Лариса Гавриловна Печатнова

Спарта

Миф или реальность

Часть I.

Политические институты Спарты

Глава 1.

Спартанские цари

Предварительные замечания

На всем протяжении своего длительного существования цари в Спарте исполняли политические, правовые, религиозные, культурные и социальные функции.

Вплоть до введения эфората в 754/3 г.[1] в Спарте существовало три главных конституционных института, характерных еще для гомеровского периода, а именно: царская власть, совет старейшин (герусия) и народное собрание (апелла). Все три были значительно преобразованы при реорганизации государства на рубеже IX–VIII вв. Реформирование спартанской конституции античная традиция связывала с деятельностью законодателя Ликурга.

Исторические корни царской власти в Спарте нужно искать в гомеровской Греции. Гомеровская модель государства с ее наследственной царской властью, советом старейшин и военным собранием была воспринята и преобразована дорийцами, завоевавшими Лаконию. Гомеровские басилевсы были прародителями спартанских царей. Последние даже в эпоху классики и эллинизма сохраняли многие черты племенных лидеров периода дорийского завоевания. Однако надо помнить, что в гомеровской Греции царская власть всегда оставалась наследственной суверенной монархией, тоща как в Спарте постепенно она все более и более трансформировалась в обычную государственную должность, магистратуру, однако не совсем и не в полной мере. Царская власть в Спарте весьма значительно отличалась от любой полисной магистратуры важными монархическими элементами и привилегиями. Ведь, в то время как в большинстве греческих полисов уже в период архаики примитивные монархии во главе с басилевсами были уничтожены и заменены аристократическими режимами, а функции царей переданы полисным магистратам, консервативные спартанцы оставили за своими царями наследственное военное и религиозное лидерство вкупе с целым рядом царственных привилегий. Такая «многофункциональность» отдельных представителей правящей элиты характерна для обществ с не вполне развитым государственным аппаратом, где распределение функций между должностными лицами не вписалось еще в установленные законом рамки.

На всем протяжении спартанской истории царская власть продолжала оставаться наследственной и сохраняла важные монархические элементы и привилегии. Поэтому сама тенденция превращения царской власти в ординарную магистратуру никогда полностью не была реализована в Спарте. Особый статус царей, которые занимали в Спарте промежуточное положение между суверенными монархами и обычными государственными чиновниками, отмстил уже Аристотель. По его словам, царская власть в Спарте «не является верховной властью в полном смысле…» (Pol. III. 9. 2. 1285 а). Это лишь «наследственная и пожизненная стратегия» (III. 10. 1. 1285 b). Судя по этим кратким репликам в «Политике», по мнению Аристотеля, цари в Спарте отличались от полисных магистратов, например от афинских стратегов, только двумя, правда очень важными, качествами: они возглавляли спартанскую армию не один год, как в Афинах, а всю жизнь и передавали это руководство своим сыновьям.

Оба царя были в конституционном отношении равны. Наследование велось по прямой линии. После смерти царя престол обычно переходил к старшему сыну. Однако, как утверждает Геродот (VII. 3), при наличии нескольких сыновей преимущественным нравом наследования обладал тот, кто был рожден уже после вступления отца на престол. Правда, традиция не сохранила ни одного конкретного примера подобной передачи власти. Поэтому, скорее всего, статус «рожденного в пурпуре» так же проблематичен для Спарты, как и для Ахеменидской Персии.

Сыновья с физическими недостатками лишались права наследования, поскольку они не могли исполнять присущих спартанским царям жреческих функций (Xen. Hell. III. 3. 3; Plut. Ages. 3). Если царь не оставлял сыновей, ему наследовал ближайший родственник по мужской лилии (Xen. Hell. III. 3. 2; Nep. Ages. 3). В случае малолетства царя его функции исполнял опекун из числа родственников, также по мужской линии (Plut. Lyc. 3). Иногда опекуны становились самостоятельными политическими фигурами и приобретали огромное влияние, как, например, Павсаний, опекун малолетнего Плистарха, сына Леонида I (о правлении опекунов: Her. IX. 10; Thuc. I. 107; III. 26; Xen. Hell. IV. 2. 9). В случае спора из-за трона формальное решение принимало, скорее всего, народное собрание по представлению герусии как государственной судебной палаты (Xen. Hell. III. 3. 4; Paus. III. 6. 2).

Можно предполагать, что обязательное включение царей в состав герусии было осуществлено Ликургом. Сам факт членства спартанских басилевсов в герусии, по-видимому, указывает на уменьшение их власти. Цари, являясь членами герусии, обязаны были принимать участие в ее заседаниях в качестве имеющих право голоса заседателей. В случае своего отсутствия они могли делегировать свои права кому-либо из геронтов. По словам Геродота, «если цари не являются в совет, то их ближайшие родственники среди геронтов получают их привилегии, именно каждый, кроме своего, получает еще два голоса» (Her. VI. 57). Правовое ограничение царской власти заключалось в том, что цари обязаны были действовать в рамках существующих законов, но не имели права изменять эти законы. Законодательной инициативой обладало только народное собрание совместно с герусией.

Двойная царская власть

Другой особенностью царской власти в Спарте кроме факта длительного существования[2] являлась ее двойственность.

Ведь в Спарте была не монархия, т. е. власть одного, а диархия, т. е. власть двоих. Происхождение двойной царской власти, или диархии, из-за бедности древней традиции является большой проблемой и теряется в глубине Темных Веков. Ни одно из современных объяснений происхождения диархии не может быть полностью удовлетворительным. Определенно мы знаем только одно: по крайней мере уже в VIII в. имелось два царя, которые функционировали друг подле друга как равноправные коллеги[3]. Хотя этот дуализм противоречит буквальному значению слова «монархия», но он вполне совместим с государственно-правовой идеей и является не столь уж исключительным явлением. Например, в Скепсисе, греческом городе, расположенном в Троаде, по словам Страбона, долгое время царствовали представители двух родов (Strab. ΧΙII. 52. р. 607).

Практика совместного правления была широко распространена в ахейской Греции в микенский и субмикенский периоды (Элида, Аргос, Трезена, Коринф, Фивы, Орхомен, Фокида, Колофон, Фокея). При этом самым обычным вариантом разделения высшей государственной власти было совместное правление двух или более представителей одной династии, чаще всего братьев. Гомер не раз указывает на случаи «примитивной поликратии». Так, например, кроме Одиссея еще несколько царей правят Итакой (Od. ХХII. 390 ff.). Сын Одиссея Телемах называет «царями» предводителей женихов Антиноя и Евримаха (Od. XVIII. 64). Таким образом, как не раз уже было отмечено современными исследователями, Одиссей в глазах поэта вовсе не является единоличным и полновластным правителем Итаки. Он всего лишь один из многих царей, управляющих островом. В сказочном царстве феаков у Гомера также господствует «режим многоцарствия»: им управляет тринадцать басилевсов (Od. VIII. 390 f.). Это целая коллегия, во главе которой стоит Алкиной. Изобилие царей объясняют тем, что при образовании гомеровского полиса в пего могло влиться несколько общин, каждая со своим вождем. Стоит отметить, однако, «достаточно условный характер царской власти у Гомера, являющейся в ряде случаев не столько монархией, сколько корпоративным навершием аристократической общины»[4].

Сами спартанцы объясняли появление диархии с помощью мифа о братьях-близнецах Еврисфене и Прокле, божественными покровителями которых считались братья Диоскуры (Her. V. 75; VI. 52)[5]. Самое подробное изложение этой мифической истории мы находим у автора «Описания Эллады» Павсания (III. 1). Он рассказывает, что когда дорийцы вторглись в Пелопоннес и, завоевав его, разделили на три части, то Лакония досталась малолетним братьям-близнецам Еврисфену и Проклу, так как отец их Аристодем погиб во время похода. Дорийцы, не зная, кого из них сделать царем, обратились в Дельфы, и Аполлон приказал им признать царями обоих, но рожденного первым считать выше. Таким образом, по млению спартанцев, у них и возникла диархия. Важно отметить, что сами спартанцы верили в то, что двойная царская власть получила санкцию Дельфийского Аполлона (Her. VI. 52) точно так же, как и многие другие основополагающие для Спарты установления.

Еврисфен и Прокл, эти первые мифические цари, с детства враждовали друг с другом, и эта вражда перешла ко всем последующим поколениям спартанских царей (о продолжительной вражде Еврисфена и Прокла и их преемников см.: Her. VI. 52; 75; Xen. Hell. V. 3.20; Aristot. Pol. II. 9. 1271 a; Plut. Cleom. 12). Надо заметить, что миф о братьях-близнецах является бродячим сюжетом, который встречается у многих народов для объяснения как двойной царской власти, так и постоянной династической борьбы между различными родами. Очень похожая легенда существовала, например, у римлян с их братьями-близнецами Ромулом и Ремом. Сыновьями Еврисфена и Прокла, по преданию, были соответственно Агис и Еврипонт. Последние и стали эпонимами, т. е. дали свои имена обеим царским династиям в Спарте. По имени Агис а все его потомки стали называться Агиадами, а потомки Еврипонта — Еврипонтидами.

Загадку двойной царской власти в Спарте не раз пытались решить ученые нового времени. На этот счет существует несколько гипотез. Первая из них предполагает, что диархия возникла в результате объединения, или синойкизма, дорийской общины с местной, ахейской. Для подтверждения этой версии, как правило, приводят рассказ Геродота, из которого следует, что еще в V в. старшая из спартанских династий, династия Агиадов, сохраняла воспоминание о своем ахейском происхождении. Геродот рассказывает, как во время спартанской интервенции в Аттику около 510 г. царь Клеомен I пожелал войти в храм Афины на афинском акрополе. Жрице, которая преградила ему путь, указав на то, что дорийцам сюда вход воспрещен, Клеомен сказал буквально следующее: «Женщина! Я не дориец, а ахеец» (Her. V. 72).

Сторонники этой версии считают, что сразу после завоевания Лаконии дорийцами между ними и местными ахейцами был заключен договор, в силу которого ахейская династия царей удержала за собой престол наравне с дорийской династией. Таким образом, вторжение дорийцев в долину Еврота закончилось их компромиссом с местной ахейской элитой. Это могло случиться потому, что дорийцам, возможно, не удалось полностью уничтожить сильное ахейское государство. Какую-то роль мог играть и страх завоевателей перед гневом местных богов, чей культ был в руках ахейской царской династии. Дальнейшее стремление дорийцев «приватизировать» местные культы свидетельствует о глубоком изначальном почтении к божествам древнего ахейского пантеона.

В этом случае время возникновения диархии — это фактически время появления дорийцев в Пелопоннесе и завоевания ими Лаконии, т. е. ХII–XI вв. В какой-то мере данную версию подкрепляет то соображение, что царские династии в Спарте никогда не заключали между собой брачных союзов (браки обычно заключались внутри рода, причем нередко брали в жены племянниц (Her. VI. 39; VII. 205)). Прослеживается и ясно выраженная тенденция к территориальному размежеванию двух царских домов: они жили в разных районах-деревнях Спарты, имели разные святилища и места погребений (Раus. III. 12. 8; 14. 2). Кроме того, утверждение Дельф, что Агиады выше Еврипонтидов, можно понимать в том смысле, что первые принадлежали к более древнему и, следовательно, более знатному царствующему дому, чем Еврипонтиды (Her. VI. 51; 52. 5).

Согласно второй гипотезе, диархия в Спарте возникла в результате объединения двух или нескольких дорийских общин, возглавивших завоевание Лаконии в эпоху миграции. Очевидно, ближе к истине те исследователи, которые считают и Агиадов и Еврипонтидов дорийцами. Даже если предположить, что история о братьях-близнецах чисто генеалогическая легенда, инспирированная руководителями Спарты и их окружением, сам ее характер показателен. Впрочем, нельзя полностью исключить возможности, что легенда о братьях-близнецах основывалась на каких-то реальных фактах. При сомнительном наследственном праве и сильных позициях обоих претендентов выход из политического тупика в виде некоего двоевластия вполне естественен[6]. Действительно, по единодушному свидетельству древних, оба спартанских царя принадлежали к Гераклидам, а точнее, к одной и той же дорийской филе Гиллеев, представители которой возводили свой род непосредственно к Гераклу.

Сохранился рассказ Эфора о легендарных родоначальниках трех дорийских фил (Ephor. ар. Stephan. Byz. = FgrHist 70 F 15). Кроме факта принадлежности к одной филе можно вспомнить и то, что оба царя были членами одной сисситии и питались за одним столом (Plut. Ages. 20). Что касается территориального размежевания двух царских родов, то этот факт толкуют по-разному. Так, сторонники дорийского происхождения обоих царских домов указывают на то, что город Спарта никогда не был полностью синойкизирован, или объединен, в одно целое (Thuc. I. 10. 2). Даже во времена Фукидида сохранялось, по-видимому, четкое районирование по т. н. деревням, причем цари жили в разных деревнях Спарты: Агиады — в Питанe, самой маленькой деревне, Еврипонтиды — в Лимнах. Таким образом, диархия могла быть учреждена, когда Питана и Лимны составили политическую коалицию, став ядром будущею полиса. Возможно, что первыми историческими царями, правящими совместно, стали Архелай и Харилл, чье правление древние хронографы относят примерно к середине IX в. (Paus. III. 2. 5–6; Eusеb. I. 225). Это соответствует литературной и археологической традиции и вполне может быть принято как рабочая гипотеза.

Согласно третьей версии, двоевластие в Спарте возникло позднее (самая поздняя предлагаемая дата — первая половина VII в.), в результате компромисса двух враждовавших между собой политических группировок. Предполагают, что двоевластие стало следствием договора между древним царским домом Агиадов и аристократией, выдвинувшей из своих рядов некоего законодателя и сумевшей добиться для него положения соправителя. Подобный путь развития вполне возможен. Он подтверждается аналогичными случаями в истории других греческих полисов архаического периода. Так было, например, в Элиде, Митилене, Кимах. Нельзя полностью исключить и варианта, что автором диархии является Ликург. Он мог выступить в качестве арбитра между двумя противоборствующими сторонами в государстве — древней монархией и набирающей силу аристократией. В какой-то мере в пользу этой идеи можно использовать то соображение, что в античной традиции нет единодушия в отношении того, к какому царскому дому относился сам Ликург. Самый ранний свидетель Симонид, а вслед за ним и Аристотель считали Ликурга сыном Прятана и дядей Харилла, т. е. относили его к Еврипонтидам (Arist. Pol. III. 7. 1. 1271 b; Plut. Lyc. 1). Геродот же причислял Ликурга к Агиадам (I. 65. 4).

К сожалению, никаких точных данных о происхождении диархии в Спарте не сохранилось, и приведенные выше соображения представляют собой не более чем умозрительные гипотезы.

Термины, используемые для обозначения спартанских царей

Цари в Спарте назывались басилевсами (βασιλεύς), а царская власть — соответственно басилейей (βασιλεία). Это общие для Греции термины, обозначающие царей и царскую власть, в них нет ничего специфически спартанского[7]. Так именовались те, кто обладал царской властью на законном основании (rех римских авторов)[8]. Однако весьма вероятно, что цари в Спарте как наследники дорийских племенных вождей первоначально носили почетный титул — архагеты (архагет дословно означает «главный вождь, глава, основатель»). В самом термине уже заключаются возможные варианты интерпретации. Именно это наименование, скорее всего, было общепринятым в официальных документах ранней архаики. В данном названии, вероятно, отражалось представление о царях как о военных предводителях и основателях государства. Во всяком случае, в самом раннем государственном акте, получившем название Большая ретра, значится, что в состав совета старейшин, или герусии, вошли также архагеты (άρχαγέται)[9]. Плутарх, приведший текст Большой ретры в биографии Ликурга, в своем комментарии к этому документу поясняет, что под архагетами имелись в виду спартанские цари (Lyc. 6. 3).

Судя по некоторым документам периода архаики, слово «архагет» можно понять как «основатель», будь то основатель нового государства или нового культа. В таком более широком смысле слово «архагет» встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой «Клятвой основателей» (текст восходит к VII в. — ML. № 5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в смысле «основатель», «устроитель». Но в таком значении слово «архагет» употреблялось не только дорийцами. Колонисты из Халкиды, основавшие Наксос около 735 г., воздвигли алтарь Аполлону Архагету (Thuc. VI. 3). Ксенофонт называет архагетом Спарты Геракла (VI. 3. 6). Эфор употребляет этот термин по отношению к спартанским царям. Так, говоря о первых царях Еврисфене и Прокле, которых считали основателями Спарты, Эфор замечает, что они не удостоились даже титула «архагет», «который давался всем основателям городов» (Ephor. ар. Strab. VIII. 5. 5. р. 366). По-видимому, термин «архагет» как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

С другой стороны, то, что в Большой ретре архагеты упоминаются в одной связке с членами совета старейшин, или геронтами, позволяет предположить, что спартанские цари были названы архагетами как члены и председатели герусии. Этот титул определял их положение в герусии при Ликурге — первые среди равных, и не более того. Возможно, в этой фразе — «учредить герусию из 30 членов с архагетами совокупно» (Plut. Lyc. 6. 2) — было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, были тем самым поставлены под контроль общины.

* * *

После этих кратких, но необходимых замечаний рассмотрим различные стороны деятельности спартанских царей — их военные, сакральные и юридические функции. Нанта сведения на этот счет, как правило, ограничены периодом классики, так как именно от этой эпохи сохранилось наибольшее количество источников.

Цари как главнокомандующие спартанской армией

Цари в Спарте прежде всего являлись верховными главнокомандующими. Об этой стороне их деятельности сохранилось немало свидетельств у древних историков, особенно у Геродота и Ксенофонта.

В архаический период, до значительного усиления эфората, спартанские цари обладали неограниченной военной властью. Как руководители войска они имели право по собственному усмотрению объявлять набор в армию и отправляться в поход в любую землю и в любом направлении, не советуясь с прочими спартанскими властями. Как свидетельствует Геродот, «ни один спартанец не смеет им противодействовать, в противном же случае подлежит проклятию» (VI. 56). Таким образом, в Спарте авторитет царей как военачальников поддерживался не только законом, по и религией. Их призыву, как призыву гомеровских царей, должны были повиноваться все военнообязанные (Her. VI. 56). Во время похода цари обладали всей полнотой власти и даже имели право карать смертью без какого-либо судебного разбирательства любого воина, проявившего трусость или недисциплинированность (Thuc. V. 66; Xen. Lac. pol. 13. 10; Arist. Pol. III. 9. 2. 1285 а). Они имели право заключать с врагом перемирие, вырабатывать предварительные условия мира и уводить армию домой (Thuc. V. 60. 1; 63. 1; Xen. Hell. III. 4. 5; 5. 23; 5. 34).

Вплоть до конца VI в. цари в военное время, как правило, вместе руководили войском (Her. V. 75). Но почти непрерывная и продолжительная вражда обоих царских домов отрицательно сказывалась на эффективности их совместной деятельности и в конечном счете, нарушала интересы всей общины. Ведь успех любой военной кампании был связан с принятием ответственных совместных решений. По крайней мере, один царь не мог отдавать распоряжения, имеющие законную силу, против воли другого царя. Случаи неэффективного и даже «провального» коллективного руководства привели к тому, что в конце VI в. с этой практикой было покончено.

Непосредственный повод для такого рода решения дали сами цари. Именно их поведение привело к принятию нового закона, который можно рассматривать как серьезное ограничение царской власти в военной сфере. Как рассказывает Геродот, конкретным поводом для изменения старого обычая послужила распря двух спартанских царей, Клеомена I и Демарата (Her. VI. 74–76). Их соперничество привело к провалу всей военной кампании 506 г., направленной против Афин. Согласно обычаю, они вместе выступили в поход, но в самый решительный момент перед сражением с афинянами Демарат дезертировал и, бросив Клеомена, удалился домой. Геродот говорит, что именно «из-за этой распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход» (VI. 75). Поскольку вся полнота военной власти принадлежала обоим царям вместе, то спартанцы, приняв подобный закон, на деле, если не формально, ослабили позиции спартанских царей не только в сугубо военной, но и даже шире — в общеполитической сфере. Почти непрерывная продолжительная вражда обоих царей и так негативно сказывалась на всей их деятельности, а запрет на совместные военные походы должен был еще сильнее отдалить царей друг от друга и углубить пропасть между двумя царскими домами.

Закон 506 г. можно считать первым серьезным ударом, который община нанесла своим царям. Раскол между Агиадами и Еврипонтидами был, таким образом, закреплен, и в дальнейшем большинство правительственных кризисов в Спарте так или иначе было связано с враждой двух царских родов. Разногласия между царями культивировали и использовали в своих интересах разные политические силы. Как правило, цари являлись партийными лидерами противоборствующих политических группировок, отстаивающих интересы различных слоев спартанского гражданства[10].

Благодаря принятому в 506 г. закону к началу V в. позиции царей в военной сфере несколько ослабли. Постепенно все большее значение в принятии решений и организации всей военной деятельности Спарты начинает приобретать народное собрание, возглавляемое эфорами. В классическое время процедура посылки царей в поход была следующей: народное собрание объявляло войну, а эфоры проводили военный набор. Для руководства армией спартанская апелла назначала одного го двух царей (Xen. Hell. IV. 2.9; VI. 4. 18; 5. 10), который получал, таким образом, carte blanche для ведения данной военной кампании.

Дальнейшее ограничение власти царей, в том числе и в военной сфере, стоит в непосредственной связи с усилением эфората. Эфоры к началу V в. приобретают уже такую силу, что постепенно начинают осуществлять надзор за царями в их дотоле неприкосновенной вотчине — в действующей армии. Правовой основой такого рода деятельности эфоров послужил принятый во время Греко-персидских войн новый закон (точная дата его принятия неизвестна), согласно которому царя должны были сопровождать в походе два эфора (Her. IX. 76; Xen. Hell. II. 4. 36; Lac. pol. 13. 5). При царях они исполняли роль цензоров и соглядатаев, собирающих изобличающий царей материал, с тем чтобы по окончании военной кампании донести властям о поведении своих поднадзорных. Но осуществлять прямое вмешательство в распоряжения царей, находящихся в действующей армии, эмиссары го числа эфоров еще не могли.

Однако неблагоприятный отзыв эфоров мог служить основанием для судебного преследования царя-военачальника. Таким образом, если в поле царь продолжал оставаться почти абсолютным владыкой, то по возвращении домой он превращался в подотчетного «чиновника», обязанного давать отчет в своих действиях народному собранию и эфорам. Нередко после судебного разбирательства царя осуждали: приговаривали, как правило, к штрафам, иногда огромным, в исключительных же случаях — к смертной казни.

В конце V в. происходит новое изменение в схеме руководства спартанской армией, имеющее ту же направленность, что и два предыдущих. Около 418 г. принимается закон, ставящий царей как военачальников под непосредственный контроль общины (Thuc. V. 63. 4). Ограничение своей военной инициативы спровоцировали, как это часто бывало, сами спартанские цари. В 419/8 г. царь Агис II отправился в поход против старинного врага Спарты в Пелопоннесе Аргоса. Поведение Агиса под стенами Аргоса показалось спартанским властям настолько подозрительным, что они по возвращении царя домой предприняли расследование. Оказалось, что Агис по неизвестной причине, может быть, даже получив крупную взятку, вместо того чтобы дать аргосцам генеральное сражение, внезапно, ни с кем не посоветовавшись, снял свой лагерь и ушел в Спарту. В армии Агиса, вопреки правилам, находился только один эфор[11], который также, возможно, был подкуплен аргосцами. Этот поступок царя вызвал такое возмущение у сограждан, что сразу по возвращении домой он был привлечен к суду. Судьи сначала вынесли решение срыть его дом до основания, а на него самого наложить огромный штраф в сто тысяч драхм. Далее, по словам Фукидида (V. 63), когда страсти немного улеглись, Агис как-то сумел оправдаться и добился помилования. Но для самой царской власти в Спарте этот случай имел самые неприятные последствия. Хотя Агис и не был отстранен от командования, но в дальнейшем он мог принимать только такие решения, которые были предварительно обсуждены и одобрены чрезвычайной коллегией (Thuc. V. 63. 4). Фукидид в связи с этим событием упоминает о введении нового закона, лишившего военачальника права принимать самостоятельные решения (V. 63.4: «Лакедемоняне отказались от наложения штрафа и разрушения дома царя, но приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками, без согласия которых он не имел права выступать с войском из города»). Судя по отдельным примерам, это новое установление касалось не только царей, но и любых других военачальников, включая руководителей флота (Thuc. II. 85.1; ср.: III. 69. 1)[12]. Эта чрезвычайная коллегия, в отличие от прежних эмиссаров-эфоров, была ответственной. Без нее царь не мог принимать никаких важных решений. Десять советников представляли собой, таким образом, штаб царя, где все вопросы решались уже только коллегиально.

Итак, около 418 г. было введено новое ограничение военной власти царей (Thuc. V. 63. 4; Xen. Ages. I. 7; Diod. XII. 78. 6; XIV. 79. 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Однако некоторая двусмысленность текста Фукидида не дает возможности решить вопрос о том, стал ли этот штаб из десяти советников обязательным для всех царей или только для Агиса. В дальнейшем мы не раз встречаемся с подобными советниками (не обязательно в количестве десяти) при спартанских царях и полководцах. Так, например, при Агесилае II в Малой Азии в 395 г. находился штаб из тридцати советников (Xen. Hell. III. 4. 20; IV. 1. 5; 30; 34; Diod. XIV. 79; Plut. Lys. 30). Столько же сопровождало царя Агесиполида I в его походе против олинфян в 381 г. (Xen. Hell. V. 3. 8). Но эта свита весьма существенно отличалась от военных советников при царе Агисе. Их, скорее всего, выбирали сами цари из своего ближайшего окружения, и во время военных действий они составляли штаб царя и использовались в качестве его заместителей и помощников.

Агис II, во многом благодаря своим неудачам на военном поприще, способствовал ослаблению позиций царей как главнокомандующих. После него цари частично утрачивают стратегическую инициативу: они лишаются права самостоятельно принимать решения о начале военных действий и о маршруте похода (Xen. Lac. pol. 15. 2). Для этого уже требовалась санкция народного собрания, возглавляемого эфорами. Цари также утрачивают право самостоятельно заключать мир. Эта прерогатива полностью переходит к эфорату. Так, Агис II направляет явившихся к нему афинских послов к эфорам в Спарту, ссылаясь на то, что он не имеет полномочий на заключение мира (Xen. Hell. II. 2. II).

Несмотря на общую тенденцию в сторону уменьшения власти спартанских царей и передачи части их функций эфорам и другим полисным магистратам, успешные цари-полководцы приобретали в Спарте подчас огромное влияние и силу. Совет авторитетного полководца имел большой вес в народном собрании, тем более что цари обладали преимуществом постоянства над их потенциальными соперниками. В период Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии цари получили возможность значительно усилить свои позиции, особенно в сфере внешней политики. Это пятидесятилетие было отмечено необычайным ростом автократических тенденций в среде высшего военного руководства.

Так, даже царь Агис II, не пользующийся особым авторитетом в Спарте, пока он с армией находился на территории Аттики (в Декелее), получил мандат от спартанских властей действовать вполне самостоятельно как стратег-автократор.

По словам Фукидида, «…Агис действовал без ведома властей в Лакедемоне. Ведь, пока царь стоял с войском в Декелее, он имел право посылать куда ему угодно отдельные отряды, собирать налоги и взыскивать деньги» (VIII. 5. 3). Как видно из этого свидетельства, царь был наделен не только военными, но и гражданскими полномочиями. Непосредственно к нему, в Декелею, а не к спартанским властям обращались, как правило, и союзники, ибо «в это время Агис пользовался, можно сказать, гораздо большим влиянием на союзников, чем власти в Лакедемоне…» (VIII. 5. 3).

Еще более характерный пример — царь Агесилай II. По словам Ксенофонта, после малоазийской кампании слава и могущество Агесилая среди союзников увеличились настолько, что он, «имея возможность располагать громадными средствами на все что хотел», мог добиться для себя любых благ (Ages. 1. 36). Агесилай, обладающий особенными дарованиями, в течение своего долгого правления (399–360) сумел сохранить всю полноту военной власти, в том числе оставив за собой и право формировать штаб из нужных ему людей (Xen. Ages. 1.7; Diod. XIV. 79. 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Вся первая половина IV в. в Спарте прошла под влиянием Агесилая. В этом же ряду сильных правителей стоит и Агис III (338–331), который боролся против македонского владычества в Греции. Он выступал вполне самостоятельно как руководитель общины.

Спарта знала многих талантливых царей-полководцев, и, по словам Плутарха, остальные эллины у них «просили не кораблей, не денег, не гоплитов, а единственно лишь спартанского полководца…» (Lyc. 30. 5).

Цари — судьи

О судебных полномочиях спартанских царей известно очень мало. Мы только можем предполагать, что до середины VI в., когда, скорее всего, большинство судебных функций от царей отошло к эфорам и герусии, спартанские цари, подобно гомеровским царям, были верховными судьями. Но уже во времена Геродота судебная власть спартанских царей оказалась существенно ограниченной, поскольку вся се полнота в этот период уже была в руках герусии и эфората.

О характере юрисдикции спартанских царей периода классики сообщает только один источник — Геродот, но, к сожалению, в самом конспективном виде. Судя по его словам, в руках царей остались только некоторые гражданские дела, в частности в области семейного и наследственного права: «…только одним царям принадлежит право выносить решения по следующим делам: о выборе мужа для дочери-наследницы (если отец ни с кем ее не обручил) и об общественных дорогах. Также если кто пожелает· усыновить ребенка, то должен сделать это в присутствии царей» (Her. VI. 57. 5). Из этого перечня следует, что в компетенции царей остались лишь те гражданские дела, которые так или иначе были связаны с обязательным религиозным оформлением.

В делах о наследстве к юрисдикции царей прибегали только в том случае, если речь шла о единственной наследнице (эпиклере), т. е. дочери, которая после смерти отца наследовала все его имущество, включая земельный надел. Этот правовой институт в научной литературе обычно называют эпиклератом. Царь, выполняя свои древние религиозно-правовые и социальные функции главы рода, выступал в данном случае в роли заместителя отца семейства. Он обязан был выбрать для наследницы-сироты мужа таким образом, чтобы соблюсти интересы как отдельной семьи, так и государства в цепом.

Что касается усыновления, то здесь, по-видимому, присутствие царя было гарантией законности этого юридического акта. Царь должен был присутствовать при торжественной церемонии усыновления как главный жрец общины. Ведь усыновление было непосредственно связано с культом предков и домашнего очага. Участие царя как верховного жреца делало ритуальное действие усыновления необратимым. Хотя из сообщения Геродота следует, что обязанности царя в данном случае носили чисто формальный характер, сама важность акта усыновления для всей спартанской общины в целом скорее свидетельствует об обратном. Конечно, цари вряд ли выбирали кандидатов для усыновления, но именно они, возможно, могли наложить veto на любой случай усыновления, если он им по какой-либо причине казался незаконным и не отвечающим интересам государства в целом.

Стоит отмстить, что в руках царей были оставлены отнюдь не мелкие гражданские процессы: для Спарты всегда жизненно важными являлись дела, связанные с наследованием и усыновлением. Основной их целью было минимизировать негативные последствия слишком жесткого гражданского законодательства. В Древней Греции Спарта, насколько нам известно, имела самые суровые законы о гражданстве. Обладание полными гражданскими правами здесь было напрямую связано с наличием у гражданина земельного участка, клера, который давал возможность спартиату вносить необходимый взнос в сисситии. А одним из механизмом получения такого клера для младших сыновей, по-видимому, оставалось усыновление их семьями, где не было наследников-мужчин. Условием подобного усыновления могла быть женитьба на дочери владельца клера.

Цари использовали процедуру усыновления для наделения гражданскими правами незаконнорожденных сыновей знатных отцов, т. н. нофов (νοωθοι). С помощью акта усыновления нофы узаконивались собственными отцами и получали от них клеры. Это было особенно важно в случае отсутствия законных наследников. Веда вымирание семейства или целого рода как в греческом, так и в римском мире считалось огромным бедствием, и любое государство всегда предоставляло возможность бездетным людям избегать подобной участи посредством формального усыновления или своих незаконнорожденных детей, или детей умерших или обедневших родственников и друзей.

Не очень понятно из-за краткости сообщения Геродота, что он имел в виду под юрисдикцией царей в отношении общественных дорог[13]. Может быть, цари отвечали за безопасность общественных дорог, и все случаи нарушения этой безопасности подпадали под их юрисдикцию. А может, цари выступали в роли главных попечителей, отвечающих за строительство и поддержание в рабочем состоянии тех дорог, в которых было заинтересовано военное ведомство. В качестве судей они могли действовать в том случае, если кто-либо наносил вред «казенным» дорогам, например распахивал или перегораживал их[14].

К строительству, ремонту и охране общественных дорог в Лаконии, бесспорно, привлекались периеки. Последние были военнообязанными, и их участие, как личное, так и финансовое, в строительстве и поддержании в надлежащем порядке общественных дорог, проходящих по их территории, было, скорее всего, вариантом альтернативной службы. Возможно, одним из поощрений военных заслуг периеков являлось освобождение их от обязательного участия в строительстве «федеральных» объектов на территории Лаконии, в том числе и дорог[15]. То, что к этому имели отношение цари, не вызывает удивления. Как известно, из всех спартанских магистратов города периеков теснее всего были связаны именно со спартанскими царями. Последние являлись связующим звеном между Спартой и городами периеков: ведь они были царями как для спартанских граждан, так и для всего остального населения Лаконии, включая периеков. Вероятно, вес контакты периеков со спартанским полисом осуществлялись через царей. Поскольку дороги, необходимые для прохода армии, находились в основном на территории периеков, все дела, с ними связанные, оставались в руках царей.

Возможно, цари должны были также следить и за состоянием целой сети дорог на территории периеков, которые связывали центр страны с рудными районами, где добывали железную руду и медь. Эти дороги были не менее важны, чем военные трассы, ибо должны были обеспечить бесперебойную доставку сырья в мастерские по изготовлению военного вооружения, в том числе медных щитов (Xen. Lac. pol. 11. 3).

Итак, в классический период весьма ограниченная юрисдикция царей распространялась только на дела, которые так или иначе были связаны с функциями царей или как верховных жрецов общины, или как простатов периеков.

Религиозная власть спартанских царей

Почему же тенденция к превращению царской власти в полисную магистратуру так никогда полностью и не была реализована в Спарте? Почему цари так и не превратились в обычных государственных чиновников? Зачем они нужны были общине именно в таком своем качестве? Ответ, по-видимому, хотя бы отчасти, нужно искать в сфере духовных ценностей спартанского гражданства. Цари перестали быть верховными судьями своего народа и утратили часть своего военного империя, но это не привело к уничтожению самой царской власти, потому что за царями оставалась в нетронутом виде их функция верховных жрецов общины. Эту мысль ясно высказывает Ксенофонт в «Лакедемонской политии». По его словам, «царская власть — единственная, которая остается именно такой, какой она была установлена с самого начала», главным образом потому, что «Ликург предписал, чтобы царь, ведущий свое происхождение от бога, совершал все общественные жертвоприношения именем государства» (Lac. pol. 15. 1–2. Пер. М.Н. Ботвинника).

Все социальные институты Древней Спарты в той или иной мере носили сакральный характер. Как мы уже отмечали, институт царской власти сочетал в себе три взаимопроникающих функции: верховного военачальника, верховного судьи и верховного жреца. Известно, что царская власть в Спарте с течением времени демонстрировала тенденцию к упадку и ослаблению, что проявлялось в постепенном распылении и отделении от царей ранее присущих им функций. Так, они почти полностью лишились своих административных и судебных полномочий, были существенно ущемлены их права как главнокомандующих, но они продолжали оставаться верховными жрецами. В Спарте не произошло, как это было в большинстве греческих общин периода архаики, падения царской власти. Цари не растворились внутри полисной элиты. Возможно, сохранение царской власти в Спарте во многом объясняется тем, что здесь медленнее, чем в других греческих полисах, шел процесс дифференциации магистратур внутри правящего аристократического сословия. В частности, спартанцы, в отличие, например, от афинян, не посмели отделить «священную силу» царей от самих царей и перенести се на полисных магистратов. По-видимому, в Спарте сохранялось такое же отношение к своим царям, каким оно было в гомеровской Греции, где царей считали близкими к миру богов[16]. Так, в стихах Тиртея, проникнутых еще гомеровскими мотивами, четно выражена идея о богоданной власти спартанских царей:

Сам ведь Кронион, супруг прекрасноувенчанной Геры,

Зевс, Гераклидам вручил город, нам ныне родной.

С ними, оставив вдали Эриней, обдуваемый ветром,

Мы на широкий простор в землю Пелопа пришли.

(fir. За Diehl³. Пер. Г.Ф. Церетели)

Смысл этого отрывка, несмотря на лакуны, вполне ясен. Спартанцы должны подчиняться своим царям, Гераклидам, поскольку их власть санкционировала богами. Сам Зевс, считавшийся защитником царской власти как божественного установления, вручил Спарту в управление Гераклидам.

Обе царские династии вели свое происхождение от Геракла, а через него — от самого Зевса. Геродот в рассказе о герое Фермопил царе Леониде перечисляет поименно всех его предков вплоть до Геракла (VII. 204). Как метко отмстил один из современных исследователей, спартанские цари являются единственными историческими греками, которые вошли на страницы Геродота с подобными генеалогическими фанфарами. В 446 г. пифия потребовала от спартанцев вернуть из изгнания царя Плистоанакта, называя его «полубожественным сыном Зевса» (Thuc. V. 16. 2). На протяжении всего существования царской власти в Спарте для спартанских граждан их басилевсы продолжали оставаться священными особами, от магической силы которых зависело благополучие всего государства.

С представлениями о какой-то глубинной связи спартанских царей с миром богов, по-видимому, связан существовавший в Спарте обряд, с помощью которого община на вполне законных основаниях могла избавиться от неугодного ей царя. Как рассказывает Плутарх, с периодичностью в девять лет цари подвергались особого рода религиозным испытаниям. Суть их состояла в том, что в каждый девятый год эфоры наблюдали за небом, и если они видели падучую звезду на определенном участке неба, то это считалось знаком того, что царь в чем-то провинился по отношению к богам. Власть такого царя сразу же отменялась до тех пор, пока на запрос из Спарты не приходил ответ дельфийского оракула (Plut. Agis 11). Как правило, мнение пифии было благоприятно для спартанских царей, и данное религиозное испытание оставалось чистой формальностью. Однако само наличие подобного законного способа отстранения царей от власти давало в руки их оппонентам удобное средство для избавления от неугодного царя. Вполне возможно, что политические враги того или иного царя специально приурочивали выдвижение своих претензий ко времени вышеназванного религиозного испытания. Так случилось, например, в 242 г., т. е. уже в эпоху позднего эллинизма, когда царь Леонид, политический противник знаменитого царя-реформатора Агиса, лишился власти подобным способом.

Сам факт столь позднего применения этого обряда — вторая половина III в. — есть свидетельство того, что для спартанских граждан их цари на протяжении веков продолжали оставаться священными особами. Пока цари были безупречны, граждане могли быть уверены, что их государство находится под покровительством богов.

Этот обряд, скорее всего, восходит к глубокой древности. Вместо эфоров первоначально могли выступать астеропы, т. е. «наблюдатели за звездами». Эти «звездочеты», возможно, представляли собой древнейшую сакральную коллегию, чьи функции авгуров со временем перешли к эфорам. В качестве параллели стоит вспомнить, что в одном из фрагментов историка Эфора царь Минос назван «девятилетним царем» на том основании, что, согласно критской легенде, он каждый девятый год отправлялся в горы в пещеру Зевса и там получал от бога профетические советы, с помощью которых он управлял Критом (Ephor. ар. Strab. X. 4. 8. р. 476)[17].

Представление о божественном происхождении царской власти было очень сильным сдерживающим фактором против насилия над спартанскими царями. Даже царям, совершившим серьезные преступления, давали, как правило, возможность провести остаток своих дней в изгнании. Обычная картина спартанской действительности — это изгнанник-царь, проводящий многие годы где-нибудь на священной храмовой территории соседних со Спартой государств — Аркадии или Элиды (Thuc. V. 16. 3: Плистоанакт; Xen. Hell. III. 5. 25; Plut. Lys. 30. 1: царь Павсаний; Plut. Agis 16. 6: Леонид II; Plut. Agis 18: Клеомброт II). Поднять руку на царя считалось страшным преступлением, на которое не решались даже чужеземцы (Plut. Agis 21). До самых поздних времен эллинизма сохраняются отголоски былой неприкосновенности царя. Так, тюремная прислуга и наемники не решаются исполнить приговор над Агисом IV (241 г.), а Плутарх пишет о казни царя как о неслыханном святотатстве (Agis 19; 21).

Однако спартанские цари никогда не воспринимались своими согражданами как боги. Они при жизни оставались первыми среди равных, а после смерти (если, конечно, им удавалось избежать обвинения в государственной измене) почитались как герои (Xen. Lac. pol. 15.9). Такое отношение спартанцев к своим царям как верховным жрецам при их жизни и как носителям героического культа после смерти объясняется во многом исключительным консерватизмом спартанского общества, его нежеланием менять что-либо, имеющее отношение к сфере идеологии.

Немалое значение для авторитета царей имел и тот факт, что в глазах благочестивых спартанцев институт царской власти был освящен именем Ликурга. Великий законодатель объявил царей правителями Спарты (наряду с герусией) и приказал воздвигнуть святилище Зевса Силлания и Афины Силлании (Plut. Lyc. 6. 2). Знаменательно, что Большая ретра, древнейший законодательный документ, который провозгласил создание Спарты как полиса, начинается именно с религиозного акта. Зевс и Афина объявляются официальными покровителями нового государства, а царям как их верховным жрецам, по-видимому, надлежало заняться строительством новых культовых сооружений.

Хотя в Спарте не было жрецов-профессионалов как отдельной касты, в источниках сохранились свидетельства, правда весьма немногочисленные, о наличии в Спарте жрецов помимо царей. Обычной для Спарты была практика приглашать к себе представителей известных жреческих родов из других греческих государств (Her. VII. 219: Мегистий из Акарнании, происходивший из знаменитого жреческого рода Мелампа; IX. 33; 35: Тисамен и его потомки, принадлежавшие к жреческому роду Иамидов из Элиды). Эти жрецы, как правило, сопровождали царей в военных походах, а их толкования-рекомендации вызывали полное доверие у спартанских воинов. Так, согласно Геродоту, мантис Мегистий, сопровождавший царя Леонида к Фермопилам, «рассмотрев внутренности жертвенного животного, первым предсказал на заре грядущую гибель» самому царю и его отряду (VII. 219). Леонид не усомнился в истинности этого пророчества. Особенно прославился во время Греко-Персидских войн жрец Тисамен из Элиды, чье присутствие в армии, по мнению древних, помогло спартанцам одержать пять крупных побед (Her. IX. 33–35; Paus. III. 9. 7–8).

Пользовались спартанские цари также услугами профессиональных толкователей и хранителей древних пророчеств, так называемых хресмологов. Например, хресмолог Диопиф, используя свои профессиональные знания, вмешался в спор о престолонаследии, пытаясь помочь сыну царя Агиса II занять трон своего отца (Xen. Hell. III. 3. 3; Plut. Ages. 3. 3). Плутарх говорит о Диопифе как о прославленном и весьма авторитетном в Спарте прорицателе (Lys. 22. 5). Известны случаи, хотя и единичные, участия жрецов в политической жизни страны. Так, прорицателя Тисамена, внука вышеназванного Тисамена, Ксенофонт называет одним из наиболее влиятельных участников заговора Кинадона (398 г.) (Hell. III. 3. 11). Хотя жрецы и прорицатели не представляли собой значительной силы, однако отдельные представители этого сословия могли иметь большое политическое влияние.

Профессиональные жрецы состояли при спартанских царях в качестве их заместителей, находясь в прямом их подчинении (Her. IX. 33; 35; Xеn. Hell. III. 3. 4; Paus. III. 11. 5–8). Точно так же в Риме эпохи царей верховный, или великий, понтифик подчинялся непосредственно царю (Liv. I. 20. 5–7; Plut. Num. 9). Традиция отмстила целый ряд случаев тесного взаимодействия царей и жрецов. Судя но некоторым данным, жрецы при царях кроме своих основных профессиональных обязанностей играли роль осведомителей. Так, о заговоре Кинадона царю Агесилаю, по-видимому, сообщил жрец, выполнявший вместе с царем «установленные жертвоприношения от имени города». Ксенофонт, узнавший об этой истории, скорее всего от самого Агесилая, рассказывает, что донос был облечен в форму божественного знамения (Hell. III. 3. 4). Анонимным жрецом-доносчиком, возможно, был Агий, брат одного из руководителей заговора прорицателя Тисамена (Paus. III. 11. 5–8)[18].

Как верховные жрецы цари совершали все необходимые жертвоприношения (Xen. Lac. pol. 15. 1). Ритуал этих жертвоприношений носил публичный характер. Каждый спартанский воин должен был преисполниться уверенности, что их лидер неукоснительно следует указаниям богов, благодаря чему армии обеспечены божественная помощь и покровительство. Монополия царей в сакральной сфере объясняется, конечно, тем, что они прежде всего были главнокомандующими, которые перед богами отвечали за судьбу своего войска и своей страны. Они считались жрецами Зевса Лакедемония и Зевса Урания — государственных культов Спарты. Жреческие полномочия не ограничивались двумя вышеупомянутыми культами. Цари заведовали сношениями почти со всеми основными божествами спартанского пантеона. Так, в первый и седьмой дни от начала месяца цари приносили жертву Аполлону (Her. VI. 57). Будучи специалистами в военной мантике, в военное время они могли приносить в жертву любое количество овец за спасение войска и за победу. Для этого за спартанским войском всегда следовало целое стадо священных животных.

Весь ход тщательно разработанной церемонии призван был устранить саму возможность серьезного конфликта между человеческой и божественной волей. Перед началом похода царь приносил жертвы Зевсу Агетору (Предводителю), на границе страны — Зевсу и Афине, причем только при благоприятных жертвах обоим этим богам царь переходил границу (Xen. Lac. pol. 13. 2). Перед битвой царь жертвовал Артемиде Агротере молодую козу (Xen. Lac. pol. 13. 8; Hell. IV. 2. 20). В благодарность за победу посвящали Аресу петуха (Plut. Ages. 33). Цари были большими мастерами своего дела. Гадание происходило в основном по внутренностям животных, особенно по долькам печени. Причем, если с первого раза знамение оказывалось неблагоприятным, царь приносил жертвы до тех пор, пока не добивался желаемого результата (Her. IX. 61–62; Xen. Hell. III. 3. 4). В любом случае именно царь принимал решение, повторить ли жертвоприношение в надежде на лучший результат или отказаться от предприятия.

Известно много случаев, когда цари изменяли свои планы и даже отказывались от военной кампании из-за неблагоприятных жертвоприношений, указывающих на нерасположение богов (Her. VI. 76; Thuc. V. 54. 2; 55. 3; 116. 1). Жертвоприношения совершались не только перед началом похода. Цари, во время пути или уже находясь на вражеской территории, регулярно консультировались с богами относительно своих дальнейших действий. Но окончательное решение всегда оставалось за царями, и даже при неблагоприятных знамениях далеко не всегда цари прекращали военную кампанию и распускали войско.

Так, например, царь Клеомен I в 494 г. во время военной экспедиции против Аргоса, совершая очередное жертвоприношение, получает неблагоприятные знамения. Но вместо того, чтобы отказаться от дальнейшего движения и вернуться домой, он решает продолжить путь. Однако из суеверной предосторожности Клеомен изменяет маршрут и направляет армию не по суше, как первоначально намеревался, а в обход, по морю (Her. VI. 76). Из этого примера видно, что даже у самых благочестивых людей оставалось место для маневра, если они были уверены в себе и своем деле. Неблагоприятные предзнаменования часто служили предлогом для того, чтобы отсрочить день битвы или начало осады (Her. IX. 36; 61–62; Xеn. Hell. III. 1. 17–19).

Можно привести немало примеров и полного отказа от военных предприятий после получения тревожных знамений. Так, во время Пелопоннесской войны трижды отменялись вторжения спартанцев в Арголиду из-за неблагоприятных жертвоприношений, и войска возвращались домой (Thuc. V. 54. 2; 55. 3; 116. 1). По этой же причине царь Агесиполид в 388/387 г. отказался от проекта постройки форта в Арголиде и вернулся домой (Xen. Hell. IV. 7. 7).

Самыми дурными предзнаменованиями считались землетрясения и затмения (Her. IX. 10. 3; Thuc. III. 89. 1; VI. 95. 1; Xen. Hell. III. 2. 24). Так, землетрясения стали причиной отмены уже начавшихся военных кампаний в 426, 414 и 402/401 гг. (Thuc. III. 89. 1; VI. 95. 1; Xen. Hell. III. 2. 24). С другой стороны, в 413/412 г. землетрясение не заставило спартанцев полностью отказаться от задуманного предприятия. Они только заменили командующего будущей морской экспедицией и на половину уменьшили число кораблей (Thuc. VIII. 6. 5). Затмение также представлялось крайне неблагоприятным знаком. По свидетельству Геродота, именно затмение заставило царя Клеомброта в 480 г. прекратить работы по строительству оборонительной стены на Истме и увести армию пелопоннесских союзников домой (IХ. 10).

Но даже при таких пугающих знаках божественной немилости, как землетрясение или затмение, последнее слово всегда оставалось за царем. Только он как главнокомандующий и верховный жрец мог принять решение о прекращении похода или отказе от битвы. За царем оставалось право по своему усмотрению интерпретировать любое знамение. Так, в 388/387 г. царь Агесиполид, прибегнув к остроумному толкованию самого страшного божественного знака — землетрясения, сумел убедить своих воинов продолжить поход в Арголиду. Вот как об этом рассказывает Ксенофонт: «Когда он (Агесиполид. — Л.П.) ужинал в первый вечер своего пребывания в Арголиде, во время возлияния, совершаемого после ужина, произошло землетрясение. Тоща "обедающие в царской палатке" запели пэан Посейдону, а все прочие вторили им. Воины полагали, что следует уйти из Арголиды, так как и Алис после землетрясения удалился из Элиды. Агесиполид возразил на это, что, если бы землетрясение произошло тогда, когда он собирался вторгнуться в Арголиду, он бы считал, что божество против похода; если же землетрясение произошло уже после вторжения, то оно только знак божеского одобрения. Поэтому он на следующий же день принес жертву Посейдону и продвинулся на некоторое расстояние в глубь страны» (Hell. IV. 7. 4–5).

Иногда знамения помогали полководцам принять то решение, которое было обусловлено военной необходимостью. Так, регенту Павсанию удалось получить благоприятное предзнаменование в момент, наиболее удобный для вступления спартанской армии в Платейскую битву (Her. IX. 61–62). Царь Агесилай в 396 г. отказался от дальнейшего продвижения в глубь Малой Азии под тем предлогом, что «печень жертвенного животного оказалась без одной дольки» (Xen. Hell. III. 4. 15; Hell. Ox. 7. 4). Ксенофонт разъясняет подоплеку этого решения царя. Отказ от похода, по его словам, был вызван отсутствием у спартанцев достаточного количества конницы, без которой на больших азиатских просторах нельзя было успешно сражаться (Hell. III. 4. 15). Как справедливо замечает Р. Паркер, автор статьи, специально посвященной спартанской религии, «шарм дивинации для консультирующегося заключался в необходимости всегда чувствовать, что он действует не наобум. Спартанцам нравились ясные директивы; и многие из их четко выраженных религиозных позиций отражают их склонность вести жизнь согласно фиксированным правилам»[19].

Мы не знаем ни одного случая, чтобы спартанские цари или высшие военные чины выказывали открытое пренебрежение результатами жертвоприношений. Единственный пример, сохраненный традицией, касается поведения гармоста (наместника) Абидоса 389/8 г. Анаксибия. Но, судя по сообщению Ксенофонта, это был лишь незначительный эпизод, не имевший каких-либо существенных для Спарты последствий (Hell. IV. 8. 36).

Жреческим характером царской власти объясняется и тот факт, что телесные недостатки препятствовали достижению царского сана, так как жрец должен был иметь чистое, без всяких изъянов тело. Вот классический пример борьбы за власть с применением аргумента о недопустимости физических изъянов у царей. В 399 г. во время яростной борьбы за престол между Агесилаем и его племянником Леотихидом партия последнего использовала против Агесилая, страдающего хромотой, древний оракул, когда-то данный спартанцам и теперь по случаю извлеченный на свет:

Гордая Спарта! Хотя у тебя и здоровые ноги,

Бойся: ты можешь взрастить на престоле хромое царенье.

Долго ты будешь тоща изнывать от нежданной болезни,

Долго ты будешь носиться по волнам убийственной брани.

(Plut. Lys. 22.)

Правда, верх одержало не буквальное, а фигуральное толкование данного оракула-загадки[20], и престол занял хромой Агесилай, а не законный наследник Леотихид.

Не раз уже отмечалось в научной литературе, что спартанцы любили оракулы, вероятно, больше, чем граждане любого другого греческого государства, и придавали им огромное, подчас даже решающее значение в политических спорах. Ведь даже их собственная конституция, согласно традиции, приписывалась дельфийскому Аполлону (Plut. Lyc. 6. 1). Среди всех общегреческих и местных святилищ для Спарты на протяжении многих веков самым главным и почитаемым оставался оракул Аполлона в Дельфах. В глазах спартанцев дельфийский Аполлон тесно ассоциировался с их царями.

Как верховные жрецы спартанские цари заведовали сношениями своего государства с Дельфами и хранили у себя записи ответов оракула (Xen. Lac. pol. 15. 4)[21]. Судя по данным традиции, цари очень часто обращались к оракулу Аполлона за советом и не начинали ни одного крупного предприятия без консультации и одобрения Дельф. Так как обращения к дельфийскому оракулу носили в Спарте более постоянный и обязательный характер, чем где бы то ни было в Греции, то очень рано, вероятно еще в период ранней архаики, в Спарте появилась новая постоянно действующая коллегия — так называемые пифии. Должность с подобным названием, насколько нам известно, существовала только в Спарте. Возможно, эта магистратура, так же как и эфорат, возникла по инициативе царя Феопомпа в середине VIII в., в пору крепнущих связей Дельф со Спартой. Видимо, по замыслу царей, если эфоры мыслились как их заместители в судебных делах (Plut. Cleom. 10), то пифиям предназначалось стать их представителями для непосредственного общения с пифийским Аполлоном (Her. VI. 57). Но сохранялись и прямые контакты царей с Дельфами, иногда в форме участия в официальных священных посольствах, чаще — по собственной инициативе (Xen. Hell. IV. 3. 21).

Каждый царь выбирал из своего ближайшего окружения двух доверенных лиц, пифиев (Her. VI. 57; Xen. Lac. pol. 15. 5; Cic. Dc div. I. 43; 95; Suid. s.v. πύθιοι; Hesych. s.v. πύθιοι). Пифии, по-видимому, рассматривались как alter ego царей в их сношении с пифийским Аполлоном. Как свидетельствует Геродот, кроме царей только пифии имели доступ к изречениям оракулов (VI. 57). О том, насколько почетной была должность пифиев, свидетельствует тот факт, что эти феопропы, как и цари, питались за общественный счет (Her. VI. 57). Такой привилегии не имел в Спарте больше никто. Должность пифиев, скорее всего, сразу же сделалась наследственной (Her. VI. 57; Xen. Lac. pol. 15. 5), как и многие другие профессии в Спарте (Her. VI. 60). Пифиями становились, скорее всего, члены правящего дома, т. е. люди, близкие к царю и по происхождению, и по образу жизни, и по семейным и дружеским связям. Делегируя пифиям часть собственных полномочий, цари тем не менее никогда не забывали о необходимости тщательно контролировать деятельность своих священных послов. Это объясняется тем, что для царей сохранение дружественных связей с Дельфами имело первостепенное значение. Ведь авторитет дельфийского оракула в Спарте был настолько велик, что его именем освящались все более или менее важные политические акты.

Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще в Греции (Her. V. 65; VI. 66; Thuc. I. 103. 1–3; 118. 3; Plut. Мог. 191 b; 209 a). Для спартанцев разного рода пророчества, по-видимому, были непосредственными указаниями к действию: ведь, как не раз отмечали древние авторы, спартанцы отличались исключительным благочестием (Plut. Мор. II. 149 b; 150 а) и больше прочих греков боялись божественных знамений (Paus. III. 5. 8). По словам Геродота, «веление божества они считали важнее долга по отношению к смертным» (Her. V. 63).

Это благочестие в полной мере распространялось и на царей, которые, как и все прочие спартанцы, огромное значение придавали религиозному фактору. Например, царь Клеомен I отказался от похода на город Аргос (около 494 г.) после того, как он захватил рощу под тем же названием и понял, как ему казалось, сокровенный смысл изречения Аполлона: «О вещий Аполлон, — с горечью восклицает царь, — воистину ты обманул меня, говоря, что я покорю Аргос. Я сознаю: прорицание исполнилось» (Her. VI. 80). Согласно Геродоту, во время суда над Клеоменом судьи удовлетворились этим объяснением, сочтя его вполне убедительным, и оправдали царя (VI. 81–82).

Нередко уже древние авторы пытались истолковать с точки зрения ratio случаи отказа от военных кампаний из-за неблагоприятных предзнаменований. Что касается современных ученых, то они очень часто выдвигают весьма искусные гипотезы в поисках подобных рациональных объяснений. Говорят о манипулировании при жертвоприношениях, о подкупе жрецов и т. д. Конечно, подобные случаи имели место, но вряд ли возможно сомневаться в глубоком благочестии спартанцев, которые считали указания богов обязательными для исполнения. Не только рядовые спартиаты, но и их цари свято верили в божественные дивинации и неукоснительно исполняли все положенные ритуалы. Они считали, что «одни боги знают все, и кому желают, предуказывают в жертвах, птицах, человеческом голосе и сне» (Xen. Hipparch. 9. 8–9. Пер. Г.Ф. Янчевицкого).

Вера спартанцев в оракулы и предзнаменования распространялась также на юридическую и законотворческую сферы. Ни один новый закон в Спарте не принимался без предварительного одобрения его в Дельфах, начиная уже с Большой ретры Ликурга[22] и дополнения к ней, принятого по инициативе царей эпохи Первой Мессенской войны (сер. VIII в.) Феопомпа и Полидора (Plut. Lye. 6)[23]. Они убедили народ принять это дополнение, лишавшее его права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений, благодаря утверждению, что такова воля богов (Lye. 6. 9). Тиртей, вспоминая об этих событиях в своей поэме «Евномия», прямо говорит, что цари обращались за божественной санкцией в Дельфы (Tyrt. ар. Plut. Lyc. 6. 10). Так что и здесь, как в случае с Ликургом, имеет место апелляция к Аполлону.

Дельфийский оракул сыграл огромную роль и в судьбах многих спартанских царей. На судебные решения, принимаемые герусией и эфорами по делам, связанным с политическими или уголовными преступлениями царей, сильнейшее влияние оказывали рекомендации оракула в Дельфах. Все случаи отстранения царей от власти в VI–V вв. были связаны с обращением к дельфийскому Аполлону как к последней и самой авторитетной инстанции (низложение Демарата и Плистоанакта, борьба за власть между Леотихидом и Агесилаем). Но тот же дельфийский Аполлон нередко выступал в качестве арбитра между спартанской общиной и ее царями, защищая последних. Так, например, дельфийские жрецы помогли царю Плистоанакту вернуться на трон (он правил с большим перерывом с 459 по 409 г.). Этот царь в 446 г. был обвинен в коррупции, бежал в Аркадию и скрывался там 19 лет (Thuc. II. 21. 1; V. 16. 3; Plut. Per. 22–23). По истечении этого срока он с большими почестями был возвращен в Спарту (Thuc. V. 16. 3). Своим возвращением опальный царь, по-видимому, был обязан исключительно оракулу в Дельфах (V. 16. 2). Желая помочь Плистоанакту, жрецы постоянно давали спартанским послам, прибывающим в Дельфы, один и тот же совет: вернуть потомка полубожественного сына Зевса с чужбины в отечество или им придется пахать борозду серебряным лемехом[24] (Thuc. V. 16. 2; Plut. Pyth. or. 19, 403 b). Таким образом, возвращение Плистоанакта в Спарту — целиком заслуга дельфийского жречества. Этот случай подтверждает наличие особого рода отношений между спартанскими царями и жрецами в Дельфах.

Важно отметить еще один момент: тесные контакты царских домов Спарты с дельфийским жречеством подкреплялись большими пожертвованиями царей. После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые денежные суммы и подарки. Например, царь Агесилай, ведущий войну против персидского царя в Малой Азии, в течение двух лет пожертвовал дельфийскому святилищу огромную сумму — более ста талантов (Xen. Hell. IV. 3. 21; Ages. 1. 34). Нельзя исключить и такой возможности, что в Дельфах спартанские цари хранили свои ценности. Для Греции использование храмовых центров в качестве банков являлось обычной практикой. И хотя предание не сохранило подобного рода фактов в отношении царей, случай с навархом Лисандром, который оставил в Дельфах денежный вклад (Plut. Lys. 18), позволяет думать, что точно так же могли поступать спартанские цари и их близкие. Некоторые ученые считают, что Дельфы до некоторой степени можно рассматривать как «государственный банк лакедемонян».

Особая близость спартанских царей к Дельфам и отличное знание оракулов, записи которых хранились в Спарте с глубокой древности, сыграли немалую роль и во внутриполитической борьбе. Яркий пример тому — многочисленные манипуляции царей с оракулами на рубеже V–IV вв. Так, в династическом споре между двумя претендентами на престол, Агесилаем и его племянником Леотихидом, решающим аргументом стал истолкованный в пользу Агесилая древний оракул (Plut. Lyc. 22).

Современник Агесилая царь Павсаний (годы правления 409–395) решился использовать изречения пифии, чтобы убедить своих сограждан в необходимости аннулировать эфорат как вредный для спартанской общины политический институт. Находясь в изгнании, Павсаний написал полемическое сочинение, скорее всего, направленное против эфоров. Судя по кратким репликам в источниках, трактат Павсания представлял собой подборку дельфийских оракулов с комментариями самого царя (Ephor. ар. Strab. VIII. 5. 5. р. 366). Оракулы, возможно, были сгруппированы по тематическому признаку: об искажении законов Ликурга, о пользе царской власти, о вреде эфората, об опасности корыстолюбия и т. д. Главным пунктом в этом сочинении, скорее всего, была критика в адрес эфората.

Спартанские цари, представляющие свою общину перед богами, даже если по отношению к ним граждане и не испытывали былого благоговения, имели возможность воздействовать на умонастроения окружающих. Гадания, жертвоприношения, вовремя извлеченные на свет оракулы были удобными средствами политической пропаганды. В качестве примера можно вспомнить спектакль, разыгранный царем Агесилаем в 396 г. в Авлиде перед походом в Малую Азию. С целью саморекламы он принес в жертву Артемиде лань на том самом месте, где, по преданию, совершал жертвоприношение Агамемнон, отправляясь в Трою (Xen. Hell. III. 4. 3–4; Plut. Ages. 6).

Точно так же дело обстояло и в эпоху эллинизма, когда в Спарте, пребывающей в состоянии глубочайшего кризиса, проводили свои реформы цари Агис и Клеомен. Так, Агис IV активно использовал оракулы, как древние, так и недавно полученные, в которых божество советовало спартанцам «остерегаться сребролюбия», установить у себя равенство и вернуться к законам Ликурга (Plut. Agis 9). Клеомен III также искал у богов одобрения своим противоправным действиям. Так, Плутарх рассказывает о сне, который якобы приснился одному из эфоров в святилище Пасифаи накануне переворота. Приснилось же ему, «будто на том месте, где обычно сидят, занимаясь делами, эфоры, осталось только одно кресло, а остальные четыре исчезли, и в ответ на его изумление из храма прозвучал голос, возвестивший, что так лучше для Спарты» (Cleom. 7). Это чудесное сновидение пришлось как нельзя более кстати. Клеомен с его помощью пытался оправдать совершенное им святотатство — преступное убийство эфоров, — заявив, что такова была божественная воля.

В Спарте религиозная привилегия была одной из самых важных выражений царского престижа. Спартанские цари считались законными правителями постольку, поскольку они на протяжении веков продолжали оставаться для своих сограждан главными, если не единственными, представителями божества и верховными жрецами. При этом важно отмстить, что в Спарте не существовало никакого политически влиятельного жречества, кроме самих царей. В отличие от Афин, где царь-архонт был не более чем ежегодно избираемым магистратом, ритуальная ответственность спартанских царей продолжала ассоциироваться с политической властью. Сохранение в неприкосновенности всего объема жреческих обязанностей и связанных с ними почестей и привилегий было одним из важнейших факторов стабильности всей политической системы Спарты. Судя по данным традиции, на протяжении долгого исторического периода институт царской власти в Спарте не подвергался какому-либо радикальному реформированию, и даже самые дерзкие и успешные лидеры, такие, например, как Лисандр, никогда не строили планы уничтожения царской власти, но искали возможности вписать себя в уже существующую структуру (Diod. XIV. 13. 3–7; Plut. Lys. 25. Nepos. Lys. 3. 1–4).

Имущественное положение царей и законы против роскоши

Как и все спартиаты, цари имели земельные участки, которые назывались клерами[25]. Однако помимо гражданской земли, которая не подлежала разделу и продаже, они владели так называемыми теменами — обширными участками на территории периеков[26]. Подобно гомеровским басилевсам (II. ХII. 313; Od. VI. 293; ХVII. 299), цари получали лучшие участки земли, и, в отличие от клеров рядовых граждан, эти темены[27] были их безусловной собственностью. По свидетельству Ксенофонта, «Ликург… постановил выделять (царю. — Л.П.) во многих городах периеков участок земли такого размера, чтобы, с одной стороны, царь не был лишен необходимого, а с другой — не превосходил бы других своим богатством» (Lac. pol. 15. 3. Пер. Л.Г. Печатновой)[28].

Не исключено, что обычной практикой была сдача этих царских теменов в аренду периекам. Регулярные доходы с земельных наделов, возможно, являлись основой экономического процветания спартанских царей. Цари также вполне могли увеличивать свою недвижимость, скупая земельные участки в областях периеков[29].

Кроме недвижимости, которая составляла главное богатство царей, в их распоряжении были большие денежные средства. Так, Платон среди прочих доходов спартанских царей упоминает и о «царском налоге» (βασιλικο;Ɐ φοωροⱯ), который лакедемоняне выплачивают своим царям. Под лакедемонянами в данном контексте, конечно, имеются в виду периеки[30]. Философ утверждает, что этот налог являлся весьма значительным (Alcib. I. 123 А). Еще одним существенным источником доходов царей могла служить монополия на владение и разработку на территории Лаконии месторождений железной и медной руды, из которой изготавливалось военное вооружение, в том числе медные щиты (Xen. Lac. pol. 11.3). Хотя прямых указаний источников нет, отметим однако, что для древних монархий монополия на природные богатства страны не является чем-то исключительным. Например, македонские цари обладали монополией на владение строевым лесом.

Спартанские цари кроме денежного налога с периеков получали и натуральные продукты. Так, после жертвоприношения им доставались шкуры и часть мяса жертвенных животных (Her. VI. 56–57; Xen. Lac. pol. 15. 3). Ксенофонт сообщает еще об одном натуральном налоге в пользу царя — от каждого приплода свиней царь получал поросенка (Lac. pol. 15. 5)[31]. Содержание царского дома отчасти возлагалось на всю общину. Известно, что басилевсы питались на общественный счет (Her. VI. 57). Они также получали немалую часть военной добычи, скорее всего десятую ее часть (Her. IX. 81; Polyb. II. 62; Plut. Ages. 19). Таким образом царские дома в Спарте приобрели со временем значительные богатства (Xen. Lac. pol. 15. 6). Запрет на частное владение золотом и серебром, вероятно, их не касался (Plut. Lys. 17).

Стремлением сохранить все накопленное имущество внутри царского дома объясняются, по-видимому, и случаи женитьбы царей на близких родственницах. Так, Анаксандрид II (время правления — около 560–520) был женат на собственной племяннице, дочери своего брата (Her. V. 36–40; Paus. III. 3. 7). Как предполагают некоторые исследователи, нежелание царя развестись с ней по требованию эфоров, возможно, объясняется не столько любовью Анаксандрида к своей супруге, сколько стремлением сохранить имущество жены внутри семьи. Царь Леонид I (время правления — 490–480) также был женат на своей племяннице по имени Горго. Она была единственной наследницей царя Клеомена I, брата Леонида по отцу (Her. V. 48). Иногда ради сохранения имущества внутри семьи женились и на собственных тетках. Например, Архидам II (время правления — 469–427) был женат на своей тетке по отцовской линии по имени Лампито. Она была единственной наследницей царя Леотихида II (Her. VI. 71).

Наши сведения о богатстве спартанских царей относятся в основном к периоду эллинизма, однако нет никакого сомнения, что и в более ранние времена сами цари и их ближайшие родственники обладали значительным имуществом и являлись наиболее состоятельными людьми в Спарте. Об этом свидетельствуют, например, огромные штрафы, к которым присуждали царей во время судебных разбирательств. Так, Плистоанакта в 446 г. приговорили к штрафу в 15 талантов (Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.), а Агиса II в 419 г. — к 17 талантам (Thuc. V. 63; Diod. XII. 78). Сам факт взимания с царей денежных штрафов — явное свидетельство того, что, по крайней мере уже в V в., спартанские цари имели право приобретать деньги и хранить их у себя в домах[32]. Штрафы, к которым присуждались цари, были, вероятно, соразмерны их состоянию.

О богатстве царских домов можно судить и по такому явному признаку, как содержание конюшен и лошадей. Так, царь Демарат (время правления — около 515–491) одержал победу на Олимпийских играх, управляя собственной квадригой (Her. VI. 70). Известно, что и сестра Агесилая II Киниска также выставляла четверку скаковых лошадей на состязании в Олимпии (Xen. Ages. 9. 6).

Сам Агесилай, но-видимому, был настолько богат, что мог себе позволить широкий жест — отдать половину доставшегося ему по суду состояния покойного царя Агиса II родственникам его сына Леотихида с материнской стороны. Плутарх поясняет, что это были «вполне порядочные люди, но сильно нуждавшиеся» (Plut. Ages. 4. 1). Столь необычайная щедрость Агесилая вряд ли объясняется его исключительной щепетильностью в денежных делах, как нас хочет уверить Ксенофонт (Ages. 4. 5). Скорее всего, прав Плутарх, объясняющий широкий жест Агесилая его желанием приобрести расположение сограждан (Plut. Ages. 4. 1). На примере Агесилая видно, что свои богатства цари успешно могли использовать для завоевания авторитета и вербовки в случае нужды энергичных сторонников.

В эпоху же эллинизма спартанские цари и их ближайшие родственники обладали такими финансовыми возможностями, что могли на собственные средства проводить дорогостоящие социально-экономические реформы. Так, например, имущество Агиса IV, которое он передал в общее пользование, заключалось в обширных полях и пастбищах, а также в 600 талантах (Plut. Agis. 9). Мать Агиса Агесистрату и его бабку Архидамию Плутарх называет самыми богатыми спартанками (Agis 4). Конечно, это богатство нельзя сравнивать с сокровищами эллинистических царей, но стоит вспомнить, что Полибий называл самым богатым человеком в Греции некоего этолийца Александра, который обладал суммой в 300 талантов (XXI. 26. 9).

Хотя в Спарте и была сохранена царская власть, но принятие уже в архаический период целой серии законов против роскоши (сер. VI в.) лишило царей и их окружение очень важного для любых элит атрибута — возможности не только жить по иным, чем прочие граждане, стандартам, но и постоянно демонстрировать эти свои возможности в зримых категориях[33]. Традиционный спартанский образ жизни, включавший в том числе стандартизацию быта, в полной мере распространялся и на царей. Ведь граждане ждали от своих царей поведения, соответствующего общепринятым нормам. Цари, во всяком случае внешне, не должны были выделяться из общей массы граждан и демонстрировать свое богатство (Xen. Lac. pol. 15. 3).

Судя по некоторым данным, спартанские цари жили весьма скромно. Так, мы ничего не знаем о существовании в Спарте царских дворцов. Авторитет того или иного царя зависел не только от его военных успехов, но и от умения соблюдать принятые в его родном городе стандарты поведения. Образцовым в этом отношении был царь Агесилай, сумевший без каких-либо конфликтов с общиной просидеть на престоле сорок лет, отчасти благодаря демонстративно скромному образу жизни (Plut. Ages. 36). Как рассказывает Плутарх, он пользовался огромным уважением своих сограждан не столько за военные успехи, сколько за величайшую скромность, проявленную им в своей частной жизни. Вот что пишет по этому поводу Плутарх: «По возвращении в Спарту оп сразу же завоевал симпатии граждан и всеобщее удивление своими привычками и образом жизни. Ибо он не вернулся, как большинство полководцев, с чужбины другим человеком, изменившимся благодаря чужеземным нравам и недовольным всем отечественным…; наоборот, вел себя так, как если бы никогда не переходил на другую сторону Еврота, уважал и любил все обычаи, не меняя ничего ни в пище, ни в купаньях, ни в прислуге своей жены, ни в украшении своего оружия, ни в домашнем хозяйстве. Даже двери своего дома, которые были настолько древними, что казались поставленными еще Аристодемом, он оставил в прежнем состоянии» (Ages. 19)[34].

Воспитание царей

Как свидетельствует Плутарх, только цари в Спарте были освобождены от обязательного для всех остальных граждан общественного воспитания (Plut. Ages. I).[35] По словам Плутарха, царь Агесилай был единственным исключением из этого правила, и то только потому, что он не рассматривался как возможный наследник престола. Приведем текст Плутарха полностью: «Так как власть царя по закону должна была перейти к Агису и Агесилай должен был жить как частный человек (Ιδιώτης), он получил обычное лакедемонское воспитание, которое было очень строгим в отношении образа жизни и трудных испытаний, но приучало зато юношей к повиновению… Детей же, воспитываемых для принятия царской власти, закон освобождает от подобных обязанностей. Следовательно, положение Агесилая отличалось от обычного тем, что он пришел к власти после того, как сам приучен был повиноваться. Поэтому-то он и умел много лучше других царей обходиться со своими подданными, соединяя с природными качествами вождя и правителя полученные благодаря воспитанию простоту и человеколюбие» (Plut. Ages. I)[36]. Если признать это сообщение Плутарха верным, то можно сделать только один вывод: наследники престола были единственными спартиатами, освобожденными от обязательного «казарменного» воспитания. Они, по-видимому, получали домашнее воспитание. Правда, примеры такого рода относятся к довольно поздней эпохе — 2-й пол. III в. до н. э. Как сообщает Плутарх, царь Агис IV был воспитан женщинами — своей матерью Агесистратой и бабкой Архидамией (Agis. 4).

Таким образом, если верить Плутарху, обычная для спартанских граждан связь между успешным получением стандартного государственного образования, обязательным членством в сисситиях и полным гражданским статусом была нарушена в случае с царями. Парадокс заключается в том, что с точки зрения правовых норм царей в Спарте вряд ли можно причислить к «равным».

Подобная точка зрения на воспитание царей широко принята в современной науке, хотя стоит заметить, что она не является бесспорной. Античная традиция, восходящая к Ксенофонту и Телесу Кинику (около 230 г.), свидетельствует скорее об обратном. Например, согласно Телесу, «человека, который участвует в αγωγή и терпеливо его выдерживает, даже если это иностранец или илот, они (т. е. спартанцы. — Л.П.) почитают точно так же, как если бы он был аристократом. Человека, который не выдерживает αφγωγηω, даже если это сам царь, они отправляют присоединиться к илотам, и подобный человек не имеет долю в гражданстве» (Teles, ар. Stob. Flor. XL. 8). Конечно, свидетельство Телеса слишком абстрактно и несет на себе следы явного риторического преувеличения, чтобы мы могли испытывать к нему большое доверие.

Что касается Ксенофонта, то он нигде впрямую не касается темы воспитания спартанских царей, даже в трактатах, непосредственно посвященных Спарте и царю Агесилаю. Подобное умолчание, конечно, проще всего объяснить тем, что эта сторона жизни царей ничем не отличалась or общепринятых стандартов, и цари, подобно всем прочим спартиатам, получали общественное воспитание. Добавим к этому, что Ксенофонт, говоря о традиционном аристократическом воспитании юных персов в своем историко-утопическом романе «Киропедия», рисует картину, которая, бесспорно, является сколком со спартанской системы άγωγή: наравне с прочими детьми богатых и знатных персов в эту систему общественного воспитания вовлечен и будущий царь Кир Старший (1, 3. 1). Трудно не увидеть здесь аналогии с воспитанием спартанских царей. Тем не менее скудость и противоречивость сохранившейся традиции не дают возможности сделать какой-либо определенный вывод.

Нельзя исключить и такой вариант, что в классический период цари действительно воспитывались в общественных школах, а позже этот порядок был изменен, и царские семьи освободились от необходимости посылать наследников престола в подобные школы.

Но даже если в период архаики и классики дети из царских фамилий и были вовлечены в общую для всех спартиатов систему воспитания, можно предположить, что и там они находились на особом положении. Скорее всего, они были освобождены от жестокой муштры, которой подвергались прочие спартанские мальчики (Plut. Ages. 1). Их вовлечение в систему общественного воспитания, вероятно, было частичным, а степень вовлечения, возможно, зависела от желания и возможностей семьи. В любом случае нужно помнить, что будущие цари должны были разбираться в целом круге вопросов и понятий, лежавших за пределами необходимого минимума знаний рядовых спартанцев. К безусловным требованиям относилась элементарная образованность, включающая умение владеть как письменной, так и устной речью. Как известно, царям лично приходилось отправлять и получать военные донесения и распоряжения (Her. VII. 239: Демарат и Клеомен; Plut. Мог. 214 е-f: Агесилай). От них требовалось также умение прочесть и понять оракулы, которые, по сообщению Геродота, «цари обязаны были хранить в тайне» (VI. 57). Кроме того, цари должны были обладать целым рядом навыков для выполнения своих обязанностей в качестве верховных жрецов.

Спарта знала многих выдающихся царей, которые являлись и великими полководцами, и талантливыми дипломатами. Они не могли бы состояться в таком своем качестве, если бы вынуждены были в полном объеме получать обязательное для всех спартиатов общественное воспитание, которое неизбежно приводило к нивелированию человеческой личности. Ведь спартанская воспитательная система культивировала прежде всего такие качества, как дисциплина, смелость и безусловное повиновение старшим по чину и по возрасту. Вряд ли подобная система была эффективной для воспитания потенциального лидера.

Цари и эфоры

Учреждение эфората в 754 г. знаменовало собой установление нового государственного порядка и вместе с тем означало победу полиса над суверенной царской властью. Началом радикального передела власти между царями и эфорами можно считать середину VI в. — время правления эфора Хилона. При нем начинается постепенный переход многих царских полномочий в руки эфоров, таких важных, например, как председательство в народном собрании. В классический период в источниках появляется новая формула для решений, принятых спартанской апеллой: «Так решено эфорами и народным собранием» (Хеn. Hell. III. 2. 23; IV. 6. 3). Эфор Хилон первым начал активно вмешиваться в спартанскую внешнюю политику, бывшую тогда еще прерогативой царей. По-видимому, под его воздействием усиливается влияние эфоров и на частную жизнь царей. Эфоры осуществляют постоянный надзор за царями, будь то в военное или в мирное время, в самой Спарте или за границей. Это уже похоже на тотальную слежку за царями.

К эпохе Хилона относится первое известное нам серьезное столкновение в длинной цепи конфликтов между коллегией эфоров и царями. Как рассказывает Геродот, царь Анаксандрид (время правления — около 560–520) не имел детей от законной жены, и поэтому эфоры заставили его взять вторую жену, дабы не пресекался род Агиадов (Her. V. 39). Царь подчинился ультимативному требованию эфоров. Этот случай — свидетельство того, как тщательно эфоры следили за царями. Они даже могли присутствовать при родах цариц, если имели какие-либо подозрения на этот счет. Так, когда первая считавшаяся бездетной жена Анаксандрида вдруг забеременела, то эфоры, когда пришло ей время рожать, «уселись около роженицы, так как не доверяли ей, и стали наблюдать» (V. 41). Возникшая вскоре после этих событий конфронтация между царями Клеоменом I и Демаратом и раскол внутри обоих царствующих домов (Клеомен — Дорией и Леотихид — Демарат) способствовали дальнейшему ослаблению царской власти.

Еще один пример вторжения эфоров в частную жизнь царей — история женитьбы Архидама II (время правления — 469–427). Царю был назначен эфорами большой штраф «за то, что он взял себе жену слишком маленького роста». Как рассказывает Плутарх, эфоры боялись, что «она будет рождать не царей, а царьков» (Ages. 2).

Очевидно, уже на раннем этапе существования эфората между царями и эфорами как знак компромисса между монархическими и республиканскими началами в государстве была установлена ежемесячная клятва. Цари клялись, что они будут править согласно законам, а эфоры от имени общины клялись, что они будут незыблемо сохранять царскую власть (Xen. Lac. pol. 15, 7)[37]. Вероятно, этот акт основывался на формальном договоре, который был заключен между общиной и царями. Обязательное ежемесячное повторение клятвы, по-видимому, можно рассматривать как своеобразную превентивную меру, призванную защитить общину от возможной тирании царей (Неr. V. 92). Эта клятва была знаком сильного изначального недоверия общины к своим царям. С се помощью царям постоянно внушалась мысль, что их власть конституционна до тех пор, пока они соблюдают законы (VII. 104).

Если цари проявляли признаки самостоятельности, то в «государственно-правовом чулане» Спарты имелось еще одно, исключительно религиозное, средство для устранения неугодного эфорам царя без предъявления ему какого-либо конкретного обвинения. Плутарх подробно описывает всю процедуру этого весьма необычного религиозного испытания (Plut. Agis 11). Эта магическая процедура являлась тем инструментом, с помощью которого можно было легко и на вполне законном основании устранить любого царя. Так случилось, например, в 242 г., когда царь Леонид II, противник реформ Агиса IV, именно данным способом был лишен престола (Agis. 11).

Мы не знаем, когда появился этот обряд, но, скорее всего, он восходит к глубокой древности[38]. Некоторые ученые предполагают, что вместо эфоров первоначально выступали астеропы, или «наблюдатели за звездами». Эти «звездочеты», возможно, представляли собой древнейшую сакральную коллегию, чьи функции авгуров со временем перешли к эфорам. Религиозный характер власти эфоров подтверждается и их бесспорной связью с оракулом Пасифаи, расположенном на восточном побережье Мессенского залива (IG V. 1. 1317; Plut. Cleom. 7. 2–3). В этом храме эфоры получали предсказания во время сна (Paus. III. 26. 1). Согласно преданию, оракул Пасифаи использовали в своих политических целях цари-реформаторы Агис и Клеомен, которые действовали через преданных им эфоров (Plut. Agis 8. 1; 9. 1; Cleom. 7. 2–3).

Еще один возможный намек на сакральный характер власти эфоров — обычай, предписывающий царям откликаться только на третий призыв эфоров (Plut. Cleom. 10. 3). Не исключено, что в этой игровой комбинации заключается религиозная символика. Как видно из этого краткого перечня, эфоры, подобно царям, обладали очень важными религиозными функциями явно древнего происхождения.

Прижизненное отстранение царя от власти — явление в спартанской истории нередкое. Цари, как любые полисные магистраты, были людьми ответственными. За все свои действия они отвечали перед спартанской общиной, и в случае совершения ими каких-либо должностных или уголовных преступлений они, как и любые рядовые граждане, преследовались по суду. Скорее всего, формально привилегия судить царей принадлежала народному собранию, но оно, как правило, делегировало это право герусии, куда ex officio входили также эфоры и второй царь. В тех конкретных случаях, когда в наших источниках упомянут состав судебной палаты, это всякий раз именно герусия совместно с эфорами. Нередко на царя не только налагали денежный штраф, но и лишали царского сана, объявляли вне закона и даже подвергали смертной казни. Инициаторами обвинений, направленных против царей, были эфоры.

О том, насколько тщательно спартанское государство следило за своими царями, подавляя в зародыше их стремление к самостоятельности, свидетельствует судьба многих талантливых спартанских царей, большинству из которых не довелось спокойно умереть в собственной постели. Чаще всего предметом для разбирательства было поведение царя в действующей армии. Любая неудачная военная кампания вызывала у эфоров сильнейшие подозрения в отношении главнокомандующего. Судя по данным традиции, наибольшее давление со стороны эфоров цари испытывали в V в., когда влияние эфората на все стороны жизни спартанских граждан достигло своего максимума. Именно в этот период многие цари под тем или иным предлогом были лишены власти, причем некоторые из них подвергались суду несколько раз, как, например, царь Клеомен (согласно дошедшему до нас преданию, он был первым царем, привлеченным в Спарте к суду). В спартанской судебной практике были разработаны определенные шаблоны для процедуры смещения царей, которых эфоры сочли опасными для существующего порядка. Как правило, царей обвиняли в получении взяток от врага и государственной измене. Перечислим известные нам случаи подобного рода обвинений в хронологическом порядке.

В 494 г. Клеомена I из династии Агиадов обвинили в получении взятки от аргосцев за его отказ от штурма города Аргоса (Her. VI. 82. 1), а в 491 г. — в получении взятки от афинян за организацию похода против Эгины (VI. 50). Ни одно из обвинений против Клеомена не было доказано[39]. В 490 г. Клеомен был по неизвестной причине изгнан. Год спустя ему разрешили вернуться на родину, по только для того, чтобы арестовать и казнить. Формой казни было обычное для Античности вынужденное самоубийство (VI. 82). В отличие от древних, современные исследователи видят, как правило, в гибели Клеомена политическое убийство, совершенное по распоряжению эфоров. Сам факт беспрецедентной в спартанской истории расправы над царем свидетельствует о возросшей силе эфората.

В получении взятки обвинялся и царь Леотихид II Еврипонтид. В 476 г. Леотихид возглавил военную экспедицию в Фессалию и, хотя первоначально действовал очень удачно, внезапно прекратил военные действия. Геродот утверждает, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку (Her. VI. 72; ср.: Plut. Мог. 859 d [Dc malign. Her. 21 с-d]). В Спарте Леотихида судили и приговорили к смертной казни. Однако он успел бежать в Тегею, где скрывался на священном участке храма Афины-Алеи, опасаясь, по-видимому, депортации и казни (Paus. III. 7. 9). Дом его по приговору суда разрушили. Стоит отмстить, что эфоры не предприняли никаких действий для насильственного возвращения царя в Спарту.

Царя Плистоанакта из династии Агиадов обвиняли в том, что в 446 г. он вместе с эфором Клеандридом взял от Перикла десять талантов за то, чтобы увести войско из Аттики. Эфора Клеандрида, как старшего по возрасту и не защищенного царским сапом, а значит, уже потому более виновного, заочно приговорили к смертной казни. не дожидаясь приговора, он бежал из страны далеко на запад, в Южную Италию, где обосновался в Фуриях (Thuc. VI. 104. 2; Polyaen. II. 10; Strab. VI. 1. 14. р. 264). Что касается Плистоанакта, то царя судили и приговорили к огромному штрафу (Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.). Плистоанакт то ли не захотел, то ли не мог выплатить его и бежал из страны. По свидетельству Фукидида, опальному царю разрешили вернуться домой только через 19 лет. Все это время он скрывался в Аркадии на территории священного участка Зевса «из страха перед согражданами», как поясняет Фукидид (Thuc. II. 21. 1; V. 16. 3; Plut. Per. 22–23).

В коррумпированности был обвинен и царь Агис II Еврипонтид. В 419/8 г. он возглавил поход против Аргоса, однако по неизвестной причине, возможно, получив крупную взятку, царь отказался от генерального сражения и, даже не известив своих союзников, вернулся домой. При Агисе, вопреки установленной практике (Her. IX. 76; Xen. Hell. II. 4. 36; Lac. pol. 13. 5), находился только один эфор. Он также, вероятно, был подкуплен врагами. История была настолько скандальной, что сразу же по возвращении из похода Агиса судили. По решению суда его дом должны были срыть до основания, а на самого царя наложили весьма значительный штраф в 100 тысяч драхм (около 17 талантов). Правда, позже Агису удалось добиться оправдания: по-видимому, факт подкупа доказан пе был (Thuc. V. 63; Diod. ХII. 78).

Причиной потери царского сана могла служить и крупная военная неудача. Так, царь Павсаний, посланный в 395 г. в Беотию на помощь Лисандру и не успевший (или не захотевший) спасти Лисандра и его отряд, по возвращении домой предстал перед судом и был присужден к смертной казни по обвинению в государственной измене. Однако, по всей видимости, приводить приговор в исполнение эфоры не спешили и дали возможность Павсанию бежать в соседнюю Тегею, где он и прожил в ссылке, по крайней мере, еще лет двадцать (Xen. Hell. III. 5. 25; Plut. Lys. 30; Paus. III. 5. 6).

Еще одним стандартным способом удалить с политической арены царей или их наследников являлось обвинение в незаконном происхождении. В качестве официальных обвинителей в делах такого рода выступали, как правило, эфоры, поскольку именно им согласно закону было поручено следить за тем, чтобы цари были только из рода Гераклидов (Plat. Alcib. I. 121 В; Plut. Agis 11).

С помощью подобного стандартного обвинения в 492/1 г. был лишен власти противник Клеомена I царь Демарат из династии Еврипонтидов. Путем сложной интриги, в которую было вовлечено и дельфийское жречество, Клеомен и поддерживающие его эфоры сумели добиться нужного им изречения оракула и с его помощью убедить спартанцев в том, что Демарат не сын царя Аристона. Не вынеся позора, Демарат бежал из Спарты и нашел приют при дворе персидского царя, где и оставался до самой смерти (Her. VI. 61–70).

Почти через столетие, в 399 г., с помощью все той же шаблонной уловки был лишен прав на трон Леотихид (Xen. Hell. III. 3. 1; Plut. Ale. 23. 7–8; Lys. 22. 4–6; Ages. 3. 6; Paus. III. 8. 7–10). Сама интрига против Леотихида, по-видимому, была задумана еще до смерти его отца, царя Агиса II. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора против сына, незадолго до смерти в присутствии свидетелей объявил Леотихида своим законным наследником (Plut. Lys. 22; Ages. 3). Конечно, трудно представить себе, какова была в действительности подоплека этой акции против Леотихида. В любом случае без поддержки эфоров Агесилай, даже с помощью Лисандра, не смог бы узурпировать власть, объявив законного наследника Леотихида плодом прелюбодеяния.

Судя по этим двум примерам, обвинение в незаконном происхождении было политическим оружием в династической борьбе. Что касается роли эфоров, то они, как правило, поддерживали наиболее влиятельных и авторитетных в Спарте претендентов на трон.

Причиной отстранения от власти могла быть и слишком самостоятельная позиция царей, их нежелание следовать установленным для всех спартанцев канонам поведения. Самый яркий пример тому — судьба Павсания, племянника царя Леонида и опекуна его малолетнего сына Плистарха (Пег. IX. 10; Thuc. I. 107. 2). Талантливый полководец, герой Греко-персидских войн, Павсаний тем не менее вызывал большое недовольство в Спарте своим нестандартным поведением. По словам Фукидида, «его образ жизни, несхожий с установленными обычаями, и стремление подражать варварам давали множество поводов подозревать, что он не желает как равный подчиняться спартанским обычаям» (I. 132. 1). В конце концов эфоры смогли предъявить ему «беспроигрышное» обвинение, которое грозило ему верной смертью: они нашли доказательства его переговоров с илотами. Не желая быть арестованным и подвергнутым суду, Павсаний бежал и умер от голода и жажды в святилище Афины Меднодомной (I. 134). Это произошло, но мнению современных ученых, между 472 и 467 гг.

Сам факт судебного преследования многих спартанских царей наводит на мысль, что в Спарте цари были наиболее предприимчивыми и инициативными людьми. Это легкообъяснимо: ведь они менее всего были затронуты господствующим в спартанском обществе конформизмом. Они не были так же глубоко, как прочие спартиаты, интегрированы в коллектив и всецело порабощены традицией, не оставляющей им никакой свободы выбора. Цари нередко отступали от нормативного, обязательного для всех способа поведения и выказывали склонность к индивидуальным проявлениям личной воли. Именно поведенческие отклонения от принятой нормы были плавной причиной преследования царей со стороны общины, а основным средством в этом преследовании был надзор эфоров. В современной науке изгнание царей иногда считают разновидностью, правда весьма примитивной, афинского остракизма[40].

Почести и привилегии царей

Хотя цари как должностные лица находились под постоянным контролем общины, они были «нс совсем чиновники». Цари имели ряд почестей и привилегий, которые воздавались в Спарте только лицам царского достоинства. Этот круг привилегий в целом совпадает с привилегиями гомеровских царей. В отличие от всех прочих рядовых граждан, они единственные в Спарте питались полностью за государственный счет. Причем во время обедов им полагалась двойная порция, дабы они могли угощать своих друзей и сотрапезников (Her. VI. 57).

Цари в Спарте, в отличие от рядовых граждан, обладали более высокой степенью свободы, если о таковой вообще можно говорить в отношении спартанских граждан. Им единственным из спартиатов разрешалось обедать дома. При этом сохранялось их право на двойную порцию, которая доставлялась царям прямо домой (Her. VI. 56–57; Xen. Lac. pol. 15). Цари, по-видимому, пользовались и не возможной для прочих спартиатов финансовой свободой. На них не распространялась государственная монополия на использование иностранной валюты, и они, в отличие от рядовых граждан (Plut. Lys. 17), могли безнаказанно приобретать и хранить деньги у себя дома, в Спарте. По всей видимости, на них также не распространялся закон, запрещающий спартиатам свободно выезжать за пределы страны (Xen. Lac. pol. 14. 2–4; Plut. Lyc. 27). Сохранились свидетельства, что регент Павсаний «по своему почину» отправился в Византий на гермионской триере (Thuc. I. 128. 3–6), а Дорией предпринял экспедицию в Ливию и Сицилию не по воле общины, а исключительно по собственной инициативе (Her. V. 42–44).

При общении с царями соблюдался определенный церемониал. Так, никто, кроме эфоров, не имел права сидеть в присутствии царей (Xen. Lac. pol. 15. 6). Подать руку царю было недопустимо (Plut. Agis. 19; 21). При вступлении на трон каждый царь имел право объявлять амнистию государственным должникам (Her. VI. 59). По словам Геродота, этот спартанский обычай схож с персидским: «…у персов также новый царь при восшествии на престол прощает недоимки всем городам» (VI. 59).

После смерти царя ему устраивали торжественные похороны «как герою» и объявляли траур на десять дней (Her. VI. 58). На этот срок отменялись все общественные дела. Судя по описанию Геродота, царские погребения были одними из самых зрелищных спектаклей, которые Пелопоннес когда-либо видел. В Греции классического периода, где почти нигде не сохранилось даже воспоминания о царской власти, погребальные церемонии царей казались очень странными и даже сравнивались с подобными же обычаями у варваров.

В Спарту на время погребения стекалось определенное количество периеков и илотов. К ним присоединялось и гражданское население: по одному мужчине и одной женщине от каждой спартанской семьи. Геродот подробно описывает саму процедуру и энтузиазм се участников. Важно отметить, что на царское погребение в столицу собирались представители всего населения страны, в том числе и подчиненные классы, которые, возможно, в обычное время никогда Спарту не посещали. По словам Геродота, все эти тысячи «периеков, илотов и спартанцев вместе с женщинами собираются на погребение. Они яростно бьют себя в лоб, поднимают громкие вопли и при этом причитают, что покойный царь был самым лучшим из царей» (VI. 58). Царское погребение, таким образом, символизировало объединение всех сословий вокруг спартанских царей. После смерти царя в течете трех дней прекращалась всякая торговля, и агора посыпалась мякиной (Heraclid. Pont. FHG II. 5). Подобное помпезное зрелище явно контрастировало не только с аскетическими обычаями спартанского гражданства, но и с общими, достаточно скромными установками всего греческого мира. На примере царской погребальной процедуры, совершаемой на «варварский» манер, странность спартанской царской власти внутри более широкого греческого контекста выступает в высшей степени рельефно.

Рассмотренный выше комплекс выгод, привилегий и почестей показывает, что когда-то спартанские басилевсы, подобно гомеровским царям, были суверенными монархами и путь развития царской власти в Спарте — это постоянное все большее и большее фактическое ограничение ее при формальном соблюдении древнего монархического церемониала.

Способы отрешения от власти спартанских царей

Прижизненное отстранение царя от власти — явление в спартанской истории не такое уж редкое. В случае совершения ими каких-либо должностных или уголовных преступлений они, как и любые рядовые граждане, преследовались в судебном порядке. Судебная палата, которая выносила приговор царю, как правило, состояла из высших сановников государства: эфоров и геронтов. Но это была скорее обычная практика, чем строгое предписание закона. Официально судом высшей инстанции считалось, по-видимому, народное собрание. Действительно, на этот счет есть несколько, правда далеко не однозначно толкуемых, свидетельств. Царей обычно приговаривали к большим денежным штрафам, конфискации имущества, изгнанию, лишению царского сана и, наконец, даже к смертной казни.

Наибольшее давление со стороны эфоров цари испытывали в V в., когда влияние эфората на все стороны спартанской жизни было максимальным. Именно в этот период многие басилевсы под тем или иным предлогом лишились власти. Некоторых царей судили несколько раз, как, например, Клеомена I и Павсания — современника и оппонента знаменитого Лисандра.

Как правило, поводом для судебного разбирательства являлось поведение царя в действующей армии. Любая неудачная военная кампания вызывала подозрение в том, что военачальник получил взятку от противника. Подобные обвинения в V — начале IV в. становятся стандартными. В этот период спартанской истории было несколько судов над царями. Судебная практика выработала «определенные шаблоны» для процедуры смещения тех царей, которые казались эфорам опасными доя существующего порядка. Царей чаще всего обвиняли в государственной измене или коррупции. Перечислим известные нам случаи подобного рода обвинений в хронологическом порядке.

Список открывает

Клеомен I, царь из династии Агиадов (годы правления — около 525–488).

Этот царь не раз вступал в конфликт с эфорами. Дважды его судили как взяточника, но оба раза Клеомен добился оправдательного приговора. Погиб оп в 488 г., став жертвой политических интриг. С ним расправились без всякого суда.

Клеомен был первым в истории Спарты царем, с именем которого связывали дела о коррупции[41]. Царя в течение его правления несколько раз обвиняли во взяточничестве. Нередко дело доходило до суда, но, согласно традиции, доказать факт получения Клеоменом взятки ни разу не удалось.

Первый раз организовали судебный процесс над Клеоменом его политические противники. Из обстоятельного рассказа Геродота о правлении Клеомена ясно, что речь идет прежде всего о царе Демарате и его сторонниках. Последние обвиняли Клеомена в том, что тот в 494 г. отказался от штурма Аргоса только потому, что был подкуплен аргивянами. Однако Клеомен сумел убедить в своей невиновности судей, приведя самый убедительный для спартанцев аргумент: он сослался на волю богов. По словам царя, сама Гера подала ему ясный знак, что не желает продолжения этого похода.

Нельзя с полной уверенностью сказать, кто именно судил Клеомена. Сообщение Геродота на этот счет носит слишком общий характер[42]. Если учесть, что в классический период герусия в Спарте, как правило, выступала в качестве высшего уголовного суда (Xеn. Lac. pol. 10. 2; Arist. Pol. II. 9. 25. 1271 а; Plut. Lyc. 26), то под судьями, оправдавшими Клеомена, вероятно, надо понимать членов герусии. По мнению большинства исследователей, только герусия, куда ex officio входили также эфоры, имела право судить спартанских царей (Paus. III. 5. 2)[43] В предании не сохранилось ни одного ясного указания, что суд над царями когда-либо осуществляла апелла. В большинстве случаев, когда речь шла о функционировании спартанского государственного аппарата, древние авторы не называли органа, который бы санкционировал ту или иную акцию. Просто говорилось, что «спартанцы» (Her.VI. 66. 1) или «город» (Xen. Hell. III. 3. 4) приняли решение. За этими общими формулировками вовсе не обязательно видеть спартанскую апеллу, хотя полностью исключить такую возможность нельзя. Механизм принятия решений в Спарте, по-видимому, не носил публичного характера и часто, вероятно, оставался скрытым не только от иностранцев, но и от собственных граждан.

Не пропито и трех лет после первого судебного разбирательства, как Клеомена снова судили. Инициатором обвинения, как и в нервом случае, был царь Демарат. Когда Клеомен в 491 г. направился к острову Эгине, чтобы взять в плен руководителей персофильской партии, Демарату с помощью интриг удалось расстроить его планы (Her. VI. 50–51; Paus. III. 4. 3) и тем самым помешать Клеомену успешно завершить уже начатое военное предприятие. Стараниями Демарата Клеомен был срочно отозван в Спарту и снова предстал перед судом (Her. VI. 49–51; 61). В источниках пет сведений о сути обвинений, выдвинутых Демаратом против Клеомена, но, скорее всего, речь шла о подкупе. Демарат мог утверждать, что Клеомен был якобы подкуплен афинянами, которые действительно были чрезвычайно заинтересованы в ослаблении Эгины. Даже Геродот, приводящий, как правило, негативный вариант предания о Клеомене, утверждает, что Демарат «оклеветал Клеомена, когда тот переправился на Эгину, чтобы наказать там сторонников персов» (VI. 64).

Клеомена дважды судили по сходным обвинениям — ему инкриминировали получение взятки от врагов Спарты за принятие вредных для государственных интересов решений. Но оба раза оп, судя по рассказу Геродота, успешно себя защищал и легко сумел оправдаться. Ситуация однако резко изменилась после того, как в Спарте стало известно о тех манипуляциях, включая подкуп Дельфийского оракула, с помощью которых Клеомен избавился наконец от своего главного политического противника — царя Демарата.

Когда стало известно, каким бесчестным способом Клеомен лишил Демарата царской власти, в Спарте разразился скандал, и Клеомен, не дожидаясь очередного судебного разбирательства, бежал из страны. Поспешное бегство Клеомена объясняется, скорее всего, тем, что у него на тот момент пе было шансов оправдаться. Он боялся, что будет лишен царского звания точно так же, как годом раньше его стараниями это произошло с Демаратом.

Поведение Клеомена в изгнании сильно отличается от поведения прочих опальных царей. Скрывшись в соседней Аркадии, он развил там бурную деятельность, убеждая аркадян выступить против Спарты (Her. VI. 74). Антиспартанская агитация Клеомена в Аркадии сделала опального царя государственным преступником в глазах всех спартиатов. В обычной для спартанцев манере (его убедили вернуться, клятвенно пообещав, по-видимому, спять с пего все обвинения) Клеомена выманили из Аркадии только для того, чтобы арестовать и казнить. Как полагают современные ученые, формой казни было вынужденное самоубийство[44]. Иначе думали в древности. Геродот утверждает, что сразу же по возвращении из Аркадии Клеомен впал в безумие и покончил жизнь самоубийством, нанеся себе множество ран (VI. 75). По всей видимости, Геродот озвучил официальную спартанскую версию, согласно которой царь довел себя до безумия из-за распущенности и безудержного пьянства (VI. 84). Традиция о пьянстве Клеомена дошла до поздней Античности (Aelian. V. h. II. 41).

В отличие от древних, современные исследователи[45] видят, как правило, в гибели Клеомена политическое убийство, совершенное по распоряжению эфоров. Над Клеоменом учинили внесудебную расправу, и не столь уж важно, в форме вынужденного самоубийства или прямого убийства. Расправа над Клеоменом вполне вписывается в обычную для спартанских властей реакцию на крайнюю для государственных устоев опасность и свидетельствует о возросшей силе эфората.

Клеомен стоит в начале списка тех политических деятелей Спарты, которые не смогли вписаться в систему и постепенно были из нес «выдавлены». Спартанские цари уже в силу имманентной сущности своей «должности» провоцировали конфликтные ситуации и друг с другом и с остальными ветвями власти. Это тем более было справедливо для сильных от природы личностей, каким, бесспорно, был Клеомен. Как заметил П. Родс, «Спарта была в существенной степени нетолерантна к людям со свирепой потребностью собственного индивидуализма, и трудно представить себе, чтобы герой-индивидуалист легко нашел бы себе место при господстве спартанской идеологии или идеологии любого греческого государства, которое имело институты и коллективизм полиса»[46].

Регент Павсаний, член царского дома Агиадов

После Клеомена самая яркая фигура среди спартанских политиков — регент Павсаний. В 479 г. он принял на себя правление как опекун своего несовершеннолетнего двоюродного брата Плистарха (Her. IX. 10; Paus. III. 4. 9–10). В том же году он одержал победу над персами при Платеях (Her. IX. 19–88; Plut. Arist. 14–20; Diod. XI. 29. 4–32). Однако этот талантливый полководец и герой Греко-Персидских войн проявил такое неуважение к союзным греческим контингентам, что очень быстро вызвал их недовольство. Бели бы дело было только в этом, на поведение Павсания закрыли бы глаза, как это не раз делали позже, когда после победы в Пелопоннесской войне Спарта стала госпожой Греции (Diod. XIV. 12. 2–9). Павсания решили отозвать не столько из-за многочисленных жалоб союзников на его грубое с ними обращение, сколько из-за поведения, не соответствующего обязательным для спартиатов стандартам. Вот как, по словам Фукидида, Павсаний вел себя на восточном фронте: «Его образ жизни, несхожий с установленными обычаями, и стремление подражать варварам давали множество поводов подозревать, что он не желает как равный подчиняться спартанским обычаям» (I. 132. 1).

Павсаний дважды привлекался к суду за свою двусмысленную позицию по отношению к персам и за поведение, сильно отличающееся от модели, принятой в спартанском обществе. Спартанцев, находящихся под его командованием, особенно раздражало то, что он окружил себя двором подобно восточному монарху. Но кроме демонстрации собственных амбиций Павсаний еще в бытность его главнокомандующим объединенными греческими силами совершил целый ряд поступков явно провокационного характера, которые не могли не вызвать негативную реакцию в Спарте. Особенно скандальной и возмутительной представлялась его женитьба на дочери Мегабата, сатрапа Даскилия (Her. V. 32). Тем самым он нарушил спартанский обычай, предписывающий жениться только на спартанских гражданках (Plut. Agis 10. 4; 11). Кроме того, Павсаний тайно оказал большую услугу персидскому царю: он возвратил Ксерксу попавших в плен родственников (Thuc. I. 128. 4–5). Эта акция регента вполне «тянула» на обвинение в государственной измене. Упорно ходили слухи, что он обещал заставить всех греков стать вассалами Персии, если ему будет дана в жены дочь Великого царя. Спартанские власти, воспользовавшись как поводом многочисленными жалобами союзников на поведение главнокомандующего, отозвали его в Спарту и предали суду. Павсания обвинили в государственной измене главным образом за ведение тайных переговоров с персами. Но тем не менее оба раза он был оправдан, хотя и отстранен от командования (Her. V. 32; Thuc. I. 94–95; 128–131; Diod. XI. 44; Plut. Arist. 23; Cim. 6).

Такое снисходительное отношение к Павсанию Фукидид объясняет тем, что «достоверных доказательств вины Павсания, как у властей, так и у его личных врагов среди спартиатов, не было, чтобы на этом основании с твердой уверенностью покарать человека царского происхождения» (Thuc. I. 132. 1). Первый суд над Павсанием состоялся в 477 г. Относительно даты второго суда надежных источников нет. Он мог иметь место между 476 и 469 гг. (Diod. XL 44–45; Nеp. Paus. 3; Just DC 1.3). Оба раза Павсаний добровольно являлся в Спарту на суд «в уверенности, что уладит дело подкупом» (Thuc. I. 131.2). On, конечно, поостерегся бы предстать перед судом, если бы сомневался в исходе дела. В обоих случаях снисходительное отношение к Павсанию, проявленное судейской коллегией, можно объяснить тем, что его контакты с малоазийскими сатрапами и самим персидским царем не рассматривались, по крайней мере частью спартанской элиты, как большое преступление[47].

Судьбу Павсания, скорее всего, решила его ставка на илотов. Известные шаги к сближению с ними он предпринимал еще будучи главнокомандующим. Так, он оказал им особую милость сразу после Платейской битвы. Минуя обычную процедуру изъятия трофеев, Павсаний «велел глашатаю объявить, чтобы никто не смел присваивать себе добычи, и приказал илотам снести сокровища в одно место» (Her. IX. 80). Тем самым он предоставил возможность илотам обогатиться: при его попустительстве часть добычи была илотами украдена и продана жителям Эгины. По-видимому, уже тогда Павсаний задумался о приобретении надежных союзников в лице наиболее подготовленных в военном отношении илотов[48]. Это был его первый шаг на пути поисков возможных союзников. В дальнейшем он вступил с ними в переговоры. Однако любые контакты с илотами рассматривались всем спартанским обществом, а не только его элитой как преступное подстрекательство к восстанию. В этом вопросе все спартанское гражданство было единодушно. Согласно античной традиции, ил отекая угроза являлась основным фактором спартанской истории (Critias ар. Liban. От. XXV. 63; Thеopomp. ар. Athen. VI. 272 а; Myron, ар. Athen. XIV. 657 d), и спартиаты, уличенные в преступных связях с илотами, неизменно приговаривались к смертной казни.

Именно переговоры с илотами, которым Павсаний обещал «свободу и гражданские права, если те поднимут восстание в поддержку его замыслов» (Thuc. I. 132. 4), стали для Павсания роковыми. Из слов Фукидида следует, что Павсаний с помощью илотов задумал низвергнуть существующий государственный порядок. Усилия регента не пропали даром: илоты поверили его обещаниям и были готовы поднять восстание. Однако вмешался случай. Павсания предал человек из его ближайшего окружения, скорее всего, один из тех илотов, кто вместе с ним участвовал в Платейской битве[49]. Теперь эфоры смогли предъявить Павсанию обвинение, которое грозило ему верной смертью: они получили доказательства его переговоров с илотами.

В глазах спартанской элиты это было самое тяжкое из возможных преступлений. Геронты и эфоры, до того весьма снисходительно относящиеся к многочисленным обвинениям, выдвигаемым против Павсания, и уже два раза выносившие ему оправдательный приговор, с необычайной для спартанцев поспешностью организовали внесудебную расправу над мятежным полководцем. Сперва ему дали возможность скрыться в святилище Афины Меднодомной, а затем заперли его там. Спустя какое-то время Павсаний умер от истощения (Thuc. 1. 132–134; Arist. Pol. V. 1. 1301 b; Nep. Paus. 4–5; Diod. XI. 45–46; Paus. III. 17. 7–9).

Дата гибели Павсания точно не установлена. Хронология последних десяти лет жизни регента до сих пор является предметом научной дискуссии, поскольку сведения древних на этот счет сильно разнятся. Так, согласно Помпею Трогу, Павсаний находился в Византии 7 лет (Just. IX. 1. 3), с 477 по 470 г., и значит, погиб около 467/66 г. Однако скептики, считающие свидетельства этого позднего автора малодостоверными, датируют смерть регента 476 г.

Как и в случае с Клеоменом, именно попытка Павсания апеллировать к потенциальным мятежникам, будь то илоты или соседние аркадяне, заставила эфоров энергично выступить против него и решиться на крайние меры. Эфоры позволили Павсанию умереть на священной храмовой территории, но не допустили его казни по решению суда. Как и в случае с царем Клеоменом, здесь сказалось нежелание правящей элиты брать на себя ответственность за вынесение обвинительного приговора в отношении члена царской фамилии. Безопаснее для сохранения внутреннего мира было объявить Клеомена самоубийцей, а Павсанию дать умереть от жажды и голода в замурованном помещении, чем на основании судебного решения казнить их. Спартанские власти не остановило даже то соображение, что гибель Павсания в святилище Афины Меднодомной явилось в тазах всего греческого мира величайшим святотатством (Thuc. № 1. 132. 4; Diod. XI. 45. 8). Отсюда берет свое начало так называемая Павсаниева скверна. В отличие от Килоновой, она легла пятном на все спартанское государство, а не только на род Алкмеонидов, как было в Афинах.

Леотихид II, царь из династии Еврипонтидов (годы правления — 491–469)

Кроме Клеомена Геродот называет еще одного спартанского царя, уличенного в коррупции, — Леотихида II. Начав свое правление с ложной клятвы[50], он и продолжил в том же духе. Вероятно, в 478/77 г. Леотихид возглавил карательную экспедицию в Фессалию, направленную против проперсидски настроенных Алевадов, и, хотя первоначально действовал удачно, внезапно прекратил всякие военные действия. Геродот не сомневается, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку. Он даже сообщает подробности этой неприглядной истории: «Хотя он (Леотихид. — Л.П.) легко мог покорить всю страну, позволил подкупить себя большими деньгами. Леотихида застали на месте преступления: он сидел в своем собственном стане на полном золота мешке», который только что получил от врагов своей родины (Her. VI. 72; ер.: Plut. Мог. 859 d [De malign. Her. 21 с-d]).

Леотихида привлекли к суду. Но царь, не веря в оправдательный приговор, не стал дожидаться решения судебной коллегии. Оп бежал в аркадскую Тегею и там скрывался на священном участке храма Афины-Алеи[51], опасаясь депортации, а может быть, и казни (Paus. III. 7. 9). Дом его по приговору суда был разрушен. Ограничилось ли наказание только разрушением дома, неизвестно. Судя но аналогичным делам, цари, обвиненные в получении взятки, приговаривались к значительным штрафам (Плистоанакт и Агис II). Возможно, штраф был наложен и на Леотихида. Диодор (XI. 48. 2) датирует изгнание Леотихида 476/5 г. В Тегее он жил до самой смерти в 469 г. (Her. VI. 72; Paus. III. 7. 9–10). Нет никаких свидетельств, сопровождался ли приговор детронизацией, или Леотихид и после бегства в Тегею продолжал считаться спартанским царем.

* * *

О судебных процессах по делам царей, обвиняемых в коррупции, сообщает также Фукидид. По его свидетельству, цари Плистоанакт и Агис II, правящие во 2-й пол. V в., обвинялись в получении взятки. Оба эпизода связаны были с их военной деятельностью.

Плистоанакт, царь из династии Агиадов (правил с большим перерывом с 458 по 408/7)

Царя Плистоанакта, сына победителя при Платеях Павсания, обвиняли в том, что в 446 г. он вместе с эфором Клеандридом взял от Перикла 10 талантов или, согласно Эфору (fr. 193 = Schol. ad Aristoph. Nub. 859), 20 талантов за то, чтобы увести войско из Аттики. Версию о взятке подтверждает, хотя и косвенно, Плутарх: в отчете Перикла об израсходованных им суммах среди прочего значилось 10 талантов, издержанных, по словам докладчика, «на необходимое» (Per. 23. 1), или, как спародировал его слова Аристофан, «на надобности важные» (Aristoph. Nub. 859). Плутарх сообщает, что «парод принял эту статью расходов без всяких расспросов, не входа в расследование этой тайны» (Per. 23. 1). Такое отсутствие любознательности у граждан, присутствующих на народном собрании, можно объяснить только одним — все афиняне прекрасно знали, на что именно были потрачены вышеозначенные 10 талантов. Но, с другой стороны, о том, что Перикл вел тайные переговоры со спартанским царем и подкупил его, сообщает только Плутарх, автор поздний и не особенно заботящийся о точности передаваемых им исторических фактов. Фукидид говорил лишь о подозрениях, возникших в Спарте после того, как Плистоанакт неожиданно прервал свой поход против Афин и вместе с войском вернулся домой (II. 21. 1).

Вся дальнейшая деятельность царя уже в ходе Пелопоннесской войны, в частности его неоднократные попытки начать переговоры с Афинами и активное участие в заключении Никиева мира, свидетельствует скорее о политической зрелости и способности к компромиссам, чем о склонности к взяточничеству. Возможно, и ранее, в 446 г., Плистоанакт, не желая чересчур ослаблять Афины, действительно вел переговоры с Периклом, но не о сумме взятки за предательство интересов родины, а о заключении мира на выгодных для Спарты условиях[52]. Эта умеренная по отношению к Афинам политика будет характерна и для сына Плистоанакта царя Павсания. В конце Пелопоннесской войны Павсаний помешает всесильному адмиралу Лисандру установить спартанский протекторат над Афинами и, более того, поможет восстановить там демократическую форму правления.

По возвращении спартанской армии из-под Афин Плистоанакта и Клеандрида судили. Эфора Клеандрида, не защищенного царским саном, заочно приговорили к смертной казни. Видимо, эфор не сомневался в судебном решении: не дожидаясь приговора, он бежал далеко на запад, в Южную Италию, где обосновался в Фуриях (Thuc. VI. 104. 2; Polyaen. II. 10; Strab. VI. 1. 14. р. 264). Что касается Плистоанакта, то его приговорили к огромному штрафу (согласно Эфору, штраф составлял 15 талантов — fr. 193 = Schol. ad Aristoph. Nub. 859). Юный царь то ли не захотел, то ли не мог его выплатить и, как утверждает Плутарх, добровольно ушел в изгнание (Per. 22). В качестве места пребывания он выбрал соседнюю Аркадию. Здесь он скрывался на территории священного участка Зевса Ликейского близ горы Ликей (Strab. VIII. 8.2. р. 388) «из страха перед лакедемонянами», как поясняет Фукидид (Thuc. II. 21.1; V. 16. 3; Plut. Per. 22–23). В отсутствие Плистоанакта царем был объявлен его малолетний сын Павсаний (Thuc. III. 26. 2).

Странным в этой истории представляется отказ от уплаты штрафа. Царские семьи в Спарте обладали большими богатствами, и трудно представить, чтобы сумма в 15 талантов настолько смутила Плистоанакта, что он предпочел уйти в изгнание. Скорее всего, царя приговорили к двойному наказанию: штрафу и изгнанию[53] — точно так же, как царя Агиса II в 419 г. (Thuc. V. 63; Diod. XII. 78). Заплатил ли он в конце концов штраф, неизвестно. Вероятно, из Спарты Плистоанакт вывез большие средства, которые в дальнейшем использовал для подкупа лиц, способных оказать ему помощь в пересмотре судебного решения.

По свидетельству Фукидида, Плистоанакта амнистировали и разрешили вернуться домой только через 19 лет, в 427/6 г. Своим возвращением он во многом был обязан дельфийским жрецам[54]. Фукидид рассказал, как действовали жрецы для того, чтобы добиться оправдания Плистоанакта: они постоянно давали спартанским послам, прибывающим в Дельфы, один и тот же совет: «Лакедемоняне должны вернуть с чужбины в свою землю потомка полубога — Зевсова сына. Иначе им придется пахать землю серебряным лемехом» (Thuc. V. 16. 2; Plut. Pyth. or. 19. 403 b). Богобоязненные спартанцы вняли рекомендациям Дельф и вернули Плистоанакту царскую власть. Его возвращение на родину было триумфальным и сопровождалось такими пышными церемониями, что о mix как явлении редком для Спарты посчитал нужным упомянуть Фукидид. Въезд Плистоанакта в город, но словам Фукидида, сопровождался «тисками, жертвоприношениями и торжественными обрядами, какие были установлены для первых царей при основании Лакедемона» (V. 16. 3).

Фукидид прямо не говорит, каким способом Плистоанакт добился от дельфийских жрецов столь действенной и постоянной помощи. Но он сообщает такие подробности, которые заставляют думать, что царь использовал все средства, включая взятки, чтобы обеспечить себе поддержку Дельф. По словам Фукидида, в Спарте постоянно ходили слухи о «противозаконном возвращении» Плистоанакта из изгнания. Противозаконность, по-видимому, усматривалась в том, что царь использовал запрещенные средства, добиваясь от жрецов регулярного повторения сфабрикованного но его требованию оракула.

Таким образом, возвращение Плистоанакта в Спарту — целиком заслуга дельфийского жречества. Этот уникальный случай еще раз подтверждает наличие особого рода отношений между спартанскими царями и жрецами в Дельфах. Стоит обратить внимание на время возвращения Плистоанакта: уже не первый год шла Пелопоннесская война, и спартанцы, как никогда раньше, нуждались в опытном полководце-царе. Этим, возможно, объясняется то, что они наконец прислушались к рекомендациям уважаемого оракула.

Агис II, царь из династии Еврипонтидов (годы правления — 427/26–399)

Кроме Плистарха Фукидид упоминает еще одного спартанского царя, обвиненного в коррупции. Это Агис II, возглавивший в 419 г. поход спартанцев и их союзников против старинного врага Спарты Аргоса. Поведете Агиса, уже находившегося под стенами Аргоса, показалось спартанским властям настолько подозрительным, что они по возвращении царя из похода предприняли расследование. Оказалось, что Агис по неизвестной причине вместо того, чтобы дать аргосцам генеральное сражение, внезапно, ни с кем не посоветовавшись, снял свой лагерь и ушел домой. При таких обстоятельствах, естественно, пошли слухи, что царь получил крупную взятку за отказ от дальнейших военных действий против Аргоса. В ставке Агиса, вопреки установленной практике (Her. IX. 76; Xen. Hell. II. 4. 36; Lac. pol. 13. 5), находился только один эфор. Он рассматривался как соучастник преступления. Ничем не мотивированное внезапное прерывание удачно начатой военной кампании вызвало такое возмущение сограждан, что сразу по возвращении домой Агис был привлечен к суду. Судьи вынесли стандартное в подобных обстоятельствах решете: срыть дом царя до основания, а на него самого наложить огромный штраф в сто тысяч драхм (около 17 талантов). Далее, по словам Фукидида, когда страсти немного улеглись, Агис как-то сумел оправдаться и добиться помилования (по-видимому, факт подкупа доказан не был) (Thuc. V. 63; Diod. ХII. 78)[55].

Но для самой царской власти в Спарте этот случай имел роковые последствия. Фукидид в связи с этими событиями упоминает о введении нового закона, лишившего военачальника права принимать самостоятельные решения: «Лакедемоняне… приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками, без согласия которых он не имел права выступать с войском из города» (V. 63. 4). Хотя Агис при повторном разбирательстве его дела не был отстранен от командования и не лишился царского звания, но в дальнейшем он мог принимать только решения, санкционированные коллегией десяти.

Постановление о введении коллегиального военного руководства было принято, вероятно, ad hoc и распространялось только на Агиса в качестве наказания за его неудачный поход против Аргоса.

Уже на следующий год после суда Агис II вновь был поставлен во главе спартанской армии. На этот раз спартанцы во главе с Агисом одержали победу над аргосцами и их союзниками под Мантинеей. Эта победа, конечно, реабилитировала царя в глазах спартанских властей, но в дальнейшем Агис всегда проявлял большую осторожность в вопросах внешней политики. Он менее всего был склонен к каким-либо рискованным инициативам, строго придерживаясь предписаний эфоров.

Павсаний, царь из династии Агиадов (первый период правления — 445/44–427/26; второй период правления — 408/7–395/94)

Для лишения царского звания иногда достаточно было крупной военной неудачи, даже не сопровождаемой обвинениями в получении взятки. Так, царь Павсаний в 395/94 г. был послан во главе спартанской армии в Беотию на помощь отряду, возглавляемому Лисандром. Однако он прибыл слишком поздно, уже после битвы при Галиарте, в которой погибли Лисандр и весь его отряд. По возвращении домой Павсаний предстал перед судом. Его обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни. Суд над Павсанием инспирировали, видимо, те же самые люди, личные и политические враги царя, которые тщетно добивались его осуждения восемью годами раньше.

Тогда, в 403 г., Павсания обвиняли в том, что он позволил афинскому демосу восстановить демократический строй в Афинах вопреки воле Лисандра. Последний решительно поддерживал Тридцать тиранов и с их помощью рассчитывал сохранить свое влияние на Афины. Периегет Павсаний сообщает ряд важных подробностей произошедшего в Спарте суда. Сведения эти уникальны, так как в источниках, как правило, не приводятся реалии спартанской судебной системы. Благодаря автору «Описания Эллады» известен не только состав судебной палаты, но и результаты голосования: 15 членов герусии, включая царя Агиса II, проголосовали за осуждение Павсания, 14 геронтов и весь эфорат в полном составе оправдали его (Paus. III. 5. 2). Таким образом, царь был оправдан с перевесом в четыре голоса, которые все принадлежали эфорам. Безусловная поддержка эфоров — свидетельство все возрастающего негативного отношения граждан к внешнеполитическому курсу Лисандра. Консолидированная позиция эфоров в деле Павсания — пример редкого для Спарты единения эфората и царской власти. Такая коалиция была возможна только при наличии общего врага, каким для большей части спартанской аристократии с ее традиционно консервативными устоями стал Лисандр. Судейская коллегия 403 г. признала Павсания невиновным, и на протяжении восьми лет, вплоть до второго суда, в Спарте сохранялся примерно тот же расклад политических сил, какой проявился при голосовании. Ситуация изменилась в пользу врагов Павсания вскоре после того, как трон Еврипонтидов занял Агесилай — вероятно, самый сильный и влиятельный из всех известных нам спартанских царей. Дождавшись первой же оплошности Павсания, его многочисленные враги во главе с Агесилаем затеяли новое судебное разбирательство.

В 394 г. Павсания привлекли к суду не столько за военную неудачу — скорее она стала только предлогом, — сколько за старое «преступление» — мягкость, проявленную им но отношению к афинским демократам. Таким образом, его дважды судили за одно и то же преступление. Приговор был очень суровым — смертная казнь, но этот вердикт был вынесен заочно. По-видимому, Павсаний не сомневался в том, что будет осужден, и предпочел уйти в изгнание. Сам суд и строгость приговора уже в древности породили слухи, что Павсаний умышленно опоздал и не пришел вовремя на помощь Лисандру, чтобы погубить своего политического противника. Как бы то ни было, в суровости приговора можно видеть уступку многочисленным поклонникам Лисандра, которые, конечно, требовали самого жесткого наказания для Павсания. Но решимости привести приговор в исполнение у спартанских властей не было. Павсанию позволили бежать в Тегею, где он провел остаток жизни в святилище Афины Алей как молящий о защите (Xen. Hell. III. 5. 25–6; Plut. Lys. 28–29; Diod. XIV. 89.1). Пребывая в соседней с Лаконией Тегее, Павсаний явно не опасался за свою жизнь. В противном случае он, подобно гармосту Фив Лисанориду, приговоренному к огромному штрафу после позорной сдачи в 379 г. Кадмеи (Plut. Pelop. 13), бежал бы за пределы Пелопоннеса.

По всей видимости, спартанские власти не предпринимали никаких попыток насильно вернуть Павсания в страну и привести приговор в исполнение. Это легко понять, если вспомнить результаты голосования 403 г., когда за оправдание Павсания высказалась большая часть судебной коллегии. Конечно, и через восемь лет у него оставалось немало сторонников в правящей элите. Кроме того, казнь царя мота бы сильно подорвать гражданский мир, необходимый для самого существования Спарты. В случае казни Павсания раскол общества был бы неизбежен. Осознание этого факта заставило власти пойти на разумный компромисс.

* * *

Еще одним стандартным способом удалить с политической арены неугодного царя или наследника трона было обвинение в незаконном происхождении. В качестве официальных обвинителей в делах такого рода выступали, как правило, эфоры. Именно им, согласно закону, было поручено следить за тем, чтобы цари были только из рода Гераклидов (Plat. Alcib. 1. 121 b; Plut. Agis 11).

Демарат, царь из династии Еврипонтидов (годы правления— 515–491)

Так, в незаконном происхождении был обвинен и на этом основании лишен власти царь Демарат, противник Клеомена I[56].

История вражды Клеомена и Демарата, приведшая обоих к потере власти, связана с их соперничеством за первенство прежде всего в военной сфере. Первое их столкновение произошло в 506 г. Двумя годами ранее к власти в Афинах пришли изгнанные Клеоменом демократы во главе с Клисфеном (Her. V. 66–73; VI. 131; Arist. Ath. pol. 20–22). Спартанцы, не желая с этим мириться, решили предпринять более серьезные усилия, чтобы впредь избавить себя от опаснейшего, с их точки зрения, афинского варианта демократии. В 506 г. была подготовлена внушительная экспедиция, куда кроме лакедемонян вошли также союзные контингенты, а во главе, согласно обычаю, встали оба царя (Her. V. 74). Но в решительный момент непосредственно перед сражением с афинянами Демарат со своей частью войска ушел. По-видимому, Демарату не хотелось участвовать в установлении корпоративной тирании в Афинах во главе с Исагором, креатурой царя Клеомена. Этот шаг Демарата привел к провалу всей военной кампании и вызвал ярость инициатора похода Клеомена.

Второй раз Демарат помешал Клеомену успешно завершить военное предприятие незадолго до похода Дария в Грецию. Когда Клеомен в 491 г. направился к Эгине, чтобы взять в плен руководителей персофильской партии, Демарату, уже с помощью интриг, удалось расстроить его планы (Her. VI. 50–51; Paus. III. 4. 3). По словам Геродота, Демарат действовал «не столько в интересах эгинцев, сколько из зависти и злобы» по отношению к Клеомену (VI. 61). В результате Клеомен был срочно отозван в Спарту (VI. 49–51; 61). В источниках нет ответа на вопрос, в чем конкретно обвинял Демарат своего коллегу. Но, судя по схожим ситуациям, имевшим место в спартанской истории, речь шла о подкупе: Клеомена, скорее всего, заподозрили в получении взятки от афинян, крайне заинтересованных в ослаблении Эгины.

История с провалом похода на Эгину, по-видимому, стала точкой невозврата во взаимоотношениях царей-соперников, после чего, как утверждает Геродот, вражда между царями стала «смертельной». Ведь Демарат положил конец двум очень важным внешнеполитическим инициативам Клеомена: «Сначала Демарат отвел свое войско из Элевсина, а затем оклеветал Клеомена, когда тот переправился на Этилу, чтобы наказать там сторонников персов» (Her. VI. 64).

Клеомен, не имея никакого законного повода избавиться от Демарата, решился на явно противозаконные и очень рискованные для него самого действия. Он задумал совершить «дворцовый» переворот, заменив царя Демарата его троюродным братом Леотихидом: у последнего была личная причина ненавидеть Демарата (Her. VI. 65). Заговорщики, не найдя ничего предосудительного в прошлой деятельности царя, обратились к единственной оставшейся у них возможности: они активно стали распространять слухи о якобы незаконном происхождении Демарата (VI. 61–64). Была ловко использована реплика Аристона, отца Демарата, сделанная в тот момент, когда он узнал о рождении сына. Аристон опрометчиво заявил, что Демарат не может быть его сыном. Позднее он никогда не высказывал сомнений в отношении своего отцовства (VI. 63). Эта история и стала поводом для предъявления Демарату обвинения в незаконном происхождении. Официальным обвинителем в суде стал Леотихид. Принадлежа к тому же царскому дому, что и Демарат, он, вероятно, смог привести целый ряд аргументов и представить свидетелей в поддержку весьма сомнительной версии.

Однако, несмотря на клятвенные показания претендента на трон Леотихида и старания царя Клеомена, герусия не решилась вынести самостоятельный вердикт и послала дело в «высшую» инстанцию — в Дельфы к оракулу Аполлона. Благодаря Геродоту, близко знакомому с дельфийским жречеством и их не всегда благовидными методами, стали известны подробности получения необходимого Клеомену оракула: «Когда по наущению Клеомена дело это перенесли на решение Пифии, Клеомен сумел привлечь на свою сторону Кобона, сына Аристофанта, весьма влиятельного человека в Дельфах. А этот Кобон убедил Периаллу, прорицательницу, дать ответ, угодный Клеомену. Так-то Пифия на вопрос послов изрекла решение: Демарат не сын Аристона. Впоследствии, однако, обман открылся: Кобон поплатился изгнанием из Дельф, а прорицательница была лишена своего сана» (VI. 66). В достоверности этого сообщения Геродота вряд ли можно сомневаться. С одной стороны, он хорошо знал многие местные истории, связанные с Дельфами, и в данном случае счел нужным сообщить даже имена тех, через кого действовал Клеомен. А с другой стороны, Геродот не был враждебно настроен к Дельфам и не стал бы возводить напраслину на дельфийских жрецов. Павсаний именно в связи с этой историей утверждал, что спартанцы были единственными, кто осмелился подкупить Пифию (III. 4. 5–6).

Предание свидетельствует, что дельфийские жрецы всегда выступали на стороне спартанских царей. Но в данном случае, поскольку спор шел между двумя царями, им пришлось сделать выбор, и этот выбор оказался в пользу Клеомена. Его сочли более влиятельным и авторитетным политиком, чем Демарата. Клеомен уже отличился на военном поприще, изгнав Писистратидов из Афин (Her. V. 64–65; Arist. Ath. pol. 19) и совершив победоносный поход против Аргоса (Her. VI. 76–82; Plut. De mul. virt. 4; Paus. II. 20. 8–10). После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые дары (Xen. Hell. IV. 3. 21), и вряд ли Клеомен был здесь исключением.

Итак, путем сложной интриги, в которую было вовлечено и дельфийское жречество, Клеомен сумел получить нужный ему оракул и с его помощью убедил спартанцев в том, что Демарат не сын царя Аристона. Демарат после своей отставки какое-то время оставался в Спарте как частное лицо и даже был избран на должность (Her.VI. 67. 1), возможно, эфора[57] Но, не добившись пересмотра своего дела, Демарат в конце концов покинул Спарту и нашел приют при дворе персидского царя (VI. 61–70). В 480 г. он сопровождал Ксеркса в его походе против Греции (Her. VII. 101–104; 209; 234–235; 239; VIII. 65; Diog. Laert. I. 72). В случае победы персов он, возможно, рассчитывал снова занять царский престол в Спарте.

Раскол между Клеоменом и Демаратом — первый хорошо известный пример вражды между двумя царскими домами в Спарте. В дальнейшем почти все правительственные кризисы будут связаны с взаимной враждой Агиадов и Еврипонтидов. Разногласия между царями культивировали и использовали в своих интересах разные политические силы. Как правило, цари являлись партийными лидерами противоборствующих политических группировок, отстаивающих интересы различных слоев спартанского общества. Их перманентную вражду использовали в своих целях прежде всего эфоры.

Леотихид, сын царя Агиса II и законный наследник трона Еврипонтидов.

Почти через столетие, в 399 г., по тому же обвинению, что и Демарат, был лишен прав на трон Леотихид (Xen. Hell. III. 3.1; Plut. Ale. 23. 7–8; Lys. 22. 4–6; Ages. 3. 6; Paus. III. 8. 7–10). В Спарте ходили слухи, что он — сын Алкивиада и потому не может считаться законным наследником Агиса II (Xen. Hell. III. 3. 2). Интрига, направленная против Леотихида, по-видимому, была задумана еще до смерти его отца. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора против сына, незадолго до смерти в присутствии свидетелей подтвердил свое отцовство и объявил Леотихида своим законным наследником (Plut. Lys. 22; Ages. 3). Однако в начавшейся после смерти Агиса борьбе за трон верх одержал Агесилай, дядя Леотихида. В его группу поддержки вошли эфоры и самый влиятельный на тот момент человек в Спарте — Лисандр. С их помощью Агесилай добился признания Леотихида плодом прелюбодеяния. При таком обвинении поддержка эфоров была абсолютно необходима. Как известно, в их обязанности входило наблюдение за чистотой царских родов (Plat. Alcib. I. 121 b: «…жены в их государстве охраняются эфорами, дабы по возможности предотвратить тайное рождение царя не от потомков Геракла». Пер. С.Я. Шейнман-Топштейн). По словам С.Я. Лурье, «было бы удивительно, если бы не нашлось ни одного эфора, чтобы засвидетельствовать, что Агис когда-то отрекся от Леотихида»[58].

В ходе борьбы за троп обе стороны использовали разнообразные аргументы, в том числе и религиозного плана. Так, профессиональный хресмолог и сторонник Леотихида Диопиф, знавший, по словам Плутарха, «много старинных прорицаний и считавшийся сведущим в божественных делах», извлек на свет и истолковал древнее пророчество, когда-то данное спартанцам. В нем речь шла о хромом правлении, а, как известно, Агесилай был хромым от рождения.

Спарта! Одумайся ныне! Хотя ты, с душою надменной,

Поступью твердой идешь, но власть взрастишь ты хромую.

Много придется тебе нежданных бедствий изведать,

Долго хлестать тебя будут войны губительной волны.

(Plut. Lys. 22. Пер. М.Е. Грабаръ-Пассек.)

Это стихотворное пророчество в качестве главного аргумента обвинения было зачитано Диопифом во время судебного разбирательства. Однако Лисандр с присущей ему изворотливостью обратил его против Леотихида. Он заявил, что «божество не имеет в виду хромоту как физический недостаток, но скорее предписывает остерегаться, чтобы престол не занял человек, не принадлежащий к царскому роду» (Xen. Hell. III. 3. 3).

Ксенофонт, описавший этот судебный процесс, завершил свой рассказ словами, что «город избрал царем Агесилая» (Hell. III. 3. 4). Под «городом» Ксенофонт, возможно, имел в виду апеллу — собрание всех полноправных граждан Спарты. При отсутствии ясно разграниченных полномочий между отдельными органами власти и примитивно ста судебной системы, основывающей свои решения не на писаных законах, а на обычаях и прецедентах, выбор судебной коллегии, как кажется, зависел от конкретной расстановки политических сил. За слишком общими формулировками вовсе не обязательно скрывалась спартанская апелла. Это мог быть и трибунал, состоящий из геронтов и эфоров. Именно такая коллегия в 403 г. оправдала царя Павсания (Paus. III. 5. 2).

Рассказ Ксенофонта — лучшее описание судебной процедуры, какую нам сохранила традиция. Оказывается, на суде имело место состязание сторон: с речами выступили Диопиф, защитник Леотихида, и Лисандр, его обвинитель. Судьи прислушались к мнению самого уважаемого на тот момент военачальника Спарты Лисандра, желавшего видеть на троне своего друга и покровителя Агесилая. В результате верх одержало не буквальное, а фигуральное истолкование данного оракула-загадки, и престол занял хромой Агесилай, а не законный наследник Леотихид. Последний лишился не только трона, но и имущества своего отца, поскольку был признан не его сыном (Plut. Ages. 4). После суда Леотихид, скорее всего, покинул Спарту точно так же, как в свое время это сделал Демарат.

Спорное толкование двусмысленного пророчества, вероятно, не дельфийского происхождения[59], и отказ от попытки проконсультироваться по данному вопросу с Дельфами не способствовали росту авторитета Агесилая. Новый царь никогда не забывал, каким способом он пришел к власти. Именно поэтому Агесилай, несмотря на бесспорные военные успехи, в отличие от большинства царей, всегда проявлял лояльность по отношению к эфорам и подчеркнуто уважительное к ним отношение (Plut. Ages. 4).

В судебных процессах над Демаратом и Леотихидом использовалось стандартное для Спарты обвинение, выдвигаемое против царей, — обвинение в незаконном происхождении. Оно оказалось исключительно эффективным как в случае соперничества двух царских родов, так и в случае борьбы за трон внутри одного и того же правящего дома. Возбуждали эти дела эфоры, и именно от их консолидированного решения зависел окончательный выбор общины.

Через полтора века после Леотихида лишился власти по столь же надуманному поводу царь Леонид II.

Леонид II, царь из династии Агиадов (правил с 252 по 235, с перерывом между 243 и 241)

Леонид II принадлежал к младшей ветви Агиадов и не имел надежды когда-либо занять царский трон. Молодость он провел на Востоке при дворе Селевка I и женился там на дочери какого-то сирийского правителя, от которой имел детей (Plut. Agis 10. 4; 11. 2, 6; 3. 9). В Спарту Леонид был вызван около 260 г. для того, чтобы стать опекуном своего внучатого племянника Арея II (Agis 3. 8; Paus. III. 6. 6). После смерти малолетнего Арея Леонид занял престол Агиадов, поскольку прямых наследников не осталось. Он стал открытым политическим противником царя-реформатора Агиса IV и лидером немногочисленного имущего сословия, заинтересованного в сохранении status quo. Но на первом этапе борьбы партия Агиса оказалась более влиятельной. Она сумела организовать судебный процесс против Леонида. Последнего судили «на основании одного древнего закона, запрещавшего Гераклидам приживать детей с чужестранкой и грозившего ему смертью, если он покидает Спарту, чтобы поселиться в другой стране» (Plut. Agis 11).

Однако царь Алис и его ближайшие соратники, понимая шаткость и призрачность подобного обвинения, решили заручиться поддержкой божества, не прибегая, однако, к помощи Дельф. Они обратились к местному священному обряду, чье описание дает Плутарх (Agis 11). По его словам, с периодичностью в девять лет цари подвергались особого рода религиозным испытаниям, которые осуществляли эфоры: если они видели падучую звезду на определенном участке неба, то считали это доказательством вины царя по отношению к богам.

Леонид стал первым и последним в истории Спарты царем, который лишился власти с помощью описанного Плутархом ритуала. Весьма сомнительное в правовом отношении судебное решение для сохранения хотя бы видимости законности было оформлено как божественное волеизъявление (Agis 11).

* * *

Как видно из приведенных выше примеров, далеко не всегда для устранения спартанского царя непременно требовалась санкция Дельф, как это было, например, в случае с Демаратом. Подкуп Клеоменом дельфийских жрецов и скандал, разразившийся в Дельфах после того, как обман открылся, научили спартанские власти, особенно в делах сомнительного свойства, обходиться собственными средствами. Предпочтение стали оказывать более послушным и легкоконтролируемым местным оракулам. Правящая элита не хотела привлекать внимание всей Греции к своим внутренним «разборкам» и потому старалась опираться исключительно на местную сакральную практику.

Серия судебных процессов и депортаций царей в V — па-чале IV в. была инициирована в основном коллегией эфоров. Этот институт, органически встроившись в олигархическую иерархию, занял в ней ключевое положение и возглавил спартанское правосудие. Все как судебные, так и внесудебные решения в отношении главных политических лиц государства принимались герусией совместно с эфорами, причем эфорат в этом тандеме выступал в качестве движущей силы.

Согласно традиции, впервые эфоры были привлечены к суду над царем Клеоменом I. Таким образом, был создан прецедент, оказавший большое влияние на будущее. Клеомен стоит в начале длинного списка царей или претендентов на царский трон, которые привлекались к суду, иногда и не по одному разу. Так, дважды судимы были царь Клеомен, регент Павсаний, царь Агис II и царь Павсаний. По одному разу привлекались к суду царь Демарат, царь Леотихид II, царь Плистоанакт и Леотихид, сын Агиса II. Стоит обратить внимание на результаты судебных разбирательств, имевших место в V — начале IV в. В этот период царей нередко оправдывали. Так, дважды были оправданы царь Клеомен и регент Павсаний. Царей Плистоанакта и Агиса II присудили к большим штрафам. Но Агис добился пересмотра дела и в конце концов был оправдан. Царь Демарат и наследник трона Леотихид решением суда были объявлены незаконнорожденными и лишены права на царское звание. Единственным царем, которого присудили к смертной казни в результате правильного судебного процесса, оказался Павсаний. Но приговор не был приведен в исполнение. Павсаний был последним в списке царей, судимых между началом V и началом IV в.

Характерной чертой судебной системы Спарты была фактическая замена одного приговора другим. Так, целому ряду царей, присужденных к большим штрафам (Леотихид II, Плистоанакт) или даже смертной казни (царь Павсаний), предоставили возможность уйти в изгнание и не делали никаких попыток силой вернуть их на родину. Такое поведение властей объясняется, по-видимому, двумя главными страхами, присущими политической элите, — страхом перед ростом политической нестабильности и страхом совершить святотатство.

Представление о божественном происхождении царской власти всегда оставалось сильным сдерживающим фактором против насилия над спартанскими царями. До самых поздних времен эллинизма сохранились отголоски их былой неприкосновенности (Agis 19; 21).

Немногие случаи внесудебной расправы над царями относятся или ко времени ранней классики, или уже к периоду позднего эллинизма. Первая подобная история имела место около 488 г.: совершил вынужденное самоубийство царь Клеомен. Через несколько лет точно таким же внесудебным способом избавились от регента Павсания. Но после этих эксцессов от насильственных действий против царей, совершенных без санкции суда, отказались. Только через 250 лет после гибели Клеомена и Павсания снова прибегли к этой практике, правда с важной оговоркой: царь-реформатор Агис был казнен по решению суда, хотя сам суд был нелегитимным и носил чисто формальный характер (Plut. Agis 19–20). Столь длительный мораторий на смертную казнь в отношении царей помимо соображений религиозного плана можно объяснить прежде всего опасением вызвать политический кризис в стране.

Заключение

Царскую власть в Спарте некоторые ученые рассматривают как государственно-правовую аномалию. В целом это верно, если считать подобной аномалией все государственное устройство Спарты. Диархия была интегральной частью спартанской евномии наряду с эфоратом и герусией. Трудно себе представить функционирование спартанского политического механизма без этих трех основных компонентов. Спартанская диархия по сути своей являлась саморегулирующейся системой. Естественное соперничество двух царских домов автоматически ограничивало царскую власть как таковую и существенно сокращало усилия полиса в борьбе с царским самовластием.

Институт царской власти в Спарте проявил поразительную жизнеспособность. Цари исчезли вместе с исчезновением самой Спарты как независимого государства. Столь длительное сохранение царской власти, конечно, говорит о том, что политическое развитие Спарты сильно отставало от привычной нормы. Существование царей в классической и эллинистической Спарте считалось писателями древности анахронизмом, но вряд ли стоит говорить о спартанской царской власти как об абсолютно ненормальном явлении. Спартанская диархия сохранялась по тем же самым причинам, что и другие особые черты этого режима; они были реликтами племенного общества, удачно приспособленными для нужд олигархического по своей сути государства. В большинстве греческих полисов архаического времени первым шагом рождающегося полиса было уничтожение царской власти знатью, как, например, в Афинах. Но если для греческих полисов спартанский путь развития является уникальным, то он имеет некоторое сходство с борьбой сословий в Риме. Правда, царская власть в Риме была уничтожена, но два консула, пришедшие на смену римским царям, поистине имели царскую власть. Подобно спартанским царям, они пользовались неограниченным военным авторитетом, в то время как дома являлись лидерами сената.

Несмотря на тенденцию к уменьшению властных функций царей, царская власть в Спарте так никогда и не стала призрачным институтом, сохраняющим только имя и форму и потерявшим свое главное содержание. Однако эфорат, уже в конце архаического периода превратившийся в главный исполнительный орган страны, сильно «пододвинул» царей даже в их основном домене — военном руководстве. Так, уже в период Пелопоннесской войны эфоры координировали и контролировали все военные действия. Вместе с герусией они осуществляли жесткий контроль над царями, находящимися в действующей армии.

Причем со времени Пелопоннесской войны явно прослеживается тенденция к численному росту коллегиальных надзирателей, посылаемых к военачальникам, главным образом к царям. Коллегии из десяти или одиннадцати советников неоднократно посылали в действующую армию к высшим военным руководителям, царям и навархам (Thuc. V. 63. 4; VIII. 39. 1). В 395 г. к Агесилаю в Малую Азию отправилось уже тридцать советников (Xen. Hell. III. 4. 20; IV. 1. 5; 30; 34; Diod. XIV. 79; Plut. Lys. 30). Столько же сопровождало царя Агесиполида I в его походе против олинфян в 381 г. (Xen. Hell. V. 3. 8). Это очень интересная практика — отправка чрезвычайных комиссий к театру военных действий. И по мере того, как в ходе войны усиливаются автократические и индивидуалистические тенденции в поведении представителей исполнительной власти, нарастает и давление на них со стороны государства. Спартанский полис компенсировал такого рода тенденции усилением контроля над своими главнокомандующими.

Аристотель называет спартанскую царскую власть постоянным наследственным военным руководством (Pol. III. 10. 1. 1285 b; 6. 22. 1271 а). Война в древних обществах — очень важная сфера деятельности, особенно в таких государствах, как Спарта. Здесь социальная организация была полностью ориентирована на войну. В таких условиях уменьшение или расширение властных функций спартанских царей во многом зависело от их военных успехов. Успешный полководец вполне мог рассчитывать на то, что и дома он будет пользоваться большим влиянием. Этому способствовали и его вполне «мирные» функции: статус верховного жреца, простата периеков, судьи в делах семейного права и, наконец, главы спартанских проксенов (Her. VI. 57).

Царь, находясь вне армии и не имея никакого вооруженного отряда телохранителей, тем не менее мог обладать большим политическим весом благодаря целому ряду факторов, включая силу своей собственной личности. Большое значение имели такие личные качества царя, как умение завоевывать авторитет, политическое чутье, талант военачальника и дипломата. Как известно, число спартанцев нецарского происхождения, которые вершили бы спартанскую политику, незначительно — это легендарный эфор Хилон, полководцы и талантливые дипломаты Брасид, Лисандр и Анталкид. Самые же важные события спартанской истории чаще всего связаны с именами спартанских царей. Причем среди царей были не только выдающиеся полководцы, но и крупные реформаторы.

Так, инициаторами поправки к Большой ретре, по свидетельству Плутарха, являлись цари Феопомп и Полидор (сер. VII в.). Им же традиция приписывает и учреждение эфората, второй по значению конституционной перемены после законов Ликурга (Arist. Pol. V. 9. 1. 1313 а 25–34). Царя Феопомпа как автора эфората Платон даже называет «третьим спасителем» государства (Leg. III. 692 а). А спустя пять веков, уже в эллинистической Спарте, цари Агис и Клеомен (2-я пол. III в.) провели самые радикальные после законодательства Ликурга социально-политические реформы, среди которых следует назвать и уничтожение эфората.

Реформаторская деятельность спартанских царей — самое убедительное доказательство того, что царская власть в Спарте была очень важной политической силой, а сами цари пользовались огромным авторитетом в спартанском обществе.

Глава 2.

Спартанский эфорат

Происхождение эфората

Мы почти ничего не знаем о том, что происходило в Спарте непосредственно после законодательства Ликурга. Можно только предполагать, что неприятие частью общества нового порядка и тяжесть перестройки, усугубляемая постоянными войнами, не способствовали гражданскому миру. Аристотель в самой общей форме сообщает, что в Спарте после Ликурга было весьма неспокойно (Pol. V. 6. 1–2. 1306 b — 1307 а). Из его краткой реплики можно сделать вывод, что, скорее всего, ближе к концу VIII в.[60] в Спарте разразился серьезный политический кризис, сопровождавшийся требованиями передела земли (Pol. V. 6. 1. 1306 b 30–31)[61].

Разрешился этот кризис конституционным путем. В Спарте была предпринята целая серия реформ, целью которых было модифицировать законодательство Ликурга и приспособить его к изменившимся условиям жизни спартанского общества. Среди этих перемен одной из важнейших является учреждение новой магистратуры — эфората. Это нововведение античная традиция, как правило, приписывала царю эпохи Первой Мессенской войны (2-я пол. VIII в.) Феопомпу[62].

Особый авторитет этой традиции придает свидетельство Аристотеля. Эфорат, по словам Аристотеля, был введен именно царем Феопомпом (Pol. V. 9. 1. 1313 а 25–34). Феопомпа, вероятно, имел в виду и Платон, говоря, что эфорат учредил «третий спаситель» государства (Leg. III. 691 е — 692 а). Платон явно отделял создание эфората от установления двойной царской власти и герусии и представлял этот акт как третью ступень в развитии спартанской конституции. Свидетельства Платона и Аристотеля кажутся тем более надежными, что в Большой ретре, самом раннем конституционном акте, где сформулированы законы Ликурга (Plut. Lyc. 6. 2–3), эфорат не фигурирует. После Аристотеля традиция о неликурговом происхождении эфората стала общепринятой. Ее следы мы находим у Полибия, Диодора, Страбона, а из латинских авторов — у Цицерона.

Этот взгляд на время возникновения эфората впервые возник, по-видимому, в конце V в., когда составители хроник стали ревностно заниматься списками должностных лиц. Тогда обнаружилось, что список эфоров-эпонимов ведется с 754/3 г., а Ликург, согласно древней традиции, жил гораздо раньше[63]. Основываясь на этой дате, тут же нашли и возможного автора эфората. Им был объявлен царь Феопомп — руководитель спартанской армии во время Первой Мессенской войны[64]. Эту версию об авторстве Феопомпа знали уже Платон и Аристотель и считали ее вполне достоверной.

Поскольку в нашей традиции учреждение эфората связывается с царем Феопомпом (785–738) и Первой Мессенской войной (743–724), то этот институт введен был, скорее всего, приблизительно в то время, с которого начинается традиционный список эфоров-эпонимов, приводимый александрийскими учеными Эратосфеном и Аполлодором (Apollod. Chron. 244 F 335 а)[65], то есть около 754/3 г. или немногими годами позже. Большинство исследователей не сомневаются в достоверности списка эфоров-эпонимов, хотя, возможно, самые первые имена в этом списке, как и в списке спартанских царей, были фиктивными. При своем создании коллегия эфоров мыслилась как магистратура «второго плана», подчиненная царям и геронтам. Возможно, первоначально эфоров назначали сами цари из числа своих родственников и друзей. Таким образом, ими могли стать только знатные люди наподобие критских космов (Arist. Pol. II. 7. 5. 1272 а). Но поскольку в классическое время эта должность была уже выборной, то сам переход от принципа назначения к выборному принципу должен был произойти еще в период архаики. когда именно случился этот важный сдвиг в сторону создания регулярной выборной магистратуры и эфорат окончательно эмансипировался от царской власти, сказать трудно. Во всяком случае, эта трансформация, скорее всего, произошла задолго до середины VI в., ибо к этому моменту эфорат выступает уже как совершенно самостоятельная политическая сила. В немалой степени преобразованию эфората мог способствовать военный фактор: затяжные войны с Мессенией не давали возможности царям уделять достаточно времени своим «мирным» обязанностям, особенно в судебной сфере. В результате «царский» эфорат постепенно превратился в орган, уже мало зависимый от царей.

Античное предание, по-видимому, верно передает основной мотив создания этой должности: необходимость постоянного присутствия в самой Спарте должностных лиц, призванных исполнять судебные функции, ранее принадлежавшие исключительно спартанским царям (Plut. Clеom. 10). Видимо, в представлении царей эфоры должны были стать их заместителями в судебной сфере точно так же, как пифии уже были их заместителями в деле сношения с пифийским Аполлоном (Her. VI. 57). В условиях длительной войны с Мессенией подобная передача части «городских» функций от царей к их заместителям представляется вполне возможной. В дальнейшем эфоры навсегда сохранили свой чисто гражданский статус,[66] во всех прочих отношениях претерпев значительные изменения. Ведь эфорат классического периода — это уже совсем другая магистратура, в неприкосновенности сохранившая от момента своего создания, пожалуй, только название. Даже численный состав эфоров, равный пята, не обязательно соответствовал их первоначальному количеству. Число эфоров, как правило, связывают с территориальным делением на пять спартанских деревень, или об[67]. Но это деление само не является первоначальным, оно сменило деление на три дорийские филы. Поэтому те, кто считает эфорат исконно дорийским институтом, полагают, что первоначально коллегия эфоров могла состоять из двух или трех членов[68].

Мнение об эфорате как институте, возникшем после Ликурга и никак не связанном с этим великим законодателем, уже в IV в. стало общепринятым в Спарте и воспринималось как самоочевидный факт. Распространению и укоренению этой версии немало способствовали сами спартанские цари. Они были жизненно заинтересованы в том, чтобы лишить эфорат ореола святости и неприкосновенности, объявив его институтом, никак не связанным с Ликургом. Спартанские цари не раз использовали в своих политических целях этот аргумент — неликургово происхождение эфората. Ничто не могло нанести больший вред авторитету эфората, чем подобное утверждение. В конце концов царю Клеомену III в 227 г. до н. э. удалось избавиться от эфората самым радикальным образом — путем убийства эфоров и уничтожения самого института (Plut. Cleom. 8–10). Эти свои противоправные действия Клеомен и его сторонники объясняли согражданам как возвращение к золотому веку Ликурга и как очищение Спарты от той скверны, которая завелась здесь позже.

Плутарх, для которого основным источником знаний о спартанских учреждениях был, по-видимому, Аристотель, приводит подробную версию возникновения эфората: «…во время сильно затянувшейся войны против мессенцев цари, постоянно занятые походами, стали выбирать судей из числа своих друзей и оставляли их гражданам вместо себя, назвав эфорами, то есть "блюстителями". Сначала они были просто царскими слугами и помощниками, однако мало-помалу сами вошли в силу, и так, незаметно, образовалась как бы особая должность, или управление» (Plut. Cleom. 10. 3–5). Согласно Плутарху, эфорат постепенно эволюционировал от органа, подчиненного царям, к самостоятельно правящей коллегии.

Однако в античном предании не было полного единодушия относительно времени возникновения эфората, а следовательно, и относительно автора или авторов этого нововведения. Версии Аристотеля о времени возникновения эфората противоречат свидетельства более ранних историков — Геродота (1. 65. 4), Ксенофонта (Lac. pol. 8. 3), а также, возможно, Эфора (Fgrffist 70 F 149)[69]. Они были уверены, что эфорат — это ликургов институт. Здесь важно отметить, что Геродот, первый из греческих историков связавший эфорат с Ликургом, только передавал традиционную точку зрения современных ему спартанцев (Her. I. 65. 4: «как сами спартанцы говорят»). До конца V в. эта версия, по-видимому, считалась официальной, и как таковую ее воспринимали греческие историки, относящиеся к поколению Геродота или Ксенофонта. Иногда этот взгляд встречается и в более поздних источниках, например, у Юстина (III. 3). Приведем кажущееся нам верным мнение эстонского антиковеда М. Кыйва о причинах появления ликурговой версии возникновения эфората. «Традицию, ассоциирующую создание эфората с Ликургом, можно легко объяснить как результат обычного для устной традиции средства: сводить всё к герою-основателю из далекого прошлого. Даже если эта версия не была общепринята во времена Тиртея, возможно, потому что эфорат еще не приобрел достаточного значения, чтобы заслужить приписывания его создания великому акту прошлого, это могло произойти практически в любое время после того. Широко распространенная слава Ликурга должна была сделать подобную атрибуцию не только возможной, но даже желательной»[70]. Но, как мы уже отмечали, защитники ликургова происхождения эфората уже во времена Аристотеля были в меньшинстве.

От архаического периода спартанской истории до нас дошло два действительно древних документа: это Большая ретра, текст которой приводит Плутарх в биографии Ликурга (6. 5).[71], и фрагменты из поэмы Тиртея «Евномия» (Tyrt. ар. Plut. Lye. 6. 10 = fr. 3b Diehl³), центральные стихи которой выглядят как парафраза Большой ретры[72]. Тиртей в своей поэме перечисляет три конституционных составляющих спартанского полиса: царей, геронтов и рядовых членов общины. Сотрудничество между ними было основным содержанием и Большой ретры — документа, заложившего базис спартанской государственности. Но в обоих древних источниках нет никаких прямых указаний на учреждение эфората в период, который уже в классическое время прочно ассоциировался с Ликургом. Правда, в науке не раз высказывались предположения, что упоминаемые и в Большой ретре, и у Тиртея «мужи из народа» (δημότας άνδρας) — это явный намек на эфоров[73], но доказать эту гипотезу, несмотря на всю ее привлекательность, невозможно.

В древней традиции обособленно стоит одно позднее свидетельство уже эллинистической эпохи, по-разному понимаемое учетами. Так, согласно Сосикрату, «именно Хилон учредил должность эфоров при царях» (Sosicr. ар. Diog. Laert. I. 68). Из этих слов Сосикрата иногда делают вывод, что мудрец Хилон основал эфорат и сам стал первым эфором. Соси-крат датирует эфорат Хилона 56-й олимпиадой (556–552 гг.). Но большинство исследователей полагают, что слишком краткая, а потому и двусмысленная сентенция Сосикрата скорее служит доказательством усиления авторитета эфоров при Хилоне. Как замечает М. Кыйв, «этот пассаж остается полностью изолированным, демонстрируя, что вера в Хилона как автора эфората никогда не была широко распространена в древности»[74].

К сожалению, ни одна из имеющихся в нашем распоряжении древних версий о времени возникновения эфората не может считаться абсолютно надежной. Ибо та, которая считает эфорат за ликургово установление, принимает за аксиому единство и единовременность спартанской конституции. Другая же традиция, согласно которой автором эфората является царь Феопомп, основывается на том, что официальный лист эфоров начинается с сер. VIII в. По-видимому, при существующем состоянии источников трудно отдать решительное предпочтение той или иной традиции. Нельзя исключить и возможности, что в Спарте одновременно существовали две параллельные традиции о происхождении эфората: одна приписывала создание эфората Ликургу, а другая — Феопомпу. Эти версии могли быть согласованы между собой с помощью несложного приема: Феопомп улучшил прежний эфорат, созданный Ликургом, точно так же, как он улучшил Большую ретру, добавив к ней поправки[75].

В зависимости от того, кого считают автором эфората, решают и вопрос о времени возникновения этой должности. Среди ученых нового и новейшего времени, так же как и среди древних авторов, нет единства мнений на этот счет. В науке обсуждались и продолжают обсуждаться три возможных варианта возникновения эфората: до Ликурга, при Ликурге или после Ликурга. Так, не раз уже высказывалось мнение, что эфорат — древний дорийский институт точно так же, как апелла, цари и совет старейшин. По мнению сторонников этой точки зрения, эфорат как общедорийский орган надзора появился в Спарте вместе с дорийцами, т. е. в XI–X вв. Этот взгляд мы находим уже у Карла Отфрида Мюллера, крупнейшего немецкого антиковеда, который еще в 20-е годы XIX в. опубликовал свое фундаментальное исследование, посвященное дорийцам[76]. По мнению К.О. Мюллера и его последователей, таких авторитетных, например, как Эд. Мейер и Г. Вейд-Джери[77], эфоры являлись судьями в дорийских общинах и соответствовали афинским фесмофетам. Ликург, таким образом, не создал эфорат, а преобразовал его, установив количество эфоров соответственно числу городских районов (об), руководствуясь уже территориальным, а не родовым принципом. В доказательство доликургова происхождения эфората приводили, как правило, поздние надписи из лаконских городов, где среди прочих магистратов названы и эфоры[78], а также вспоминали космов критских городов. Ведь в них Аристотель видел близкую аналогию спартанским эфорам (Arist. Pol. II. 7. 4–7. 1272 a-b).

Эдуард Мейер, один из ведущих немецких антиковедов рубежа XIX–XX вв., считал эфорат древним дорийским институтом и резко критиковал античное предание о позднем происхождении эфората. Он выдвинул гипотезу, согласно которой традиция о постликурговом происхождении эфората восходит своими корнями к царю Павсанию, в изгнании написавшему политический трактат пропагандистского толка. В этом трактате, как полагает Эд. Мейер, речь могла идти о необходимости уничтожить эфорат (Arist. Pol. V. 1. 5. 1301 b 17–21). Царь Павсаний старался убедить своих читателей, что этот поздний институт исказил прекрасные во всех отношениях законы Ликурга. Растиражированное в поздней традиции это ложное, по словам Эд. Мейера, предание стало восприниматься как единственно верное[79]. Эд. Мейер полагал, что эфорат лишь в VI или V веках развился до гражданского судебного органа, а первоначально он был необходимым элементом дорийского «дворянского» государства. Той же точки зрения на эфорат придерживался и Г. Дикинс, автор давно ставшей канонической работы о Спарте. По его словам, «эфорат был институтом, возникшим одновременно с формированием дорийского государства, но исключительное значение в Спарте он стал приобретать только около 620 г. Эфоры — это часть конституционного наследия спартанского народа, иначе тяжело понять, почему эта должность существовала в таких далеких друг от друга местах, как Крит, Фера и Гераклея… Поэтому мы делаем вывод, что… эфоры относятся к до пелопоннесской древности»[80].

В настоящее время взгляд на эфорат как древний дорийский институт высказывается крайне редко. Уже автор статьи в «Реальной энциклопедии», самом авторитетном словаре по древней истории, с большой осторожностью формулирует свою точку зрения на этот счет: «Поскольку принятие учреждения эфората Феопомпом имеет хронологические трудности, то нужно, по крайней мере, согласиться, что в древности не существовало достоверной традиции о возникновении этой должности и ее появление теряется в незапамятных временах. Была ли она ликургова или доликургова — вопрос, который, вероятно, и не стоит поднимать»[81].

Георг Бузольт, автор давно ставшего классическим общего компендиума по истории античного государства и права, относил эфорат скорее к ликурговым институтам, хотя и признавал, что «эфорат носит более молодой характер, чем царская власть и герусия»[82]. Он предложил свое объяснение тому, каким образом в древности мог появиться взгляд на эфорат как учреждение, возникшее после Ликурга. Г. Бузольт считал, что эта версия возникла в Греции не ранее конца V в., но ее появление он объяснял иначе, чем Эд. Мейер. По мнению Г. Бузольта, именно в это время в Греции ревностно стали заниматься списками должностных лиц, в том числе и спартанскими. Хронографы, поняв, что лист эфоров никак нельзя связать с Ликургом, так как, согласно всем древним расчетам, великий законодатель принадлежал к более ранней эпохе, объявили эфорат учреждением, возникшим позже и не имеющим никакого отношения к Ликургу. Но, как полагал Г. Бузольт, эта версия стала преобладающей не ранее IV в.[83]

В последнее время в защиту ликургова происхождения эфората выступил автор единственной монографии, вышедшей в послевоенные годы и непосредственно посвященной эфорам, французский исследователь Николя Рише. По его мнению, эфорат и Большая ретра — синхронные явления. Правда, для доказательства своей гипотезы он прибегает к весьма сомнительному построению: он утверждает, что под словами δημότας ανδρας («мужи из народа») в поэме Тиртея (Tyrt. fr. 3 v. 5–6 Diehl³ = Plut. Lyc. 6, 5), скорее всего, имелись в виду эфоры. По его мнению, они так назывались потому, что выбирались из всей массы граждан[84].

В пауке иногда делаются попытки примирить две основные версии происхождения эфората. Приведем, в частности, мнение Николаса Хэммонда — автора важного исследования, посвященного проблемам создания классического спартанского полиса. Он полагал, что эфорат не был упомянут в Большой ретре по единственной причине: в тот момент эфоры еще не считались фигурами первого плана. Рост политического влияния эфората, согласно Н. Хэммонду, начался в правление Феопомпа. На это ясно указывает тот факт, что именно с этого момента — с сер. VIII в. — эфорат становится эпонимной магистратурой[85].

Оригинальной, но недоказуемой представляется версия о появлении эфората в результате трансформации древней жреческой коллегии, постепенно приобретшей политические и административные полномочия и даже потерявшей свое первоначальное название. Так, по мнению С.Л. Лурье, эфоры или, по крайней мере их предшественники, изначально были чисто сакральной коллегией и назывались астеропами, так как они специализировались на гадании по звездам[86].

Иногда прообраз эфоров, во всяком случае на первой стадии их существования, видят в гомеровских вестниках. Как и последние, эфоры должны были созывать народ на собрания, а геронтов — в герусию и на заседания суда, объявлять о наборе в ополчение и сопровождать царей в походе, как это делали вестники в гомеровских поэмах.

Но если оставить в стороне умозрительные конструкции и руководствоваться только имеющимися в нашем распоряжении данными традиции, то наиболее убедительной нам представляется версия о постликурговом происхождении эфората. К этой традиции склоняется большинство современных исследователей. Она кажется наиболее достоверной уже потому, что достаточно подробно изложена Аристотелем. Аристотель считал реформу Феопомпа очень важным этапом в развитии спартанского полиса. Царь Феопомп, по его словам, введя эфорат, сознательно пошел на умаление своих полномочий, уступив рядовым гражданам часть своих функций во имя сохранения царской власти как таковой: «Ослабив значение царской власти, он тем самым способствовал продлению ее существования, так что в известном отношении он не умалил се, а, напротив, возвеличил» (Arist. Pol. V. 9. 1. 1313 а 27–30). Это свидетельство Аристотеля имеет для нас исключительную важность. Ведь здесь речь идет о компромиссе между спартанскими царями и гражданской общиной, компромиссе, который был призван обеспечить Спарте социальный мир. После Феопомпа лучшие из спартанских царей не только будут защищать свое отечество на полях сражений, но и рисковать семейным имуществом, личным авторитетом и даже собственной жизнью рада целей, значимых для всего общества. Достаточно вспомнить спартанских царей конца III в. Агиса и Клеомена, которые предприняли героическую попытку спасти государство от надвигающейся социальной катастрофы: один — ценой своей жизни, другой — ценой изгнания.

Что касается царя Феопомпа и его коллеги, то им Спарта, по-видимому, обязана длительным внутренним миром. Судя по даму, что в классический период цари с эфорами каждый месяц обменивались клятвами (Xen. Lac. pol. 15. 7), между ними существовал какой-то формальный договор, согласно которому цари признавали за эфорами как представителями общины право на ограничение царской власти ради сохранения гражданского согласия. Впрочем, сами цари могли быть заинтересованы в появлении такой должности, как эфорат. Ведь эфоры должны были защищать царскую власть от устремлений знати. Учреждение эфората можно считать логическим продолжением реформ Ликурга[87]. Сама же эта реформа выглядела скорее как антиаристократическая, чем антимонархическая мера.

Дальнейшее развитие этой магистратуры традиция связывает с именами двух эфоров. Это полумифический призрачный Астероп (конец VII в.)[88], который, согласно Плутарху, расширил полномочия эфоров (Cleom. 10), и Хилон (сер. VI в.), лицо уже вполне историческое (Diog. Laert. I. 68). Забота о соблюдении законов всеми гражданами, особенно царями, стала, как кажется, их главной задачей. Компромисс, заключенный между царями и обществом, способствовал сохранению в Спарте гражданского мира и придал устойчивость ее государственному строю.

Античная традиция утверждает, что эфоры, во всяком случае во времена Геродота, Ксенофонта и Аристотеля, стали, по сути дела, правительством Спарты. В этот период эфорат уже господствовал над всеми ведомствами. Недаром у многих древних авторов (например, у Фукидида и Ксенофонта) эфорат идентифицируется с правительством (τα; τεωλη) Спарты, настолько эта магистратура заслонила собой все остальные правящие институты. Спарта стала поистине «государством эфоров»[89]. Такая метаморфоза могла произойти с эфоратом только в период архаики, так как уже в V век эфорат вошел в своем классическом виде, что засвидетельствовано всей античной традицией.

Эфор Хилон и преобразования середины VI века

Архаическая история Спарты, по сути дела, безымянна. Как правило, мы не только не знаем деяний тех или иных персонажей спартанской истории, мы не знаем даже их имен. Исключение составляют только спартанские цари и в значительно меньшей степени — эфоры. Поэтому любое упоминание о деятельности эфоров в архаической Спарте имеет для нас немалое значение. Эта важнейшая коллегия появилась, по-видимому, в середине VIII в. Основной мотив создания эфората — необходимость постоянного присутствия в самой Спарте должностных лиц, призванных исполнять некоторые функции занятых на войне царей.

Преобразование эфората или скорее создание принципиально новой структуры, но заключенной в старую, уже ставшую привычной форму можно связать только с одним персонажем в истории архаической Спарты. Это эфор Хилой, которого считают автором «нового» эфората, по сути дела, методом исключения. Древняя традиция сохранила именно его имя, и, несмотря на свою фрагментарность и, как правило, позднее происхождение, дошедшее до пас предание о Хилоне и его преобразованиях — единственное, способное пролить свет на события спартанской истории позднеархаического периода. Рассмотрим все упоминания об эфоре Хилоне, сохраненные древней традицией.

Начнем с того, что Хилон, бесспорно, историческая фигура. Тому есть документальное подтверждение. В списке эфоров Хилон значится под 556 г., и, хотя список эфоров до нас дошел через вторые и третьи руки, в его надежности, начиная, по крайней мере с VI в., мало кто сомневается. Дата его эфората подтверждается хрониками Аполлодора и Евсевия (Apollod. Chron. 244 F 335 с; Euseb. Chron. II. 96–7; Diog. Lacrt. I. 3. 68). В источниках нет каких-либо прямых сведений о происхождении Хилона, но, судя по косвенным данным, он, скорее всего, принадлежал к знатному роду. Его сын был олимпиоником, а потомки — близкими к обеим царским семьям людьми (Нет. V. 41; VI. 65; Xеn. Hell. VII. 4. 23). Судя по редкому для дорийцев имени, род Хилона ахейского происхождения.

Даты рождения и смерти Хилона неизвестны. Согласно Диогену Лаэртскому, Хилон прожил долгую жизнь и умер вскоре после 555 г. от радости, «приветствуя своего сына после олимпийской победы того в кулачном бою» (I. 3. 72). Диоген Лаэртский считал, что Хилон был стариком уже во время 52-й Олимпиады, т. е. в 572 г. (1. 3. 72). Таким образом, в 555 г. заканчивалась, а не начиналась его политическая карьера. Ему тогда было около 70 лет.

По-видимому, именно в 70-е — 50-е гг. VI в. Хилон непосредственно участвовал в политической жизни Спарты и был, вероятно, генератором плавных для той эпохи политических новаций. Возможно, поиски останков ахейских героев — это тоже его идея. Как бы то ни было, Хилон был настолько значительной фигурой, что после смерти он, подобно Ликургу, почитался как герой (Paus. III. 16. 6) и даже имел в Спарте свое святилище (III. 16.4).

Но кроме традиции об эфоре Хилоне как политике существовала другая традиция, скорее всего лаконского происхождения, уже хорошо известная Геродоту. Оказывается, эфор Хилон был знаменитым спартанским мудрецом, политиком и философом, славящимся своей проницательностью (Her. I. 59; VII. 235). В качестве примера его дальновидности и политической мудрости приводится исторический анекдот относительно стратегически важного для Спарты острова Кифера. Хилон полагал, что для Спарты этот остров представляет крайнюю опасность, ибо легко может стать базой для вражеского флота. Отсюда приписываемое Хилону изречение, что «спартанцам гораздо лучше было бы, если бы он погрузился в морс, а не возвышался над водой» (Her. VII. 235). Спартанский царь Демарат в своей беседе с Ксерксом приводит это изречение как пример исключительной проницательности Хилона, называя его «одним из наших мудрецов». Второй раз Геродот упоминает Хилона в связи с его советом, данным будто бы отцу будущего тирана Писистрата, чтобы тот взял в жены женщину, не способную родить (I. 59). Эта история, скорее всего, апокрифична, так как Хилон принадлежал к тому же поколению, что и Писистрат, и вряд ли мог давать какие-либо советы отцу последнего.

У Платона Хилон уже один из семи мудрецов (Plat. Protag. 343 а). Кратко о нем как о поэте упоминает Плутарх (Plut. De aud. poet. 14. 35 sq.). Павсаний, следуя уже давно установившейся традиции, также называет его одним из семи мудрецов, чьи полезные изречения были написаны в притворе храма в Дельфах (Paus. X. 24. 1).

В своем завершенном и наиболее полном виде античная традиция о Хилоне сохранена Диогеном Лаэртским, афинским грамматиком 1-й пол. III в. н. э. Диоген, судя по его очень близкому переложению двух геродотовых сюжетов о Хилоне, собрал весь имеющийся в его распоряжении материал о знаменитом спартанском эфоре и точно передал его. Диоген помещает Хилона в основной список семи мудрецов (Diog. Laert. Praef. 13) и делает его одним из персонажей своего трактата, посвященного знаменитым философам. По словам Диогена, Хилон сделал эфорат равным царской власти (I. 3. 68)[90]. Он также сообщает кое-какие подробности из биографии знаменитого эфора (I. 3. 72) и приводит эпиграмму, помещенную на его изваянии:

Этого мужа взрастила себе копьеносная Спарта —

Был из семи мудрецов в мудрости первым Хилон.

(Diog. Laert. I. 3. 73. Пер. М.Л. Гаспарова.)

Но из рассказа Диогена Лаэртского почти ничего нельзя узнать об эфоре Хилоне как политике кроме упоминания о годе, когда тот стал эфором.

Тем не менее эфор Хилон — это единственный персонаж, с которым можно связать спартанские реформы конца архаического периода. Именно в середине VI в., т. е. в период политической активности Хилона, в Спарте произошли большие перемены как во внешней, так и во внутренней политике.

Для Спарты главным внешнеполитическим событием VI в. было создание Пелопонесского союза, который она и возглавила. Конечный успех этой длительной военно-дипломатической акции не в последнюю очередь зависел от блестяще проведенной пропагандистской кампании. Идеологи Спарты использовали отличный ход для обоснования своих претензий на господство в Пелопоннесе. Они объявили спартанцев прямыми потомками ахейцев и активно занялись поисками своих ахейских предков.

Для организации Пелопоннесского союза во главе со Спартой нужна была сильная политическая воля. Как полагают некоторые исследователи, эту новую для Спарты политику впервые сформулировал и начал проводить в жизнь именно эфор Хилон. Его считают ответственным за новое направление в спартанской внешней политике и объявляют создателем системы косвенного контроля над союзниками, которая впервые была им опробована в Аркадии[91]. Так, ирландский исследователь Джордж Хаксли, как нам кажется, небезосновательно почти во всех событиях спартанской истории сер. VI в. усматривает влияние Хилона. «В древней традиции, — пишет он, — Хилон — темная фигура, человек из анекдота… Но пе может быть сомнения, что он был главной политической фигурой в Спарте в сер. VI в. Он более чем какой-либо царь привел Спарту к лидерству над Грецией»[92].

Еще одним очень важным аспектом внешнеполитической деятельности Спарты в VI в. было ее так называемое тираноборчество. И здесь Спарта одержала, может быть, самую важную свою морально-политическую победу. Архаическая Спарта прославилась тем, что провозгласила основным направлением своей внешней политики борьбу с тираническими режимами, которые были повсеместно распространены в VII–VI столетиях в наиболее развитых греческих полисах[93]. Теперь в тазах всего греческого мира Спарта воспринималась не только как самая сильная военная держава, но и как самая справедливая. Недаром и через несколько столетий сохранилось представление о спартанцах как принципиальных тираноборцах (Arist. Pol. V. 8. 18. 1312 b).

Есть некоторые основания считать, что сама идея начать «крестовый» поход против тиранов принадлежала эфору Хилону, хотя его имя упоминается только в одном, причем достаточно позднем, документе — фрагменте папируса, представляющем собой отрывок из сочинения неизвестного автора, возможно, II в. до н. э. (Pap. Rylands 18 = FgrHist 105 F I)[94]. В научной литературе не раз уже обсуждался этот отрывок папируса, найденный в 1911 г. Из-за фрагментарности и испорченности текста он не поддается однозначному толкованию. Из всего отрывка более или менее удовлетворительно сохранились только последние строки, начиная с 16-й. Вот их перевод: «Наконец Хилон, став эфором и стратегом, и Анаксандрид сверши тирании у эллинов, в Сикионе Эсхина, а в Афинах Гиппия[95], сына Писистрата».

С появлением этого фрагмента стало ясно, что список изгнанных Спартой тиранов, известный нам до этого только в передаче Плутарха и автора схолий к речи Эсхина «О преступном посольстве» (Schol. ad Acschin. II. 77), уже существовал и в более ранний период.

Данный папирусный отрывок таким образом подтверждает намеки Геродота (I. 59) и Диогена Лаэртского (I. 3. 73) на враждебное отношение эфора Хилона к тирании. Так, Диоген приписывает Хилону слова, якобы сказанные им Периандру, тирану Коринфа: «Счастлив тиран, который умрет у себя дома своею смертью!»

Приведенный выше фрагмент папируса важен для нас в двух отношениях: во-первых, это один из немногочисленных документов, в которых речь идет об антитиранической политике Спарты, а во-вторых, это единственное свидетельство, которое напрямую связывает вышеназванную политику с именем эфора Хилона. Судя по сохранившемуся тексту, данный отрывок, возможно, являлся общей декларацией о борьбе Спарты с тираниями, снабженный двумя примерами бесспорно удачных операций Спарты: изгнанием Эсхина из Сикиона и Гиппия из Афин. Эти два эпизода подтверждают краткие, но авторитетные ремарки Фукидида и Плутарха об успешной борьбе Спарты с тираническими режимами. Традиция, идущая от Фукидида, писателя в высшей степени точного и надежного, заслуживает нашего полного доверия.

Становление Пелопоннесской лиги и тираноборчество Спарты — явления, хронологически совпадающие и занимающие примерно три-четыре десятилетия вокруг 550 г. Согласно преданию, единственным политиком крупного масштаба в Спарте этого периода был эфор Хилон. Поэтому с учетом свидетельства папирусного отрывка мы можем сделать вывод, что эфор Хилон имел непосредственное отношение к новой тираноборческой политике Спарты, которая энергично стала проводиться именно в годы его жизни.

Хилон, по-видимому, не только сам участвовал в изгнании тиранов, но и был идеологом нового направления в спартанской политике, цель которого заключалась в усилении влияния Спарты в Греции, в том числе и посредством уничтожения тиранических режимов. Постепенно стал формироваться привлекательный для потенциальных членов Пелопоннесского союза образ Спарты как законной наследницы славы ахейских предков и защитницы дорийской аристократии «на местах» от тирании. Массированная пропаганда, по-видимому, иногда подменяла собой реальные действия Спарты по изгнанию тиранов. Во всяком случае, Хилону удалось на века закрепить за спартанцами имидж принципиальных тираноборцев.

К сожалению, о внутриполитической деятельности Хилона известно еще меньше, чем об его внешнеполитических акциях. Тут мы в большей степени оказываемся в плену умозрительных догадок и предположений. Те исследователи, которые видят в Хилоне спартанского законодателя, равного по своему масштабу Ликургу, полагают, что Хилон был инициатором и главной движущей силой всех преобразований, имевших место в Спарте в сер. VI в. Так, с именем Хилона иногда связывают издание трех так называемых Малых ретр, хотя, согласно традиции, автором их был Ликург (Plut. Lyc. 13; Ages. 26)[96]. Если Большую ретру за редким исключением историки признают за подлинный документ, то достоверность Малых ретр вызывает споры[97], О них сообщает только один, и притом поздний, автор — Плутарх. Вот что он пишет: «Одна из ретр гласила, что писаные законы не нужны. Другая, опять-таки направленная против роскоши, требовала, чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери — одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента… Третья ретра Ликурга… запрещает вести войну постоянно с одним и тем же противником…» (Lyc. 13).

Позиция автора или авторов этого документа четко и бескомпромиссно сформулирована. Малые ретры уже не имеют форму оракула, это скорее рескрипты эфоров, обладающих всей полнотой власти для эффективного контроля над обществом. Однако новые законы, так же как и законы Ликурга, именуются ретрами. Сохранение названия, по-видимому, не случайно. В консервативном государстве, каким была Спарта, ориентированном на традиционные ценности, новые преобразования, скорее всего, проходили под видом реставрации древнего права. Это делалось для того, чтобы придать им больший вес и уважение среди сограждан. Такая практика — проведение реформ под реставрационными лозунгами — станет обычной для спартанских законодателей последующих эпох.

Из-за скудости предания невозможно соотнести Малые ретры с каким-либо определенным периодом. Во всяком случае, вряд ли их автором был Ликург, как думает Плутарх (Lyc. 13; Ages. 26). Малые ретры, скорее всего, были изданы не ранее сер. VI в. по инициативе коллегии эфоров и герусии. Имел ли Хилон какое-либо отношение к их изданию, сказать очень трудно, хотя исключать такую возможность нельзя.

Первая из Малых ретр гласила, что писаные законы не нужны (Plut. Lyc. 13). Трудно дать верную оценку этому программному заявлению. По-видимому, перед нами принципиальный отказ от какой-либо дальнейшей кодификации права. Спартанская элита не хотела жить по писаным законам, ибо справедливо считала, что любая фиксация права ведет к демократизации общества. Объявив древнее законодательство Ликурга священным и единственным, достойным записи, спартанские власти получали в свои руки великолепный инструмент для манипулирования своими согражданами. Они становились единственными толкователями древнего права и посредниками между законами и теми, кто должен был им подчиняться. Судебная практика классической и эллинистической Спарты показывает, что более всего в сохранении авторитета неписаных законов были заинтересованы геронты и эфоры, которым принадлежала высшая судебная власть в стране. Так что манифест о ненужности для Спарты писаных законов был последним камнем, положенным в основание спартанской политической системы. Это заявление, каким бы странным оно на первый взгляд ни казалось, окончательно сделало Спарту олигархическим полисом.

Рассмотрим теперь вторую Малую ретру, которая «требовала, чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери — одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента…». Судя по ее содержанию, унификация к концу архаического периода распространилась уже на все сферы жизни, в том числе и на внешний вид спартанских домов, которые предписывалось строить с помощью простейших инструментов. Методы строительства были в законодательном порядке искусственно архаизированы с тем, чтобы не дать возможности богатым спартиатам пользоваться иными жизненными стандартами, чем их менее удачливые сограждане. Скорее всего, это предписание было непосредственно обращено к царям и их ближайшему окружению. Родовая знать получила, таким образом, знак — длительный социальный мир можно сохранить только ценой внешнего показного самоограничения. Вторая Малая ретра, конечно, типологически была близка к целой серии римских законов, направленных против роскоши, и имела ту же самую цель — понижение уровня социальной зависти.

К этому закону, направленному против роскоши в строительстве домов, весьма близко как по смыслу, так и хронологически примыкает программное требование стричь усы и соблюдать законы, с которым эфоры обращались к гражданам при вступлении в свою должность (Arist. ар. Plut. Cleom. 9 = ft. 539 Rose³). Страшная директива, призывающая стричь усы, по-видимому, имеет ту же политическую направленность, что и Малые ретры. Смысл запрещения носить бороду и усы, а также делать себе пышные прически становится более ясным благодаря одному замечанию Фукидида в его «Археологии». Так, вспоминая об архаических Афинах, Фукидид замечает, что «только недавно пожилые люди из состоятельной среды оставили такое проявление изнеженности, как ношение льняных хитонов и сложной прически, закалываемой золотыми булавками в форме цикад» (1. 6. 3). В Спарте реализация директивы гражданского равенства могла быть успешно осуществлена только путем выравнивания, по крайней мере внешнего, образа жизни аристократии и рядовых граждан[98]. Стоит указать на то, что глобальные реформы, резко меняющие вектор развития целых стран и народов, как правило, сопровождаются обязательными предписаниями, касающимися внешнего вида граждан. Так, в России Петр I, начав с бояр, распространил требование брить бороду и носить одежду европейского образца на основные группы городского населения, а Ататюрк, создатель современного турецкого государства, законодательно запретил мужчинам носить традиционные турецкие фески, свидетельствующие о принадлежности ее владельца к привилегированному сословию.

Хотя в Спарте и была сохранена царская власть, но принятие законов против роскоши лишило царей и их окружение очень важного для любых элит атрибута — возможности не только жить по иным, чем прочие граждане, стандартам, но и постоянно демонстрировать эти свои возможности в зримых категориях. Ради сохранения гражданского мира элита согласилась вести такой образ жизни, чтобы не отличаться от своих сограждан ни внешним видом, ни качеством жилья.

Последняя из трех Малых ретр касалась внешней политики Спарты. В ней вводился запрет на ведение войны постоянно с одним и тем же противником (Plut. Lyc. 13). Не исключено, что этот запрет был первым шагом эфоров но ограничению военной власти царей. Он мог означать следующее: эфоры получали право отменять повторные военные экспедиции, которые, по их мнению, могли принести вред Спарте. Возможно, это ограничение военной власти царей было введено после нескольких неудачных походов спартанской армии против Аргоса. Но, скорее всего, причина подобной новации была связала с появлением нового направления в спартанской внешней политике: Спарта к сер. VI в. отказалась от безудержной военной экспансии и насильственного порабощения соседних народов и перешла к более гибкой и перспективной политике — организации межполисных объединений. В такой ситуации военное ведомство, возглавляемое царями, требовало к себе самого пристального внимания со стороны гражданских властей, чтобы вовремя предотвратить нежелательные военные конфликты.

Мы, к сожалению, очень мало знаем о реформах, проведенных в Спарте в сер. VI в. Но внимательное изучение древнего предания приводит нас к выводу, что именно в этот период здесь произошли большие перемены как во внешней, так и во внутренней политике: Спарта значительно усилила свои позиции в греческом мире, создав Пелопоннесский союз и изгнав целый ряд тиранов из городов не только Пелопоннеса, но и остальной Греции. Во внутренней политике был принят ряд ограничений, направленных главным образом на выравнивание образа жизни знати и рядовых граждан и на сокращение, хотя бы и формально, социальной дистанции. Все эти преобразования происходили в годы жизни единственного известного нам помимо царей крупного политического лидера Спарты — эфора Хилона. Возможно, именно Хилон был автором и проводником некоторых, а может быть и всех, преобразований в период с 70-х по 50-е гг. VI в. По словам П. Кэртлиджа, «если какой-либо спартанец и был главным образом ответственным за новое направление, им мог быть только Хилон, эфор-эпоним 556 г. и один из семи мудрецов Древней Греции, который также, возможно, изменил статус эфората»[99].

Мы не знаем, в чем конкретно заключалось реформирование эфората, которое традиция связывает с именем эфора Хилона. Можно только предполагать, что Хилон был инициатором закона, передавшего председательство в народном собрании и в герусии от царей к эфорам. Это был последний шаг в реформировании эфората, который полностью эмансипировал эту магистратуру от всех остальных властных структур. Во всяком случае, к началу классического периода эфорат обладал уже всей полнотой исполнительной и контролирующей власти в государстве, став, по сути дела, правительством Спарты. Можно только предполагать, что ежемесячная клятва между царями и эфорами, о которой упоминает Ксенофонт, была установлена по инициативе эфора Хилона (Lac. pol. 15. 7).

В сер. VI в. завершилась целая эпоха, у начала которой стоял Ликург. Особенности спартанской жизни, которые так удивляли греков, приобрели ясные очертания именно в этот период. Без тирании эфората невозможно было бы создать систему общественных институтов, куца были включены все граждане поголовно. Только реформированный эфорат, получивший в свои руки все рычаги власти, мог осуществлять постоянный контроль над системой общественного воспитания и общественных обедов. Да и вся модель спартанского общественного бытия в своем классическом виде сложилась, по-видимому, во многом благодаря последовательным усилиям нескольких поколений эфоров. Права была английская исследовательница Лилиан Джеффри, заметившая, что, если бы эфорат не превратился «в предохранительный клапан для демоса, цари и герусия потеряли бы гораздо больше власти в пользу народного собрания, чем они это сделали в действительности»[100].

Эфорат в период классики и эллинизма

Предварительные замечания

К сер. VI в. коллегия эфоров окончательно оформилась как политический институт, стоящий в оппозиции к царской власти. Спартанские эфоры имели самые широкие полномочия, что позволяло им господствовать и над аристократической герусией, и над царями. Первоначально их основной задачей было оберегать Спарту от тирании. Эфоры стали во главе борьбы с тиранами вне Спарты и, используя угрозу тирании, сумели поставить под свой контроль собственных царей. Постепенно это дало возможность эфорам присвоить себе весьма большие полномочия и к началу классической эпохи стать главной политической силой в государстве.

Позже, в V–IV вв., влияние эфората настолько усилилось, что в древности стало трюизмом сравнивать власть эфоров с тиранической властью (Xen. Lac. pol. 8. 4: ώσπερ ol τύραννοι; Plat. Leg. IV. 712 d; Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b 14: αρχήν… Ισοτύραννον).

Под непосредственный контроль эфоров попали все должностные лица. Единственным исключением из правил оказались сами эфоры: для них не был обязателен традиционный спартанский образ жизни (Arist. Pol. II. 6. 16. 1270 b). Их не касались ограничения, накладываемые на всех должностных лиц государства. Так, вплоть до ΙΙΙ в. до н. э. мы не знаем ни одного случая, чтобы эфор привлекался к суду за свою прошлую деятельность. Отчет, который одна коллегия эфоров давала post factum следующей за пей коллегии, как правило, носил чисто формальный характер (ер.: Arist. Rhet. III. 18. 1419 а). По окончании срока полномочий некоторые из эфоров становились членами герусии, сохраняя таким образом свой высокий статус и влияние в обществе.

Чтобы лучше представить себе систему управления спартанским государством, надо помнить одну очень важную черту, присущую полисам со слабоструктурированным правящим сословием. На это обратил внимание И.Е. Суриков: «Некоторые архаичные черты государственного устройства Спарты давали ее властной элите определенную свободу для маневрирования. В частности, всегда оставалось не вполне понятным, кто в спартанском полисе является носителем суверенитета… В различных ситуациях в этой роли могли выступать: апелла (как воплощение гражданского коллектива), эфоры (как полномочные представители гражданского коллектива), герусия (в силу традиционного авторитета), цари (в силу харизматического статуса)… Как следствие такого положения вещей один орган или носитель власти мог дезавуировать решение, принятое другим…Иными словами, если та или иная акция, скажем тех же царей, достигала успеха, геронты и эфоры могли "задним числом" санкционировать се как официальную государственную инициативу, а если она, напротив, влекла нежелательные последствия, те же геронты и эфоры попросту "открещивались" от нее»[101]. В основе многих труднообъяснимых поворотов спартанской политики и нелогичных с точки зрения обыденного сознания политических решений лежала именно эта особенность спартанской правящей элиты: слабая специализация властных структур, ведущая к размыванию четких критериев их полномочий. В такой ситуации очень большую роль приобретал так называемый человеческий фактор: степень влияния той или иной коллегии эфоров во многом зависела от наличия или отсутствия в ней крупных политических фигур.

Большое значение для усиления власти эфоров имело их председательство в народном собрании (Thuc. 1. 87. 1–2 — эфор Сфенелаид в 432 г.). Когда именно эфоры сменили царей в качестве председателей апеллы, точно неизвестно. Скорее всего, это произошло ближе к концу архаического периода, возможно, в сер. VI в.[102] С этого момента в руках эфоров оказался очень важный рычаг давления на общественное мнение. Конечно, если одни и те же эфоры в течение года фактически руководили деятельностью народного собрания, то они, что вполне естественно, могли самым решительным образом влиять на принимаемые решения. В тех немногих случаях, когда Ксенофонт упоминает спартанскую апеллу, он говорит о ее решениях как принятых «эфорами и народным собранием» (Hell. II. 4. 38; III. 2. 23; IV. 6. 3), но чаще апелла вовсе не фигурирует в тексте «Греческой истории». Ксенофонт считал достаточным сослаться на одних эфоров, так как именно они формулировали решения, принимаемые апеллой, и как ее председатели выражали мнение пассивного большинства. В свое время оксфордский профессор Энтони Эндрюс, оценивая особенности политической структуры Спарты, обратил внимание на то, что тандем «эфоры — апелла» мог успешно функционировать только при наличии консенсуса между этими двумя частями: «Мы не знаем ни одного случая конфликта между эфорами и народным собранием: мы знаем несколько судов над царями, но вплоть до бедствий III в. до н. э. мы не слышим, чтобы эфор привлекался к суду за его прошлую деятельность. Избранные из всей массы граждан, они, в общем, отражали чувства избирателей и, очевидно, понимали, насколько далеко могут заходить в своей независимости»[103].

Если V век можно назвать веком эфоров — тогда эта коллегия действительно главенствовала над всеми остальными органами власти, — то уже в IV в. положение постепенно начинает меняться. К сожалению, от IV в. сохранилось очень мало свидетельств об эфорате и его взаимодействии с герусией и царями. Однако то немногое, что нам известно, говорит скорее о фактическом ослаблении власти эфоров. При сильных царях, подобных Агесилаю, последнее слово почти всегда оставалось за ними. Так, в суде над Сфодрием, совершившим должностное преступление (он вроде бы по собственному почину совершил рейд против Афин), решающим оказалось мнение именно Агесилая (Xen. Hell. V. 4. 23–33). К 378 г. Агесилай уже 22 года как был царем и, по всей видимости, очень ловко научился манипулировать судебной коллегией, контролируя голоса как геронтов, так и эфоров. Для оправдания Сфодрия Агесилаю хватило одного-единственного аргумента. Он заявил, что Спарта нуждается в таких воинах, как Сфодрий, и потому его нельзя предавать казни, несмотря на то что оп бесспорно виновен (Xen. Hell. V. 4. 32). Как отмечает П. Кэртлидж, «суд над Сфодрием был самой зрелищной иллюстрацией фундаментально недемократического характера правовой системы в Спарте. Решающим для исхода суда над Сфодрием стало мнение только одного человека — царя Агесилая»[104].

Как нам кажется, постоянно уменьшающееся гражданское население и растущее экономическое неравенство сильнейшим образом воздействовали на состав эфората. Известный феномен, характерный именно для Спарты, — катастрофическое уменьшение числа граждан (οφλιγανθρωπισα — досл. малолюдство)[105] — привел к тому, что резко сократилось и число претендентов на должность эфоров. Если в эпоху Аристотеля в эфоры могли еще попадать «случайные» люди (Pol. II. 6. 16. 1270 b), то позже, когда гражданское население исчислялось уже не тысячами, а только сотнями, эфорат, в сущности, превратился в закрытый клуб. К сожалению, мы мало что можем сказать об эфорах эллинистической эпохи. По всей видимости, к III в. до н. э. эта коллегия давно уже перестала быть институтом, созданным для противовеса аристократии. Теперь эфорат представлял собой «аристократический заповедник» и выражал, как правило, интересы социальной элиты. Цари старались «протолкнуть» в число эфоров близких им людей (Plut. Agis 8. 1; 12). О деградации этого института ярче всего свидетельствует поведение эфоров в период реформ Агиса и Клеомена. Все спартанские цари, вовлеченные в этот конфликт, использовали эфорат как безотказный инструмент в их борьбе друг с другом.

Эфорат прекратил свое существование в 227 г. Хотя цари-реформаторы, то с помощью насилия, то используя подкуп, с необычайной легкостью устраняли неугодных им эфоров и назначали на эту должность своих ставленников, но в конце концов даже такой «карманный» эфорат показался Клеомену обузой, и он избавился от него (Plut. Cleom. 10. 1). Эти события — убийство четырех эфоров и последующее уничтожение эфората как института — завершают историю самой уникальной магистратуры, изобретенной спартанцами (Cleom. 8; 10). Так завершилось многовековое противостояние эфоров и царей.

Выборы эфоров. Эфоры-эпонимы

В классическое время эфоры избирались из всех граждан Спарты (Arist. Pol. II. 3. 10. 1265 b 39; II. 6. 15. 1270 b 26) сроком на один год. Могли ли они избираться повторно, точно неизвестно. Хотя в источниках нигде нет указания на запрещение повторного избрания, но таково было общее правило в отношении республиканских магистратур в греческих полисах. Насколько последовательны были в этом отношении спартанцы, трудно сказать. Список эфоров, где вроде бы нет повторяющихся имен, мало что даст. В нем поименно названо всего 76 человек, из которых большинство — это эфоры, чья деятельность падает на время Пелопоннесской войны. От других эпох имен эфоров практически не сохранилось. А если учесть, что за время существования этой должности ее носителями были несколько тысяч спартанских граждан, то становится ясным, насколько бесполезно обращаться к дошедшему до нас списку эфоров. Как нам кажется, если в Спарте и существовал запрет занимать эту должность повторно, то ему, видимо, следовали только в период архаики и ранней классики. При катастрофическом уменьшении числа полноправных граждан подобное предписание было трудновыполнимым, и его, скорее всего, тем или иным способом обходили.

Другое ограничение, вполне традиционное для греческих полисов, касалось возрастного ценза: претендовать на должность эфора можно было только после 30 лет (ер.: Xеn. Lac. pol. 4. 7; Plut. Lye. 25. 1). Скорее всего, выборы были прямыми и происходили непосредственно в народном собрании[106], по с полной уверенностью это утверждать нельзя. Сомнения возникают из-за слов Аристотеля, что «из двух самых важных должностей народ на одну избирает, а в другой сам принимает участие: геронтов они избирают, а в эфории сам народ имеет часть» (Pol. IV. 7. 5. 1294 b 27–30). Из этих слов Аристотеля Г. Бузольт сделал вывод, что народное собрание не выбирало эфоров[107]. Того же мнения придерживался и комментатор Аристотеля В. Ньюмен[108]. Краткость и двусмысленность древней традиции об избрании эфоров породили в научной литературе целый ряд гипотез. В качестве примера того, как далеко можно зайти в своих предположениях при отсутствии надежной основы в виде традиции, приведем гипотезу американского исследователя Пола Рея о двухуровневом избрании эфоров. По его мнению, на первом этапе выборы происходили по отдельным территориальным округам. Причем на этом предварительном этапе кандидатов подвергали всесторонней тщательной проверке, так называемой докимасии. Второй этап происходил уже в народном собрании. Эфорами становились те из представленных кандидатов, на которых пал жребий. Таким образом, окончательное решение, как думает II. Рей, отдавалось на волю божественного случая[109].

Аристотель, не вдаваясь в подробные объяснения, указывает только на то, что способ избрания эфоров был «слишком уж ребяческим» (παιδαριώδης — Pol. II. 6. 16. 1270 b 28). То же слово παιδαριώδης он использует, говоря об избрании геронтов (II. 6. 18. 1271 а 11). Не исключено, что обе коллегии выбирались одним и тем же способом. Вероятно, решите принималось в зависимости от силы крика, и результат выборов приближался к жеребьевке. Недаром Аристотель утверждает, что эфорами могли стать совершенно случайные люди, чуть ли не первые встречные (δντες οι τυχόντες έκ τυχόντων ειοι — Pol. II. 6. 16. 1270 b 29; γίνονται οι τυχόντες — II. 7. 5. 1272 a 30). Из этих слов Аристотеля следует, что коллегия, избираемая из всех граждан без учета их происхождения, экономического положения и реальных заслуг, в своей массе должна была состоять из рядовых спартиатов, среди которых попадались и люди весьма бедные. И действительно, если судить но данным традиции, эфоры, как правило, не были важными фигурами. За пять столетий существования этого института можно назвать всего несколько крупных политиков, в свое время бывших эфорами, — это Хилон, Брасид, Эндий и Анталкид. По сути дела, эфорат был анонимным органом власти. В традиции сохранилось удивительно мало имен эфоров, всего 76, включая эпонимов. Конечно, как отмечает· П. Кэртлидж, «не все эфоры были простыми или бедными людьми; закон средних величин означает, что люди аристократического происхождения или большого богатства также время от времени должны были избираться эфорами, и именно они скорее, чем рядовые спартиаты, способны были сделать что-либо экстраординарное во время своего (единственного) эфората»[110].

В своей краткой реплике об эфорате Аристотель допускает парадоксальное на первый взгляд утверждение, что это институт демократический. Подобная дефиниция объясняется, сгорев всего, тем, что философ имел в виду исключительно принцип отбора эфоров, действительно выглядевший вполне демократичным (Pol. 1265 b 35–40; 1270 b 16–26; 1294 b 19–31). По мнению Аристотеля, «этот правительственный орган придаст устойчивость государственному строю, потому что народ, имея доступ к высшей власти, остается спокойным» (II. 6. 15. 1270 b 17–19).

Поскольку никаких других данных о способе избрания эфоров у нас пет, кроме краткого и не совсем ясного свидетельства Аристотеля, в пауке нередко высказывались сомнения в самой возможности так называемого демократического выбора эфоров. Так, известный отечественный антиковед и медиевист В.Г. Васильевский еще в сер. XIX в. писал: «Избрание их попадало тем или другим путем в руки господствующей олигархии; эфоры избирались из среды всех, но не всеми»[111]. Позволит.! себе высказать предположение о невозможности для спартанцев строго следовать принципу случайности при выборе своих главных магистратов. Зная, какое огромное значение придавалось в Спарте военной доблести (Thuc. VI. 11. 6; Xеn. Lac. pol. 4. 10; Plat. Leg. 630 d 4–631 b 1, 688 a 1-d 5; Dem. XX. 107; Arist. Pol. 1270 a 5–6, b 23–25, 37–38, 1271 a 41— b 10; Plut. Lyc. 26), трудно поверить, что при избрании эфоров эта важнейшая составляющая биографии всякого спартиата вовсе бы не учитывалась. В отличие от богатства и аристократического происхождения, которые, вероятно, на первых порах не играли особой роли в выборном процессе, личная доблесть, проявленная на военном поприще, была, скорее всего, основным критерием при избрании эфоров.

Эфоры образовывали коллегиальный орган власти, состоящий из пяти членов (Xеn. Ages. I. 36; Arist. Pol. II. 7. 3. 1272 a 7; Cic. De rep. II. 33; 58). Один из пяти эфоров объявлялся председателем коллегии, и по его имени назывался год. Правда, такой метод датировки начинает употребляться пе ранее 2-й пол. V в. Среди историков первым воспользовался этим способом датировки Фукидид (II. 2). К тому же периоду относится и одна лаконская надпись, где упомянут эфор-эпоним (IG Dial. Sel. 19). Что касается событий ранней спартанской истории, то античные авторы при их датировке использовали счисление по олимпиадам или афинским архонтам.

Список эпонимов, по-видимому, был впервые официально опубликован, подобно афинскому списку архонтов, во 2-й пол. V в. Во всяком случае, он был уже хорошо известен в начале III в., когда Тимей, производя хронологические сопоставления эпонимных списков магистратов из наиболее значимых греческих государств, среди прочих использовал и «восходящие в глубокую древность сравнительные списки эфоров и царей Лакедемона» (Polyb. ХII. 11. 1). Неясно, как далеко в прошлое этот список простирался. Плутарх (Lyc. 7) считает, что первая коллегия эфоров во главе с Златом действовала спустя 130 лет после Ликурга, а Евсевий (Chron. II. 78. 81. Schoene) говорит, что эфорат был основан спустя 350 лет после первого спартанского царя, в то время как Диоген Лаэртский (I. 68) относит первых эфоров к шестой Олимпиаде. Эти даты полностью соответствуют 754 г. по системе Аполлодора (Apollod. Chron. 244 F 335 а). Списки эфоров-эпонимов хранились в государственном архиве Спарты. Они велись без перерыва начиная с середины Vin в.[112] и до 227/6 г., когда при царе Клеомене III эфорат был уничтожен.

Новая коллегия эфоров избиралась осенью в начале лаконского служебного года. Местом заседания эфоров было особое помещение на рыночной площади, которое называлось эфорейон (Xеn. Ages. I. 36; Paus. IIΙ. 11. 2; 11. 11). Эфоры в течение всего срока своей службы не были подотчетны пи одному органу власти. Однако по окончании служебного года они обязаны были отчитаться о своей деятельности следующей за ними коллегии эфоров, т. е. своим преемникам (Arist. Rhet. III. 18. 1419 а 31; ер.: Pol. II. 6. 18. 1271 а 6; Plut. Agis 12). Вступление в должность сопровождалось определенным ритуалом. Эфоры выступали с традиционным программным требованием перед народным собранием, в котором призывали граждан брить бороду и соблюдать законы (Plut. Cleom. 9). С царями же эфоры как представители гражданской общины обменивались взаимными клятвами.

Эфоры обычно действовала сообща, а в случае разногласий решение принималось большинством голосов. Законными считали только такие решения, которые принимались эфорами коллегиально. Сопротивление воле большинства рассматривалось как государственное преступление. Оставшиеся в меньшинстве эфоры не имели права ни публично порицать, ни препятствовать исполнению принятого большинством решения. Об этом принципе подчинения меньшинства большинству свидетельствует Ксенофонт: «У лакедемонян если кто-нибудь из эфоров не подчинится безусловно постановлению большинства и станет выказывать дерзостное неуважение к власти и противиться се решениям, он, разумеется, будет подвергнут эфорами и народным собранием тягчайшему наказанию» (Hell. II. 3. 34).

Конечно, эфоры выражали волю большинства. По практическим вопросам дня эфоры должны были менять свою политику, по крайней мере, так же часто, как это делали их избиратели. Поэтому, когда граждане проявляли сомнения и не проявляли единодушия, эфоры отражали эту нестабильность. Кроме того, случавшиеся время от времени сильные колебания в спартанской внешней политике отчасти объясняются и таким субъективным фактором, как ежегодное обновление состава эфората. В результате ежегодной ротации нарушалась преемственность действий эфоров, что не могло не сказаться на качестве принимаемых решений. Так, например, Никиев мир был заключен коллегией эфоров, избранных на 422/1 служебный год, но в следующем году уже другой состав эфоров посчитал за благо разорвать этот договор (Thuc. V. 36. 1). На первом этапе Пелопоннесской войны персидский царь долго не мог понять, чего хотят от него спартанцы, так как многие посольства, приходящие к нему, конечно, по поручению эфоров, говорили разные вещи (Thuc. IV. 50. 2).

* * *

В классический период главной задачей эфоров стала забота о сохранении стабильности в государстве. Они контролировали поведение всех граждан без исключения, добиваясь соблюдения ими традиционного образа жизни. Эфорат, в полном объеме осуществлявший цензорские функции, приобрел в Спарте очень большой вес. Отсутствие письменного законодательства только усиливало их власть, поскольку они, по словам Аристотеля, выносили свои приговоры по собственному усмотрению, а не следуя букве закона (Pol. II. 6. 16. 1270 b 30–31).

Только эфоры, по-видимому, имели право созывать апеллу и председательствовать в ней. Как руководители народного собрания они непосредственно участвовали в политическом процессе. Надо заметить, что в период классики и эллинизма цари и геронты никогда сами не вносили предложений и не председательствовали в народном собрании. Это было прерогативой исключительно эфоров. Немногочисленные примеры подтверждают именно такой порядок принятия решений. Так, в 432 г. эфор Сфенелаид поставил на голосование в народном собрании вопрос о начале Пелопонесской войны (Thuc. I. 87. 1). Царь Агис IV, задумавший в 243 г. провести закон о перераспределении земли, был вынужден действовать через эфора Лисандра, внесшего соответствующее предложение в герусию и апеллу (Plut. Agis 8).

Хотя формально все важные решения принимались народным собранием, эфоры, председательствуя в нем, могли, конечно, оказывать сильное влияние на принимаемые решения. Подобно спикерам в современных парламентах, они направляли в нужное им русло работу апеллы, защищая интересы той или иной политической группировки. Традиция не сохранила ни одного случая конфликта между эфорами и народным собранием. По-видимому, величайшей редкостью были случаи привлечения эфоров к суду. Избранные из всей массы граждан, они теоретически должны были защищать интересы большинства, хотя в отдельных случаях их ангажированность не вызывает сомнений.

В период классики эфоры господствовали над всеми ведомствами, им принадлежала вся исполнительная и контрольная власть в государстве. Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что коллегия эфоров в своем лице представляла и министерство внутренних дел, и министерство иностранных дел, и министерство финансов, и высшую судебную коллегию, и полицию нравов.

Эфоры и внешняя политика

Важнейшей сферой деятельности эфоров было руководство внешней политикой спартанского государства. Эфорат, по сути дела, исполнял функции министерства иностранных дел. Иностранные послы, прибывавшие в Спарту, прежде всего представлялись эфорам. Эфоры имели право отказать неугодному посольству в приеме и даже не допускать его на территорию Спарты. Так они поступили, например, с афинским посольством в 405/4 г. (Xen. Hell. II. 2. 13). По-видимому, эфорам были предоставлены самые широкие полномочия в делах, связанных с приемом иностранных послов (переговоры с послами: Нет. IX. 7–9; Xen. Hell. II. 2. 13; 2, 19; 4, 38; III. 1. 1; V. 2. 11; Polyb. IV. 34). В ряде случаев, судя по данным источников, для принятия решений им не требовалось никаких санкций герусии или апеллы. Так, именно эфоры, вняв просьбе Кира Младшего, приказали наварху Самию оказать персидскому царевичу военную помощь (Xen. Hell. III. 1. 1). Эфоры по собственной инициативе могли также посылать посольства, уполномоченные принимать ответственные решения. Так, например, в 383 г. спартанские послы, отправленные эфорами во Флиунт, заставали флиунтян принять назад изгнанников и возвратить им конфискованное имущество (V. 2. 8–10). К сожалению, древние историки редко говорят, кто конкретно принимал то или иное решение. Поэтому трудно сказать, насколько далеко в своих решениях могли заходить эфоры, не консультируясь с народным собранием. Однако в делах, касающихся внешней политики, многое решалось во время предварительных консультаций эфоров с послами тех или иных государств.

Контактам Спарты с внешним миром очень помогали практикуемые в греческом мире ксенические связи, устанавливаемые между знатными семьями из разных государств. Эти наследственные узы гостеприимства отчасти восполняли недостаток в профессиональных дипломатах, которых, конечно, не хватало в таких полисах, как Спарта с се с малым количеством «чиновников». Эфоры из знатных семей, обладающие подобными ксеническими связями, нередко исполняли роль связующего звена между Спартой и другими греческими полисами. Так, эфор 413, а может быть, и 404 г.[113], Эндий был наследственным ксеном афинянина Алкивиада. Последний, по словам Фукидида, был назван лаконским именем Алкивиад именно в честь своих спартанских гостеприимцев (Thuc. VIII. 6. 3). Благодаря наследственной дружбе с Эндием Алкивиад получил доступ к спартанскому правительству и не без успеха внушал правящей верхушке свои взгляды на политику (VIII. 12; 17. 2).

В самых важных случаях, когда решались стратегические вопросы внешней политики, эфоры созывали апеллу и в качестве председателей предоставляли иностранным послам возможность выступить перед народом (Xen. Hell. II. 2. 19; V. 2. 11). Судя по сообщениям Ксенофонта, большое значение для принятия решений имели речи послов и реакция на них народного собрания (примеры выступления послов в апелле — в 383 г. (Hell. V. 2. 11–24), в 371 г. (VI. 3. 3–18)). Принятое апеллой решение предварялось следующей формулой: «Эфоры и народное собрание решили» (Xen. Hell. III. 2. 23; IV. 6. 3).

Знаменитый спартанский наварх Лисандр не сильно преувеличивал, когда говорил афинянам, что «одни лишь эфоры полномочны в вопросах мира и войны» (Xen. Hell. II. 2.18).

Если планировался военный поход, то эфоры издавали постановление о призыве в войско. Они же устанавливали возрастные группы, подлежащие призыву (Xen. Lac. pol. 11. 2), и точные размеры воинского контингента. Это разделение обязанностей между народным собранием, которое голосовало за войну, и эфорами, реализующими принятое народом решение, до известной степени отражено Ксенофонтом в его «Греческой истории», хотя без какой-либо прорисовки деталей.

Иногда военная необходимость вынуждала действовать быстро и тайно. В таком случае всю ответственность на себя брала исполнительная власть в лице эфоров. В Спарте подобный случай произошел в 419 г., когда спартанская армия во главе с царем Аписом отправилась в поход против Аргоса, и, как уверяет Фукидид (V. 54. 1), «никто не знал, куда они идут». По-видимому, в данном случае не только не проконсультировались с союзниками, но даже не получили формального согласия апеллы на это военное предприятие. Набор в войско и назначение Агиса командующим, по-видимому, были произведены эфорами сообща с герусией.

Но, если ситуация была не экстраординарной, главнокомандующего назначала апелла. Это следует из используемой иногда Ксенофонтом полной формулы для такого рода решений: «Эфоры объявили набор, а город (ή πόλις) назначил главнокомандующего» (Hell. IV. 2. 9; VI. 4. 17; 5. 10). Под «городом» Ксенофонт, конечно, имел в виду все спартанское гражданство, выражающее свою волю на народных собраниях.

Во время войны коллегия эфоров поддерживала постоянную связь с армейскими и флотскими командирами (Thuc. VIII. II. 3; Xen. Hell. III. 1. 1; 1. 7; 2. 6; 2. 12; 5. 6; V. 1. 1; Plut. Ages. 17) и регулярно посылала им поручения и приказы, вероятно, по древнему способу, с помощью скиталы[114] (Thuc. I. 131. 1; Xen. Hell. III. 3. 9; V. 2. 34). В действующую армию эфоры часто направляли письма, порицающие или хвалящие поведение как главнокомандующего, так и рядовых воинов. Эти послания в обязательном порядке зачитывались всему войску (Xen. Hell. III. 2.6). Таким образом, эфоры осуществляли постоянный контроль над действующей армией и ее руководителями и имели самые широкие полномочия в принятии решений. Резолюция народного собрания, по-видимому, требовалась только при назначении или, наоборот, отстранении царей и других главнокомандующих от руководства армией или флотом. Правда, в источниках апелла, как правило, не упоминается. Так, согласно Плутарху (Ages. 28), эфоры послали царю Клеомброту приказ выступить в поход против фиванцев, а из сообщения Ксенофонта следует, что этот приказ покоился на решении народного собрания (Hell. VI. 4. 3). Плутарх рассказывает, что эфоры отозвали Агесилая из Малой Азии в Грецию, «приказывая прийти на помощь своим согражданам» (Ages. IS). Но такое решение могло принять только народное собрание, которое ранее послало царя с войском в Азию для борьбы с персами (Xen. Hell. III. 1. 4; 4. 2; IV. 2. 1).

Хотя эфоры были сугубо гражданскими магистратами, тем не менее их присутствие в армии во время заграничных походов, по-видимому, было обязательным. Обычай посылать в действующую армию эфоров ведет свое начало еще от эпохи Греко-персидских войн (Her. IX. 76). Количество эфоров при этом не оговаривалось, но чаще всего при царе был только один эфор. Скандалы, связанные с совместным получением взяток царями и сопровождавшими их эфорами, вынудили спартанские власти изменить существовавший ранее порядок. По сообщению Фукидида, это произошло вскоре после судебного процесса над Агисом II и его советником-эфором. «Лакедемоняне, — пишет Фукидид, — приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками…» (V. 63. 4). Руководство спартанской армией теперь стало осуществляться коллегиально, что априори затрудняло сговор между царем и его сильно увеличенным штабом. К концу Пелопоннесской войны, как видно из сообщений Ксенофонта, каждого спартанского царя кроме советников стало сопровождать уже два эфора вместо прежнего одного (Lac. pol. 13. 5; Hell. II. 4. 36). Решение увеличить присутствие эфоров в армии с одного до двух выглядит как очередная превентивная мера, острием своим направленная на предотвращение коррупции в армии.

Судебные и карательные функции эфоров

С внешнеполитическими функциями эфоры сочетали руководство всей внутренней политикой государства. Они, по сути дела, возглавляли верховный суд Спарты. Причем отсутствие писаных законов предоставляло им широкое поле для интерпретации в нужном им направлении любых судебных казусов. В этом уже сказывается радикально иной, чем в Афинах, характер спартанской судебной системы. Судебные функции эфоров были, по сути дела, недифференцированными. Судя по краткой реплике Аристотеля, в их ведении находились все гражданские дела. Их гражданская юрисдикция развилась из их цензорских и полицейских функций, а именно из наблюдения за дисциплиной и законным порядком. Что касается уголовных преступлений, то они, судя по данным традиции, находились в совместном ведении герусии и эфората (Arist. Pol. III. 1. 7. 1275 b). В лице эфоров Спарта имела общественных обвинителей. Этим спартанское судопроизводство отличалось от судебной практики демократических Афин, где любой частный гражданин имел право на такую инициативу. Именно эфоры производили предварительное расследование и принимали решение, передавать ли дело в суд. Если эфоры решали, что они имеют достаточно доказательств, чтобы начать процесс, они арестовывали подозреваемого, даже если этим подозреваемым был царь (Thuc. I. 131. 2). По крайней мере в V в., когда эфоры обладали реальной властью и пользовались огромным авторитетом, они в качестве председателей руководили судебными коллегиями, независимо от того, где проходили заседания, в апелле или герусии. Эфоры выступали не только в качестве обвинителей, свидетелей (Her. VI. 65. 3) и председателей в судах. Они принимали участие и в самом голосовании (Paus. III. 5. 2).

Важно отметить, что правосудие эфоров, в отличие от правосудия царей, не было ограничено определенным кругом дел. Юрисдикция эфоров распространялась на все государственное управление и носила непрерывный характер (Plut. Мог. 221 В [Lac. apophth. 33]). Они были судьями как в уголовных, так и в гражданских процессах (Arist. Pol. III. 1. 7. 1275 b 8). Они принимали решения по имущественно-правовым делам. Магистраты и частные лица, граждане и периски одинаково подлежали их суду.

Самым распространенным видом наказания были денежные штрафы. Эфоры имели право налагать штраф на любого спартиата, даже царя, который, но их мнению, в чем-то нарушил обязательные для граждан нормы поведения (Xen. Lac. pol. 8. 3–4; Tеcophrast ар. Plut. Ages. 2; Plut. Ages. 5). Возможно, привычная для Спарты пустота казны провоцировала эфоров на увеличение количества штрафов и их сумм. Эти штрафы, получаемые как с частных лиц, так и с магистратов, в некоторые периоды спартанской истории, возможно, становились основной статьей доходов. Стоит вспомнить огромные штрафы, налагаемые на царей (до 20 талантов) (Schol. ad Aristoph. Nub. 859; Thuc. V. 63; Diod. ХII. 78). Эфоры таким образом, с одной стороны, пополняли казну, а с другой — держали в постоянном напряжении имущую часть общества[115]. Магистратов, заподозренных в превышении полномочий или в дурном исполнении должностных обязанностей, эфоры также могли отстранять от должности (Xen. Lac. pol. 8. 4).

Но, пожалуй, самым важным рычагом воздействия на всех (за исключением геронтов) должностных лиц государства был отчет, который те давали эфорам по истечении служебного года (Arist. Pol. II. 6. 18. 1271 а). Этой процедуры не избегли даже цари. Сами же эфоры давали отчет только своим преемникам.

Эфоры не только судили, но и осуществляли надзор за приведением приговора в исполнение. Пример тому — расправа над членом царского дома, знаменитым полководцем Павсанием (Thuc. I. 134). Причем если граждане могли рассчитывать на судебное разбирательство, так как они были субъектами гражданского права, то с перисками и илотами дело обстояло, по-видимому, иначе. Эти две самые массовые по своей численности категории населения, скорее всего, никогда правильному судебному разбирательству не подвергались. К ним относились как к потенциальным преступникам, и для борьбы с ними была организовала в Спарте тайная полиция, возглавляемая эфорами. В рамках этой службы безопасности и действовали знаменитые криптии (слово κρυτττεΐα означает «засада» или «тайник»)[116], которые от имени государства прибегали к прямому насилию над илотами. Эти тайные отряды, которые формировались, скорее всего, из наиболее подготовленных юношей, несли полицейскую службу в сельской местности и в рамках надзора за илотами имели право убивать тех из них, чье поведение казалось им подозрительным. С изобретением криптий террор спартанцев по отношению к илотам принял характер регулярного и освященного законом политического кровопролития. Подозрительных илотов, а в особых обстоятельствах, может быть, даже и периеков (Isocr. Panathеn. 181)[117], по приказу эфоров можно было убивать без суда и следствия. По словам Крития, «лакедемоняне дали себе пролив илотов полную свободу убивать их…» (Critias fr. 37 Diels = Liban. Or. XXV. 63).

Эфоры руководили и более масштабными мероприятиями, где речь шла уже не об индивидуальном, а о массовом истреблении илотов (Thuc. I. 128. 1). Так, в 423 г. было единовременно убито две тысячи илотов (Thuc. IV. 80. 3–4; Diod. XII. 67. 3). Их перебили тайно, напав на них внезапно и, скорее всего, в ночное время. Надо думать, что карательные функции и в данном случае были возложены на участников криптий.

Судя по лаконичному сообщению Фукидида, эфоры сделали все, чтобы скрыть детали этой операции.

Практика истребления илотов без какой-либо законодательной базы была легализована и формализована спартанскими властями с помощью религиозных манипуляций, типичных для глубоко суеверных спартанцев. Как рассказывает Плутарх, для оправдания своих противоправных действий «эфоры, принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить [т. е. сделать дозволенным] убийство последних» (Lyc. 28. 7). Тем самым они ежегодно подтверждали свое право поступать с илотами как с военнопленными. Это, очевидно, был очень древний обычай, восходящий еще к Мессенским войнам.

Эфоры также заведовали делами, связанными с пребыванием иностранцев в Спарте. Нежелательных иностранцев они имели право высылать за пределы страны. Знаменитая ксенеласия, т. е. «изгнание чужеземцев», будучи исключительно спартанским изобретением, осуществлялась под непосредственным руководством эфоров. Так, когда в 520 г. самосский тиран Меандрий попытался подкупить спартанского царя Клеомена и получить от него военную помощь, царь донес на него эфорам, и те немедленно выслали Меандрия из страны (Her. III. 148. 2; ср.: Plut. Мог. 224 а-b). История с изгнанием Меандрия, рассказанная Геродотом и повторенная Плутархом, является первым достоверным случаем применения ксенеласии в спартанской истории. Участие в этой акции эфоров свидетельствует, что наблюдение за иностранцами, включая выдворение последних из страны, уже в этот период стало обязанностью именно эфоров[118]. Но, поскольку в Спарте не существовало четкого разделения обязанностей между властными структурами, ксенеласию могли осуществлять и цари. Все зависело от конкретных обстоятельств. Так, тот же царь Клеомен в начале своего правления передал решение о ксенеласии эфорам как исполнительному органу с более высоким статусом, а в другом случае сам принял на себя ответственность (Her V. 50–51; Plut. Мог. 240 d — удаление из Спарты в 499/498 г. тирана Милета Аристагора)[119].

Если решения в отношении илотов, периеков и иностранцев эфоры могли принимать, как правило, самостоятельно, без привлечения герусии или апеллы, то в отношении самих спартанских граждан карательные возможности эфоров были все-таки ограничены. Лишь герусия совместно с эфорами и царями или в редких случаях апелла могла приговорить спартанского гражданина к атимии (полной или частичной потере гражданских прав) и смерти. Но зато цензорские обязанности эфоров были ничем и никем не ограничены. С особенно пристальным вниманием эфоры следили за должностными лицами, включая высшее руководство страны. Магистраты, заподозренные в каком-либо преступлении против государства или личности, могли быть ими отстранены от должности, арестованы и преданы суду (Xen. Lac. pol. 8.4).

Так, в 477 г. по их приказу был арестован знаменитый полководец и герой Греко-Персидских войн Павсаний. Он подозревался в государственной измене и связи с илотами. Комментируя эту экстраординарную меру по отношению к человеку из царского рода, Фукидид говорит, что «эфоры ведь имеют власть заключать под стражу даже самого царя» (I. 131. 2). Однако юрисдикция эфоров по отношению к спартанским царям носила все-таки ограниченный характер. Если речь шла о серьезных преступлениях, грозивших царям изгнанием или смертной казнью, то эфоры не имели права самостоятельно решать их участь. Они должны были возбудить судебное дело против такого царя перед герусией и там вместе с геронтами вынести окончательное решение. Таким образом, эфоры были и обвинителями, и участвующими в голосовании судьями.

Что касается спартанских граждан, не принадлежавших к царской семье, то, возможно, в условиях военного времени или при угрозе государственного переворота эфоры имели право действовать по «упрощенной» схеме, вынося приговоры и приводя их в исполнение без привлечения апеллы, а может быть, даже и герусии. Сохранилось несколько примеров подобных действий эфоров для десятилетия между 404 и 394 гг. — периода, наиболее документированного во всей спартанской истории. Так, по приказу эфоров вскоре по окончании Пелопоннесской войны был казнен спартиат Форак, друг про славленного навар-ха Лисандра. Форака обвиняли в коррупции (Diod. XIV. 3. 5; Plut. Lys. 19). Но самое убедительное доказательство того, что эфоры в момент острых политических кризисов имели право действовать по упрощенному варианту — приговаривать спартанских граждан к смертной казни без санкции народного собрания, а возможно, и герусии, — история гибели участников заговора Кинадона. Как сообщает Ксенофонт, именно эфоры в 398 г. раскрыли этот заговор и расправились с его участниками, получив согласие на это только части геронтов (Xen. Hell. III. 3. 8–11). Большой знаток спартанских реалий, Ксенофонт дает нам возможность узнать, как именно в ситуации острого политического кризиса принимались ответственные решения. По его словам, эфоры, узнав о заговоре и устроив тайное совещание с теми из геронтов, которые находились в тот момент в городе, «совместно с ними вынесли общее решение выслать Кинадона из Спарты и арестовать его в Авлоне» (Hell. III. 3. 8). Возможно, поддержка хотя бы нескольких геронтов требовалась эфорам на тот случай, если в дальнейшем их действия показались бы спорными. После того как руководитель заговора Кинадон был арестован, он «сознался во всем и назвал имена соучастников» (III. 3. 10–11). Ксенофонт нигде не говорит, каким способом удалось вытянуть из Кинадона вес необходимые сведения. Он вообще избегает останавливаться на жутких реалиях. О том, что применялись пытки, сообщает Полнен (II. 14. 1). Поскольку среди заговорщиков были спартанские граждане, эфоры не решились казнить их без суда и следствия. По всей видимости, была некая видимость суда. на процессе, происходившем в самой Спарте, Кинадон подтвердил все свои прежние показания. После этого, по свидетельству Полнена, эфоры «без всякого смущения приказали убить всех, на кого был донос, за исключением самого доносчика» (II. 14. 1)[120].

Законотворческая и цензорская деятельность эфоров

В Спарте только звание эфора давало реальную возможность его носителям выступать с законотворческой инициативой. Эфоры обладали особыми преимуществами, отсутствующими у всех прочих республиканских магистратов: они были неподотчетны другим должностным лицам, независимы от них и практически безнаказанны. В классический период эфорат в силу целого ряда присущих ему изначально потенциальных возможностей проявлял четко выраженную тенденцию к усилению своих властных функций. Это выражалось, с одной стороны, в расширении его юрисдикции, а с другой — в распространении власти эфоров не только на рядовых граждан, но и на высших «чиновников», включая и царей (Arist. Pol. II. 6. 18. 1271 а).

В компетенцию эфоров как рабочего комитета народного собрания, председателями которого они к тому же являлись (Thuc. I. 87. 1–2; Plut. Agis 9; ср.: Хеn. Hell. II. 2. 19; 4. 38; III. 2. 23; IV. 6. 3), входили вопросы, затрагивающие почти все стороны жизни спартанского полиса. Им же принадлежало право вносить законопроекты в апеллу и ставить их на голосование. Этим правом не обладало больше ни одно должностное лицо в Спарте.

В качестве председателей апеллы и инициаторов важных решений эфоры неоднократно фигурировали в спартанской истории. Так было в 432 г. перед началом Пелопоннесской войны, когда эфором Сфенелаидом был поставлен на голосование вопрос о войне и мире (Thuc. I. 87.1). Так случилось и сразу же но окончании войны, когда именно эфоры, вопреки желанию сторонников Лисандра, настояли на том, чтобы закон о свободном хождении в Спарте золотой и серебряной монеты был принят с существенной поправкой, резко сократившей сферу его применения: «постановлено было… ввозить эти деньги только для государственных надобностей; если же они оказывались во владении частного лица, за это была определена смерть» (Plut. Lys. 17). Принятое с подачи эфоров компромиссное решение повлекло за собой целый ряд последствий большой социальной значимости. Закон, запретивший свободное хождение в Спарте иностранной валюты, оказал непосредственное воздействие на характер экономических отношений и в конечном счете только ускорил процесс социального расслоения спартанского общества.

Примерно в те же годы (рубеж V–IV вв.) с важной законодательной инициативой выступил эфор Эпитадей, которого Плутарх характеризует как «человека влиятельного». Воспользовавшись званием эфора, он выступил с законопроектом, касающимся основы основ всей социально-экономической жизни Спарты (Plut. Agis 5. 3). Закон Эпитадея разрешил дарение и завещание клеров, оформив, таким образом, право спартиатов на отчуждение земли. Фактически граждане могли теперь свободно распоряжаться своими наделами, тогда как раньше их клеры были неделимыми и передавались, по-видимому, в виде майората только старшему сыну. В этом и заключалась новизна ретры Эпитадея, ибо она допускала полную свободу дарения и завещания даже при наличии законных наследников. То, что важный социальный закон был предложен именно эфором, объясняется особым положением эфората в правящей системе спартанского государства.

Последний известный нам случай, связанный с законотворческой инициативой эфоров, произошел в 242 г., когда царь Агис IV задумал отменить долги. Поскольку сам он не имел права вносить свой законопроект в апеллу, это сделал за него эфор Лисандр, единственный его сторонник среди эфоров 243/2 г. (Plut. Agis 8–9). Эти примеры доказывают, что даже самые влиятельные спартиаты, включая царей, не могли сами предлагать законы, но должны были, следуя обязательной процедуре, обратиться к посредничеству эфоров. Так, Эпитадей, хотя и был влиятельным человеком, не мог внести свой законопроект в народное собрание до тех пор, пока сам не стал эфором. Точно так же и царь Агис IV смог осуществить свои законодательные инициативы только после того, как убедил своего друга Лисандра стать эфором. Таким образом, только эфоры в Спарте могли инициировать процесс принятия новых законов. С подачи эфоров предложение предварительно обсуждалось герусией, и в случае положительного решения опять же эфорами предлагалось народному собранию для ратификации. Только последовательное прохождение этих этапов придавало рассматриваемому предложению силу закона.

В руках эфоров находилась также цензорская власть. Именно они осуществляли надзор и слежку за всеми без исключения гражданами Спарты. Недаром само слово «эфор» (έφορος) буквально означает «наблюдатель», «надзиратель». Именно эфоры диктовали нормы поведения, обязательные для всех без исключения граждан, и воплощали в себе общественное мнение. Цензорская власть эфоров, по сути дела, была безграничной и в таком своем качестве часто уподоблялась власти тиранов (Xen. Lac. pol. 8, 4; Plat. Leg. IV. 5. 712 d; Arist. II. 6. 14. 1270 b 14). Эфоры выступали в качестве «сторожевых псов» спартанского космоса, надзирая как за царями, так и за рядовыми гражданами. Они, как не раз указывалось в научной литературе, тщательно следили за соблюдением социальных норм, фокусируя свое внимание на подавление любых проявлений девиантного поведения. Они заставляли все группы спартанского населения строго исполнять присущие им социальные роли.

В рамках этой цензорской власти эфорам принадлежал высший надзор за воспитанием юношества, в чем принимали участие и другие магистраты, скорее всего, непосредственно подчиненные эфорам (Xen. Lac. pol. 4. 6; Aelian. V. h. XII. 7). Ксенофонт рассказывает, что воспитатели (педономы) особенно строптивых и недисциплинированных юношей отводили к эфорам, которые подвергали их суровому наказанию, добиваясь того, чтобы у них «гнев никогда не пересиливал уважения к законам» (Lac. pol. 4. б. Пер. М.Н. Ботвинника).

Особенно тщательному надзору эфоров подлежали эфебы, т. е. те воспитанники, которые уже вышли из детского возраста и заканчивали свое обучение в спартанских школах-казармах. Эфоры регулярно проверяли их физическое состояние и внешний вид. По словам Элиана, «эфебам полагалось каждые десять дней голыми показываться эфорам. Если они были крепки и сильны, словно высеченные из камня, благодаря телесным упражнениям, то удостаивались одобрения. Если же эфоры замечали в них следы дряблости и рыхлости, связанные с наросшим от недостатка трудов жиром, юноши подвергались телесному наказанию. Эфоры ежедневно осматривали их одежду, следя, чтобы все в ней соответствовало установленным предписаниям» (V. h. XIV. 7. Пер. С.В. Поляковой). Эфоры заботились также о проведении в жизнь правил и норм, касающихся вступления в брак. Это было особенно важно при стремительно нарастающей в Спарте олигантропии. Эфоры руководили общественными праздниками и следили при этом, чтобы соблюдался запрет на музыкальные инновации (Xen. Hell. VI. 4. 16). Добавление месяца к календарю для сохранения его точности — другая обязанность эфоров, исходящая из их цензорских полномочий (Plut. Agis 16.1).

Финансовая деятельность эфоров

В ведении эфоров находились все финансовые дела спартанской общины, включая надзор за состоянием государственной казны, в которой, как правило, хранились лишь незначительные денежные суммы. Пустота государственной казны Спарты, о которой не раз говорили древние авторы (Thuc. I. 80. 4; 141. 3; Arist. Pol. II. 6. 23. 1271 b)[121], объясняется практически почти полным отсутствием какой-либо хозяйственной и торговой деятельности внутри самой Спарты. Кроме того, спартанцы не собирали с членов Пелопоннесской лиги регулярного денежного налога, наподобие фороса афинян. Ситуация изменилась только к концу Пелопоннесской войны, когда большие денежные суммы стали приходить в Спарту благодаря военной добыче, персидским субсидиям и вкладам союзников. Все эти средства поступали в ведение эфоров. Так, в 404 г. эфоры приняли деньги, дары и венки, собранные навархом Лисандром в Малой Азии (Plut. Lys. 16; Diod. ХIII. 106. 9). Есть, правда довольно позднее, свидетельство, что в обязанности эфоров входил также сбор какого-то ежемесячного налога (Plut. Agis 16). Что это был за налог, неизвестно, возможно, денежная часть взноса в сисситии.

Решения, принимаемые эфорами по имущественно-правовым процессам, весьма сильно увеличивали их влияние. По-видимому, такие процессы не были в Спарте большой редкостью. Недаром о спартанцах шла слава как о людях, проявлявших неуемную любовь к обогащению. Даже Гиппий, крупный спартанский офицер и герой сицилийской кампании, не удержался от казнокрадства и присвоил себе часть денег, отправленных с ним Лисандром для передачи эфорам. Изобличенный в преступлении, он, не дожидаясь суда, отправился в добровольное изгнание (Plut. Lys. 16–17). Деньги, похищенные им, эфоры конфисковали, и они пополнили государственную казну.

Пополнялась казна и с помощью штрафов. Это была весьма популярная форма наказания для имущих спартиатов. Эфоры обязаны были не только определять размер штрафов, но и лично взимать их (Xen. Lac. pol. 8. 4). Не исключено, что конфискация имущества и штрафы, налагаемые на царей и других богатых граждан, в определенные периоды спартанской истории были основным источником пополнения государственной казны. Величина штрафа зависела от имущественного положения обвиняемого. Хотя весьма вероятно, что в расчет могли брать не столько реальную платежеспособность обвиняемого, сколько его положение в обществе. Штрафы вполне могли носить статусный характер. Царей нередко присуждали к огромным штрафам — до 20 талантов (Schol. ad Aristoph. Nub. 859; Thuc. V. 63; Diod. ХII. 78). Такие же штрафы могли накладывать и на военачальников. Так, Фебид, по собственной инициативе захвативший в 382 г. Кадмею, был присужден к штрафу в 100 тысяч драхм (около 17 талантов) и отстранен от командования. Его наказали исключительно за самоуправство: ведь захват фиванской крепости он, во всяком случае по официальной версии, осуществил без санкции эфоров (Xen. Hell. V. 2. 32; Plut. Pelop. 6). Эфоры умудрились оштрафовать даже Агесилая (под надуманным предлогом) (Plut. Ages. 5), хотя именно с этим царем на протяжении всего его долгого царствования у эфоров не было никаких принципиальных разногласий.

Эфоры на рубеже V–IV вв., будучи единственными магистратами, обладающими законодательной инициативой, оказали сильнейшее воздействие на характер имущественных отношений и развитие социального неравенства в Спарте. Именно они приняли закон об обращении внутри страны золотой и серебряной монеты (Plut. Lys. 17). А эфор Эпитадей стал инициатором закона, фактически разрешившего куплю-продажу земли и давшего толчок массовому перераспределению клеров в пользу землевладельческих магнатов (Plut. Agis 5. 3).

Коррупция в среде эфоров

Аристотель утверждает, исходя из известных ему фактов, что эфоры брали взятки (Pol. II. 6. 14. 1270 b 11). Но конкретных свидетельств о коррумпированности эфоров значительно меньше, чем подобных же сведений о царях и высшем военном руководстве. Скорее всего, это объясняется вовсе не тем, что эфоры были менее коррумпированы, чем цари или геронты. В силу избирательности наших источников мы несравненно больше знаем о спартанских царях, чем о коллегии эфоров. Тем не менее традиция сохранила несколько примеров продажности эфоров. Так, согласно преданию, спартанцы в 478–477 гг. допустили восстановление в Афинах городских стен, разрушенных персами, только потому, что Фемистокл сумел подкупить эфоров (Theopomp. ар. Plut. Them. 19. I)[122].

Но, как следует из наших источников, чаще всего случаи коррупции в среде эфоров были связаны с их деятельностью в качестве советников при спартанских царях. Приведем два наиболее ярких примера подобного неблаговидного поведения эфоров. Так, в 446 г. главным советником при юном царе Плистоанакте был эфор Клеандрид, отец Гилиппа[123]. С помощью огромной взятки в 10 талантов Перикл убедил эфора, а за ним и царя увести войско из Аттики. В Спарте за это преступление Клеандрид заочно был присужден к смертной казни (Diod. ΧIIΙ. 106. 10; Plut. Per. 22; Nic. 28. 5). Ему, однако, удалось бежать и обосноваться в Фуриях (Thuc. VI. 104. 2; Polyaen. II. 10; Strab. VI. 1. 14. p. 264). В 419 г. царя Агиса II в Аргос также сопровождал эфор (Thuc. V. 60. 1), который, по-видимому, был подкуплен, ибо не возражал против преступных с точки зрения общины действий царя.

Вышеприведенные случаи продажности эфоров, сохраненные древней традицией, стали известны только благодаря тому, что они так или иначе были связаны с внешней политикой. Все, что происходило внутри Спарты, почти полностью было закрыто для внешнего наблюдателя. Это касается и случаев продажности эфоров. Спартиаты менее всего были склонны «выносить сор из избы», и для прочих греков, так же как и для нас, происходящее внутри Спарты становилось известно крайне редко. Именно поэтому деятельность эфоров как высших гражданских магистратов, исполняющих свои обязанности почти исключительно внутри Спарты, известна нам только в самых общих чертах.

Эфоры в Спарте и народные трибуны в Риме (опыт сравнения)

Уже древние авторы отмстили принципиальное сходство спартанского и римского вариантов как государственного строя в целом, так и отдельных магистратур в частности. Такое сходство объясняется прежде всего тем, что оба гражданских общества — и спартанское, и римское — в силу особых условий своего политического бытия очень рано стали проявлять тенденцию к консервации всех сторон своей жизни.

Античные историки и философы, как правило, очень высоко оценивали общества традиционно консервативные, обеспечивающие своим гражданам длительный гражданский мир. Так, по словам Аристотеля, «целью того государственного строя, который рассчитывает на долговечное существование, должно служить то, чтобы все части, составляющие государство, находили желательным сохранение существующих порядков» (Pol. II. 6. 15. 1270 b 20–23). Теоретики полиса полагали, что особую устойчивость и прочность государственной системе управления может придать смешение в ней нескольких «чистых» форм — демократии, аристократии и царской власти. Аристотель причислял Спарту к числу тех немногих государств, где нашло себе практическое воплощение учение о смешанной форме правления (Pol. II. 3. 10. 1265 b).

В Греции более или менее близкого аналога политической системе Спарты не существовало, за исключением, может быть, дорийских общин Крита. Но уже Полибий, первый греческий историк, хорошо знакомый с политической структурой римского общества, обнаружил близкое сходство между Спартой и Римом. Применив для характеристики римской конституции учение о смешанной форме правления, Полибий рассматривал Спарту и Рим как примеры смешанного государственного устройства, где политическое равновесие обеспечивалось «счастливым» сочетанием трех простых форм: в Спарте монархический элемент представляли цари, аристократический — герусия и демократический — эфорат; в Риме — соответственно консулы, сенат и комиции вместе с народными трибунами (Polyb. VI. 10–18, особенно 10 и 12). На типологическую близость спартанских и римских политических учреждений указывал также Цицерон[124]. В частности, он одним из первых обратил внимание на сходство спартанского эфората и римского народного трибуната (tribuni plebis). У Цицерона были серьезные основания для подобного рода аналогий. Обе магистратуры во многом сходны между собой. Это сходство можно проследить по нескольким линиям.

Прежде всего, учреждение обеих должностей — это классические примеры конституционного решения сложнейших социально-политических проблем. Как не раз уже отмечалось в научной литературе[125], спартанцы в отношении своих царей избрали необычный для греков путь. Они не сделали какой-либо попытки уничтожить царскую власть насильственным, т. е. революционным, путем[126]. Вместо этого для защиты своих прав они стали ежегодно избирать пять эфоров. Во всех отношениях эфоры выглядели как противовес царям. Если для греческих государств периода архаики подобный конституционный способ разрешения социальных конфликтов являлся не частым явлением, то он имел некоторое сходство с борьбой сословий в раннем Риме. Как и в Спарте, победа плебеев в Риме не привела к конституционному изменению формы правления, а только к участию плебеев во властных структурах.

Таким образом, обе магистратуры возникли как результат компромисса между народными массами и правящей элитой. И для Рима, и для Спарты этот компромисс оказался спасительным. Он дал возможность обеим общинам длительное время существовать без гражданских войн и тирании. Как полагал Цицерон, политический компромисс — единственный гарант длительного и спокойного существования общества и государства. Кстати, этот свой постулат Цицерон иллюстрирует примером именно из спартанской истории: «Если в государстве нет равномерного распределения прав, обязанностей и полномочий с тем, чтобы достаточно власти было у магистратов, достаточно влияния у совета первенствующих людей и достаточно свободы у народа, то этот государственный строй не может сохраниться неизменным… Ведь даже порядок, установленный Ликургом, не удержал греков в узде; ибо и в Спарте, в царствование Феопомпа, было назначено пятеро человек, которых греки называют эфорами…» (De resp. II. 33. 57–58. Здесь и ниже пер. В.О. Горенштейна).

Возникнув как результат компромисса между рядовыми гражданами и правящей элитой, обе магистратуры оказались сильнейшим сдерживающим фактором для всякого рода попыток аристократического реванша. Появился, таким образом, постоянно действующий механизм по сдерживанию любых проявлений политического экстремизма аристократии. Однако нужно помнить, что в олигархических полисах, каковыми являлись и спартанская, и Римская республики, все магистратуры постепенно органично встраивались в структуру правящего сословия и в этом смысле по самой своей природе не могли быть по-настоящему демократическими даже такие на первый взгляд «народные», как эфорат и народный трибунат.

Принадлежа к разряду высших должностей в своих государствах, эти магистратуры выполняли очень важную социальную роль, ибо они прокламировались как выразители воли большинства. Обе магистратуры возникли в результате сословной борьбы и были знаком компромисса[127] между аристократией и народом. Аристотель совершенно верно отметил эту важнейшую социальную роль эфората как «предохранительного клапана для демоса»[128]. По его словам, «этот правительственный орган придает устойчивость государственному строю, потому что народ, имея доступ к высшей власти, остается спокойным…» (Pol. II. 6. 15. 1270 b 18–19).

Цицерон точно так же оценивал социальное значение народного трибуната, поскольку, как он считал, трибунат заключал в себе идею равенства плебса с нобилитетом. Цицерон полагал, что учреждение этой магистратуры было очень мудрым решением, поскольку благодаря ей «простые люди могли считать себя равными первенствующим, а в этом одном было спасение государства» (Dе leg. III. 10. 24. Здесь и ниже пер. В.О. Горенштейна). Эта должность являлась важным средством защиты высших слоев общества уже в силу того, что, оставаясь необыкновенно популярной у народных масс, она внушала им иллюзию их участия в управлении государством. Таким образом, обе рассматриваемые магистратуры, являясь частью правящей структуры своих государств, выполняли в то же время очень важную посредническую функцию. Носители этих должностей выступали в роли социальных посредников, самим фактом своего существования прокламирующих идею равенства сословий. Они были связующим звеном между правящей элитой и рядовыми гражданами. В Спарте эфорат противопоставлял себя царям и герусии и одновременно обеспечивал обратную связь этих высших правящих структур с гражданским большинством. Власть эфоров позволяла всем спартанским гражданам ощущать себя равными родовой аристократии точно так же, как трибунская власть заключала в себе идею равенства плебса с нобилитетом.

Отчасти сходны эти магистратуры и по социальному составу граждан, избираемых на эти должности, хотя, в отличие от Спарты, в Риме существовали для кандидатов в народные трибуны известные сословные ограничения. Что касается Спарты, то эфоры, согласно Аристотелю, избирались из всей массы граждан без каких-либо сословных или имущественных ограничений (Pol. II. 3. 10. 1265 b 39; II. 6. 14. 1270 b 8). Причем способ избрания эфоров был настолько упрощен, что приближался к жеребьевке, а отсутствие имущественного ценза делало эту должность открытой для всех граждан (Pol. II. 6. 16. 1270 b 29).

В Риме народным трибуном мог стать только человек плебейского происхождения, выбранный плебеями из своей собственной среды[129]. Для патрициев доступ к этой должности был закрыт. Чтобы обойти закон и стать народным трибуном, некоторые представители патрицианских родов прибегали к единственной для них законной форме — к переходу в сословие плебеев (transitio ad plebem)[130]. Здесь стоит обратить внимание не только на сходство, но и на принципиальное различие этих двух магистратур. Так, если каждый спартанский гражданин имел право быть избранным в число эфоров, то народный трибунат был открыт только для плебеев. Это базовое различие объясняется прежде всего тем, что в Спарте, в отличие от Рима, гражданский коллектив, по крайней мере de jure, не делился на какие-либо сословные группы. Это отразилось даже в самоназвании спартиатов. Очень рано, уже, вероятно, в период архаики, спартиаты стали называть себя гомеями, т. е. равными (ομοιοι. означает «равные», «подобные») (Xen. Lac. pol. 13. 1 и 7; Arist. Pol. V. 6. 1. 1306 b 30). По крайней мере в эпоху архаики сословие «равных» соответствовало и совпадало со всем гражданством.

Иногда высказываются мнения, что из-за способа комплектования этих магистратур я социального состава их членов эфоры в Спарте и народные трибуны в Риме были самым слабым звеном в политической системе своих государств и постоянно использовались «не по назначению». Особенно характерна эта точка зрения для тех исследователей, которые рассматривают соответственно эфорат и народный трибунат как государственно-правовые аномалии[131]. Эфоры в Спарте и народные трибуны в Риме, по млению этих ученых, лоббировали интересы самых разных политических партий, проявляя при этом подчас абсолютную беспринципность. Отчасти это верно. Известна, по крайней мере для периода поздней классики, высокая степень коррумпированности эфоров, о которой говорит Аристотель. По его словам, «в состав правительства попадают зачастую люди совсем бедные, которых вследствие их необеспеченности легко можно подкупить» (Pol. II. 6. 14. 1270 b 9–11). Поэтому, как думают некоторые исследователи, ни о какой постоянной корпоративной политике эфоров говорил» вообще не приходится. Наоборот, «политика разных коллегий, — по словам Э. Эндрюса, — мота быть противоположной, и отдельные коллегии могли относиться друг к другу отнюдь не дружески»[132]. Точно так же отзывается о народном трибунате М. Хэммонд. По его мнению, трибунат был годен для любой политической программы — он был инструментом и в руках демократических реформаторов вроде Гракхов, и в руках аристократических реакционеров наподобие Суллы, и в руках популярных демагогов типа Цезаря[133]. Но то, что в отдельные исторические моменты и эфоры, и народные трибуны подчас становились mancipia nobilium, вовсе не означает, что такова была их внутренняя сущность.

Несмотря на то что аристократия научилась использовать эти магистратуры в своих интересах, тем не менее они оставались в силу своей имманентно антиаристократической сущности препятствием для полного высвобождения правящей элиты от их влияния. Недовольство высших слоев общества постоянно проявлялось в попытках аристократического реванша, направленного или на уничтожение этих магистратур, или хотя бы на ограничение их полномочий. В Спарте борьба царей с эфорами закончилась уничтожением самого этого института во 2-й пол. III в. до н. э., в Риме при Сулле — существенным ограничением власти народных трибунов, когда на основании lex Cornelia de tribunicia poteslate (80 г. до н. э.) они лишились почти всех своих властных полномочий и перестали быть полностью безответственными и безнаказанными (Veil. Pat. 2. 30: imago sine re). Хотя право на интерцессию за ними сохранилось, но теперь за «неуместное вмешательство» они могли быть подвергнуты штрафу. Цицерон, отнюдь не являвшийся сторонником экстремальных действий Суллы, за этот закон, однако, его похвалил. По словам Цицерона, Сулла «отнял у плебейских трибунов власть совершать беззакония, но оставил им власть оказывать помощь» (De leg. III. 9. 22).

Обе магистратуры очень рано были оформлены как неприкосновенные в силу клятвенного постановления. Так, вскоре после учреждения эфората между царями и эфорами была установлена ежемесячная клятва. Эфоры клялись от имени гражданской общины, цари — от своего собственного имени (Xen. Lac. pol. 15. 7). Наличие подобной клятвы между двумя высшими коллегиями — это постоянное напоминание всему обществу о законности обоих институтов и невозможности их существования друг без друга. Это был тандем, мыслимый как неразрывный.

В Риме, согласно традиции, закон о неприкосновенности народных трибунов был принят одновременно с учреждением этой магистратуры в 494 г. (lex sacrata — Liv. II. 33. 2–3; III. 55. 10) и позже неоднократно подтверждался (Liv. III. 55. 6; IV. 6. 7). По-видимому, из декларативного в действующий этот закон превратился только в 449 г., когда были введены суровые санкции за его нарушение («Всякий, кто причинит ущерб народным трибунам… обрекается в жертву Юпитеру, а имущество его распродается в пользу храма Цереры, Либера и Либеры» (Liv. III. 55. 7. Пер. Г.Ч. Гусейнова; см. также: Dion. Hal. VI. 89. 3).

Эфоры и народные трибуны обладали особым качеством, отсутствующим у всех прочих республиканских магистратов: они были неподотчетны другим должностным лицам, абсолютно независимы от них и практически безнаказанны (Arist. Pol. II. 6. 18. 1271 а). Вплоть до III в. до н. э. мы не знаем ни одного случая, чтобы эфор привлекался к суду за свою прошлую деятельность (Plut. Agis 12), а отчет, который они давали post factum следующей за ними коллегии эфоров (Arist. Rhet. III. 18. 1419 а 31), по-видимому, носил формальный характер.

Такой же независимостью и неподотчетностью обладали и народные трибуны. По словам Цицерона, «ему [т. е. консулу. — Л.П.] должны подчиняться все остальные магистраты за исключением трибуна… Это прежде всего ограничило права консула, так как появился человек, на которого его власть не распространялась, и так как трибун мог оказать помощь другим людям — не только магистратам, но и частным лицам в случае их неповиновения консулу» (Cic. De leg. III. 7. 16).

Что касается организации и круга полномочий эфората и народного трибуната, то тут также следует отметить целый ряд сходных черт[134]. Так, эфоры, по крайней мере в классический период, были председателями в спартанской апелле, они имели право также созывать народные собрания и вносить свои законопроекты (Thuc. I. 87. 1–2; Xen. Hell. II. 2. 19; V. 2. 11; Plut. Agis 8; 19). Точно так же и народные трибуны в Риме пользовались правом созывать трибутные комиции, председательствовать в них и вносить свои предложения (Liv. II. 56: ius cum plebe agendi). И те и другие добились права заседать в высшем аристократическом органе своей страны: эфоры — в герусии (Her. V. 39–41; Xen. Hell. III. 3. 8; Paus. III. 5. 2), а народные трибуны — в сенате (Liv. III. 21; 52; IV. 2; 3; 6; 36; 43; 48; 50; 56; Арр. В. С. II. 29; 108–109; IV. 92). Однако полноправными членами этих высших аристократических советов и те и другие стали далеко не сразу. Их власть развивалась и усиливалась в ходе сословной борьбы. Эфоры, скорее всего, вошли в состав герусии не ранее сер. VI в. в результате проведенной в это время реформы эфората, приписываемой древней традицией знаменитому эфору Хилону. Во всяком случае, к началу классического периода эфорат обладал уже всей полнотой исполнительной и контрольной власти в государстве, а эфоры являлись членами герусии.

Народные трибуны также далеко не сразу стали членами сената. Первоначально им не позволялось даже присутствовать в сенате, и они должны были сидеть на скамейке перед входом (Val. Мах. II. 2. 7: ante valvas positis subselliis). Но уже ко времени Второй Пунической войны они не только стали членами сената, но и добились права созывать его. Совместная работа с сенатом удовлетворяла амбиции народных вождей и в конечном счете служила консолидации всего римского общества.

Особенно близкими эти магистратуры были в области гражданского и уголовного права. Власть эфоров в Спарте и народных трибунов в Риме в той или иной форме распространялась не только на рядовых граждан, но и на всех высших «чиновников» (Arist. Pol. II. 6. 18. 1271 а 6). Им принадлежало, например, право привлекать к суду даже высших магистратов (соответственно спартанских царей и римских консулов) и налагать на них штраф (Xen. Lac. pol. 8. 3–4; Liv. II. 35. 2; IV. 26. 9–10; V. 9. 4; XXIX. 20. 11). По свидетельству Ксенофонта, эфорам дана была огромная власть: они «имеют право наказывать любого, кого только пожелают, и они обладают властью немедленно привести приговор в исполнение. Им дана также власть отстранять от должности еще до истечения срока их службы и даже заключать в тюрьму любых магистратов… Имея столь большую власть, эфоры не позволяют должностным лицам, как это имеет место в других полисах, в течение их служебного года делать все, что те сочтут нужным, но, подобно тиранам или руководителям гимнастических состязаний, немедленно подвергают наказанию тех, кого уличат в противозаконии» (Lac. pol. 8. 3–4. Пер. Л.Г. Печатновой).

То же самое относится и к народным трибунам, которые могли арестовывать и заключать в тюрьму (in vincula duci iubere) не только частных граждан, но и должностных лиц вплоть до консулов (Cic. De leg. III. 9. 20). Трибунская власть благодаря праву veto давала возможность контролировать деятельность любого магистрата (Liv. VI. 35. 6). Пользуясь своей неответственностью и неприкосновенностью, плебейские трибуны широко использовали право протеста (ius intercedendi) против должностных лиц и даже против решений сената и предложений, вносимых в комиции. «Эта генетическая особенность трибуната — право запрещать и воспрепятствовать —… превратила негативную власть трибунов в одну из ее "позитивных" функций, и трибунат оказался включенным в иерархию должностей — не против остальных магистратов, а над ними»[135].

Обе должности выглядели в глазах современников настолько значительными и неподконтрольными остальным правящим структурам, что сравнение эфоров и трибунов с тиранами стало литературным штампом (Хеn. Lac. pol. 8. 4; Plat. Leg. TV. 5. 712 d; Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b 13–14). Как власть эфоров во многих отношениях была выше власти спартанских царей, так и власть народных трибунов в известных пределах была выше консульской. Как отмечает Ф.А. Михайловский, «в истории Рима именно носителей этой власти, какова бы ни была их политическая программа, чаще всего упрекали в стремлении к царской власти»[136].

При отсутствии строго сформулированных писаных законов судебные полномочия как эфоров, так и трибунов имели тенденцию вырождаться в чисто полицейскую власть, основанную на произволе[137]. Это отмстил еще Аристотель в отношении эфоров и Цицерон в отношении народных трибунов. По словам Аристотеля, «эфоры выносят решения по важнейшим судебным делам, между тем как сами они оказываются случайными людьми; поэтому было бы правильнее, если бы они выносили свои приговоры не по собственному усмотрению, но следуя букве закона» (Pol. II. 6. 16. 1270 b 30–31). В том же духе отзывается о народных трибунах и Цицерон, утверждая, что если первоначально народный трибунат был полезен как противовес власти консулов, сената и патрициев, то позднее трибуны выказали себя безответственными демагогами, провоцирующими граждан на государственный переворот (De leg. III. 9. 20–22).

Эта опора на обычаи и прецеденты, а не на писаные законы прослеживается во всей деятельности эфоров, начиная еще с эфора-реформатора сер. VI в. Хилона (Plut. Lye. 13; Ages. 26). Отсутствие в Спарте свода законов по уголовному и гражданскому праву давало эфорам возможность решать судьбы людей не по фиксированным на письме правовым нормам, а «по понятиям». Субъективный фактор в такой ситуации приобретал подчас решающее значение. То же самое можно сказать и про римское правящее сословие (включая народных трибунов), власть которого основывалась не столько на законах, сколько на существовавшей практике. Рим, как и Спарта, не имел писаной конституции. Она слагалась из различных правоохранительных норм, принятых в разнос время. В такой ситуации велика была роль неписаных правил и практики[138].

Схожи между собой и те ограничения, которые были наложены на власть эфоров в Спарте и народных трибунов в Риме. Так, известным ограничением власти эфоров и народных трибунов была необходимость согласия всей коллегии для принятия того или иного решения. Об этом демократическом принципе подчинения меньшинства большинству свидетельствует Ксенофонт в отношении эфоров (Hell. II. 3. 34; ср. II. 4. 29). В Риме к этому добавлялось еще право любого трибуна налагать veto на решение всей коллегии (Liv. II. 44. 3: unum adversus omnes satis esse; 56. 4). Цицерон, отнюдь не являющийся поклонником народных трибунов, с похвалой отзывается об этом праве: «И в самом деле, найдется ли столь обезумевшая коллегия, чтобы в пей ни один из десяти членов не был в здравом уме…» (De leg. III. 10. 24).

В значительной мере власть эфоров и трибунов была ограничена также запрещением кому бы то пи было вторично занимать эти должности (Xen. Hell. II. 3. 34; Plut. Agis 16). Это была обычная для любого античного полиса превентивная мера, упреждающая саму возможность непомерного усиления какой-либо важной правительственной структуры. Известным ограничением можно считать и исключительно гражданский характер этих должностей, существующих, однако, внутри милитаризованных общин. Правда, и эфоры, и народные трибуны иногда посылались к войску, но исключительно в качестве ревизоров, следящих за поведением главнокомандующих и высших офицеров (Liv. XXIX. 20. 9). Основная деятельность эфоров и трибунов протекала в пределах города (Liv. III. 20; Арр. В. С. II. 31). Так, за границами Спарты в действующей армии могло находиться не более двух из пяти эфоров (Her. IX. 76; Xеn. Lac. pol. 13. 5; Hell. II. 4. 36). Остальные не имели права покидать город, обеспечивая тем самым непрерывность работы коллегии. Точно так же обстояло дело и с народными трибунами, tribunicia potestas распространялась только в пределах померия. Тот, кто искал защиты у трибунов, мог в любое время дня и ночи к ним обращаться (appellare). Поэтому плебейские трибуны не имели права отлучаться из Рима и дом их должен был оставаться открытым даже ночью (Gell. III. 2. И; XIII. 12. 9; Масг. Sat. I. 3. 8; Dion. Hal. VIII. 87. 6).

Конечно, полностью идентифицировать эфорат с народным трибунатом нельзя. Эфоры в Спарте обладали несравненно большей властью, чем народные трибуны в Риме. Эфоры не только наблюдали, но они также судили и управляли. Эфорат в Спарте господствовал над всеми ведомствами и, по сути дела, являлся правительством страны, т. е. ее главным исполнительным органом. В Риме подобные властные полномочия имели совокупно несколько высших магистратов — консулы, цензоры и народные трибуны.

Учреждение эфората и народного трибуната, изначально противопоставленных всем остальным магистратурам, на значительный исторический период избавило соответственно Спарту и Рим от гражданских смут и потрясений. Введение этих магистратур позволило избежать социального взрыва с последующим установлением тирании, или диктатуры — явления, характерного для большинства античных полисов.

По словам Цицерона, задачей плебейских трибунов было сдерживание консульского империя, а задачей эфоров — сдерживание царского произвола (Cic. Dc resp. II. 33. 57–58; cp: Liv. III. 9. 2–5). Без тирании эфората и народного трибуната невозможно было бы создать систему общественных институтов, куда, по крайней мере формально, были бы включены все граждане без исключения.

Значение эфората

Наличие эфората в Спарте не позволяет ученым прийти к единому мнению относительно того, к какому типу государственного устройства можно отнести спартанский вариант полисного строя.

Некоторые историки, исходя из того факта, что эфоры выбирались из всего гражданского коллектива без каких-либо ограничений, полагают, что эфорат должен был отражать мнение и настроение народного собрания и «менять свою политику, по крайней мере, так же часто, как это делали его избиратели»[139]. Так думал, например, Э. Эндрюс. Он исходил из той весьма спорной посылки, что в Спарте апелла была реальной политической силой и эфоры были вынуждены прислушиваться к мнению народа[140]. Британский историк Арнольд Джонс в своей монографии, посвященной структуре спартанского общества, также пытался доказать зависимость эфоров от мнения большинства[141]. Но древняя традиция свидетельствует скорее об обратном: эфоры, как правило, выражали интересы не всего общества, а только его части — аристократическо-олигархической верхушки, т. е. интересы не столько апеллы, сколько герусии.

Как нам кажется, эфоры в Спарте действительно отражали мнение элиты и отстаивали ее корпоративные интересы. Самая яркая иллюстрация тому — последовательная поддержка, которую оказали царю Павсанию эфоры из двух разных коллегий — 404/3 и 403/2 гг. На суде вся коллегия эфоров единодушно проголосовала за Павсания и тем самым решила дело в его пользу. Павсания оправдали с перевесом в 4 голоса, которые все принадлежали эфорам (Paus. III. 5. 2). И не столь уж важно, что эфоры формально избирались из всего гражданского коллектива. Это само по себе не делало эфорат демократическим институтом. В руках правящей верхушки были рычаги, с помощью которых она вполне могла влиять на эфорат. Так, в истории с судом над царем Павсанием ясно видно нежелание правящих кругов отдать одного из своих членов на расправу.

Учитывая примитивный характер спартанской избирательной системы, можно предположить, что влиятельная личность или партия были в состоянии контролировать не только выборы эфоров, но и все их мероприятия. В эллинистический период, когда ослабли полисные устои и резко усилилось расслоение гражданского коллектива, цари и их ближайшее окружение легко манипулировали выборами эфоров, делегируя туда нужных им людей.

Хотя Спарту иногда называют «государством эфоров», но это справедливо лишь отчасти. Несмотря на свою исключительную важность и уникальность, эфорат не был единственным средоточием политической власти в стране. Не меньшее, а в некоторые исторические периоды даже большее значение приобретали две другие властные структуры: цари и герусия. Во всяком случае, в деле судопроизводства все три высшие коллегии действовали совместно, а последнее слово в судебных решениях в конечном итоге оставалось за геронтами.

Глава 3.

Спартанская герусия

Из всех правительственных структур Спарты меньше всего сведений мы имеем о герусии и народном собрании. Ни древние авторы, ни современные ученые, как правило, не проявляли и не проявляют особого интереса к этим важнейшим политическим институтам. Бели двойная царская власть и эфорат в глазах греков были экзотическими органами власти, единственными в своем роде, и уже потому привлекали к себе пристальное внимание всего греческого мира, то герусия казалась обычным советом, мало чем отличающимся от подобных советов в любом другом полисе. Именно в силу своей кажущейся или реальной обыденности герусия редко упоминается в источниках[142]. Как правило, ее вспоминают, причем вне исторического контекста, только в связи с необычным способом избрания членов этой коллегии. Очень редко нам показывают герусию в действии, так что не составляет труда перечислить немногочисленные случаи вмешательства герусии в те или иные политические события. Из-за такой малой информированности неизбежно остается много неразрешенных, а может быть, в принципе и неразрешимых проблем, связанных с герусией. Специальных исследований, посвященных герусии, чрезвычайно мало. Из последних работ можно назвать статью греческого историка Никоса Биргалиаса «Герусия и геронты в Спарте»[143]. Оценку герусии, как правило, можно найти в общих трудах, посвященных политическому устройству этого государства.

Герусия, как мы полагаем, являлась самой закрытой политической структурой Спарты. По-видимому, крайне слабое представление греков о герусии объяснялось не только отсутствием интереса к ней как к малооригинальному институту, но и закрытостью этой коллегии не только для внешнего мира, но отчасти и для собственных граждан. Попробуем проанализировать источники, в которых так или иначе упоминается герусия, и попытаемся ответить на целый ряд вопросов, по-прежнему остающихся дискуссионными.

Герусия в архаический период

Герусия в Греции, по-видимому, существовала уже в Микенскую эпоху. По табличкам видно, что у басилевса, правителя области (qa — si — rе — и) была герусия (ке — rо — si — а), какая-то коллегия стариков[144]. В гомеровских поэмах не раз упоминаются геронты как советники Агамемнона. Гомер таких старейшин называет «отличными, почтеннейшими» (άριστοι άριστηες) (II. II. 404 ff.). Среди «ахейских старейшин», к чьим советам прислушивался Агамемнон, наибольшим уважением пользовался Нестор, «старец в собрании первый» (II. VII. 320 ff.; EX. 89 ff.). Старцы часто фигурируют на пирах как наиболее почитаемая часть публики. Им преподносится особое вино, которое Гомер называет γερούσιος οίνος что буквально означает «старческое вино». Н.И. Гнедич вполне справедливо переводит это словосочетание как «почетное вино» (II. IV. 259; ср. Od. XIII. 8)[145]. Положение совета старейшин при гомеровских царях не было исключительно ритуальным. Геронты обладали целым рядом важных полномочий, в том числе были судьями (II. ХVIII. 503 ff.) и послами.

Советы старейшин, называемые герусиями (γερουσίαι), кроме Спарты существовали и в других дорийских государствах, например, в некоторых городах Крита (Arist. Pol. II. 1272а 35 ff.; Strab. X. p. 481; 484)[146]. в Элиде (Arist. Pol. V. 5. 8. 1306 a 15–19)[147]. Opxoмене (IG V. 345) и Коринфе во время Тимолеонта (Diod. XVI. 65). В эллинистический период геронты были в некоторых городах Ахейского союза, в частности в Мегалополе и Мантинее[148].

Собственно спартанский термин для герусии был γεροντιίσα (Xen. Lac. pol. 10.1), или γερωχία (Plut. Lyc. 6; Aristoph. Lys. 995).

Учитывая, что в древнем обществе преклонный возраст давал большие права, возможно, что геронты выполняли функции, сходные с теми, которые мы обнаруживаем в более поздние эпохи. В гомеровской Спарте по аналогии с другими примитивными государствами царская власть была, скорее всего, достаточно сильной, а герусия состояла из глав фил, фратрий и родов. Никаких конкретных свидетельств о деятельности спартанской герусии до Ликурга не существует.

Ликург, вводя в начале архаического периода новую конституцию[149]. не изобрел ни одного нового органа власти, но все их радикально преобразовал, создав, по словам П. Кэртлиджа, «из племенной монархии полис»[150]. В наибольшей степени кардинальные изменения затронувши герусию. В чем конкретно эта реорганизации выражалась, трудно сказать. Скорее всего, законодатель, сохранив совет старейшин, изменил способ его комплектования, сделал независимым от царей и наделил большей, чем прежде, властью. Ликург «вмонтировал» герусию в новую политическую структуру. Все древние авторы единодушны в том, что герусию в се классическом виде учредил именно Ликург. При нем, по-видимому, были определены основные параметры деятельности герусии, которые оставались неизменными на протяжении долгих веков. Герусия вместе с царями фигурирует в Большой ретре — первом конституционном документе Спарты. Несмотря на крайне лапидарный характер древнего документа, сам факт упоминания в нем герусии является несомненным доказательством огромной значимости этого органа власти. Плутарх, приведший текст Большой ретры, характеризует герусию как первое и самое главное (πρώτον ήν καί μέγιστον) из всех многочисленных нововведений Ликурга (Lyc. 5. 9). Он объясняет исключительную важность герусии прежде всего ее стабилизирующей ролью в государстве. Об этом Плутарх говорит с большим эмоциональным подъемом: «В соединении с горячечной и воспаленной… царской властью, обладая равным с нею правом голоса при решении важнейших дел, этот Совет стал залогом благополучия и благоразумия. Государство, которое носилось из стороны в сторону, склоняясь то к тирании, когда победу одерживали цари, то к полной демократии, когда верх брала толпа, положив посредине, точно балласт в трюме судна, власть старейшин, обрело равновесие, устойчивость и порядок: двадцать восемь старейшин (геронтов) теперь постоянно поддерживали царей, оказывая сопротивление демократии, но в то же время помогали народу хранить отечество от тирании» (Lyc. 5. 9–10). Текст Большой ретры и пояснения Плутарха к нему не оставляют сомнений, что Ликург наделил геронтов пробулевтическими функциями, т. е. правом и обязанностью заранее обсуждать и выносить предварительные решения по всем вопросам, вносимым в народное собрание.

Судя по тому, какое большое внимание в биографии Ликурга Плутарх уделил обсуждению числа геронтов, он сам не сомневался, что цифра 28 для «старцев» была установлена именно Ликургом. Со ссылкой на Аристотеля он сообщает, что первоначально «у Ликурга было тридцать сторонников, но двое, испугавшись, отошли от участия в деле» (Arist. ар. Plut. Lye. 5. 11). Эти «знатнейшие мужи» и стали первыми геронтами. Сам Плутарх, как и многие его предшественники (Платон, пифагорейцы), склонный к манипуляциям с цифрами, после сложных абстрактных расчетов склонился наконец к самому простому варианту, который вслед за ним повторят и современные ученые. Он предположил, что «Ликург поставил двадцать восемь геронтов, скорее всего, для того, чтобы вместе с двумя царями их было ровно тридцать» (Lye. 5. 8–14). Все попытки ученых дать убедительное объяснение этому числу, исходя из родового или территориального принципа, носят сугубо гипотетический характер[151]. Так Георг Бузольт в давно ставшем классическим общем компендиуме по истории античного государства и права полагал, что образцом для спартанской герусии был совет в Дельфах, куда входило как раз 30 членов[152]. Но если вспомнить, что Агесилая во время его похода против персов (396 г.) сопровождало 30 советников (Xen. Hell. III. 4. 2; Plut. Ages. 6. 4) или то, что привилегированный отряд спартанской армии состоял из 300 т. н. всадников, то напрашивается вывод, что в Спарте на протяжении всего исторического периода не было забыто и продолжало учитываться исконное деление дорийцев на три филы.

Возможно, численный состав герусии и до Ликурга был таким же. Но, оставив число геронтов традиционным, законодатель, скорее всего, отменил комплектование герусии по родовым филам, сохранив, однако, возрастной и сословный цензы. Ликург сделал герусию органом не родовой, а сословной власти. После Ликурга герусия, по-видимому, комплектовалась строго по сословному принципу: туда из поколения в поколение попадали представители одних и тех же знатных семей вне зависимости от их принадлежности к той или иной родовой филе. Возможно, прав был Аристотель, на которого ссылается Плутарх, что первыми геронтами, избранными по новому законодательству Ликурга, стали личные друзья и сторонники самого законодателя (Arist. ар. Plut. Lyc. 5.12).

В Спарте, преобразованной Ликургом, герусия быстро набирала политический вес и все более решительно влияла на принимаемые апеллой решения. Длительное пребывание Спарты в состоянии войны с Мессенией (VIII–VII вв.) во многом изменило конфигурацию властных структур, усилив исполнительную власть и ослабив позицию рядовых спартиатов. Экстремальная для Спарты ситуация, выразившаяся в длительном военном напряжении, неизбежно должна была привести к усилению власти спартанских царей как главнокомандующих спартанской армией. Те демократические ростки, которые можно заметить в реформах Ликурга, были аннулированы. Военное положение вообще не способствует демократизации общества. Эта постепенная реставрация власти аристократии получила свое документальное выражение. В 30–20 гг. VIII в. по инициативе царей Феопомпа и Полидора[153] была принята поправка к Большой ретре[154]. Вот перевод текста этой поправки: «Но впоследствии толпа разного рода изъятиями и прибавлениями стала искажать и уродовать утверждаемые решения, и тоща цари Полидор и Феопомп сделали к ретре такую приписку: "Если народ постановит неверно, то геронтов и архагетам (τούς πρεσβυγενέας[155] καί άρχαγέτας) распустить", т. е. решение принятым не считать, а уйти и распустить народ на том основании, что он извращает и переиначивает лучшее и наиболее полезное» (Plut. Lye. 6. 7–9). Смысл этой поправки заключался в том, что геронты и цари получили законное право не утверждать неугодное им решение народного собрания. Теперь в случае разногласия с апеллой они могли закрыть заседание и распустить народ, не обсуждая «кривое» (σκολιάν), с их точки зрения, решение народа (Lye. 6. 8).

Нововведение заключалось в лишении народа права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений. М. Арнхейм, оценивая значение поправки, заявляет, что она была призвана исправить первоначальную конституцию Ликурга, уничтожив в ней демократический элемент. «Поправка, по-видимому, переместила баланс назад в пользу аристократической герусии»[156]. Усиление герусии означало победу клановых интересов спартанской аристократии над интересами гражданского общества в целом. Но ситуация с герусией была не столь уж однозначна. Эфорат, превратившийся к середине VI в. в важнейший институт исполнительной власти, взял под контроль герусию, заменив председателей-царей на эфоров. Создалась, таким образом, уникальная с правовой точки зрения ситуация: герусия состояла из строго фиксированного числа участников: 28 геронтов и 2 царя. Эфоры, председательствуя в герусии, в то же время ее членами не являлись и в своем большинстве не имели никаких шнапсов когда-либо туда попасть. Эта коллизия, как нам кажется, будет разрешена путем создания так называемой малой экклесия (Хen. Hell. III. 3. 8), куда кроме геронтов и царей войдут также эфоры, уже как полноправные се члены. Скорее всего, малая экклeсия как высший судебный орган страны появилась на рубеже VI–V вв. в связи с усилением эфората и необходимостью принятия совместных решений в делах, касающихся царей Клеомена и Демарата.

Герусия в период классики и эллинизма

Количество геронтов, установленное Ликургом, оставалось неизменным на протяжении всей истории Спарты вплоть до II в. до н. э. Всего геронтов было 28. Цари, судя по тексту Большой ретры, были интегральной частью герусии и вместе с геронтами составляли коллегию в 30 человек (Plut. Lyc. 5. 9). Отнюдь не случайно, что в Большой ретре архагеты упоминаются рядом с геронтами. Возможно, спартанские цари были названы архагетами именно как председатели герусии. В этой фразе — «учредив герусию из 30 членов с архагетами» — было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, ео ipso оказались в зависимости от этого высшего правительственного совета. Не раз уже отмечалось в научной литературе, что включение царей в состав герусии указывает на уменьшение их власти[157]. И не столь уж важно при этом, что цари председательствовали в герусии, тем более что к концу архаического периода эту привилегию у них забрали эфоры.

Изменение численности геронтов произошло довольно поздно, во всяком случае, в римской Спарте, судя по данным эпиграфики (IG V 1, 16), их уже было не 28, а 23. Н. Кеннелл считает, что эта перемена произошла, скорее всего, в эпоху, когда Спарта была вынуждена войти в состав Ахейской лиги. Последняя и навязала ей новую конституцию по ахейскому образцу[158]. Ситуация изменилась только в 146 г. до н. э., когда римляне, освободив Спарту от Ахейской лиги, позволили ей вернуть хотя бы формально прежние институты, насколько это было возможно после всех перенесенных несчастий и потери населения (Plut. Philop. 16. 9). Согласно данным эпиграфики, герусия в Спарте римского периода была существенно ограничена в своих правах и возможностях. Ни о какой независимой политике уже не могло быть и речи. Как правило, герусия действовала в тандеме с другими органами власти, входя в созданный, по-видимому при ахейцах, объединенный совет, буле, куда входили геронты, эфоры и номофилаки[159]. Спартанские надписи римского периода показывают, что этот муниципальный совет пополнялся в основном по наследственному принципу. Объединенное буле состояло главным образом «из пула семей, которые обеспечивали город эфорами, номофилаками и геронтами». Эти семьи П. Кэртлидж причисляет к «куриальному, или булевтическому классу»[160].

Н. Кеннелл, пытаясь объяснить, почему в надписи I в. н. э. указана нетрадиционная численность геронтов — 23 человека (IG V 1, 16-kh'), выдвигает остроумную, но вряд ли убедительную гипотезу[161]. Вероятно, если численность герусии действительно была изменена, а не явилась случайной ошибкой изготовителей надписи, то это могло быть сделано или спартанским царем Клеоменом III или Ахейской лигой. Как нам кажется, инициатива по сокращению геронтов (если это сокращение действительно имело место) могла принадлежать только Клеомену. Именно он ввел, как полагают некоторые исследователи[162], новую должность — номофилаков, во многом дублирующих геронтов, и, по-видимому, сделал их председателями герусии. Желая, с одной стороны, сохранить традиционную численность герусии, а с другой — усилить свое влияние на нее, Клеомен уменьшил число геронтов на пять человек и в то же время добавил пять номофилаков, назначаемых, скорее всего, им лично.

В тех немногочисленных источниках, где речь идет о герусии, она представлена как фактически правящий орган спартанского полиса. Об исключительно большом значении герусии свидетельствуют Исократ (ХII. 154), Демосфен (XX. 107), Полибий (VI. 45. 5), Дионисий Галикарнасский (II. 14), Плутарх (Lyc. 26). Последний, передавая, по-видимому, точку зрения Ксенофонта, ставил герусию выше эфората, объясняя это тем, что эфоры «находятся у власти только один год, геронты же сохраняют свое достоинство пожизненно и имеют полномочия, ограничивающие власть царей» (Ages. 4. 3). Согласно Демосфену, герусия в Спарте занимала господствующее положение, а геронтов он характеризует как властителей народа (XX. 107). Исократ утверждал, что геронты наблюдают за всеми государственными делами (XII. 154).

Ближайшую параллель к спартанской герусии усматривают, как правило, в афинском ареопаге, поскольку оба эти института были никому не подотчетными «стражами закона». Эту общность подметили еще древние. Так, Исократ в «Панафинейской речи» впервые, кажется, обратил внимание на близость этих двух правительственных органов. Он пишет следующее: «… по закону Ликурга избрание геронтов… производилось с такой же тщательностью, с какой, по преданию, наши предки выбирали граждан, которые должны войти в ареопаг; к тому же Ликург предоставил геронтам такую же власть, которую, как ему было известно, имел у нас совет ареопага» (XII. 154. Пер. II. А. Шитовой). Сходство герусии с нереформированным ареопагом состояло в том, что члены обеих коллегий свои кресла занимали пожизненно, а их деятельность, вопреки веем республиканским принципам, была абсолютно неподотчетна каким-либо другим полисным институтам. Эти своеобразные черты герусии уже в древности вызывали большой интерес, но оценивались по-разному — в зависимости от политических взглядов того или иного автора. Платон, например, с большим одобрением отзывается о герусии, говоря в своих «Законах», что герусия в Спарте «соединила рассудительную мощь старости с гордой силой происхождения, установив в важнейших делах равнозначность власти двадцати восьми старейшин и царской власти» (Leg. III. 691 е). Аристотель, наоборот, видел в этом институте целый ряд недостатков: во-первых, пожизненный характер должности геронтов, поскольку «как у тела, так и у разума бывает старость» (Pol. II. 6. 17. 1270 b 39–40), а во-вторых, — полную их безнаказанность из-за отсутствия необходимости давать отчет кому-либо в своих действиях (Pol. II. 7. 6. 1272 а 37–39). Аристотель считал, что отсутствие контроля за геронтами приводит к самым печальным последствиям, поскольку «люди, занимающие эту должность, оказывается, бывают доступны подкупу и часто приносят в жертву государственные дела ради угождения» (II. 6. 18. 1271 а 3–5). К сожалению, ни одного конкретного случая продажности геронтов Аристотель не приводит. О тотальной коррупции спартанских властей рассказывает Павсаний. По его словам, в 346 г. спартанцы в качестве союзников фокейцев приняли участие в захвате Дельф и действовали там как мародеры: «Когда главари фокейцев разграбили святилище в Дельфах, то и спартанские цари, каждый персонально, и многие влиятельные лица в Спарте, вся коллегия эфоров в полном составе, равно и герусия, приняли участие в разделе сокровищ бога» (Paus. IV. 5. 4).

Выборы геронтов

Ксенофонт в своем политическом памфлете «Лакедемонская полития» рисует идеальную картину высоконравственного спартанского общества, каким оно, по его мнению, было в прошлом. Касается он и требований, предъявляемых к претендентам на должность геронтов. По его словам, надежда попасть в герусию стимулировала спартанцев строго придерживаться норм поведения, принятых в обществе, и даже в староста не пренебрегать «нравственным совершенством» (Lac. pol. 10. 1). Избрание в герусию представлено Ксенофонтом как награда для тех, кто в течение жизни публично «упражнялся во всех гражданских добродетелях» (10. 7 άπασαν πολιτικήν αρετήν) и демонстрировал поведение, имманентно присущее элите греческого общества, которая называла себя καλοικά' γαθοί (досл. «хорошие и добрые»). Однако этот двойной эпитет, как не раз было доказано, относился не столько к нравственным качествам человека, сколько к его высокому социальному положению. Именно в таком значении Ксенофонт дважды в своем маленьком трактате употребляет термин καλοκάγαθία (10. 1; 10. 4)[163]. Вслед за Ксенофонтом мнение, что эта должность была «наградой за добродетель (или доблесть)» (άθλον ττηςαρε της), высказываем и более поздние авторы (Arist. Pol. II. 6. 15. 1270 b 24–25; Demosth. XX. 107; Plut. Lye. 26. 1). Так, Аристотель, рассуждая о том, что в Спарте все граждане заинтересованы в сохранении существующего порядка, объясняет это тем, что «цари желают этого благодаря оказываемому им почету, люди высокого общества — благодаря герусии… народ — благодаря эфории и тому, что она пополняется из всех» (Pol. II. 6. 15. 1270 b 24–25). Согласно Аристотелю, герусия, в отличие от эфората, пополнялась исключительно из людей, принадлежащих к благородному сословию (II. 6. 15. 1270 b 24). Герусию, таким образом, он представлял себе как исключительно олигархический институт[164]. О том же самом говорит и Демосфен. По его словам, геронтом мог стать только тот спартанец, кто зарекомендовал себя надлежащим образом и получил в качестве «награды за доблесть» должность геронта (XX. 107). Полибий характеризует геронтов как людей, которые «получают звание по выбору за заслуги» (VI. 10. 9). Но в этом переводе Ф.Г. Мищенко несколько смазан социальный аспект греческой фразы — κατ' έκλογήν άριστίνδην κεκριμένοι, — которую вполне правомерно перевести как «избираемые согласно отбору по признаку знатности». У классических писателей (Платона, Аристотеля, Демосфена) наречие άριστίνδην означает, как правило, «по признаку знатности или достоинства»[165].

Плутарх, подробно описывая процедуру избрания в геронты, утверждает, что на эту должность из числа граждан, достигший 60 лет, мог претендовать только «лучший по добродетели» (το;ν α[ριστον αφρετη]э) (Lyc. 26. 1). Под такими «лучшими в отношении добродетели» имелись в виду, конечно, люди знатные, наделенные в силу своего высокого происхождения целым рядом высоких нравственных качеств, таких как благожелательность, лояльность, верность долгу и т. д.

Знаковые слова-символы, употребляемые древними авторами для характеристики тех, кто собирался баллотироваться в герусию, заставляют думать, что рядовые спартиаты вряд ли когда-либо выставляли свои кандидатуры для избрания в герусию. Скорее всего, это было привилегией исключительно элиты. В этой связи встает вопрос: все ли спартанские граждане, называвшие себя «равными», имели формальное право баллотироваться в герусию или существовало какое-то ограничение, препятствующее основной массе спартиатов претендовать на эту должность? Как нам кажется, законное право быть избранными в герусию сохранялось за всеми спартиатами и никогда не было отменено. В противном случае подобное сословное ограничение вступило бы в противоречие с основополагающей национальной идеей, объединяющей всех спартиатов в единый коллектив, — идеей политического равенства. В Спарте с ее сильной идеологической компонентой аристократия вынуждена была считаться с общественным мнением и для достижения своих целей использовала, как правило, неформализованные каналы влияния. Действующая практика в полисах, подобных Спарте, обходящихся без кодификации права, сильно отличалась от официальной идеологии. Каждый спартиат, конечно, прекрасно знал, кто обладал «моральным» правом, и потому имел реальные шансы стать геронтом. В свое время Вильгельм Онкен заметил, что процедура избрания эфоров была лишь демократическим прикрытием реально существующей кооптации[166]. Как полагает М. Финли, геронты традиционно избирались из круга привилегированных семей без какого-либо юридического оформления этой практики[167]. Точка зрения, что геронты кооптировались из среды древней аристократии, общепринята в научной литературе и нередко встречается в общих компендиумах по истории Греции[168].

Хотя выборы геронтов, во всяком случае формально, носили характер открытого состязания, но вряд ли кандидатами в геронты могли стать рядовые спартиаты, достигшие нужного возраста. Герусия, в отличие от эфората, куда имел право быть избранным любой гражданин (Arist. Pol. IV. 7. 5. 1294 b 29–31), была закрытым клубом для избранных (V. 5. 8. 1306 а 19). Геронтами, скорее всего, из поколения в поколение становились представители одних и тех же знатных и богатых семей. Туда попадали или представители высшей знати, или те политические лидеры, которые сделали себе карьеру благодаря личным заслугам. По-видимому, институализация наследственной аристократии осуществлялась в Спарте главным образом через герусию. Платон, например, как о само собой разумеющемся пишет о высоком социальном статусе геронтов (Leg. III. 691 e).

Спартанцы сохранили у себя древний и примитивный способ избрания геронтов, поскольку он был исключительно удобен для правящей элиты. Исократ по этому поводу замечает, что геронты избирались точно так же, как в древние времена члены ареопага в Афинах (Panath. 153–154). О способе избрания геронтов сообщает Плутарх в биографии Ликурга. Это единственное сохраненное традицией, хотя и довольно позднее, свидетельство о процедуре выборов. Приведем полностью этот отрывок:

«Как уже говорилось, первых старейшин Ликург назначил из числа тех, кто принимал участие в его замысле. Затем он постановил взамен умерших всякий раз выбирать из граждан, достигших шестидесяти лет,[169] того, кто будет признан самым доблестным. Не было, вероятно, в мире состязания более великого и победы более желанной! И верно, ведь речь шла не о том, кто среди проворных самый проворный или среди сильных самый сильный, но о том, кто среди добрых и мудрых мудрейший и самый лучший, кто в награду за добродетель получит до конца своих дней верховную — если здесь применимо это слово — власть в государстве, будет господином над жизнью, честью, короче говоря, над всеми высшими благами. Решение это выносилось следующим образом. Когда народ сходился, особые выборные закрывались в доме по соседству, так, чтобы и их никто не видел, и сами они не видели, что происходит снаружи, но только слышали бы голоса собравшихся. Народ и в этом случае, как и во всех прочих, решал дело криком. Соискателей вводили не всех сразу, а по очереди, в соответствии со жребием, и они молча проходили через собрание. У сидевших взаперти были таблички, на которых они отмечали силу крика, не зная, кому это кричат, но только заключая, что вышел первый, второй, третий, вообще очередной соискатель. Избранным объявлялся тот, кому кричали больше и громче других. С венком на голове он обходил храмы богов. За ним огромной толпой следовали молодые люди, восхваляя и прославляя нового старейшину, и женщины, воспевавшие его доблесть и участь его возглашавшие счастливой. Каждый из близких просил его откушать, говоря, что этим угощением его чествует государство. Закончив обход, он отправлялся к общей трапезе; заведенный порядок ничем не нарушался, не считая того, что старейшина получал вторую долю, но не съедал ее, а откладывал. У дверей стояли его родственницы, после обеда он подзывал ту из них, которую уважал более других, и, вручая ей эту долю, говорил, что отдает награду, которой удостоился сам, после чего остальные женщины, прославляя эту избранницу, провожали ее домой» (Lyc. 26).

Аристотель, комментируя подобный способ избрания, счел его слишком примитивным и ненадежным, назвав его «ребяческим» (Pol. II. 6. 18. 1271 а 11). Такой наивный способ избрания геронтов, практиковавшийся со времен Ликурга и остававшийся неизменным в течение веков, отнюдь не случаен. Он, вероятно, позволял правящей олигархии без особых хлопот комплектовать герусию из нужных ей людей. Ведь отсутствовал очень важный элемент любых правильных выборов — точность. По существу, не было никакого голосования, при котором учитывался бы каждый голос, — ни открытого, ни тайного. Сила крика, которую определяла комиссия, состоявшая, скорее всего, из действующих геронтов, не являлась легкоопределяемой величиной. При таком сомнительном механизме, по-видимому, не составляло особого труда провести в герусию заранее отобранных людей. На это намекает Аристотель, по словам которого способ избрания геронтов неправильный, поскольку «человек, стремящийся удостоиться избрания на эту должность, сам хлопочет об этом…» (Pol. II. 6. 18. 1271 а 11–12). По-видимому, при наличии нескольких кандидатов за вакантное место шла острая борьба, исход которой зависел от мнения членов спартанского правительства, т. е. царей, геронтов и эфоров. А что касается самой процедуры выборов, то она, скорее всего, только оформляла и узаконивала предварительно принятое решение.

Если процедуру избрания геронтов Аристотель называет «ребяческой», т. е. упрощенной и наивной, то сам принцип, лежащий в основе подобных выборов, он характеризует как «династический», т. е. учитывающий интересы узкой группы семей (Pol. V. 5. 8. 1306 a 18–19)[170]. Конечно, этот термин допускает много толкований, но применительно к Спарте, как считает Н. Биргалиас, по династическому принципу могли быть избираемы те кандидаты, которые в прошлом обладали значительной властью, например эфоры, или те, чьи отцы были геронтами, т. е. члены наследственных сенаторских семей[171].

Среди членов герусии могли быть и, вероятно, почти всегда были представители двух царских домов. Об этом, в частности, свидетельствует Геродот. По его словам, «если цари не являются в совет, то их ближайшие родственники среди геронтов получают их привилегии, именно каждый, кроме своего, получает еще два голоса» (VI. 57). Поскольку цари очень часто находились вне Спарты, в действующей армии, то их родственники-геронты на законном основании замещали их, голосуя и за себя, и за царя[172].

Одна из основополагающих особенностей коллегии геронтов — пожизненное пребывание в ней раз туда попавших (Polyb. VI. 45. 5; Plut. Ages. 4. 3). Эта огромная привилегия давала возможность геронтам проводить достаточно самостоятельную политику и быть источником независимой власти[173]. В затруднительных случаях они всегда имели возможность напрямую обратиться к народному собранию. При почти постоянной вражде царей и эфоров герусия неизбежно должна была гасить конфликты и тем самым оказывать стабилизирующее влияние на политическую обстановку в стране. При высочайшем уважении к старости[174] и высокому происхождению геронтов их мнение для всех без исключения граждан должно было быть определяющим. Как известно, спартиаты прославились исключительной медлительностью и нерешительностью в принятии и исполнении важных политических решений. Возможно, подобная черта хотя бы отчасти объясняется тем, что решение в конечном счете принимали старики, не склонные к импульсивным и поспешным действиям.

Судебная и пробулевтическая власть геронтов

При малой специализации спартанских органов власти на герусию ложились весьма многочисленные функции, в частности охранительные. Именно геронты следили за соблюдением законов (Justin. III. 3. 2), объединяя в своем лице цензоров и судей. Совет был верховным уголовным судом, в чью юрисдикцию входили дела государственной важности. Герусия вместе с эфорами мота вынести окончательное решение по самым важным уголовным преступлениям. Геронты могли приговорить спартанских граждан, включая даже царей, к самым различным наказаниям — от общественного порицания и денежного штрафа вплоть до изгнания и смертной казни (Xen. Lac. pol. 10. 2; Plut. Lyc. 26; Paus. III. 5. 2). Как уголовный суд герусия применяла свой большой политический вес в судебных процессах над царями и другими военачальниками подобно Сфодрию (Xen. Hell. V. 4. 25). Правда, в таких случаях, когда суду подвергался царь или иные первые лица государства, герусия обязана была действовать совместно с эфорами, образуя, таким образом, высшую судебную коллегию (Paus. III. 5. 2).

Если свои судебные функции геронты делили с царями и эфорами, то предварительное обсуждение всех вопросов, вносимых на рассмотрение народного собрания, принадлежало исключительно им одним. Значение глагола προβουλεύειν («предварительно советовать или решать») в конституциональном контексте хорошо известно: оно означает право совета решать, нужно ли предложите выносить в народное собрание для его окончательного утверждения. Сведений о пробулевтической деятельности герусии мало. Ни Геродот, ни Фукидид, ни Ксенофонт об этом вообще не упоминают. Только Плутарх в своем рассказе о деятельности герусии в эпоху царей-реформаторов Агиса и Клеомена прямо указывает на то, что власть и сила геронтов заключалась в их праве принимать предварительные решения (Agis 11.1: оις τό κρατος ήν ev τω προβουλεύειν). Немногие данные, имеющиеся в нашем распоряжении, вполне положительны и не оставляют сомнений, что герусия обладала правом формулировать предварительные решения для спартанской апеллы.

Право коллективной законодательной инициативы, т. е. право предварительной дискуссии и формулирования предложений перед вынесением их для голосования в народном собрании, было одной из важнейших политических привилегий герусии. Очень вероятно, что Солон воспользовался опытом Спарты, наделив афинский совет пробулевтической функцией. По словам П. Кэртлиджа, «в Афинах этот метод был впервые введен в начале VI в. Солоном. Одна из его поэм называлась Эвиомией, т. е. «Благозаконием»; и в этом, и в других отношениях Солон мог сознательно следовать за примером, поданным спартанской Ретрой почти столетием раньше»[175]. В новейших работах, посвященных реформам Солона, также высказывается мнение, что влияние Спарты на Солона очевидно[176].

Герусия, подобно афинскому совету, выполняла важную функцию: она выступала в качестве постоянно действующего комитета при народном собрании и в этом своем качестве разрабатывала предварительные решения, так называемые пробулевмы, которые затем передавались для окончательного утверждения народному собранию. Спартанская апелла, скорее всего, имела формальное право отвергнуть любое предложение герусии, однако вряд ли она могла вносить какие-либо поправки в предлагаемый геронтами проект решения. Более того, Аристотель в «Политике» даже утверждал, что народное собрание в Спарте имело одно-единственное право — ратифицировать решения геронтов. По его словам, «в народном собрании участвуют все, но права выносить самостоятельное решение народное собрание не имеет ни в чем, а только утверждает постановления геронтов…» (II. 7. 4. 1272 а 10–12). Аристотель, судя по всему, думал, «будто народное собрание просто проштамповывало уже принятые решения»[177].

Герусия в историческом контексте

Из древних историков Геродот первым привел сюжет, связанный с деятельностью герусии. Случай, рассказанный им, имел место в 540 г. и связан был с повторной женитьбой спартанского царя Анаксандрида (V. 39–40). Царь, не имея детей от первой жены, несмотря на неоднократные требования эфоров развестись с бесплодной женой, категорически отказался это сделать. Тогда эфоры, заботясь о продолжении царского рода, обратились за поддержкой в герусию. В результате было принято совместное решение: царю предложили взять вторую жену, которая смогла бы родить наследников. Анаксандриду этот компромиссный вариант показался приемлемым, и он «совершенно вразрез со спартанскими обычаями» имел две жены и вел два хозяйства (V. 40). Здесь герусия, действуя совместно с эфорами, смогла разрешить кризисную ситуацию и добилась от Анаксандрида согласия на второй брак. Диархия была спасена, политическая стабильность восстановлена, хотя и дорогой ценой. Во-первых, двоеженство для Спарты было весьма экзотическим вариантом брачных отношений, о чем прямо говорит Геродот, во-вторых, в будущем это могло привести к спору за престолонаследие (что и случилось). Подобная уступка Анаксандриду со стороны прежде всего герусии означает, что, по крайней мере в сер. VI в., спартанские цари были еще самостоятельными политическими фигурами и пользовались огромным авторитетом, не подчиняясь безоговорочно приказам, исходящим от геронтов и эфоров. Приведенный Геродотом случай — единственный, свидетельствующий об активности герусии в период архаики.

Немногим более сведений о деятельности герусии мы имеем о классической эпохе. Так, Диодор рассказывает о горячих спорах, происходивших как в герусии, так и в апелле около 475 г. по самой важной для того момента внешнеполитической проблеме, — бороться ли Спарте с Афинами за морскую гегемонию или уступить Афинам в этом вопросе (XI. 50). Это свидетельство Диодора не оставляет сомнений, что герусия сыграла определяющую роль в этих дебатах, выступив за уменьшение или даже полный отказ от внешнеполитической активности. По словам Диодора, большинство спартанских граждан, особенно молодежь, выступали «за восстановление гегемонии, считая, что, если это сделают, получат много денег и вообще Спарта станет великой и более могущественной…» (XI. 50. 3. Пер. В.М. Строгецкого). И только усилиями одного из геронтов, Гетоймарида, поддержанного всей герусией, удалось убедить народ отказаться от опасной для Спарты конфронтации с Афинами. Диодор характеризует Гетоймарида как человека весьма знатного, потомка Гераклидов, «пользующегося большим авторитетом у граждан благодаря своей доблести» (XI. 50. 6). Это типичная характеристика знатного спартанца. И роль герусии в данном контексте тоже вполне типична — отказ от слишком активной внешнеполитической деятельности и свертывание морской программы. Диодор ясно указывает на разность позиций спартанской молодежи и старшего поколения, представители которого сидели в герусии. Как это часто бывало в спартанской истории, верх взяли «старики», и Спарта без боя уступила Афинам гегемонию на море.

От эпохи Пелопоннесской войны никаких сведений о деятельности герусии не дошло. Фукидид не вспоминает о герусии даже тогда, когда подробно останавливается на дебатах, происходивших в спартанской апелле накануне Пелопоннесской войны (I. 67. 3). Сама процедура принятия решений в Спарте его не интересовала, поскольку не входила в круг вопросов, непосредственно касающихся внешнеполитической тематики.

Ксенофонт, лаконофил и знаток спартанских реалий, упоминает герусию всего дважды, и то мимоходом. Первый раз — в рассказе о заговоре Кинадона (398 г.) (Hell. III. 3. 8). Поскольку заговор очень напугал всю правящую верхушку, то она проявила несвойственную ей в обычной обстановке оперативность. Расследование возглавили, как это и было положено, эфоры. Однако в такой острый политический момент они не решились взять на себя всю ответственность и привлекли к обсуждению ситуации тех геронтов, которые находились в тот момент в городе. Вместе с геронтами эфоры вынесли совместное решение арестовать руководителя заговора Кинадона, а за ним — и всех заговорщиков. Эфоры, застигнутые крайней опасностью, добились поддержки герусии на тот случай, если в дальнейшем их действия показались бы спорными и сомнительными, ведь им пришлось пытать, а затем и казнить участников заговора, среди которых были видные спартиаты. В правовом отношении необычность ситуации заключалась только в одном: в суде над Кинадоном и его товарищами участвовали не все 28 геронтов, а только их часть, те, которых удалось быстро найти. Судебная коллегия, состоящая из эфоров, царей и геронтов, в данном случае вынуждена была собраться не в полном составе и, скорее всего, для сохранения тайны, не в присутственном месте, а у кого-либо дома, возможно у царя Агиса. Эта история, конечно, показывает, сколь велико было влияние геронтов, но она мало что добавляет к нашим знаниям об обычной практике принятия решений.

Второй раз Ксенофонт вспоминает геронтов, которые вместе со всеми остальными спартанцами рыдали от радости, узнав о победе Архидама над аркадянами в так называемой Бесслезной битве в 367 г. (Hell. VII. 1. 32).

Из поздний историков о герусии классического периода упоминает лишь Павсаний, автор «Описания Эллады», в связи с судом над царем Павсанием: «Когда он /Павсаний. — Л.П./ вернулся из Афин после такого бесплодного сражения, его враги призвали его на суд. В суде над лакедемонским царем заседают так называемые геронты, двадцать восемь человек, вся коллегия эфоров, а вместе с ними и царь из другого царского дома. Четырнадцать геронтов, а также Агис, царь из другого царского дома, признали, что Павсаний виновен; все же остальные судьи его оправдали» (III. S. 2). Перед нами очень редкое свидетельство судебного процесса над царем с точным перечнем всех проголосовавших магистратов и результатов самого голосования. Процесс проходил, скорее всего, зимой 403/2 г. и, конечно, был инспирирован Лисандром, недовольным действиями Павсания в Афинах. Царя оправдали с перевесом в 4 голоса, которые все принадлежали эфорам. Что касается геронтов, то их голоса разделились поровну. Таким образом, в герусии, по крайней мере в это время, каждый из царей имел ровно половину своих сторонников. Мы согласны с мнением Н. Баргалиаса, что эти люди, скорее всего, были или родственниками царей или составляли их ближайшее окружение, но считать, как это делает вышеназванный автор, что такая ситуация была типичной для спартанской герусии и геронты, по крайней мере в своем большинстве, избирались из членов двух царских семей[178], все-таки нет основания. Конечно, цари должны были стремиться иметь в герусии как можно больше своих сторонников, и для этого более всего подходили члены царской семьи, но как в каждом конкретном случае решалась эта задача, трудно сказать. Никаких прямых свидетельств на этот счет нет. Можно только высказать гипотезу, что влиятельные и много лет правящие цари лучше справлялись с этой задачей и добивались значительного присутствия своих сторонников в герусии. Однако вряд ли верно утверждение Н. Баргалиаса, что «цари использовали этот административный коллегиальный орган для того, чтобы представлять свою личную политическую волю как результат коллективного решения»[179]. При наличии двух царей, постоянно соперничающих друг с другом, герусия никак не мота являться «карманной заводной игрушкой» одного из них. Возвращаясь к суду над Павсанием, следует заметить, что в результате судьбу царя решили эфоры, которые всей коллегией проголосовали за его оправдание.

Далее на протяжении полутора веков лакуна — полное отсутствие каких-либо данных о деятельности герусии или отдельных геронтов.

Геронты снова появляются в качестве действующих политиков только в 243 г., когда спартанский царь Агис IV приступил к проведению своих реформ. Плутарх рассказывает об острой борьбе, имевшей место в герусии между сторонниками и противниками реформ (Agis 9. 1). Почти вся коллегия геронтов, представляющая интересы узкого слоя олигархов, оказала яростное сопротивление социальным реформам, за которые в герусии агитировал эфор Лисандр, родственник и ближайший сподвижник царя-реформатора. Лисандру после провала его проекта в герусии удалось, по-видимому, настоять на созыве народного собрания. Во всяком случае, процедура, описываемая Плутархом, была довольно сложной: сначала заседала герусия, потом народное собрание, а затем снова герусия. Окончательное решение осталось за герусией. Законопроект был отвергнут, что, по сути дела, лишило Агиса возможности осуществить свои радикальные реформы законным путем. Столь сложная процедура принятия решения не совсем понятна: ни Плутарх, ни Диодор не объясняют, почему после заседания народного собрания потребовалось вновь рассматривать тот же самый вопрос в герусии. На этот счет высказываются различные мнения. Так, Э. Эндрюс полагал, что заседание народного собрания носило неформальный характер[180] и было собрано только для выяснения мнения большинства. В. Дж. Форрест утверждал, исходя именно из этого примера, что вся процедура принятия решений в Спарте была двухэтапной и требовала четырех заседаний в такой последовательности: герусия, апелла и снова герусия и апелла. На первом этапе происходило только обсуждение (как в герусии, так и в апелле), а на втором принималось окончательное решение[181]. Но, как справедливо полагает Д. Макдоуэлл, эта гипотеза крайне ненадежна. По его словам, «если герусия и народное собрание иногда обсуждали предложение более чем на одном заседании, это не доказывает, что они должны были делать так в каждом случае»[182]. Н. Биргалиас высказывает предположение, что процедура принятия решений в эллинистическую эпоху была изменена в пользу герусии, которая и принимала окончательное решение[183]. Действительно, герусия в случае с реформами Агиса оказалась последней и самой важной инстанцией. Ее отказ от реформ заставил юного царя и его сторонников, в свою очередь, отказаться от легитимных мер и прибегнуть к иным, уже незаконным, способам решения проблемы (Plut Agis 12).

Герусия и «Законы» Платона

Наши источники единодушны в том, что старшее поколение в Спарте пользовалось исключительным уважением общества. В этом, как и во многом другом, Спарта сильно отличалась от других полисов Греции. Об этой особенности спартанского менталитета не раз писали древние авторы. Так, Геродот хвалит спартанцев за то, что «при встрече со старцами юноши уступают дорогу, отходя в сторону, и при их приближении встают со своих мест» (II. 80)[184]. Ксенофонт вслед за Геродотом также с похвалой отзывается об исключительной почтительности, проявляемой спартанской молодежью по отношению к своим отцам и дедам. Так, Перикл, сын знаменитого Перикла и Аспасии, задает Сократу риторический вопрос: «Когда еще афиняне будут уважать старших так, как спартанцы?» И сам на пего отвечает: «Увы! У нас презирают всех стариков, начиная с отцов» (Xen. Mem. III. 5. 15. Пер. С.И. Соболевского). Однако Ксенофонт отмечает, что это уважение к старости не было в Спарте безусловным. Его полностью лишались те, кто проявил трусость или запятнал себя недостойным спартанца поведением. Такие граждане, даже если они не были официально осуждены и приговорены к атимии, т. е. частичной или полной потере гражданских прав, тем не менее подвергались общественному остракизму. В присутственных местах они должны были уступать места даже людям младше себя (Lac. pol. 9. 5).

Цицерон в трактате «О старости», повторяя расхожее мнение о различном отношении к старости в Афинах и Спарте, приводит следующий анекдот: «В Афинах во время праздника в театр вошел один старик. Хотя много народа сидело там, но его сограждане нигде не дали ему места. Когда же он подошел к спартанцам, которые как послы сидели на определенном месте, то они все, говорят, встали и дали старику место для сидения…» (De senect. 63. Пер. С.И. Соболевского). Этот же анекдот, причем в двух вариантах, передаст и Плутарх в своем трактате «Изречения спартанцев» (Plut Мог. 235 с-d). Одно из изречений в Apophthcgmata Laconica относительно старости, скорее всего, является афоризмом, бытовавшим в Греции задолго до Плутарха: «Только в Спарте выгодно стареть» (Мор. 235 ф).

Во всей греческой литературе тема староста как наиболее подходящего возраста для управления государством наиболее полно представлена Платоном в его «Законах». Начнем с того, что все три участника диалога Платона — старцы, которые ведут между собой неторопливую и бесконфликтную беседу. Платон в одном месте называет этот «триумвират» советом старейшин, герусией (Leg. X. 905 с). Приведем несколько примеров из «Законов», ще эта мысль выражена наиболее четко и наглядно. Так, согласно Платону, для власти наиболее подходят самые старые и наилучшие из граждан (τούς πρεσβυτάτους τε καί άρίστους eις δύναμιν — Leg. VI. 754 c). Все граждане без исключения в его государстве должны и в делах, и в словах ориентироваться на мнение более старых (IX. 879 b-с). Даже о достоинствах музыкальных произведений, по мнению Платона, могут судить только те, кто «старше и мудрее» (πρβσβύτερος καί σωφρονέστερος VI. 665 е). А. Пауэлл, профессор древней истории в университете Уэльса и крупный специалист по истории Спарты, ссылаясь на «Законы», обратил внимание на то, что у Платона с этим старшинством тесно ассоциируется не только власть, но и божественность. «Здесь, как кажется, ионийская метафизика встречается с дорийской этакой»[185].

Самос простое объяснение тому факту, что Платон именно стариков выделяет как наилучших правителей, усматривают, как правило, в том, что «Законы» писал уже старый человек, который посчитал нужным выделить свой собственный возраст как оптимальный для управления государством[186]. Однако, как справедливо полагает А. Пауэлл, специально рассматривающий вопрос о спартанских реминисценциях в работах Платона, старость самого автора «Законов» — недостаточный аргумент для объяснения его похвал старому возрасту[187]. У Платона был образец среди греческих полисов. Как не раз уже было отмечено в научной литературе, таким образцом была Спарта. Судя по сохранившимся свидетельствам, среди государств классической Греции именно Спарта отличалась формальной концентрацией власти в руках стариков, поскольку для членов герусии, важнейшей правительственной коллегии Спарты, согласно скорее обычаю, чем писаному закону, существовал очень высокий возрастной ценз — 60 лет[188]. «Законы» Платона кажутся наиболее проспартанскими по своему тону[189]. В Платоновском государстве уважение к старикам прокламировалось как обязательная норма поведения, внушаемая молодому поколению с детства (IX. 879 b-с). В этом диалоге господствуют те же отношения между поколениями, что и в реальной Спарте: молодежь поставлена ниже стариков и должна им безусловно подчиняться (IX. 879 с-d). Платон объясняет это тем, что молодые люди обладают целым рядом недостатков, отсутствующих у стариков: они менее религиозны, менее управляемы, более склонны к политическим переменам и к пренебрежению законами. Платон уверен, что молодежи нельзя доверять, особенно в важных общественных делах. Недаром в «Законах» старик афинянин называет лучшим спартанским законом «закон, запрещающий молодым людям исследовать, что в законах хорошо и что нет, и повелевающий всем единогласно и вполне единодушно соглашаться с тем, что в законах все хорошо, ибо они установлены богами» (I. 634 d-е).

Платон, высоко оценивая спартанскую правящую систему, в самых хвалебных выражениях отзывается и о спартанской герусии как образцовом учреждении, для создания которого понадобилось, чтобы «человеческая природа соединилась с какой-то божественной силой» (Leg. III. 691 е). Платон не сомневался в способности стариков успешно управлять государством. И действительно, как в древности, так и в настоящее время «именно напряженная креативная деятельность с наградами в виде почестей и славы держала людей в подпой ментальной и психологической силе в их 70, 80 и даже 90 лет»[190]. По аналогии с герусией в идеальном государстве Платона был введен очень высокий возрастной ценз для занятия высших должностей. Как и в Спарте, почести, даруемые старикам, представляли собой кульминацию тщательно продуманной иерархии, базирующейся на возрасте и начинающейся с раннего детства. У власти в государстве Платона стояли старцы. Это была настоящая геронтократия. Платон не раз говорит о том, что высшими магистратами в его государстве должны быть люди старше 50 лет. В их число он включает «министра образования», отвечающего за воспитание молодого поколения (Leg. VI. 765 d-е), цензоров «мусических искусств» (VII. 802 b) и официальных поэтов, отобранных не столько за талант, сколько за политическую лояльность (VIII. 829 с). Стражами законов, так называемыми номофилаками, также становились граждане не моложе 50 лет и не старше 70 (VI. 755 а). Высшая контрольная комиссия, состоящая из так называемых евфинов (доcл. судьи, каратели) и призванная следить за должностными лицами, особенно за их финансовой дисциплиной, состояла из граждан в возрасте от 50 до 75 лет (XII. 946 с-е).

Возрастной ценз в 60 лет требовался для занятия должностей, имеющих отношение к государственным культам: список включал жрецов (Leg. VI. 759 d), судей по уголовным делам, связанным со святотатством (IX. 878 е), и, наконец, «руководителей дионисийских обрядов». Последние отвечали за трезвость участников официальных празднеств (II. 671 е). Из стражей законов, или номофилаков, десять, наиболее старых (между 60 и 70 годами), входили в Ночной совет — высший государственный орган охраны, который располагался на акрополе (XII. 951 d-е; 952 а; 961 а; 969 b). А.Ф. Лосев в своих критических замечаниях к «Законам» пишет: «Сократа нет в последнем сочинении Платона, но зато здесь присутствует высший авторитет в виде некоего Ночного совета… из десяти очень мудрых, очень престарелых и очень беспощадных законодателей, "божественное собрание" (XII. 969 b), которое держит в своих руках государство и которое в предрассветном сумраке, еще до восхода солнца, решает судьбу каждого нового дня идеального общества»[191]. Моделью для Ночного совета, скорее всего, послужила именно спартанская герусия, о которой Платон точно так же, как и о выдуманном им Ночном совете, отзывался как о божественном изобретении (III. 691 е).

* * *

Одной из характерных черт спартанцев был их известный всем грекам консерватизм. Как правило, нерешительность и колебания Спарты в вопросах, которые касались внешней политики, объясняются исключительно сложной внутренней обстановкой внутри самой Спарты. И это по большому счету справедливо. Необходимость держать в повиновении огромную армию рабов-илотов сковывала внешнеполитические инициативы Спарты. Но наряду с этой объективно существующей реальностью был еще один немаловажный фактор, предшествующий агрессивно настроенной спартанской молодежи осуществлять свои планы. Прославленный спартанский консерватизм отчасти можно объяснить тем, что судьбоносные для Спарты решения в конечном счете принимала герусия. При слабости народного собрания, соперничестве царей и ежегодной сменяемости эфоров принятие абсолютно всех важных решений зависело от позиции геронтов. Конечно, и цари, и эфоры имели возможность оказывать давление на членов герусии, но тем не менее при отсутствии серьезных разногласий внутри этой коллегии последнее слово всегда оставалось за «старцами». С этой точки зрения Спарта, конечно, была геронтократическим государством, в котором на вполне законном основании власть принадлежала самой старшей возрастной группе — тем, кто достиг 60 лет. Оканчивались полномочия геронта только с его смертью или серьезной болезнью. Такое засилье стариков во власти накладывало отпечаток на качество принимаемых властями решений: нерешительность, косность, закрытость, боязнь любых инноваций как в экономике, так и в политике усиливали внутри Спарты застойные явления и в конце концов привели ее к состоянию глубокого кризиса. Конечно, нельзя абсолютизировать влияние герусии на те процессы, которые происходили в Спарте, особенно после Пелопоннесской войны. Кризис полиса был общим явлением для греческих государств. Но в Спарте он протекал особенно болезненно. Застой в экономике, нежелание властей что-либо менять и страх перед необходимыми социально-экономическими реформами привели Спарту к быстрому сокращению гражданского населения, так называемой олигантропии (досл. малолюдство)[192]. Такого явления не было ни в одном греческом полисе. Часть вины за это лежит, бесспорно, на герусии. Она не в последнюю очередь способствовала тому, что в Спарте постепенно набирал темп процесс «старческого окоченения и отклонения от всех естественных человеческих отношений»[193].

Часть II.

Спарта на пути к революции

Глава 1.

Была ли Спарта демократическим государством?

Уже в древности не было единого мнения относительно того, к какому типу государств следует отнести Спарту. Так, для сторонников олигархической формы правления, как в Афинах, так и в других греческих полисах, Спарта была символом и образцом для подражания. Они не сомневались, что спартанцы изобрели лучший из возможных вариантов правления. Иного вывода и нельзя было сделать о государстве, которое всегда поддерживало олигархические режимы и подавляло демократические (Xen. Hell. II. 2. 5–9; Diod. XII. 11; XIII. 104; Plut. Lyc. 13). Недаром Критий у Ксенофонта говорит, что «наилучший государственный строй — это лакедемонский» (Hell. II. 3. 34). Став во главе одной из самых одиозных коллективных тираний — тирании Тридцати, Критий, пусть на короткий момент, но сумел учредить в Афинах олигархию со «спартанским выражением лица». Он вполне сознательно имитировал некоторые черты спартанской политической системы: так, эфорами были названы члены комитета, готовившего переворот; правящий совет по аналогии со спартанской герусией состоял из 30 членов; ограничение числа полноправных граждан тремя тысячами примерно совпадало с численностью спартиатов, каким оно было во времена Крития; преследование богатых метеков, возможно, имело своим образцом спартанскую ксенеласию (Lys. XII. 6–7; Diod. XIV. 5. 5). Попытка Крития воплотить свои теоретические положения на практике, взяв за образец олигархическую Спарту, — свидетельство того, какое огромное впечатление на весь греческий мир оказали успехи Спарты в Пелопоннесской войне. Спарта тем самым продемонстрировала эффективность как своей политической системы, так и всего образа жизни. Но если в сознании греков Спарта была бесспорно олигархическим полисом, и именно такое ее восприятие зафиксировано в трудах греческих историков, то, напротив, в произведениях древних философов перед нами предстает несколько иная картина.

Уникальность Спарты уже в древности смущала теоретиков полиса и затрудняла идентификацию ее политического строя с какой-либо известной «простой» политической формой. Так, уже Платон, взяв за образец Спарту, более или менее четко сформулировал новый взгляд и новое отношение к чистым политическим формам: по его мнению, исключительное преобладание демократии или аристократии одинаково гибельно для полиса, ибо только смешение лучших элементов, взятых из всех известных политических систем, может придать государству необходимую прочность и устойчивость. Теоретики полиса, начиная с Платона и Исократа, сделав Спарту прообразом своих идеальных политических построений, препарировали спартанский строй таким образом, что он оказался у них плодом смешения чуть ли не всех известных им чистых политических форм. Однако, как не раз уже отмечалось, древние социологи прекрасно отличали реальную Спарту от придуманной ими се идеальной модели. Это особенно хорошо видно на примере Аристотеля. В его «Политике» можно найти диаметрально противоположные высказывания по поводу политического строя спартанского государства. Франсуа Олье, автор «Спартанского миража», усматривал в этом чередовании позитивных и негативных оценок непоследовательность и противоречивость взглядов Аристотеля на Спарту. По мнению Фр. Олье, при чтении «Политики» создается впечатление, что Аристотель говорит о «двух Спартах»[194], которые находятся в оппозиции друг к другу. В этом сказывается общая проблема — невозможность точных формулировок там, где идет речь о спартанском строе.

Аристотель в «Политике» чаще всего относит ликургову Спарту к безусловно аристократическим государствам (V. 10. 3. 1316 а 29–35). Как верно заметил А.И. Доватур, для Аристотеля «вся эволюция спартанской жизни происходила в границах аристократического строя, хотя и сводилась к усилению олигархических черт»[195]. По-видимому, Аристотель все политическое развитие Спарты воспринимал как ряд отклонений от строго аристократической конституции Ликурга. То, что Аристотель нигде не называет Спарту «чистой» олигархией, Л.И. Доватур объясняет тем, что для Аристотеля даже современная ему Спарта продолжала оставаться аристократией, несмотря на концентрацию земли в руках немногих и коррупцию властей[196].

Однако это не мешало Аристотелю с точки зрения политической теории применять к Спарте дуальную схему, оценивая се как государство олигархическое, но отклоняющееся в сторону демократии (Pol. IV. 5. 11. 1293 b; IV. 7. 4–5. 1294 b). Для него Спарта — это «пример… прекрасного смешения олигархического и демократического строя» (IV. 7. 3–4. 1294 b 13–19). На демократических принципах, по мнению Аристотеля, основывалась вся общественная жизнь в Спарте: общие обеды (сисситии) для взрослых и эгалитарное воспитание для детей и подростков. Этими сторонами общественного бытия спартанцев занималось исключительно государство. По словам Аристотеля, «в Лакедемоне дети богатых живут в такой же обстановке, что и дети бедных, и получают то же самое воспитание, какое могут получать и дети бедных» (IV. 7. 5. 1294 b 23–25). Для Аристотеля это первая и главная демократическая черта спартанского государственного устройства.

Высказанное впервые Платоном[197] и развитое Аристотелем (Pol. IV. 7. 1294 b), затем положение о смешанном государственном устройстве применительно к Спарте не раз повторялось в античной литературе (Isocr. Panath. 153; Polyb. VI. 10; Archyt. Tarent. ap. Stob. Flor. IV. 1. 138). Так, Полибий, применив первым для характеристики римской конституции учение о смешанной форме правления, рассматривал Спарту и Рим как примеры смешанного государственного устройства, где политическое равновесие обеспечивалось «счастливым» сочетанием трех простых форм: в Спарте монархический элемент представляли цари, аристократический — герусия и демократический — эфорат; в Риме — соответственно консулы, сенат и комиции вместе с народными трибунами (Polyb. VI. 10–18).

По поводу восприятия древними спартанского строя и спартанского образа жизни очень точно высказался И.Е. Суриков: «В целом нетрудно заметить, что древнегреческих авторов Спарта просто-таки ставила в тупик. Она не укладывалась в их стройные схемы, причем именно потому, что была в греческом мире уникальным явлением, не имевшим близкого сходства с остальными полисами»[198].

* * *

Однако если не иметь в виду теоретические построения греческих философов, для которых Спарта была исходной моделью в их теории о смешанном правлении, то окажется, что и в древности, и в наши дни Спарту воспринимали и продолжают воспринимать как государство по преимуществу олигархическое. И это по большому счету верно. Правда, Спарта стала олигархическим полисом далеко не сразу, только в эпоху поздней классики и эллинизма. Несмотря на укоренившееся еще в древности представление о Спарте как государстве, где в течение столетий ничего не менялось, при ближайшем рассмотрении оказывается, что спартанская политическая система не оставалась неизменной на протяжении веков, а эволюционировала, правда в неожиданную, на первый взгляд, сторону. В этом, как и во многих других отношениях, Спарта не вписывается в привычную картину развития классического греческого полиса. Она стоит особняком, отличаясь от прочих греческих государств целым рядом параметров, начиная с огромной территории и заканчивая уникальной социальной структурой. Столь же уникальна была и политическая организация Спарты. Вторым по значимости государством в Греции управляла очень малочисленная элита, состоящая всего из 35 человек (двух царей, двадцати восьми геронтов и пяти эфоров). Число высших «управленцев» оставалось неизменным практически на протяжении всего существования независимого спартанского государства, что, конечно, свидетельствует о крайней неразвитости и консервативности социальной организации Спарты. Только в конце Пелопоннесской войны к правящей корпорации добавилась новая высшая военная магистратура — навархия, но значимость ее после развала спартанской державы свелась практически к нулю. Из трех основных структурообразующих элементов спартанского государственного устройства два — двойная царская власть и эфорат — были нетипичны для традиционных полисов как демократического, так и олигархического толка. Подобных магистратур не знала классическая Греция. Да и спартанская герусия сильно отличалась от обычных советов при народных собраниях. Недаром ее принято было сравнивать с ареопагом — древнейшей судебной коллегией Афин (Isocr. Panath. 154). Исключительность обоих институтов состояла в том, что, во-первых, свои кресла члены этих палат занимали пожизненно, во-вторых, деятельность их была неподотчетна никакому другому органу власти. Из всех правящих структур Спарты, пожалуй, только апелла типологически приближается к аналогичным народным собраниям в других греческих полисах. Отчасти из-за этой своей ординарности народное собрание Спарты в древней традиции всегда оставалось в тени. Почти полным молчанием источников объясняется возникновение целого ряда трудноразрешимых проблем, связанных с деятельностью спартанской апеллы. Так, открытым остается вопрос, как спартанское правительство взаимодействовало с народным собранием и до какой степени деятельность собрания была формализована и подчинена правящей корпорации. Во всяком случае, в начале IV в. до н. э. наряду с обычным народным собранием уже действовала так называемая малая экклесия — загадочный орган, о котором упоминает только Ксенофонт (Hell. III. 3. 8). Создание дублирующей структуры, которой, скорее всего, была передана часть полномочий апеллы, — косвенное свидетельство движения спартанского общества в сторону жесткой олигархии.

Спарта, в течение столетий ничего или почти ничего не предпринимая для изменения своей социальной политики, достигла феноменального результата — она осталась фактически без полноправных граждан. Круг так называемых равных (гомеев) сократился до нескольких сот семей. В Спарте во 2-й пол. III в. до н. э. установилась форма правления, которую условно можно назвать клановой олигархией. Немногим лучше обстояло дело и во времена Аристотеля. Философ усматривал причину резкого сокращения числа полноправных граждан в ошибочной социальной политике основателя государства Ликурга. Но вряд ли Ликург был виновен в перерождении спартанского государства, политический строй которого первоначально менее всего напоминал узкую олигархию и даже имел некоторые черты, близкие к демократической модели.

Спартанская конституция, которую древние приписывали Ликургу, была очень раннего происхождения. Как правило, Большую ретру, документ, в котором кратко изложены основы новой политической структуры Спарты, датируют VIII или VII в. до н. э. В любом случае Большая ретра — первый известный нам документ подобного рода во всей Греции. Вспомним, что законодательство Солона относится уже к началу VI в. до н. э. Это еще один парадокс: отсталая Спарта на полтора-два века ранее прочих греческих государств приняла новую конституцию и сохранила се в письменном виде. Еще удивительнее содержание Большой ретры. В ней наряду с прочими пунктами говорится о народном собрании как высшей и последней инстанции, которой должны подчиняться все остальные органы власти. Так, во всяком случае, обычно понимают краткую фразу в конце Ретры (Plut. Lye. 6. 2). Перед нами, пусть изложенный в лапидарном стиле и не совсем ясным языком, — политический акт, которому имманентно присущи некоторые демократические черты.

Вторым шагом в этом направлении было создание новой коллегиальной магистратуры — эфората. В государстве, где правящая верхушка состояла из двух царей, ведущих свое происхождение от Геракла, и герусии, куда входили старшие по возрасту представители аристократических семей, появился новый орган власти, демократический по способу избрания, составу участников и сроку службы. Это была уже настоящая республиканская магистратура. Как и Большая ретра, эфорат появился очень рано, скорее всего, во 2-й пол. VIII в. до н. э. Но какую бы дату ни предпочесть (в науке датировка колеблется от начала VIII до сер. VI в.), это в любом случае институт, возникший еще в период архаики.

Таким образом, некоторые инновации в политическом устройстве архаической Спарты, конечно с известными оговорками, можно рассматривать как демократические в своей основе. Рассмотрим подробнее два важнейших для нашей темы события: издание Большой ретры и учреждение эфората. Что касается последнего, то древние авторы единодушно считали эфорат единственным по-настоящему демократическим элементом среди прочих правящих институтов Спарты.

* * *

Практически все исследователи, несмотря на разный подход как к хронологии, так и к пониманию отдельных пунктов Большой ретры, согласны в одном — она отражает политическое решение, которое изменило вектор развития спартанского государства и дало возможность миновать стадию ранней тирании. Как заметил Ю.В. Андреев, «перед нами — древнейшая в истории греческого государственного права формулировка принципа народовластия»[199]. Действительно, первая в греческой истории «гоплитская конституция»[200], в которой записано было, что «у народа же да пребудут власть и сила» (Plut. Lyc. 6.2), казалась если не демократической, то, по крайней мере, либеральной и прогрессивной. В результате, по словам Дж. Хаксли, «была создана государственная система управления более либеральная, чем где-либо в материковой Греции до Солона»[201]. Уже не раз отмечалось в историографии, что включение всех спартанских граждан в состав военной элиты и обеспечение их достаточным земельным владением было результатом сознательной законотворческой деятельности одного или нескольких законодателей. В этом контексте Большая ретра традиционно рассматривается как первая в мире писаная конституция, ставшая тем первоначальным толчком, который привел к качественному изменению всего спартанского общества[202].

Правовое, а отчасти и экономическое равенство всех граждан отразилось в появлении нового неформального термина — "равные", или в греческом варианте — "гомеи" (δμοιοι) (Xen. Lac. pol. 13. 1 и 7). Это слово возникло в среде самих спартиатов и использовалось членами гражданской корпорации для горделивого подчеркивания своего особого аристократического равенства. Его возникновение свидетельствует о торжестве новой идеологии, согласно которой все граждане стали осознавать себя членами аристократической корпорации. Исократ, как и многие его современники, с завистью смотревший на редкий для Греции гражданский мир, царивший внутри Спарты, традиционно рассматривал его как результат древнего законодательства. По словам Исократа, сохранение корпоративного единства было главной целью законодателя: «Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан» (Panath. 178. Пер. И.А. Шишовой). Исократ, не будучи поклонником Спарты, тем не менее признает высокие качества спартанской государственной системы. В «Ареопаги-тике» он пишет: «Я знаю, что… и лакедемоняне наилучшим образом управляют своей страной потому, что они как раз и являются наиболее демократичными. И при избрании должностных лиц, и в повседневной жизни, и во всех остальных занятиях мы можем видеть, что равенство в правах и обязанностях у них имеет гораздо большее значение, чем у других» (Areopag. 61. Пер. К.М. Колобовой). Как верно заметил автор статьи о «равных» в Реальной энциклопедии О. Шультесс, «то, что Исократу, выросшему при демократии, кажется демократическим равенством, в действительности является равенством чисто аристократическим, в сравнении с которым демократия — это копия»[203]. Недаром Аристотель, имея в виду Спарту и Карфаген, говорил, что «при некоторых видах государственного устройства демоса ист, нет и обыкновения созывать народные собрания, за исключением чрезвычайных случаев…» (Pol. III. 1. 7. 1275 b).

Это очень важное наблюдение Аристотеля. Конечно, с некоторыми оговорками, но мы рискнем утверждать, что внутри спартанского гражданского коллектива не было демоса в античном понимании этого слова[204]. На это уже не раз обращалось внимание. Так, по мнению М.Т. Арнхейма, суть законодательства Ликурга состояла в том, чтобы раздвинуть границы аристократии, включив, по крайней мере de jure, в ее состав всех полноправных граждан под единым названием «равные», или «спартиаты»[205]. Термин "равные", как никакой другой, указывает на сущность компромисса между спартанскими "патрициями" и "плебеями", компромисса, благодаря которому возникла уникальная для греческого мира политическая структура. Уже во времена Тиртея все гражданское общество Спарты представляло собой военную элиту, внутри которой постепенно вырабатывались особый стиль жизни и особая шкала ценностей. Это вовсе не означает, как полагают некоторые ученые, что в постликурговой Спарте вообще исчезла родовая аристократия, полностью слившаяся, по их мнений, с основной массою граждан[206]. Весь массив древних источников свидетельствует, что Спарта имела богатую земельную аристократию, и, несмотря на сильнейшие эгалитарные тенденции в области экономики, политики и особенно идеологии, полного слияния народа с аристократией так никогда и не произошло[207]. Ведь равенство гомеев в известной степени было формальным даже в момент возникновения самого понятия «равные». Однако специфика спартанского «народовластия» как раз и заключалась в том, что демос, с одной стороны, переносил на себя аристократические институты[208], а аристократия, наоборот, ради гражданского мира пошла на целый ряд уступок, в том числе отказалась от публичной демонстрации богатства и согласилась на образ жизни, не провоцирующий у сограждан социальную зависть. Фукидид (I. 6. 4), говоря об этом, употребляет слово ιφσοδισαιτοι (доел, равные по образу жизни). Принятые еще в период архаики так называемые Малые ретры, которые можно считать спартанской разновидностью законов против роскоши (Arist. ар. Plut. Cleom. 9 = fr. 539 Rose³; Plut. Lyc. 13; Ages. 26), создали благоприятный климат для возникновения действительно сплоченного политического организма. Вся идеологическая машина, направленная на формирование устойчивых стереотипов, поддерживала в рядовых спартиатах эту приятную иллюзию равенства. Эгалитаризм, хотя отчасти и формальный, проник во все сферы жизни спартанцев. Он стал основой идеологии Спарты и главной национальной идеей.

Законодательство Ликурга и Большая ретра — свидетельства способности и решимости спартанской аристократии пойти на компромисс, связанный с неизбежным умалением их клановых интересов ради спасения целого. Самым важным для Спарты результатом вовремя принятых правовых актов было создание первой и единственной в Греции армии, полностью состоящей из гоплитов-граждан. «Элитарное сословие гомеев начало свое существование»[209].

Как сами спартанцы называли созданный Ликургом политический строй, мы не знаем. Учитывая обычную для спартанцев манеру искусственно архаизировать и стилизовать под старину даже революционные инновации, они могли сохранить для характеристики созданной Ликургом политии слово «евномия» (ευφνομπσα), т. е. благозаконие[210]. Так называлась поэма Тиртея, прославлявшая политический строй Спарты (название засвидетельствовано Аристотелем (Pol. V. 6. 2. 1306 b 40) и Страбоном (VIII. 4. 10 р. 362)), и одна из наиболее известных элегий Солона (Sol. 3 Diehl³). Этот же термин или производные от него употребляют Геродот (I. 65. 2–66. 1) в своем рассказе о политических преобразованиях Ликурга и Фукидид (III. 18.1), говорящий о том же самом, но без упоминания имени Ликурга. В слове ευφνομιτσα удачно сочеталось два важных момента: представление об исономии (ιφσονομιακχ)[211], т. е. о равенстве всех перед законом, и представление о хороших законах в противовес плохим (какономии) или даже анархии (дисномии). Возможно, сами спартанцы никакого иного названия для характеристики своей политической системы не использовали.

Большая ретра оказалась слишком демократичным для своего времени документом. При первой же возможности — длительном пребывании в состоянии войны — в ретру внесли некоторые изменения явно реакционного характера. Началось движение в обратную сторону — от либеральной конституции, давшей значительные права народу, в сторону конституции олигархической. Знаменитая поправка, или добавление к Большой ретре, которую, как правило, считают принятой при царях Феопомпе и Полидоре[212], скорректировала первоначальную ликургову конституцию в сторону ослабления в ней демократического потенциала (Plut. Lyc. 6. 7–8). По-видимому, слишком большие права, данные народному собранию в Большой ретре, вызвали ответную реакцию со стороны традиционных аристократических структур. В результате свобода речи в апелле была ограничена. Цари и геронты, вероятно, получили право veto[213]. М. Арнхейм, оценивая значение поправки, заявляет: «Поправка, по-видимому, переместила баланс назад в пользу аристократической герусии»[214]. Принципиальное ограничение суверенитета апеллы, по-видимому, не вызвало каких-либо серьезных возражений со стороны рядовых граждан: в течение длительных Мессенских войн спартанцы жили по законам военного времени, что только усиливало «политический инфантилизм»[215], столь характерный для спартанского общества в целом. Однако не стоит преувеличивать уровень давления традиционных властей на спартанскую апеллу. Введение поправки вовсе не означало, что с этого момента граждане стали пассивными участниками народного собрания. Не исключено, что в классической Спарте гипотетическая возможность обсуждения все же оставалась, но как часто рядовые спартиаты ею пользовались, неизвестно.

Ответным ходом на принятие поправки, но-видимому, стало учреждение повой полисной магистратуры — эфората. И не важно, по чьей инициативе была создана эта должность и с какими первоначальными задачами. Как только эфоры сменили царей в качестве председателей народного собрания (а это произошло, скорее всего, в середине VI в. до н. э.), поправка к Большой ретре потеряла свою силу.

* * *

Из-за эфората не только древние авторы иногда отзывались о Спарте как о демократическом государстве (Isocr. Panath. 178; Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b 17), но и некоторые современные исследователи продолжают рассматривать Спарту как демократический полис. Во многом таким взглядом на политическое устройство Спарты мы обязаны Аристотелю. Так, в своей краткой реплике об эфорате Аристотель допускает парадоксальное на первый взгляд утверждение, что эфорат — институт демократический. Судя по контексту, Аристотель имел в виду исключительно способ отбора эфоров, который он называет «слишком уж ребяческим» (παιδαριώδης — Pol. II. 6.16.1270 b 28). Вероятно, решение принималось в зависимости от силы крика[216], и такой способ голосования, хотя на первый взгляд и кажется вполне демократичным, на самом деле легко поддавался манипулированию (Pol. II. 3. 9–10. 1265 b 35–40; II. 6. 14–15. 1270 b 16–26; IV. 7. 5. 1294 b 19–31)[217], По мнению Аристотеля, эта важнейшая магистратура действовала как противовес чисто аристократическим институтам и гарантировала Спарте политическую стабильность, столь ценимую во времена Стагирита. «Этот правительственный орган придает устойчивость государственному строю, потому что народ, имея доступ к высшей власти, остается спокойным» (Pol. II. 6. 14. 1270 b 18–19). Аристотель полагал, что эфорат самим фактом своего существования внес существенные изменения в политическое устройство Спарты. По его словам, «из аристократии возникала демократия» (δημοκρατία έζ Αριστοκρατίας συνέβαινεν Pol. II. 6. 14. 1270 b 16–17). Однако не стоит абсолютизировать эту краткую и допускающую различные трактовки формулировку и на ее основании делать излишне радикальные выводы. Обратим внимание на то, что сказуемое συνέβαινεν в этой фразе стоит в имперфекте. Этот имперфект переносит нас из области единичного конкретного действия в область возможных повторяющихся ситуаций. В общем плане это можно понять так, что время от времени в аристократическую конституцию Спарты вносились отдельные демократические элементы, которые не меняли сущности самой политической системы. Смысл фразы Аристотеля, буквально означающей, что «демократия из олигархии случалась», по-видимому, заключается в том, что вместе с усилением эфората аристократическое правление в Спарте приобретало некоторые демократические черты.

За дополнительным разъяснением обратимся к Плутарху, который также писал о сущности эфората, но в несколько ином ключе: в его биографии Ликурга мы находим, по сути дела, комментарий к вышеприведенной фразе Аристотеля. Вот как он характеризует имманентную сущность эфората: «Создание должности эфоров послужило не ослаблению, но упрочению государства: оно лишь на первый взгляд казалось уступкой народу, на самом же деле усилило аристократию» (Lyc. 29. 11). Стоит напомнить, что основным источником для Плутарха при написании им биографии Ликурга была «Лакедемонская политая» Аристотеля. Именно оттуда, по мнению А.И. Доватура, Плутарх цитировал текст Большой ретры[218]. И оценка эфората, приведенная Плутархом, также, скорее всего, имеет своим источником именно этот трактат. Аристотель, по-видимому, рассматривал эфорат как институт, только кажущийся демократическим, а в действительности укрепивший существующий строй путем придания устойчивости правящей аристократической корпорации. Хотя формально эфором мог стать любой спартиат, но больше шансов, конечно, было у аристократов[219]. По словам Эд. Билля, «в эфорат аристократы пытались "проталкивать" своих»[220]. На рубеже V–IV вв. в число эфоров, по-видимому, все чаще начинают попадать богатые и знатные спартиаты. Для них это было принципиально важно, ибо только эфоры могли инициировать процесс принятия нужных им законов (Plut. Agis 5).

Ко времени Аристотеля эфорат давно уже вошел в иерархию высших полисных должностей, потеряв свое первоначальное качество оппозиционной царям и геронтам магистратуры. О деградации этого института ярче всего свидетельствует поведение эфоров в период реформ Агиса и Клеомена. Все спартанские цари, вовлеченные в этот конфликт, использовали эфорат как безотказный инструмент в их борьбе друг с другом.

Благодаря бесспорному авторитету Аристотеля представление об эфорате как демократическом элементе в конституции Спарты довольно часто встречается в историографии новою времени. Это стало чуть ли не обязательным штампом при любом упоминании эфората. Само наличие этого квазидемократического органа власти продолжает смущать ученых и не позволяет им прийти к единому мнению относительно того, к какому типу государственного устройства можно отнести спартанский вариант полисного строя. Еще в XIX в. высказывались мнения, что поскольку эфорат — институт скорее демократический, то и спартанское государственное устройство нельзя безоговорочно относить к олигархиям. Так, например, Н. Кареев в своем известном пособии по античному государству и праву писал: «Нельзя не отмстить, что это учреждение /эфорат. — Л.П./ выросло в Спарте тоже на демократической основе, поскольку, конечно, о таковой можно говорить по отношению к Спарте»[221].

Той же точки зрения придерживался и автор статьи об эфорах в «Реальной энциклопедии». По его словам, «эфорат в историческое время представлял власть народа против царской власти, и его можно понимать в известном смысле как демократический элемент»[222]. Уже без каких-либо оговорок эфорат за демократический орган в государственном устройстве Спарты принимает Бертран Рассел, автор уже давно ставшей классической работы по истории западной философии[223].

* * *

Но если эфорат, в представлении современных ученых, на определенных этапах своего развития заключал в себе демократический потенциал, то Спарту в целом за демократический полис принимают очень редко. Такой взгляд высказывается чаще всего в работах общего характера, причем, как правило, заключающих в себе определенный политический подтекст. Так, о Спарте как демократическом государстве писал Эд. Мейер. Он верил, что в Спарте родовая аристократия не имела никаких дополнительных политических прав и была полностью уравнена с рядовыми гражданами. «Все древние авторы без исключения сообщают, что спартиаты, пока они не лишились своих гражданских прав, были совершенно равны между собой: поэтому Спарта — демократия»[224]. К демократическим государствам причислял Спарту и Иоганн Хазебрёк, автор нескольких общих трудов, посвященных проблемам греческой экономики[225]. Но, как справедливо отмечал Ю.В. Андреев, некоторые высказывания II. Хазебрёка крайне политизированы и доведены в своей прямолинейности до абсурда. Так, по словам Ю.В. Андреева, «совершенно парадоксально звучит утверждение Хазебрёка, что именно в Спарте в ходе реформ VI в. сложилась античная демократия в наиболее радикальной ее форме, так как только здесь и на Крите было достигнуто абсолютное политическое и социальное равенство всех граждан»[226].

В 90-х годах прошлого века некоторые европейские и американские ученые, с энтузиазмом отнесшиеся к бесспорной, как им тоща казалось, победе западной демократии над «империей зла», склонны были воспринимать и Спарту как демократию, поскольку Спарта обладала самым главным в их глазах достоинством, — это был полис европейского образца[227]. Приведем наиболее типичные высказывания на сей счет. Так, британский историк С. Хорнблауэр в своей статье, вошедшей в сборник, посвященный развитию западной демократии, пишет: «История европейской демократии начинается, есть основание думать… в Спарте»[228]. Известный датский исследователь М. Хансен, опять же в сборнике, посвященном развитию демократии в древности, замечает, что, «если Ретра — это подлинный документ VII в., то нам нет нужды верить Аристотелю и всем другим источникам IV в., которые считали Солона ответственным за введение демократии в Афинах в начале VI в.»[229]. Даже наличие двух царей вместо одного иногда рассматривают «как шаг в сторону демократии»[230].

Но в работах, более свободных от политической конъюнктуры, строй Спарты оценивается с известной осторожностью. Как правило, современные исследователи склонны видеть в спартанском государственном устройстве только отдельные элементы демократии. В любом случае о Спарте как демократическом государстве всегда говорят с большой осторожностью и многочисленными оговорками. Это характерно как для западной, так и для отечественной историографии. Так, П. Кэртлидж, автор целого ряда исследований, непосредственно посвященных Спарте, считает, что политический строй Спарты, конечно, нельзя приравнивать к демократиям афинского образца. Но, с другой стороны, «спартанская олигархия — такая, какой она была в реальности, — являлась до некоторой степени более открытой и "народной", чем олигархии других государств, даже в классический период»[231]. Оксфордский профессор Освин Мюррей усматривает признаки демократии в том, что «спартанцы были явно свободны в критике своих царей… и были способны отстранить или изгнать их»[232]. Более осторожно, только о «протодемократических» чертах в спартанской политической системе, говорит Курт Раафлауб[233].

В отечественной историографии также весьма осторожно высказываются о Спарте как государстве, в котором присутствуют только отдельные признаки демократического устройства. Так, по словам И.Е. Сурикова, «в этом жестком, военизированном государстве элементы демократии (весьма умеренной, а не радикальной) хотя и были, но отодвигались на задний план принципами дисциплины и иерархии…»[234]. То, что «спартанский полис выглядит более демократичным, чем типичная олигархия», он объясняет слишком большим для образцовой олигархии значением спартанской апеллы: «Речь идет, в частности, о роли народного собрания, которая в Спарте была не такой уж малой и, самое главное, очень рано институционально закрепленной…»[235]

Как правило, исследователи по-разному оценивают политический строй Спарты до и после Пелопоннесской войны. Так, Ю.В. Андреев, бесспорный авторитет в области спартанской истории, не раз в своих работах указывал на известный демократизм ликурговой конституции, воплощенной в Большой ретре. По его словам, «рассматриваемая под определенным углом зрения ликургова Спарта, пожалуй, может показаться даже более радикальной формой демократии, чем Афины времен Перикла. Именно здесь, а не в Афинах был проведен в жизнь важнейший лозунг греческого демократического движения — "всеобщий передел земли"»[236]. В более ранней своей работе Ю.В. Андреев, не совсем, правда, корректно, назвал Спарту архаического периода «крестьянской демократией»[237]. Он полагал, и с этим мы вполне согласны, что Спарта до своего перерождения на рубеже V–IV вв. представляла собой «гоплитскую политику», т. е. разновидность умеренной демократии[238]. О форсированном образовании у дорийцев гражданской общины и возможности существования в ранней Спарте «гоплитской демократии» говорит также Э.Д. Фролов[239]. Правда, всякий раз, когда речь идет о Спарте, элементы демократии обнаруживают только в ранний период развития этого государства.

* * *

Традиционным в современной историографии является взгляд на Спарту как изначально аристократическое государство, чья политическая система постепенно выродилась в олигархию самого жесткого образца. Так, Энтони Эндрюс, автор давно ставшей классической статьи о системе управления в Спарте, оценивал Большую ретру как документ, который учредил в Спарте «форму правления, обычную для Греции, но скорее в олигархической, чем демократической, версии»[240] По поводу слов Исократа, что Спарта — это демократическое государство, живущее в полной гармонии (Panath. 178), Э. Эндрюс заметил, что описывать внутренние основы спартанской политии как демократические — сознательный парадокс[241]. Приведем еще несколько подобных суждений. Так, по словам известного комментатора Фукидида А. Гомма, «политическая конституция Спарты… за исключением аномалии двух царей была обычного аристократического типа»[242]. П. Кэртлидж, иногда склонный усматривать в спартанской конституции некоторые демократические черты, тем не менее, анализируя ее судебную систему, приходит к выводу, что спартанский «демос как таковой формально был исключен из правового процесса». Далее П. Кэртлидж пишет: «На практике поэтому нег смысла называть Спарту демократией, даже если иметь в уме самые умеренные подвиды демократии у Аристотеля… Конечно, все три института — цари, герусия, эфорат, — как мне кажется, должны рассматриваться как формирующая часть спартанской олигархии, даже если это была во многом олигархия sui generis. Судопроизводство было, соответственно, олигархическим, т. е. не- или скорее антидемократическим»[243].

И такой подход к Спарте как государству по преимуществу олигархическому кажется нам верным, однако только в том случае, если речь идет о позднеклассической или эллинистической Спарте. На необходимость подходить к спартанскому политическому устройству дифференцированно указывал, в частности, Ю.В. Андреев. «Что касается Спарты, — писал он, — то обычное в нашей литературе зачисление этого государства в разряд олигархий, причем наиболее крайних, основано, как нам представляется, на недоразумении. В подтверждение этого тезиса обычно приводятся свидетельства авторов IV в., которые застали Спарту в состоянии кризиса и упадка, когда олигархические элементы в се конституции уже начали одерживать верх над демократическими»[244].

Подобно древним авторам, которые избегали прямо называть Спарту олигархическим государством, современные исследователи также затрудняются безоговорочно отнести к олигархии тот строй, который сложился в позднеклассической Спарте. О спартанской олигархии, как правило, говорят со всякого рода уточнениями и разъяснениями, смысл которых совершенно ясен: уж слишком далек был спартанский вариант олигархии от се классических образцов. Так, по мнению американского историка Д. Доусона, специалиста по античной утопии, «Спарта была олигархией, хотя и с некоторыми особенными чертами»[245]. П. Кэртлидж, называя Спарту олигархией, добавляет, что это была «своеобразная» (sui generis) олигархия. На спартанскую олигархию как нетипичную для Греции обратил внимание И.Е. Суриков: «Если Спарту и можно считать олигархией, то, во всяком случае, придется согласиться с тем, что это была какая-то странная, нехарактерная олигархия, очень уж отличавшаяся от типичных олигархических режимов наподобие тех, которые установились, скажем, в Коринфе или Мегарах…»[246] По-видимому, и Спарта, и Афины, несмотря на свою несхожесть, являют собой две модели греческого полиса в его крайних проявлениях. Как выразился прекрасный знаток спартанских реалий Стивен Ходкинсон, спартанское общество, которое мы видим «стоящим на одном конце спектра греческих полисов, в какой-то мере является экстремальным, но, возможно, не более чем демократические Афины, стоящие равно твердо на другом конце этого спектра»[247].

Иногда желание дать как можно более точное определение приводит к курьезам. Так, профессор Сорбонны Николя Рише, автор наиболее полного исследования о спартанских эфорах, политический строй Спарты характеризует как «тоталитарную демократию олигархов»[248]. Конечно, подобная дефиниция неприемлема, но она отнюдь не случайна.

* * *

«Аристократия? Олигархия? Демократия? Тяжело наклеить этикетку на спартанскую конституцию V века»[249]. Конечно, действительность всегда сложнее теорий, и «чистых» политических форм никогда не существовало в природе. В тот момент, когда Спарта только появляется на исторической арене, она, вероятно, была государством по преимуществу аристократическим. Ликург, внеся радикальные изменения в ее конституцию, направил политическое развитие в сторону демократии, не уничтожив, однако, прежних социальных различий.

Если позволительно говорить о демократических элементах в политическом устройстве Спарты, то они «не пережили раннего детства»[250]. Даже эфорат постепенно «встроился в олигархическую иерархию»[251] и стал выражать интересы не всего общества, а только его части — аристократическо-олигархической верхушки, т. е. интересы не столько апеллы, сколько герусии. Подобное перерождение эфората, как уже было не раз замечено[252], согласуется с развитием Спарты в сторону олигархии. На эту особенность развития Спарты в обратную от мейнстрима сторону не раз обращали внимание исследователи. Так, по словам В. Йегера, «развитие демократической тенденции в Спарте, которое мы застаем на полном ходу в эпоху Тиртея, потом было приостановлено»[253]. И.Е. Суриков также отмечает, что динамика развития спартанской государственности шла в ином направлении, чем, например, в Афинах. «В Спарте, в которой первоначальные элементы демократии были довольно сильны, постепенно шел, напротив, процесс усиления олигархических начал, и чем дальше, тем больше»[254]. К концу V в. уже ничего не осталось от социального равновесия, которым так гордились спартанцы. К этому времени набралось слишком много «погрешностей» в законсервированной социально-политической структуре Спарты.

В период классики спартанская государственная система постепенно эволюционировала от традиционной «гоплитской по-литии» к клановой, или, как ее иногда называют, «кастовой»[255] олигархии, при которой правящая элита стала гораздо менее зависима и подотчетна рядовым членам гражданского коллектива, чем это было раньше. Исполнительной власти в Спарте были даны слишком широкие полномочия, не ограниченные какими-либо законами. В результате произошла фактическая узурпация власти царями и геронтами, т. е. теми, кто принадлежал к самым знатным и богатым гражданам Спарты. Появление в конце V в. так называемой малой экклесии (Xen. Hell. III. 3. 8), функционирующей рядом с обычной, большой, возможно, является симптомом окончательного отделения верхов общества от его низов. Именно этот процесс, вероятно, имел в виду Аристотель, когда говорил, что «олигархия разрушается… когда в ней образуется другая олигархия» (Pol. V. 4. 8. 1306 а 13–16). На рубеже V–IV вв. распад гражданского коллектива на несколько неравноправных групп уже приобрел вполне зримые черты. Из числа полноправных граждан были исключены так называемые гипомейоны (ίπτομειονες — дословно «младшие», «меньшие», «опустившиеся») (Xen. Hell. III. 3. 6). Случилось то, о чем говорил Аристотель и на что не раз обращали внимание современные ученые: «из узкой олигархии спартиатов возникла еще более узкая олигархия гомеев»[256]. Для IV — III вв. гомеи — это уже не все спартиаты, а только «лучшая», т. е. имущая их часть.

К такому результату привело искусственно замороженное древнее законодательство с его разрушительной для гражданского коллектива идеей всеобщего равенства. Аристотель отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся его демократизме была, собственно, недемократической мерой: «Так что получается результат, противоположный намерению законодателя. Последний желает, чтобы институт сисситий был демократическим, но при существующих законоположениях он оказывается менее всего демократическим. Ведь участвовать в сисситиях людям очень бедным нелегко» (Arist. Pol. II. 6. 21. 1271 а 31–35). Это замечание Аристотеля свидетельствует о понимании им социальной сущности спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего даст трещину и вся социальная система. Сохранение архаичного ценза при определении гражданских прав в условиях резко возросшего к концу Пелопоннесской войны экономического неравенства привело к тому, что Спарта за полтора века практически осталась без полноправных граждан, т. е. без тех, кто мог называть себя «равными». Такой ситуации, при которой всей полнотой гражданских прав пользовалось, но всей видимости, не более одного процента от общей численности свободного населения, не было ни в одном греческом полисе. Как заметил Ю.В. Андреев, подобное государство «в понимании древних едва ли могло претендовать на то, чтобы считаться настоящей демократией»[257].

Спарта, начав с принятия весьма либеральной и даже демократичной по своему внутреннему потенциалу конституции, в дальнейшем отказалась от движения в сторону демократии. Даже эфорат, первоначально функционирующий как орган спартанского народовластия, находящийся в резкой оппозиции к традиционным аристократическим институтам, уже к концу классического периода растерял все свои демократические черты, став интегральной частью правящей иерархии олигархов. Если позднюю Спарту и можно назвать демократическим полисом, то только но сравнению с восточными деспотиями. Как верно отметила П.А. Шишова, «спартанская "община равных", несомненно, была неизмеримо демократичнее любого древневосточного общества. Однако демократизм Спарты никогда не только не достигал, но даже не приближался к тому уровню, которого достигло развитие демократии в тех греческих полисах, где демос одержал полную победу над родовой знатью»[258].

Глава 2.

Эпоха перемен в эллинистической Спарте: провал реформ и гибель царя-реформатора Агиса IV

Инициатором реформирования спартанского общества был царь Агис IV (правил с 244 по 241 г.), сын Евдамида II из династии Еврипонтидов. О его реформах мы узнаем главным образом из биографии этого царя у Плутарха. Остальные источники к данным Плутарха не добавляют практически ничего[259]. От степени доверия к Плутарху зависит во многом и общая оценка всех тех событий, которые происходили в годы правления Агиса. Общепринятым является мнение[260], что для Плутарха главным источником при написании биографии Агиса был Филарх, современник царей-реформаторов, хорошо осведомленный о спартанских реалиях и давший хоть и пристрастный, но вполне достоверный рассказ о произошедших в Спарте событиях. Чувствительно-романтический стиль Филарха как нельзя лучше соответствовал стилю самого Плутарха. Будучи поклонником царей-реформаторов, Филарх дал позитивную версию деятельности обоих царей. Плутарх это понимал и даже критиковал Филарха за необъективность (Arat. 38), однако следовал в своих оценках именно за ним. У Плутарха Агис — идеальный герой, рыцарь без страха и упрека, руководствующийся в своих действиях исключительно высшими соображениями. Насколько этот романтический ореол соответствовал действительности, может подсказать только анализ текста Плутарха. Однако в целом материал Плутарха с поправками на известную тенденциозность его информатора и своеобразие жанра исторической биографии представляется нам вполне добротным.

В современной литературе оценка реформаторской деятельности Агиса зависит прежде всего от степени доверия к единственному источнику по данному сюжету — биографии этого царя у Плутарха. К несколько искаженным представлениям о причинах и сущности реформаторского движения в эллинистической Спарте приводит иногда стремление некоторых исследователей найти в спартанских реалиях аналогии современным социально-политическим процессам. Это модернизаторство, сопровождаемое излишне критическим отношением к источникам, было особенно характерно для 1-й пол. XX в.[261]. Но рецидивы его встречаются и в настоящее время[262].

Агис IV стал первым царем Спарты, который попытался восстановить ее военную мощь самым радикальным путем — созданием многочисленного гражданского ополчения. Эту задачу невозможно было решить без значительной перестройки социально-экономической структуры общества. Бездействие могло привести не только к потере независимости, но даже к исчезновению Спарты как государства. Требовался совершенно новый подход к критериям, определяющим гражданскую полноценность, чтобы вернуть маргинальным группам гражданского населения их полноправный статус. Требовалось уничтожить ту архаичную цензовую систему при определении гражданских прав, которая в Афинах, например, была отменена еще на рубеже классики и архаики. Таким образом, в основе реформ Агиса, Клеомена, а затем и Набиса лежала одна вполне прагматичная задача — создать боеспособную спартанскую армию для восстановления гегемонии в Пелопоннесе. Так понимал цель реформ Плутарх (Agis 6. 7), так понимают ее, как правило, и современные исследователи[263].

В настоящей главе мы рассмотрим первый этап инноваций в эллинистической Спарте, который был связан с именем царя Агиса IV.

Проблемы, которые встали перед царем-реформатором, не были только феноменом III в.[264]. Они возникли гораздо раньше. Процесс, который привел эллинистическую Спарту к демографическому коллапсу, стал набирать обороты с конца V в. А к III в. Спарта из-за огромного дисбаланса в распределении земли между богатыми и бедными и долгового вопроса оказалась примерно в том же состоянии, в котором большинство греческих полисов пребывало в эпоху архаики. Огромной проблемой стала и катастрофическая убыль гражданского населения.

Об олигантропии (досл. «малолюдство»), т. е. сокращении гражданского населения и концентрации земли в руках немногочисленной спартанской элиты, писал еще Аристотель в 30-х годах IV в. (Pol. II. 6. 11–12. 1270 а 30–35). История военной организации Спарты позволяет проанализировать с большей или меньшей точностью ход и скорость развития этого хорошо известного процесса. Все полноправное население Спарты в начале V в., по-видимому, составляло 8–10 тысяч граждан призывного возраста (Her. VII. 234). В 418 г. их оставалось уже не более 5 тысяч (Thuc. V. 64; 68; 74). Убыль граждан продолжалась в течение всего периода Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии. В спартанском войске, сражающемся при Левктрах, насчитывалось не более семисот спартиатов (Xеn. Hell. VI. 4.17). Поражение Спарты в этой битве Аристотель объясняет малочисленностью собственно граждан: «Одного вражеского удара государство не могло вынести и погибло именно из-за малолюдства» (Pol. II. 6. 12. 1270 а 34–35). Ксенофонт в «Лакедемонской политии» называет Спарту одним из самых малонаселенных городов (1. 1). Аристотель, говоря о состоянии современной ему Спарты, заявляет, что она не могла выставить и тысячи гоплитов (Pol. II. 6. 11. 1270 а). Перед нами данные приблизительно за 150 лет. Резкое сокращение числа полноправных граждан вряд ли можно объяснить только внеэкономическими факторами. Длительность и постоянство самого процесса олигантропии свидетельствуют о наличии глубоких кризисных явлений в социально-экономической сфере. Бесспорно, существовала известная связь между упадком гражданского сословия в Спарте и кастовым характером ее социальной политики. Упорное нежелание правящей корпорации расширить круг спартанских граждан или хотя бы положить конец превращению полноправных спартиатов в тех, кто был умален в своих правах (гипомейонов), привело Спарту к катастрофическим последствиям: за полтора века количество граждан призывного возраста снизилось с 10 до 1 тысячи. А к эпохе Агиса эта цифра еще более сократилась. По словам Плутарха, «спартиатов было теперь не более семисот, да и среди тех лишь около ста владели землей и наследственным имуществом, а все остальные нищей и жалкой толпой сидели в городе, вяло и неохотно поднимаясь на защиту Лакедемона от врагов…» (Agis 5. 6–7).

Цифры, приведенные Плутархом, нуждаются в объяснении. Он утверждает, что всего спартанских граждан оставалось семьсот человек и только сто из них были крупными землевладельцами, которые кроме собственного наследственного клера владели еще другой, «приобретенной землей» (Agis 5. 6–7). Чем владели остальные шестьсот спартиатов, неясно.

Учитывая характерное для Спарты постоянное сокращение численности гражданского населения, цифра в семьсот спартиатов для эпохи царей-реформаторов заслуживает доверия. Спарта достигла дна демографической ямы. Здесь остались не более ста семей, владевших всеми богатствами страны. Только члены этой корпорации занимали места в правящих структурах и управляли страной. Остальная малоимущая часть гражданства, скорее всего, вовсе не участвовала в принятии решений. Даже эфорат, куда прежде имел шанс попасть любой, даже самый бедный гражданин (Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b 10), теперь, судя по его социальному составу, стал органом правящей олигархии.

Кем же были остальные шестьсот человек, которых Плутарх называет «толпой нищей и жалкой» (δ οχλος άπορος και άτιμος). Следует помнить, что прилагательное άτιμος довольно часто употребляется как правовой термин и означает «пораженный в правах», «лишенный гражданских прав» (всех или некоторых). При таком понимании этого термина толпа Плутарха очень напоминает гипомейонов Ксенофонта (Hell. III. 3. 6). Плутарх, в отличие от знатока спартанских реалий Ксенофонта, или не знал, или не желал отягощать своих читателей чисто местными лаконскими терминами, прилагаемыми к подобным маргинальным группам, тем более «что нищая и жалкая толпа» явно была неоднородна. Она состояла из разных категорий неполноправного населения, хотя основной ее костяк составляли, скорее всего, именно гипомейоны. Внутри спартанского гражданства гипомейоны, т. е. «младшие», «худшие», «умаленные /в правах/», в качестве граждан «второго сорта» противопоставлялись полноправным спартиатам, называвшим себя «равными». Подобные «говорящие» дихотомные термины прекрасно определяют статусы двух неравноправных групп внутри единого гражданского тела: имущей и неимущей. Первые, прокламируя свое аристократическое единство, в качестве знака самоидентификации называли себя «равными», а для своих менее удачливых и разорившихся сограждан придумали достаточно унизительный термин — гипомейоны, т. е. «несколько меньшие», «более худшие» граждане. Последние, за собой, может быть, только право участвовать в народном собрании (Plut. Agis 9). Кроме гипомейонов «толпа» Плутарха мота состоять и из других маргинальных групп: вольноотпущенников, которых в Спарте называли неодамодами, и мофаков. Среди мофаков были как незаконные сыновья граждан, так и сыновья вольноотпущенников или иностранцев, прошедших полный курс общественного воспитания (Phyl. ар. Athen. VI. 271 е-f = Fgrffist 81 F 43). Плутарх не употребляет всех этих специфически спартанских терминов. Однако среди тех, кого Агис собирался наделить землей, он называет иностранцев (ξένοι), «получивших достойное воспитание, хорошей наружности и в цветущем возрасте» (Agis 8. 3–4). Плутарх, по сути дела, описывает ту группу неполноправных граждан, которых в детстве и отрочестве называли мофаками[265].

Все эти категории спартанского населения были свободными людьми, по относились к так называемым ατιμοι, т. е. не были полноправными гражданами. О степени их недовольства своим положением есть прямое свидетельство Плутарха: нищая и бесправная толпа пребывала «в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков» (Agis. 5. 7). Такая армия недовольных, конечно, страшила правящую элиту, и поддержка, которую оказали Агису некоторые из ее представителей, во многом объясняется страхом перед потенциально опасной толпой. Никаких данных о численности маргинальных групп внутри спартанского гражданства мы не имеем. Но, судя по тому, что Агис предполагал увеличить количество граждан в несколько раз, доведя его до четырех-пяти тысяч (8. 1–2), гипомейонов было, вероятно, около двух тысяч и примерно столько же неодамодов, мофаков и иностранцев[266]. Именно эти категории спартанского населения являлись основной целевой группой программы Агиса.

Общепринятым является мнение, что на мировоззрение царей-реформаторов оказало сильное влияние учение стоиков, особенно модная тогда идея о возврате к старинным добродетелям предков. Идеи стоиков были хорошо известны в Спарте и имели для спартанцев большую притягательную силу. Известно, что учителем Клеомена был философ-стоик Сфер Борисфенский, ученик Зенона (Plut. Cleom. 2). Несмотря на полное молчание источников, некоторые ученые полагают, что Сфер мог принимать участие и в воспитании будущего царя Агиса. Так, по словам В.Г. Васильевского, «философская пропаганда Сфера началась ранее, чем государственная деятельность Агиса»[267]. Но чаще высказывается мнение, что Сфер прибыл в Спарту, когда Агис уже вступил на престол[268].

В любом случае опосредованно или непосредственно философия стоиков и пропаганда Сфера оказали определенное воздействие на мировоззрение молодого Агиса и его ближайшего окружения, хотя сам Сфер, согласно Плутарху, появился в Спарте только при Клеомене. Именно Сфер мог внушить своим ученикам идеи преобразования спартанского общества по ликургову образцу и предложить план возрождения прежней великой Спарты. Его особый интерес к Спарте выразился в написании двух трактатов, посвященных спартанской «тематике: «О спартанском государственном устройстве» и «О Ликурге и Сократе» (Diog. Laert. VII. 178)[269]. Спарта стала для ранних стоиков своеобразным полигоном. Здесь с успехом можно было развивать две любимые темы их сочинений: значение монархической власти и особенности спартанского государственного устройства. Борьба Агиса и Клеомена с эфорами имела под собой теоретическую базу. Именно стоики внушали своим спартанским ученикам мысль, что эфорат — институт незаконный, что эфоры, уничтожив первоначальную царскую власть, мешают вновь обрести «самое прекрасное, поистине божественное устройство» (Plut. Cleom. 10. 6–7). В какой мере впущенные стоиками идеи и установки повлияли на дальнейшую политическую деятельность царей-реформаторов, трудно сказать[270]. Но такое влияние, бесспорно, было: реформы осуществляли идейные цари, верившие в возможность возродить Спарту согласно теоретическим моделям стоиков.

Агис в изображении Плутарха (Филарха) — это патриот, равных которому давно не было в Спарте. Филарх, по-видимому, верил, что реформы, задуманные Агисом, имели целью исключительно реставрацию ликургова космоса. С большой симпатией он описывает поведение двадцатилетнего царя, исполненного юношеского экстремизма и сознательно изменившего свой образ жизни по старинным ликурговым лекалам. Плутарх, скорее всего, буквально цитирует Филарха, перечисляя детали спартанской аскезы, которую на себя добровольно наложил юный царь: «Воспитанный в богатстве и роскоши… он сразу же объявил войну удовольствиям, сорвал с себя украшения… решительно отверг какую бы то ни было расточительность, гордился своим потрепанным плащом, мечтал о лаконских обедах, купаниях и вообще о спартанском образе жизни и говорил, что ему ни к чему была бы царская власть, если бы не надежда возродить с ее помощью старинные законы и отеческое воспитание» (Agis 4. 2).

Агис, приступая к своим реформам, был отнюдь не одинок. Он стал во главе партии, состоящей из его единомышленников. Но это были единомышленники из его собственной социальной среды. Так называемые народные массы оставались лишь объектами реформ, пассивными зрителями политических страстей, кипевших наверху.

Прежде всего Агису удалось сплотить вокруг себя часть молодых людей[271] из богатых семей, вдохновленных, как и он, пропагандой стоиков о возврате «к прекраснейшему и божественнейшему устроению в Спарте» (Plut. Cleom. 10. 6–7). Это были молодые люди из его ближайшего окружения, те, с кем он вместе воспитывался, хорошо образованные, воспринявшие учете стоиков и готовые ради возрождения Спарты «переменить весь свой образ жизни, точно одежду» (Plut. Agis 6. 1–2). Имя одного такого молодого аристократа Плутарх называет. Это Гиппомедонт, сын Агесилая и двоюродный брат Агиса, которого Плутарх характеризует как «прославленного воина, чья сила заключалась в любви к нему молодежи» (6. 5). Судя по его дальнейшей успешной карьере уже вне Спарты, это была крупная политическая фигура[272]. Молодежь из хороших семей составляла, скорее всего, только свиту Агиса, и ее количество вряд ли превышало несколько десятков.

Что касается конкретных эпизодов, связанных с участием молодежи в борьбе за реформы, то таких примеров в биографии Агиса крайне мало. Так, Плутарх сообщает, что Агис после неудачных попыток провести реформы конституционным путем решился вооружить «многих молодых людей… приведя в трепет противников, которые ждали обильного кровопролития» (Agis 12. 5). Молодые люди участвовали и в его походе к Коринфу на помощь Арату. Плутарх сообщает, что «почти всё это были люди молодые и бедные, недавно избавившиеся и освободившиеся от долгов и полные надежд получить землю, когда вернутся из похода» (14. 2). Таким образом, в число тех, кого Плутарх называет «молодыми», входили представители двух социальных слоев: молодежь из лучших спартанских семей и молодежь из разных групп неполноправного населения. Если первые, скорее всего, составляли вооруженную свиту Агиса (12. 5), то вторые были основой его армии (14. 2). Если первые рассчитывали в случае успеха реформ стать политической элитой, то последние надеялись благодаря реформам получить землю и изменить свой статус.

Агис смог привлечь в свою партию реформаторов не только молодежь, но и некоторых весьма влиятельных в Спарте людей, относящихся к старшему поколению: Лисандра, потомка победителя при Эгоспотамах, пользовавшегося в Спарте величайшим уважением (Plut. Agis 6. 3; 8. 1; 9. 1; Paus. III. 6.7; Cic. De office. II. 80), Мандроклида, блестящего политика и дипломата (Plut. Agis 6. 3; Plut. Руrr. 26), и своего дядю по матери Агесилая, владевшего редким в Спарте ораторским даром (Plut. Agis 6. 4). К Агису, по-видимому, примкнула та часть крупных землевладельцев, которая, подобно Агесилаю, была отягощена долгами и очень хотела от них избавиться (6. 4; 13. 2). Таким образом, у Агиса была значительная поддержка со стороны части высшей аристократии, куда входили его ближайшие родственники и друзья. Суда по голосованию в герусии, в правящей корпорации было примерно равное количество сторонников и противников реформ. Часть высшей аристократии, которая, подобно Агесилаю, поддерживала Агиса, руководствовалась прежде всего своими экономическими интересами (6. 6–8). Но немаловажным для этих людей было также желание восстановить прежнее могущество и славу Спарты. Эта сверхзадача могла стать той национальной идеей, которая способна была объединить всех спартанцев. Без радикальной социальной реформы, которая бы привела к созданию боеспособного гражданского ополчения, решить эту задачу было невозможно. Победоносная война разрешила бы многие проблемы: убрала бы из города опасных маргиналов и обогатила бы правящее сословие.

Идея возрождения Спарты стала важнейшей идеологической компонентой реформаторской программы Агиса. Иначе трудно было бы объяснить готовность некоторых аристократов вложить собственные средства в фонд реформ. Прежде всего сам Агис сделал «огромный вклад в основание нового строя», пожертвовав большую часть своего состояния на проведение реформ (Plut. Agis 9. 5). Материальную поддержку реформам оказали также его ближайшие друзья и родственники, которых царь называет самыми богатыми людьми из числа спартиатов (9. 6).

Чисто спартанским явлением является то участие и помощь, которую Агис получил от женщин, своей матери Агесистраты и бабки Архидамии (Plut. Agis 7; 9. 6). Убеждая их поддержать его начинания, Агис, скорее всего, воспользовался аргументом, бесспорно, важным для его царственных родственниц: он заявил, что в случае успеха реформ он «приобретет имя и славу поистине великого царя» (7. 3–4). По словам Плутарха, Агис понимал, что царская семья в Спарте не может равняться по богатству с Птолемеями или Селевкидами (7. 2), но он надеялся стать «поистине великим царем» в пореформенной Спарте и, может быть, наконец, единственным царем. Эта перспектива оказалась привлекательной для его ближайших родственниц. По мнению П. Оливы, Агесистрата, мать Агиса, изменила свою позицию по отношению к планам сына, только когда увидела, что они могут помочь усилить престиж царской власти в Спарте[273].

Агесистрата и Архидамия стали главными инвесторами Агиса, поскольку, по свидетельству Плутарха, являлись самыми состоятельными женщинами в Спарте (Agis 4. 1–2)[274]. Это сообщение Плутарха — важное свидетельство имущественной независимости спартанских женщин: некоторые из них обладали огромными богатствами и могли свободно ими распоряжаться (7. 5; 9. 6)[275]. Аристотель оставил уникальное свидетельство об особом экономическом положении спартанских женщин: они, по его сообщению, владели двумя пятыми всей земли (Pol. II. 6. 11. 1270 а). А веком позже, ко времени Агиса, уже большая часть спартанских земель принадлежала женщинам (Plut. Agis 7. 3–4). Так что мать и бабка Агиса были не только самыми богатыми из числа представительниц своего пола, но и вообще самыми богатыми людьми в Спарте.

Из рассказа Плутарха следует, что Агесистрата и Архидамия искренне прониклись «консервативно-революционными» идеями Агиса и не только передали ему свои собственные средства, но и активно агитировали других богатых дам сделать то же самое (Agis 7. 2–3; 9. 3). Правда, эта агитация не имела успеха. Богатые спартанки, не зараженные идеями стоиков и не сочувствующие честолюбивым планам Агиса, вовсе не собирались терять свое богатство, а вместе с ним авторитет и власть. Сообщение Плутарха о влиянии знатных и богатых спартанок на политику — прекрасная иллюстрация того, что экономическая независимость женщин в Спарте явно способствовала росту их политической активности. И хотя по-прежнему «формально политика в Спарте, как и везде в греческом мире, была исключительно мужским доменом»[276], тем не менее богатые и знатные спартанки de facto приобрели определенные рычаги влияния на принятие политических решений. Об особом влиянии женщин на спартанскую политику писал еще Аристотель. По его словам, не было разницы в том, «правят ли женщины, или должностные лица управляются женщинами» (Pol. II. 6. 7. 1269 b 32–33). По свидетельству Плутарха, мать Агиса «пользовалась огромным влиянием и нередко вершила государственные дела благодаря множеству зависимых людей, должников и друзей» (Agis 6. 7). Это окружение Агесистраты очень напоминает римских клиентов.

Таким образом, Агиса поддерживала часть спартанского правящего сословия. И в основе их поддержки лежали не только чисто экономические соображения. Очень важен был и идеологический фактор: патриотизм, слава Спарты, возврат к героическому прошлому. Эти лозунги не были пустыми звуками для многих спартиатов из высшего сословия. По-видимому, та часть знатной молодежи, которая поддержала Агиса, сумела заразить новыми идеями и старших представителей своих семей (Plut. Agis 6. 5)[277]. Неудивительно поэтому, что в таких важных правительственных структурах, как герусия и эфорах, часть мест занимали сторонники царя-реформатора (9. 1; 11. 1). Именно на их помощь и поддержку рассчитывал Агис, когда в начале своей реформаторской деятельности ориентировался на законные полисные органы власти.

Агис добивался принятия целой серии социально-экономических реформ, в т. ч. отмены долгов и раздачи земли. Свои радикальные реформы он проводил под лозунгом возврата к священным законам Ликурга. Как заметил В.Г. Васильевский, «реформа выдавала себя за реставрацию»[278]. Такое обращение к авторитету великого законодателя было вдвойне оправдано именно для Спарты: этого требовало учение стоиков, и это совпадало с представлениями самого спартанского общества, свято верящего в то, что идеальные модели общественного устройства существовали в далеком прошлом. В кризисной ситуации любые нововведения имели шанс стать законами в Спарте, если только были покрыты патиной древности, и Агис «был не единственным спартанцем своего времени, пропитанным атмосферой атавистической реставрации»[279]. Он, следуя ожиданиям своего глубоко консервативного общества, представлял свои реформы как единственное средство вернуться назад, к законам Ликурга, и восстановить тем самым традиционный спартанский образ жизни. Следует указать, что Агис не первый ввел практику апеллировать к авторитету национального лидера, каким для спартанцев всегда оставался Ликург.

Чтобы убедить граждан в необходимости проведения реформ, Агис прибег к обычному для спартанских реформаторов арсеналу средств, главным и центральным из которых являлось божественное одобрение предлагаемых новшеств. Стоит напомнить, что еще Ликург преподносил свои законы как изречение дельфийского Аполлона (Xen. Lac. pol. 8, S; Plut. Lye. 13. 11). Агис на народном собрании в качестве главного идеологического аргумента процитировал оракул, в котором говорилось, что «спартанцы должны восстановить между собой равенство в согласии с изначальным законом Ликурга» (Plut. Agis 9. 4–5).

За нужным для него прорицанием Агис обратился не в Дельфы, как мы могли бы ожидать[280], а в местное святилище Пасифаи в Таламах (Plut. Agis 9).[281] Это кажется тем более странным, что многие его предшественники, начиная с легендарного Ликурга, за божественной санкцией традиционно обращались к дельфийскому Аполлону. Ни один серьезный закон не принимался в Спарте без предварительного его одобрения в Дельфах. Логично было бы и Агису представить свою программу как ретру, санкционированную Дельфами. Но он почему-то этого не сделал. Чем был обусловлен выбор Агиса, неизвестно. Как правило, исследователи называют несколько возможных причин[282], Выбор мог быть сделан из-за местного патриотизма: святилище Пасифаи, уходящее своими корнями еще в глубокую древность, к ахейцам, возможно, позиционировалось как более древнее, чем дельфийский оракул[283], Кроме того, контроль этолийцев над Дельфами, скорее всего, сделал это святилище менее привлекательным для спартанцев, чем раньше. Еще одним поводом для Агиса обратиться именно в местное святилище послужило то соображение, что в Дельфах юный царь, возможно, пользовался меньшим авторитетом, чем его враг царь Леонид, давно уже находящийся у власти. Но основная причина, по-видимому, заключалась в другом: у Агиса не было времени заниматься достаточно длительной и сложной процедурой получения оракула в Дельфах. Намного проще было получить нужное прорицание в местном святилище, расположенном на территории периеков. Последние были лояльно настроены к Агису: ведь среди них он собирался распределить 15 тысяч новых клеров (Plut. Agis 8. 2). В результате Агис послал своего сторонника эфора Лисандра в святилище Пасифаи (8. 1), куда эфоры, по-видимому, часто обращались ех officio. Как свидетельствуют литературные тексты и надписи, оракул Пасифаи был тесно связан с эфорами, которые во сне получали там указания от божества (IG V. 1. 1317; Plut. Cleom. 7. 2–3; Cic. Div. I. 96). Способ, несомненно, очень удобный, так как не требовал никаких посредников.

Плутарх в биографии Агиса перечисляет главные пункты его программы, представленные на обсуждение в герусию (Agis 8). Это перераспределение земли, отмена долгов, увеличение гражданского коллектива и восстановление прежнего образа жизни, т. е. общественного воспитания и общественных обедов.

Вот первая, экономическая, часть ретры Лисандра в изложении Плутарха: «Долги должникам прощаются, земля делится заново, так что от лощины у Пеллены до Таигета, Малей и Селласии будет нарезано четыре тысячи пятьсот наделов, а за этими пределами — еще пятнадцать тысяч[284], и последние распределяются между способными носить оружие периеками, а первые, те, что в указанных выше пределах, — между самими спартанцами…» (Agis 8. 1–3). Географические пункты, названные Плутархом, указывают на то, что речь идет о долине Еврота, где находилась, по свидетельству Полибия, так называемая гражданская земля (VI. 45. 3: πολίτικη; χωιπρα)[285]. П. Олива полагает, что Агис хотел изъять и разделить всю "гражданскую землю", которая к этому времени оказалась в руках небольшого числа привилегированных собственников. «Ибо не было другого способа дать всем гражданам один и тот же имущественный статус»[286]. Остальные пятнадцать тысяч участков вне этой территории предназначались периекам, готовым служить в спартанской армии. Таким образом, ретра Агиса предполагала перераспределение части земельных участков и в области периеков. Там, по-видимому, находились «обширные поля и пастбища» не только самих царей (Xen. Lac. pol. 15. 3; Plut. Agis 9. 5), но и тех представителей ста семей, которых Плутарх причисляет к богатым землевладельцам[287]. Нет сомнения, что Агис собирался наделить своих граждан, как старых, так и новых, равными участками по принципу, сформулированному Платоном: один гражданин на один участок (Leg. V. 737 е)[288]. Программа Агиса касалась лишь незначительной части периеков, тех, которые, скорее всего, являлись профессиональными военными и были готовы сменить свой статус наемников на статус спартанских граждан. Что касается илотов, то они вовсе не являлись объектами реформаторских планов Агиса.

Ретра Лисандра кроме экономической части включала в себя и важную социокультурную составляющую, правда, сформулированную в самом общем виде без какой-либо детализации. В ней декларировался возврат к образу жизни предков, т. е. к равенству, если не экономическому, то социальному и политическому: «Все спартанцы… ведут такой образ жизни, какой вели их предки» (Plut. Agis 8. 4). Мы не имеем надежных свидетельств, сохранились ли в эллинистической Спарте обязательные атрибуты прежнего образа жизни: общественное воспитание и общественные обеды. Спартанская система воспитания в своем классическом виде, видимо, уже вышла из употребления[289]. Сыновья гипомейонов и прочих деклассированных групп населения в своем большинстве были отлучены от стандартного спартанского воспитания. Что касается сыновей богатых и знатных спартиатов, то они, возможно, предпочитали получать домашнее образование, подражая наследникам престола (Plut. Ages. 1). В лучшем случае в домах богачей вместе с их сыновьями воспитывалось по нескольку мофаков[290]. Но это была скорее форма частной благотворительности, чем поздний и искаженный вариант общественного воспитания.

Что касается сисситий (букв. «совместное питание», или «общий стол»), то они, возможно, продолжали существовать, но служили скорее «форумами, предназначенными для роскошной демонстрации богатства, чем аренами политической и корпоративной солидарности граждан»[291]. Ко времени Агиса, по-видимому, произошло окончательное размежевание обеденных клубов на «патрицианские» и «плебейские». Сисситии для богатых, возможно, были похожи на олигархические гетерии (Pers. ар. Athen. IV. 140 f), члены которых набирались по сословно-наследственному принципу (Plut. Lyc. 12. 9–11) и являлись одной из структур спартанской «клановой» олигархии. Восстановление сисситий в их первоначальном виде было одним из пунктов программы Агиса (Plut. Agis 8. 4).

Желая оставаться в рамках правового поля, Агис в начале своих реформ действовал через обычные для Спарты каналы принятия политических решений: герусию, эфорат и апеллу. Первым шагом Агиса было обращение в герусию, которая должна была принять предварительное решение по поводу его законопроекта. Положительных сведений о пробулевтической деятельности герусии почти нет. Практически только Плутарх в биографии Агиса прямо указывает на то, что власть и сила геронтов заключалась в их праве принимать предварительные решения (9. 11). Это было важнейшей политической привилегией герусии.

Плутарх довольно подробно рассказывает об этапах прохождения законопроекта Агиса. Сначала ретру в герусию внес эфор 243/2 г. Лисандр, сторонник Агиса. Царь был вынужден прибегнуть к посредничеству Лисандра, поскольку только эфоры обладали правом вносить новые законопроекты на рассмотрение герусии (Plut. Agis 8–9). Результаты голосования оказались весьма неопределенными, так как, по словам Плутарха, мнения геронтов разошлись (9. 1). Это, по всей видимости, означало, что герусия не вынесла никакого предварительного решения, и ретра в своем первоначальном виде была передана непосредственно в народное собрание.

Плутарх, описывая его ход, рисует картину, скорее характерную для афинской экклесии, чем для спартанской апеллы, где, как правило, никаких дискуссий не велось. Перед народом выступили лидеры обеих партий, каждый со своей аргументацией. Аргументы Агиса показались гражданам убедительными со всех точек зрения: кроме ссылки на благорасположение богов (Plut. Agis 9. 1–4). Агис объявил, что «делает огромный вклад в основание нового строя — первым отдает во всеобщее пользование свое имущество, заключающееся в обширных полях и пастбищах, а также в шестистах талантах звонкой монетой. Так же точно… поступают его мать и бабка, а равно и друзья, и родичи — богатейшие люди Спарты» (9. 5–6). В результате основная масса граждан, присутствующих на народном собрании, с энтузиазмом поддержала ретру Лисандра (10. 1). Однако остается неясным, было ли принято какое-либо официальное решение или дело ограничилось только обсуждением и моральным одобрением (посредством крика) законопроекта. Возможно, спартанская апелла, во всяком случае в эпоху эллинизма, перестала быть последней инстанцией, полномочной утверждать новые законы. Такое право, скорее всего, явочным путем захватила объединенная коллегия, куда входили геронты, эфоры и цари[292]. Возможно, это и была так называемая малая экклесия, появившаяся в конце V в. (Хеn. Hell. III. 3. 8) и отнявшая у «большой» экклесии часть ее функций.

В данном случае процедура была именно такой: сначала заседала герусия, потом народное собрате, затем снова герусия. На втором заседании герусии законопроект был отвергнут «большинством в один голос» (Plut. Agis 11. I)[293], что, по сути дела, лишило Агиса возможности внедрить свои предложения законным путем. Голосование в герусии сделало Агиса революционером поневоле.

Столь сложная конституционная процедура, описанная, но не объясненная Плутархом, породила целую научную дискуссию[294]. Как бы то ни было, герусия в случае с реформами Агиса действительно оказалась последней и самой важной инстанцией. Для Агиса и его сторонников это был сокрушительный удар. Агис, несмотря на, казалось бы, успешную агитацию и поддержку народа, не смог обеспечить себе большинства среди эфоров и геронтов. Аристократическая оппозиция оказалась сильнее.

Основная масса имущих спартиатов оказала Агису яростное сопротивление. Ведь Агис хотел сломать давно устоявшийся порядок, при котором все богатства страны оказались в руках узкого слоя олигархов. Плутарх совершенно верно объясняет «ненависть сильных» их нежеланием «расставаться со своими старинными преимуществами» (Plut. Agis 2. 10). «Сильными» (ol δυνατοί) Плутарх называет тех людей, в чьих руках аккумулировалась движимая и недвижимая собственность. Это люди одновременно богатые и влиятельные. В Спарте к ним относились представители тех ста семей, о которых говорил Плутарх как о крупных землевладельцах (5. 6–7). Большая их часть оказалась в оппозиции. Главный пункт ретры Лисандра — перераспределение земли — грозил им разорением: в случае принятия ретры все они должны были последовать примеру молодого царя и лишиться значительной части своего состояния (10. 2).

Эта незначительная по своему количеству, но исключительно влиятельная группа возглавлялась царем Леонидом II[295]. Опытный дипломат, проведший свою молодость на Востоке, он сумел объединить вокруг себя всех недовольных предстоящими реформами, в том числе и богатых спартанок (Plut. Agis 7. 7.). В качестве идеологического прикрытия Леонид использовал старинное представление спартанцев о самих себе как людях, не приемлющих любые формы тирании (Thuc. I. 18. 1; Arist. Pol. V. 8. 18. 1312 b; Plut. Мог. 859 d). Леонид обвинил Агиса в намерении стать тираном и окружить себя телохранителями (Plut. Agis 7. 8). С учетом исторических реалий это было весьма тяжкое обвинение. К критике реформаторской программы Агиса добавилась и диффамация его самого. Царь Леонид оказался той ключевой фигурой, которая решила участь реформ. Сплотившаяся вокруг него оппозиция смогла обеспечить себе большинство голосов в герусии (11. 1). Ведь судьбу реформ Агиса решала коллегия, состоящая всего из нескольких десятков человек: это 28 геронтов, пять эфоров и два царя. Всё это были представители высшего сословия. Основная масса гражданского и полугражданского населения, в чьих интересах проводились реформы, никакого влияния на судьбу реформ не оказала.

Неудачное для Агиса голосование в герусии убедило юного царя, что в рамках существующей политической системы осуществить его программу невозможно. Отказ герусии от реформ заставил Агиса и его сторонников, в свою очередь, отказаться от легитимных мер и прибегнуть к иным, уже незаконным способам решения проблемы (Plut. Agis 12). И события начали развиваться но совсем другому сценарию, чем первоначально планировал Агис. Силовыми методами Агис отстранил от власти всех законно избранных эфоров 243/2 г. и назначил (без выборов) на их место своих ставленников (12. 4–5). Это первый случай в истории Спарты, когда эфоры были не избраны, а назначены непосредственно царем. С помощью «карманных» эфоров под надуманным предлогом[296] Агис добился детронизации своего главного оппонента царя Леонида, а на его место посадил своего родственника и сторонника Клеомброта II. Среди эфоров нового призыва был и дядя Агиса Агесилай. Ему, по-видимому, и было поручено воплотить в жизнь ретру Лисандра.

Эти действия Агиса уже не соответствовали поведению лояльного спартанского царя. Он превысил свои полномочия, нарушив тем самым негласный договор о распределении властных функций между царями, геронтами и эфорами. Осуществить перестройку всей социально-экономической системы оказалось невозможно без перестройки политической сферы. Агис стоит в начале этого процесса, который будет завершен Клеоменом и Набисом. Агис еще не уничтожил традиционную спартанскую диархию, но избавился от неугодного ему соправителя, он также не уничтожил эфорат, но отменил выборность и стал сам определять его состав. Сознательно, по-видимому, Агис не стремился к монархической власти, но даже этот идеалист и романтик был вынужден прибегнуть к силовым методам для осуществления необходимых реформ. Недаром его главный политический противник царь Леонид обвинял Агиса в том, что «молодой царь сулит беднякам имущество богатых в виде платы за тираническую власть» (Plut. Agis 7. 8). Согласно Плутарху, Алле в духе тиранов окружил себя целой армией телохранителей, вооружив молодых людей из числа своих сторонников (12. 5).

Однако Агис не успел осуществить самой важной части задуманных им реформ — перераспределить землю в пользу люмпенизированной части гражданства и периеков. По версии Плутарха, вина за невыполнение программы в полном объеме лежит исключительно на Агесилае. Именно он «погубил и расстроил прекраснейший замысел», убедив Агиса начать реформы с отмены долгов. Долговые обязательства были демонстративно сожжены на спартанской агоре (Plut. Agis 13. 3–4).

Почему Агис начал с отмены долгов, меры, которая в основном затрагивала интересы незначительной по своей численности имущей части гражданства? Такой порядок проведения реформ, согласно Плутарху, был навязан Агису его дядей Агесилаем, имевшим большие долги (Plut. Agis 13. 4). То, что Агис пошел на поводу Агесилая, частично можно объяснить политической наивностью и нерешительностью юного царя.

Он не сумел преодолеть глубокого уважения к Агесилаю, человеку намного старше себя и к тому же своему ближайшему родственнику. В изображении Плутарха Агесилай — эгоист, корыстолюбец и негодяй, думающий только о собственной выгоде (13). Действительно, «вклад» Агесилая в провал реформ велик. К.Ю. Белох даже полагал, что Агесилай, будучи, как он думал, инициатором реформ, использовал своего племянника как марионетку, которой он легко мог манипулировать[297]. Он видел основную причину реформ Агиса в конфликте между должниками, являвшимися крупными землевладельцами, и их кредиторами, т. е. между двумя группами внутри одного и того же сословия знатных и богатых спартиатов. Э. Маккуин объяснял особое влияние Агесилая на Агиса тем, что тот был регентом при малолетнем царе, так как Евдамид якобы умер, когда Агис был еще ребенком[298]. Однако эти гипотезы не находят подтверждения в традиции (Plut. Agis 19. 4) и не поддерживаются большинством исследователей[299].

У Плутарха Агис — вполне самостоятельная фигура. Он утверждает, что Агесилай стал на сторону Агиса только под влиянием своего сына, Гиппомедонта (Agis 6. 3). По мнению П. Кэртлиджа, не следует вслед за Филархом делать из Агесилая «злого гения», в одиночку подрывающего власть и авторитет юного царя[300]. Отнюдь не один Агесилай выступал за то, чтобы реформы не были осуществлены в полном объеме. Плутарх называет ту группу спартиатов, которые были заинтересованы только в отмене долгов. Это крупные землевладельцы наподобие самого Агесилая, которые «расплатиться с заимодавцами не могли, а терять землю не хотели» (13. 2)[301]. Таким образом, в самом большом выигрыше от реформ оказалась крупная землевладельческая олигархия, освободившаяся от долгов. Эти люди, несмотря на свою малочисленность, обладали реальной политической властью и смогли саботировать самую главную часть реформ — перераспределение земли. Для них земельный передел уже непосредственно затрагивал их интересы. По-видимому, с известным сочувствием к агитации Агесилая отнеслись и те несколько сотен небогатых спартиатов, которые также освободили свои клеры от долгов. Их вряд ли привлекала перспектива слишком резкого увеличения гражданского коллектива и необходимость в этом случае делиться своими привилегиями с бывшими маргиналами, ставшими полноправными гражданами[302].

Не доведя реформы до конца, Агис в 241 г.[303] покинул Спарту и во главе спартанского войска отправился к Истму на помощь своему союзнику Арату, чтобы принять участие в кампании против этолийцев. Возможно, Агис был поставлен во главе армии благодаря усилиям Агесилая, которому должность эфора помогла отправить племянника подальше от Спарты (Plut. Agis 14. I)[304]. Но, скорее всего, Агис сам рвался в бой. Покинуть Спарту в столь ответственный момент было крайне неосторожно со стороны Агиса, однако дня укрепления своего авторитета он очень нуждался в каком-нибудь кратком, не очень удаленном от Спарты и победоносном походе. Но Агиса, казалось, преследовали неудачи: Арат отказался от его помощи[305], и спартанскому царю пришлось вернуться домой, никак не показав себя. Ничто так не могло повредить престижу и авторитету Агиса, как провал военной кампании, какими бы причинами он ни объяснялся.

За тот небольшой срок, пока отсутствовал Алле, обстановка внутри Спарты сильно изменилась. Фактическим правителем стал Агесилай. Он, но-видимому, был оставлен в Спарте в качестве заместителя Агиса. Но вместо того, чтобы продолжить реформы, Агесилай воспользовался званием эфора для укрепления собственной власти. Действовал он по обычной схеме: «нанял вооруженных телохранителей и без них в здание совета не ходил» (Plut. Agis 16. 2). По словам Плутарха, основной целью Агесилая было личное обогащение, ради этого он «шел на любое преступление и насилие» (16. 1). Агесилай действовал как тиран и очень скоро вызвал к себе всеобщую ненависть.

Отсутствие в стране Агиса и произвол Агесилая помогли противникам реформ совершить государственный переворот и вернуть на трон своего лидера царя Леонида. Действовала оппозиция исключительно силовыми методами. Набор средств был тот же, что ранее использовал сам Агис: изгнание соправителя Агиса царя Клеомброта, отрешение от должности прежних эфоров и назначение других, естественно, из числа сторонников Леонида (Plut. Agis 18. 4–5). Как свидетельствует Плутарх, никакого серьезного сопротивления им не было оказано. Народ оставался пассивным, поскольку от реформ ничего не получил, — обещанной раздачи земли так и не произошло.

Олигархическая оппозиция во главе с Леонидом поставила своей целью не только уничтожить все законодательные инициативы Агиса, но избавиться и от самого царя-реформатора. В тексте Плутарха нет точного ответа, какова была последовательность событий между возвращением Леонида из изгнания и казнью Агиса. На этот счет существуют различные мнения. Главный вопрос заключается в следующем: до или после захвата власти Леонидом Агис с войском вернулся в Спарту. Как нам кажется, сам переворот произошел в отсутствие Агиса. Но Агис по возвращении не решился развязать гражданскую войну, хотя, скорее всего, часть армии была к нему лояльно настроена. Он распустил войско и, опасаясь за свою жизнь, бежал в храм Афины Меднодомной, как это сделал почти за два с половиной столетия до него регент Павсаний. Его соправитель и сторонник царь Клеомброт, который оставался в Спарте во время похода Агиса, также был вынужден бежать. Но в поисках спасения они выбрали разные священные участки. По-видимому, Клеомброт был отстранен от власти еще до возвращения Агиса. Леонид и его окружение, возможно, рекомендовали Клеомброту добровольно уйти в изгнание, обещая в таком случае не преследовать его. Он нашел себе убежище далеко от столицы, в святилище Посейдона на мысе Тенар (Plut. Agis 16. 6–7).

Плутарх рассказывает о вероломном поведении Леонида, который с помощью прежних друзей Агиса обманом выманил царя из его убежища только для того, чтобы тут же его арестовать. Агиса доставили в тюрьму и в срочном порядке провели судебное заседание, результат которого был заранее известен. Судьями стали эфоры 241/240 г., обязанные своим назначением исключительно царю Леониду, и часть геронтов, сторонников расправы над Агисом. Партия Леонида явно хотела соблюсти хотя бы видимость законности. Ведь судить царя, а тем более приговорить его к смерти могла только собравшаяся в полном составе герусия вместе с коллегией эфоров и вторым царем. Формально этот закон был почти соблюден. Правда, не все 28 геронтов присутствовали на суде, а только те, кто, по словам Плутарха, «был одного с ними /эфорами/ — Л.П./ образа мыслей» (Agis 19. 5). После недолгого разбирательства, больше похожего на фарс, тут же в тюрьме эфоры вынесли Агису смертный приговор, который немедленно был приведен в исполнение. С такой поспешностью в Спарте никогда не расправлялись с царями.

Судя по сообщению Плутарха, эфорам лично пришлось осуществлять вынесенный ими же вердикт, поскольку тюремная прислуга, а за ней и наемники отказались исполнить приказ. Агиса повесили. Плутарх пишет о казни царя как о неслыханном святотатстве (Agis 19; 21). Вместе с Агисом были убиты его мать и бабка, причем, в отличие от царя, женщины погибли без какого-либо предварительного судебного разбирательства.

Неосуществленные планы Агиса были полностью реализованы в 227 г. новым спартанским царем Клеоменом III. Этот царь, в отличие от Агиса, полностью отказался от конституционных мер и с помощью армии наемников осуществил государственный переворот, уничтожив эфорат и отправив в изгнание всех своих политических противников.

Подводя итоги, отметим следующие важные моменты:

Спартанская плутократия, к сер. III в. сосредоточившая в своих руках огромные богатства и монополизировавшая политическую власть с помощью изменения социального состава эфората, постаралась свести к минимуму власть царей и добиться полного политического господства. Действительно, перед реформами Агиса и Клеомена государством фактически управляли эфоры, отодвинув царей на задний план и оставив им лишь титул. Плутарх так описывает мотивы, побудившие Клеомена III к перевороту: будущий реформатор видел, что «сам он царь только по имени, власть же целиком принадлежит эфорам» (Cleom. 3).

В аристократическо-олигархическом полисе, каким, бесспорно, была Спарта, не существовало действенных рычагов дня борьбы «плебса» за свои права в рамках конституционного поля. Политика была монополией исключительно элиты, и реформы проводились по инициативе царей и их ближайшего окружения.

Агис IV в своей реформаторской деятельности на первом этапе использовал традиционные для Спарты методы политической борьбы, такие, в частности, как обращение к оракулам. Для превращения своего проекта в закон он прибег к обычному механизму принятия решений, действуя через герусию и народное собрание.

Несмотря на желание Агиса остаться в рамках закона, логика борьбы вынудила его прибегнуть к силовым методам. Именно при Агисе происходит частичное изменение политического строя Спарты, хотя сам царь, казалось, стремился к обратному — восстановить в прежнем виде спартанское государство.

Агис IV, стремясь упрочить собственную власть, вступил на путь преобразования диархии в монархию. В результате острейшей политической борьбы противников и сторонников реформ традиционная диархия была фактически заменена монархией. Царь Агис стоял у начала этого процесса. В современной историографии подобная трансформация царской власти признается одной из главных целей реформ[306]. Преемники Агиса по реформаторской деятельности Клеомен и Набис установили уже прочный монархический режим, сохранившийся и при римском владычестве. Цари в III в. также уничтожили или в значительной мере преобразовали эфорат и герусию.

Агису не удалось разрешить социальные проблемы и осуществить радикальную трансформацию всей политической системы Спарты. Эта неудача объясняется главным образом тем, что Агис первоначально пытался действовать в так называемом правовом поле. Судьба Агиса и его реформ стала хорошим примером для его духовного преемника царя Клеомена. Тот сумел избавиться от оппозиции самым решительным способом: прежде всего он уничтожил эфорат и подчинил непосредственно себе остальные правящие институты. Реформы в Спарте царь Клеомен проводил уже как единоличный правитель эллинистического образца. Реформаторская деятельность Агиса и Клеомена — второй после Ликурга пример в истории Спарты, доказывающий, что «люди иногда способны радикально трансформировать даже свои самые фундаментальные институты»[307].

Глава 3.

Эпоха перемен в эллинистической Спарте: успех реформ царя Клеомена III

Предварительные замечания

О реформах спартанского царя Клеомена III мы узнаем главным образом из биографии этого царя у Плутарха. Не вызывает сомнения, что Плутарх при написании биографий Агиса и Клеомена главным образом использовал Филарха, на которого он сам неоднократно ссылается. Будучи лаконофилом и горячим поклонником царей-реформаторов, Филарх дал самую высокую оценку как им самим, так и их реформам. Это особенно относится к Клеомену — центральной фигуре последних книг его «Истории». По словам Т. Африки, «наполненный драматическими и героическими сценами, часто театральный рассказ Филарха изображает царские реформы в самом благоприятном свете, игнорируя или затемняя их менее привлекательные аспекты»[308]. Плутарх в своих оценках, как правило, следовал за Филархом, стиль которого как нельзя лучше соответствовал стилю самого Плутарха. Даже Клеомена, чьи поступки далеко не всегда выглядели безупречными в моральном отношении, Плутарх вслед за Филархом оправдывает и каждый раз находит наиболее выгодное для спартанского царя объяснение. Насколько романтический ореол вокруг Клеомена соответствовал действительности, может подсказать как анализ текста Плутарха, так и сравнение его данных с другими источниками, главным образом с Полибием, у которого не было повода восхищаться Клеоменом.

Полибий, в отличие от Плутарха, не был склонен идеализировать Клеомена. Скорее, наоборот, он относился к нему с известным предубеждением, вполне понятным для защитника Ахейского союза и противника социальных революций. В шестой книге «Всеобщей истории», где Полибий неоднократно упоминал Спарту и с похвалой отзывался о законодательстве Ликурга, он тем не менее опустил тему, непосредственно повлиявшую на судьбу Ахейской федерации и всей Греции: он оставил без внимания реформаторскую деятельность Клеомена. Б. Шимрон объясняет такое молчание Полибия его нежеланием останавливаться на событиях, которые в конечном счете подтолкнули его героя Арата к роковому для Греции союзу с Македонией[309].

Причина явно враждебного настроя Полибия по отношению к Клеомену и его реформам объясняется также отсутствием большой временной дистанции между ним и спартанским царем. Для Полибия все события, связанные с Клеоменом, были делом недавнего прошлого, еще остро переживаемого и неоднозначно оцениваемого. А для Плутарха те же самые события являлись только антикварной древностью, и поэтому его отношение к Клеомену «более нейтрально, более объективно, лишено личной заинтересованности»[310].

Хотя Полибий не испытывал симпатий ни к современной ему Спарте, ни к врагу его родины Клеомену, которого считал тираном, принесшим беды Спарте, тем не менее он отдавал должное несомненным талантам спартанского царя. Свой рассказ о гибели Клеомена в Египте он завершает такими словами: «Так кончил жизнь Клеомен, человек искусный в обращении, способный к ведению государственных дел, словом, самой природой предназначенный в вожди и цари» (V. 39. 6).

Остальные древние писатели не добавили ничего принципиально нового к сообщениям Полибия и Плутарха.

Современные ученые далеко не однозначно оценивают как личность Клеомена, так и его реформаторскую деятельность[311]. Во многом их оценка зависит от степени доверия к двум древним авторам, Плутарху и Полибию, по-разному трактующим историю царствования Клеомена. Агиографическая традиция, берущая свое начало от Филарха и органически воспринятая Плутархом, делает ударение на преемственности, на идентичности идеологии Агиса и Клеомена. В современной науке, наоборот, стараются найти и находят принципиальные отличия между этими двумя царями-реформаторами. В Клеомене видят скорее истинного наследника своего отца Леонида, человека, менее всего склонного к романтической рефлексии и сознательно стремящегося к монархической власти[312]. Стремление к упрочению власти собственной и самого института царской власти признается в современной историографии одной из главных целей реформ Клеомена[313].

Спарта перед началом реформ Клеомена

К середине IIΙ в.[314] Спарта достигла дна демографической ямы. Здесь, судя по данным Плутарха (Agis 5. 6–7), оставались не более ста семей, владевших всеми богатствами страны. Только члены этой корпорации занимали места в правящих структурах и управляли страной. Остальная малоимущая часть гражданства, скорее всего, вовсе не участвовала в принятии решений. Даже эфорат, куда прежде имел шанс попасть любой гражданин независимо от его имущественного статуса (Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b), теперь превратился в орган правящей олигархии.

Все остальные категории спартанского гражданского населения не были вполне полноправны. Они делились на несколько маргинальных групп внутри спартанского гражданства: самые многочисленные из них — гипомейоны и неодамоды. Именно они во времена Агиса и Клеомена составляли основную часть жителей Спарты. Кроме этих полугражданских групп населения на территории Лаконии и в самой Спарте находились еще две категории лично свободных людей, не считавшихся вовсе спартанскими гражданами: это периеки и иностранцы. Правда, периеки обладали гражданскими правами, но только внутри своих собственных общин. Вся эта пестрая «толпа» намного превышала своей численностью полноправных граждан и была источником постоянного социального напряжения для Спарты. Эти весьма разнородные по своему происхождению и социальному статусу группы и стали объектом реформ сначала Агиса, а затем Клеомена. Цари-реформаторы собирались рекрутировать из их среды несколько тысяч человек, чтобы создать таким образом новое гражданство (Plut. Agis 8. 1–2; Cleom. 11. 3).

Конечная цель как Агиса, так и Клеомена была вполне прагматична и не выходила за пределы их представлений о себе как военачальниках спартанской армии. Оба мечтали о военном реванше и о возврате авторитета Спарты как великой военной державы. Этого нельзя было добиться без восстановления полноценного гражданского ополчения (Plut. Agis 6. 7). Однако эта первостепенная задача стала решаться слишком поздно, когда у Спарты уже не оставалось запаса времени: ей приходилось существовать в условиях сильнейшего внешнего давления, сперва со стороны Македонии, а позже — Рима. Несчастье Спарты заключалось в том, что она, в отличие от республиканского Рима, слишком поздно приступила к кардинальным социально-экономическим реформам. Даже такой талантливый политик и полководец, каким был Клеомен, несмотря на значительные военные успехи, оказался бессильным перед объединенными силами Ахейской лиги и Македонской державы. А вместе с военным поражением ушла в небытие и реформированная им Спарта.

* * *

В настоящей главе мы постараемся проанализировать дошедшую до нас традицию о деятельности спартанского царя Клеомена. Будет обращено особое внимание как на сходство задач, поставленных перед царями-реформаторами, Агисом и Клеоменом, так и на принципиальные различия в методах их достижения. Мы ограничимся исследованием только реформаторской деятельности Клеомена, оставив в стороне проводимую им внешнюю политику.

Клеомен, сын царя Леонида II и Кратесиклеи, родился между 258 и 260 гг.[315] Его отец Леонид после гибели Агиса IV в 241 г. правил уже без коллеги, вопреки многовековой практике. Он заменил традиционную диархию на свою единоличную власть. В этом отношении царя Леонида можно считать основателем монархии Агиадов, правда, оказавшейся весьма недолговечной.

Леонид в 241 или 240 г. женил своего юного сына Клеомена на вдове Агиса, Агиатиде[316]. Плутарх определенно говорит, что Леонид «силою выдал ее за своего сына…» (Cleom. 1. 1)[317]. У Агиатиды, по-видимому, не было иного способа сохранить жизнь себе и сыну, как выйти замуж за Клеомена.

Леонид, поспешно женив Клеомена на вдове Агиса, показал себя дальновидным политиком[318]. В его руках оказался малолетний сын Агиса и единственный прямой наследник дома Еврипонтидов (Архидам, брат Агиса, по-видимому, сразу же после гибели брата бежал из Спарты и до 229 г. пребывал в изгнании). И в политическом, и в финансовом отношении этот брак был очень выгоден Леониду. С одной стороны, трон Еврипонтидов оказался под непосредственным контролем Леонида, а, с другой стороны, Агиатида, являясь наследницей огромного состояния (Cleom. 1. 2), принесла его в дом своего мужа[319]. Это означало, что в руки Леонида попали значительные средства.

После смерти Агиса IV Спарта вернулась к тому же состоянию, в каком она находилась до начала его реформ. У власти стояла малочисленная правящая клика во главе с Леонидом и эфорами. Менее всего эти люди были озабочены решением социальных проблем спартанского общества. Вот как изображает Плутарх картину всеобщего упадка нравов перед воцарением Клеомена: «... граждане вконец изнежились от праздности и забав, царь ко всему относился с полным равнодушием — лишь бы никто не мешал ему жить в богатстве и роскоши, государственные же дела были в пренебрежении, ибо каждый думал лишь о своем доме и о собственной выгоде» (Cleom. 1. 2).

Новый этап спартанской истории периода эллинизма начинается в 235 г., когда после смерти Леонида престол унаследовал его сын Клеомен. Но будущий реформатор, в отличие от своего идейного предшественника Агиса, далеко не сразу приступает к реформам. Между вступлением на трон и началом его активной политической деятельности проходит достаточно большой срок — около семи-восьми лет. Такая временная лакуна ставит под сомнение утверждение Плутарха (Филарха), что уже в юности под влиянием рассказов Агиатиды Клеомен проникся идеями Агиса, желая немедленно, как только станет царем, «переменить и опрокинуть» старый порядок (Cleom. 3. 2). Эта романтическая версия о юном царе, всецело находящемся в плену идей Агиса, внушенных ему собственной женой, была вполне в духе Филарха. С ее помощью легко было объяснить как полный отход Клеомена от взглядов и действий своего отца Леонида, так и преемственную связь между двумя царями-единомышленниками из разных царских домов. Но кроме романтической истории о взаимной любви юного Клеомена и Агиатиды мы ровным счетом ничего не знаем о действиях этого царя между 235 и 229 гг., т. е. между его восхождением на трон и началом Клеоменовой войны.

Влияние Сфера на Клеомена

Идеи стоиков были хорошо известны в Спарте и имели для спартанцев большую притягательную силу. В своем увлечении философскими учениями спартанцы не были одиноки. Знакомство с ними являлось основой высшего образования для молодежи той эпохи. Учеников Зенона и Аркесилая приглашали в качестве наставников и советников многие эллинистические монархи. Так, Антигон Гонат позвал к своему двору самого Зенона (Diog. Laert. VII. 1. 7).

Из философов-стоиков теснее всего со Спартой был связан Сфер. Этого философа очень интересовала Спарта с ее уникальной историей и удивительными общественными порядками[320].

Плутарх весьма осторожно формулирует (λεσγεται) свое сообщение о том, что учителем Клеомена был философ-стоик Сфер Борисфенский, ученик Зенона (Cleom. 2. 2). Он утверждает также, что Сфер помогал Клеомену в его реформаторской деятельности. Таким образом, если верить Плутарху, Сфер побывал в Спарте дважды: первый раз еще при царе Леониде в качестве учителя его сына Клеомена, а второй раз много позже (зимой 226 г.), когда уже сам Клеомен пригласил Сфера в Спарту и поручил ему воспитание юношества по древнему образцу (11.4).

Сведения о Сфере Плутарх почерпнул, скорее всего, у Филарха. Филарх был уверен, что на мировоззрение Клеомена сильное влияние оказало учение стоиков, особенно модная тоща идея о возврате к старинным добродетелям предков. Сфер, по мнению Филарха, внушал своим ученикам, в число которых входил и будущий царь, идеи преобразования спартанского общества по ликургову образцу. Филарх считал, что именно Сфер стоял за реформами Клеомена и инициировал их воплощение в жизнь[321].

Как нам кажется, нет особых причин не верить Плутарху в том, что Сфер побывал в Спарте дважды. Нам не кажется убедительной аргументация тех исследователей, которые, не отрицая в целом влияния Сфера на царя, считают, что реальным был только второй визит знаменитого стоика, а первый мало вероятен и скорее является дублем — изобретением более поздней традиции[322].

Конечно, нельзя смотреть на спартанское реформаторское движение только как на попытку практического применения стоической философии и считать Сфера единственным идеологом спартанских реформ[323]. Картина была намного сложнее. Конечно, в какой-то мере внушенные стоиками идеи и установки повлияли на дальнейшую политическую деятельность Клеомена. Но роль Сфера, в контексте его влияния на Клеомена, была крайне незначительной[324]. Прагматик Клеомен не столько сам находился под влиянием стоических идей, сколько использовал теоретические модели стоиков в целях пропаганды своих реформ. Учение Сфера стало для него удобной теоретической базой, и не более того[325].

Убийство Архидама

Клеомен стал царем в 235 г., но вплоть до начала Клеоменовой войны в 229/8 г. мы о нем ничего не слышим. По-видимому, в первые годы своего правления он полностью находился во власти эфоров и геронтов. Военных действий в этот период не велось, и у спартанского царя не было шансов ускользнуть из-под тягостной для него опеки эфоров. После гибели Агиса в 241 г. настоящими правителями государства, в чьих руках находилась вся исполнительная власть, оказались эфоры. Равнодушный к общественным нуждам Леонид и осторожный на первых порах Клеомен были вынуждены подчинять все свои действия воле эфоров. Вот как описывает Плутарх мотивы, побудившие Клеомена к перевороту; будущий реформатор видел, что «сам он царь только по имени, власть же целиком принадлежит эфорам» (Cleom. 3. 1–2).

Клеомен учел неудачный опыт царя Агиса, который в своей борьбе с эфорами не пошел до конца и ограничился только полумерами (Plut. Agis 12. 4–5). Опыт предшественника показал Клеомену, что никакой компромисс с коллегией эфоров невозможен и, более того, смертельно опасен для царя, взявшегося за перестройку всей социально-политической и экономической системы государства.

Клеомен, по-видимому, хорошо понимал, что эфорат, будучи в основе своей гражданской магистратурой, берет верх над царской властью исключительно в мирные периоды спартанской истории, когда цари не имеют возможности выступать в своем главном качестве — военных руководителей страны. В течение всей истории сосуществования эфората и царской власти баланс сил в пользу царей имел место всякий раз, когда цари возглавляли победоносную спартанскую армию. Клеомен, не один год пребывая в бездействии, на собственном опыте убедился, насколько он несвободен и зависим от воли эфоров и геронтов. Поэтому его первостепенной задачей стало добиться от эфоров разрешения начать военные действия против Ахейского союза и Мегалополя[326]. Внешнеполитическая обстановка, сложившаяся выгодно для Спарты, помогла Клеомену осуществить задуманное. Как полагают некоторые исследователи, именно Клеомен спровоцировал войну с Ахейской федерацией[327]. Несмотря на колебания, эфоры приняли наконец нужное Клеомену решение. Чтобы добиться такого результата, Клеомен использовал все возможные средства: личные и семейные связи, силу убеждения и даже прямой подкуп (Plut. Cleom. 4. 1; 6. 1)[328].

Первые же военные успехи Клеомена очень укрепили его авторитет как в армии, так и в самой Спарте. В.Г. Васильевский в свое время заметил, что «борьба с Ахейским союзом первоначально была для него только средством к приобретению популярности и к образованию преданной ему армии, что было необходимо для свержения эфоров»[329].

Задумав уничтожить эфорат, один из краеугольных камней спартанской государственности, он прежде счел необходимым восстановить другой ее краеугольный камень — диархию. В начале своего пути Клеомен еще считался с общественным мнением и желал сохранить хотя бы видимость законности принимаемых им решений. Как рассказывает Плутарх, «он решил вызвать из Мессены брата Агиса, Архидама, из другого царского дома, которому по закону принадлежал второй престол в Спарте» (Cleom. 5. 2). Это произошло в 228 г. Кроме желания избавиться от обвинения в узурпации власти Клеомен, возможно, преследовал и вполне практическую цель: он хотел найти в Архидаме надежного союзника, способного оказать помощь в реализации его планов. Здесь, как и во многом другом, Клеомен мог руководствоваться опытом Агиса. Для П. Кэртлиджа, например, вызов Архидама из его мессенского изгнания означал попытку Клеомена повторить маневр Агиса: тот, посадив на место враждебного ему Леонида своего родственника и сторонника Клеомброта, надеялся использовать последнего для борьбы с эфорами[330].

Архидам, скорее всего, бежал из Спарты в 241 г., сразу же после гибели своего старшего брата Агиса (Polyb. V. 37. 2; Plut. Cleom. 5. 2). Он не мог занять престол, пока жив был прямой наследник — сын Агиса, Евридамид (или Евдамид), который воспитывался в доме своего отчима Клеомена. Мальчик умер между 236 и 228 гг. В Спарте ходили слухи, что к смерти Евридамида был причастен Клеомен. Правда, об этом свидетельствует только Павсаний. По его версии, ребенок был отравлен Клеоменом (Paus. II. 9. 1). Как правило, это сообщение Павсания не вызывает доверия уже потому, что сходная информация отсутствует у Полибия и Плутарха. Если учесть негативное отношение Полибия к спартанскому царю, то он не упустил бы такую компрометирующую Клеомена историю в своем рассказе о возвращении Архидама (V. 37. 1–5). По мнению Э. Маккуин, «история с отравлением выглядит подозрительной фабрикацией»[331]. Она, по всей видимости, взята из источника, недружественного Клеомену. Кроме того, если бы подобные слухи действительно имели под собой какую-либо почву, то возвращение Архидама в Спарту по приглашению Клеомена вообще необъяснимо.

Плутарх описывает Архидама как потенциального союзника Клеомена в его борьбе с эфорами (Cleom. 5. 3). Тот охотно отозвался на приглашение Клеомена, но по прибытии в Спарту был немедленно убит (Cleom. 5. 3–4). Как древние авторы, так и современные ученые высказывают разные мнения о причинах убийства Архидама и о степени вины Клеомена в его гибели[332]. Плутарх утверждает, что убийцами Архидама были те же люди, которые тринадцать лет назад убили его брата царя Агиса. Они боялись мести Архидама и решили избавиться от него, пока тот еще не стал царем Спарты. Что касается вины Клеомена, то Плутарх ссылается на Филарха, полностью оправдывающего царя. Сам же Плутарх, комментируя благоприятное для Клеомена суждение Филарха, замечает, что царь, конечно, знал о задуманном и дал согласие на убийство, хотя, может быть, и под сильным нажимом со стороны заговорщиков (5. 3–4).

Согласно Плутарху, убийство Архидама произошло до убийства эфоров, т. е. до государственного переворота. Клеомен в этот период еще должен был прислушиваться к мнению правящей корпорации, среди членов которой было немало людей, так или иначе участвовавших в убийстве царя Агиса. Эти люди боялись мести Архидама и потому столь оперативно избавились от него. Клеомен, скорее всего, не рискнул пойти на открытую конфронтацию с заговорщиками и дал свое согласие на убийство Архидама. По словам Плутарха, в Спарте «ходила молва, что они вырвали у Клеомена согласие силой» (Cleom. 5.4).

Другая версия, согласно которой вила за убийство Архидама полностью лежит на Клеомене, принадлежит Полибию. По его словам, «…Архидам из страха пред Клеоменом бежал из Спарты и удалился в Мессению… последствии, когда Клеомен заронил в душе Архидама надежду на возвращение в Лакедемон и примирение… Архидам возвратился в Спарту, полагаясь на заключенный при посредстве Никагора договор. Клеомен вышел навстречу ему, самого Архидама убил, но пощадил Никагора и прочих спутников царя» (Polyb. V. 37. 2).

По сути дела, перед нами две диаметрально противоположные трактовки одного и того же события. Ясно, что они представляют позицию друзей и врагов Клеомена соответственно. Если у Филарха Клеомен — в худшем случае невольный соучастник убийства, то у Полибия — он клятвопреступник и убийца.

Что касается версии Полибия, согласно которой именно Клеомен был виновен в убийстве царя из династии Еврипонтидов, то она, по мнению П. Оливы, возникла post factum, как результат ретроспективы. Враждебное Клеомену предание изображало его тираном, убившим эфоров и изгнавшим многих граждан. Неудивительно, что в этой атмосфере получила свое развитие и версия о непосредственном участии Клеомена в убийстве Архидама[333].

Реконструкция событий, связанных с убийством Архидама, может быть представлена в следующем виде. По-видимому, первоначальный план Клеомена заключался в восстановлении диархии. Затем уже с помощью соправителя он надеялся взять под свой контроль эфорат. Убийство Архидама положило конец сто планам «мягкого» реформирования государственного устройства и толкнуло к решительным действиям. Гибель Архидама, таким образом, была выгодна только врагам Клеомена. Как полагают некоторые исследователи, инициаторами кровавой расправы были консерваторы во главе с эфорами[334]. У Клеомена вряд ли была возможность законным порядком наказать убийц, тем более что среди них были и близкие ему люди. Но позже, по-видимому, он это сделал. Среди четырех убитых эфоров и восьмидесяти изгнанных аристократов были, возможно, и виновные в гибели Архидама.

По-видимому, сама версия об участии Клеомена в убийстве возникла именно потому, что убийцы не понесли никакого наказания. П. Олива, отвечая на вопрос, почему Клеомен пе обвинил убийц Архидама и не добился их наказания, приходит к выводу, что самое вероятное объяснение заключается в том, что он еще не встал в открытую оппозицию к эфорам[335]. Действительно, Клеомен продолжает с ними сотрудничать и добивается разрешения, возможно, «убедив эфоров деньгами», возобновить войну против Ахейского союза (Plut. Cleom. 6. 1). Нельзя исключить варианта, о котором Плутарх не говорит: согласие эфоров могло быть платой за отказ Клеомена преследовать убийц Архидама.

Убийство эфоров и изгнание 80 спартиатов

Судя по некоторым замечаниям Плутарха, Клеомен давно втайне вынашивал свои планы по переустройству Спарты. По его словам, «он ни с кем своими замыслами не делился и считал, что переворот легче произвести во время войны, чем в мирную пору» (Cleom. 3. 5–6). Действительно, как отмечает П. Кэртлидж, эта «радикально неконституционная мера не могла быть осуществлена под влиянием момента, но была скорее плодом очень интенсивного планирования»[336].

Одновременно с военными действиями[337] Клеомен приступил к осуществлению своего плана, модифицированного после убийства Архидама. Задачи перед ним стояли те же самые, что и перед царем Агисом, но он прибег к иным методам. Клеомен действовал с большей решимостью и большей последовательностью, чем его неудачливый предшественник. Прежде чем обратиться к социально-экономическим реформам, он решил избавиться от могущественных противников — эфоров.

Клеомен отлично подготовил свой государственный переворот, который и совершил осенью 227 г., в третий сезон своей военной кампании. Для успеха подобного мероприятия требовались союзники. Клеомен еще до начала похода стал вербовать себе помощников среди богатых и знатных спартиатов из своего ближайшего окружения. Действовал он крайне осторожно, как опытный заговорщик посвятив в свои планы лишь нескольких человек (Plut. Cleom. 7. 2: «двух или трех друзей»). Главной его опорой стала мать Кратесиклея и ее новый муж Мегистоной, за которого та вышла замуж по настоянию Клеомена. Выбор Клеомена пал на Мегистоноя, поскольку тот был одним «из виднейших и наиболее влиятельных граждан в Спарте» (6. 2–3). По словам Плутарха, Клеомен и «многих других склонил на свою сторону, пользуясь поддержкой матери» и ее щедростью (6. 1–2). Здесь прослеживается явная параллель с Агисом: тому огромную моральную и материальную помощь оказали его ближайшие родственницы, мать и бабка (Plut. Agis 7; 9. 6).

Чтобы изолировать эфоров и освободиться от возможных противников, Клеомен под предлогом набора в армию убрал из города тех граждан, которые могли оказать ему наибольшее сопротивление (Plut. Cleom. 7. 5). Далее он действовал по обычной для насильственных переворотов схеме: оставил гражданское ополчение в Аркадии и только с наемниками вернулся в Спарту (7. 5). Решившись на насильственный захват власти, он предпочел использовать наемников, преданных лично ему, а не спартанскому государству. Им, по-видимому, в случае успеха он обещал большую награду, а может быть, и спартанское гражданство.

Плутарх называет имена трех спартиатов, ближайших друзей Клеомена, и двух безымянных мофаков[338], которые вместе с отрядом наемников непосредственно участвовали в убийстве эфоров. Видимо, об истинных намерениях Клеомена знали только эти пять человек. На эфоров напали внезапно, во время общественного обеда. Четырех убили на месте, а пятый, эфор Агилей, нашел убежище в ближайшем храме и на следующий день, когда вышел из пего, уже не подвергся преследованию. Вместе с четырьмя эфорами погибли десять спартиатов, пришедших им на помощь (Plut. Cleom. 8). Так завершился первый этап переворота. Теперь Клеомен намерен был царствовать без эфоров. Избавившись от своих самых могущественных противников, он расчистил себе поле для задуманных им реформ. Клеомен демонстративно приказал убрать все кресла эфоров, оставив только одно — для себя самого (10. 1). Таким образом, он показал всей Спарте, что с этого момента в нем одном сосредоточена совокупная власть царей и эфоров.

Клеомен пошел дальше своего предшественника по реформам. Агис, применив силу, отстранил от власти всех законно избранных эфоров 243/2 г. и назначил (без выборов) на их место своих ставленников (Plut. Agis 12. 4–5). Но он не убивал эфоров и не отменял эфорат как институт. Клеомен исправил эту «недоработку» Агиса. Он понимал, что отставка одной враждебной ему коллегии эфоров и замена ее другой, более лояльной, — мера недостаточная. Эфорат, объект «ухаживания, заискивания и угождения» царей (Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b 14–15: δημαγωγειν), должен был уйти.

Клеомен совершил еще один совершенно необходимый, с точки зрения любого узурпатора, шаг — он избавился от возможной оппозиции, отправив в изгнание влиятельнейших спартанских землевладельцев. Как сообщает Плутарх, на следующий день после убийства эфоров «Клеомен объявил имена восьмидесяти граждан, которым надлежало покинуть Спарту» (Cleom. 10. 1). В проскрипционные списки вошли, по-видимому, представители практически всех богатых и знатных семей,[339] среди которых были, скорее всего, и геронты. Изгнание большой группы спартанской аристократии преследовало не только политические цели — избавление от оппозиции, — но и чисто экономические. Их конфискованные земли должны были составить необходимый резерв для наделения клерами новых граждан. Подобная мера, предпринятая Клеоменом, напоминает афинский остракизм. Он удалил из города потенциально опасных для него людей без предъявления им каких-либо обвинений и вместе с тем пообещал при изменившихся обстоятельствах вернуть всех назад (11. 2). Такой вариант изгнания не предполагал, по-видимому, автоматического лишения гражданских прав. Следует заметить, что насильственные действия Клеомена выглядят строго функциональными. Он очень не хотел развязывать гражданскую войну и потому ограничился самыми необходимыми, с его точки зрения, мерами. В изгнание ушли, вероятно, представители старшего поколения, поскольку их сыновья на тот момент находились в армии Клеомена, оставленной им в Аркадии. В таких обстоятельствах Клеомен предпочел мягкий вариант избавления от оппозиции: не физическое уничтожение, а высылка за пределы страны. Скорее всего, главам высылаемых семей разъяснили, что ссылка является временной и скоро все будут возвращены и даже получат обратно часть своих конфискованных земель.

Эти два акта — уничтожение эфората и избавление от внутренней оппозиции — освободили Клеомена от необходимости тратить все силы на политическую борьбу со своими оппонентами и дали возможность приступить наконец к реформам. По словам У. Тарна, «это была самая быстрая и дешевая из всех известных революций»[340]. Убив эфоров и уничтожив эфорат, Клеомен тем самым установил в Спарте «диктатуру, форму власти, до тех пор совершенно чуждую спартанцам»[341].

Для успокоения общественного мления Клеомен созвал апеллу, чтобы «оправдать перед народом свои действия» (Plut. Cleom. 10. 2). Этот жест Клеомена объясняется вовсе не его демократизмом. Надо иметь в виду специфику жизни в малых коллективах, подобных спартанскому, где невозможно было что-либо скрыть. Клеомен вынужден был объяснить причину своих поступков и доказать правомерность предпринятых мер. Плутарх, передавая эмоциональную речь Клеомена, по-видимому, дословно цитирует Филарха. Хотя вся речь, вероятно, — конструкция Филарха, однако последний, скорее всего, верно передал суть сказанного царем. То, что Клеомен должен был выступить перед народом, не вызывает сомнений. Но собрание было созвано не только ради того, чтобы оправдать совершенное преступление. Как и его предшественник, Клеомен обязан был внести свой законопроект в апеллу и добиться его официального одобрения. Реформы Клеомена приобретали юридическую силу только после утверждения их народным собранием. Но о самом законопроекте Плутарх говорит крайне мало. Возможно, это объясняется тем, что в первой части жизнеописания Агиса — Клеомена он уже изложил содержание ретры Лисандра (Plut. Agis 8) — документа, все пункты которого фактически полностью совпадали с предложениями Клеомена.

В начале своей речи Клеомен постарался успокоить сограждан и объяснить им причину применения силы по отношению к эфорам. Для своего оправдания он прибег к тщательно отобранным историческим реминисценциям. Он уверял сограждан, что эфорат — это поздний институт, не освященный авторитетом Ликурга, а следовательно, незаконный и губительный для Спарты и ее царей[342]. Будучи потомком царя Павсания, Клеомен в своей речи, вероятно, использовал памфлет своего предка об узурпации власти эфорами (Arist. Pol. V. 1. 5. 1301 b 17–21; Ephor. ap. Strab. Vin. 5.5. p. 366 = Fgrffist 70 F 118). Bar часть речи Клеомена, непосредственно касающаяся эфоров: «... соблюдай они хоть какую-то воздержность, лучше было бы их терпеть, но коль скоро незаконно присвоенной силой они подрывают и упраздняют древнюю власть, изгоняя одних царей, убивая без суда других и запугивая угрозами каждого, кто мечтает узреть Спарту вновь обретшей самое прекрасное, поистине божественное устройство, — это совершенно непереносимо» (Plut. Cleom. 10. 6–7). Говоря об эфорах как убийцах царей, он, конечно, намекал на активное участие эфоров в казни царя Агиса в 241 г. Об этой сравнительно недавней истории прекрасно помнили в Спарте. Таким образом, уничтожение эфората трактовалось Клеоменом как возвращение к золотому веку Ликурга и как очищение Спарты от той скверны, которая завелась здесь после великого законодателя. Как видно, идеология реформаторского движения Клеомена была во многом основана на «спартанском конституционном фольклоре».

Свои насильственные действия Клеомен объяснял и оправдывал тем, что иначе невозможно было «избавить Лакедемон от занесенных извне недугов — роскоши, расточительности, долгов, ростовщичества и двух еще более застарелых язв — бедности и богатства» (Plut. Cleom. 10. 7). Это уже программная речь. Клеомен от самооправдания переходит к тому, что могло наиболее заинтересовать его слушателей, — к обещаниям социального характера.

Реформы Клеомена

На том же собрании Клеомен представил слушателям свой проект реформ: «А для блага остальных я поделю всю землю поровну, освобожу должников от их долгов и устрою проверку и отбор чужеземцев, чтобы лучшие из них стали гражданами Спарты и с оружием в руках оберегали наш город…» (Plut Cleom. 10. 11). Перед нами программа Клеомена, очень близкая по своему содержанию к ретре Лисандра/Агиса (Plut. Agis 8). Все пункты этой программы носят ярко выраженный демократический характер. Как и Агис (Agis 7. 3), Клеомен обещал «с помощью равенства возродить Спарту» (Cleom. 7. 1), имея в виду сделать всех граждан равными в социально-экономическом и политическом отношении. Речь Клеомена, конечно, с энтузиазмом была встречена всеми присутствующими на народном собрании. Граждан мог насторожить только один пункт — предложение даровать гражданские права метекам (иностранцам) на условиях военной службы. Но Клеомен, конечно, объяснил такую непопулярную в глазах граждан меру необходимостью создать большую боеспособную армию.

Для осуществления реформ, особенно военной, нужны были большие средства. Клеомен такими денежными ресурсами не обладал. Он, конечно, был очень богатым человеком, как любой спартанский царь эллинистической эпохи, но не настолько, чтобы взять все расходы на себя… Клеомен действовал более решительно, чем царь Агис, обратившийся за материальной помощью только к своим родственникам и ближайшим друзьям (Plut. Agis 9. 5–6). Но даже Клеомен не решился на такую радикальную меру, как конфискация у граждан их движимой и недвижимой собственности. Эта акция не входила в его планы и не являлась частью его реформ. Он ограничился только конфискацией имущества изгнанников, да и то с некоторыми оговорками (Plut. Cleom. 11. 2–3). Что касается оставшихся в Спарте имущих граждан, он решил «в рабочем порядке» заставить их отдать значительную часть своего состояния в фонд реформ, не прибегая при этом к насильственной конфискации. Для облегчения непопулярной меры Клеомен, подобно Агису (Plut. Agis 9. 5), начал с себя. Он первым внес в государственную казну собственные средства, скорее всего, огромные[343]. То же самое сделали его ближайшие друзья и родственники, включая мать и отчима (Plut. Cleom. 11. 1). Но, по-видимому, для большей части граждан эти пожертвования были отнюдь не добровольными. Плутарх на этот счет ничего не сообщает, но его фраза, что «затем и все остальные граждане» поступили так же (11. 1–2), наводит на мысль, что Клеомен обязал всех оставшихся в городе состоятельных спартиатов внесли определенные средства в государственную казну.

Клеомен с самого начала действовал более решительно, чем Агис. Убийство эфоров и изгнание потенциальных оппонентов, видимо, произвели глубочайшее впечатление на спартанскую элиту и показали решимость царя идти до конца. Поэтому, в отличие от Агиса (Plut. Agis 9. 3–6), Клеомен мог себе позволить не тратить время и силы на убеждение богачей. Он просто настоятельно рекомендовал им расстаться с частью своего имущества. Это было предложение, от которого никто не посмел отказаться. Точно так же Набис в 195 г. будет «выбивать» из богатых граждан деньги для своей армии (Polyb. ХIII. 7). Клеомен, подобно Набису, не лишая состоятельных граждан всей собственности, по-видимому, оставлял за собой право и в дальнейшем их эксплуатировать. Создав земельные и денежные ресурсы, Клеомен приступил к реализации своих проектов.

По-видимому, после гибели Агиса даже кассация долгов, им проведенная, была аннулирована, и Клеомену пришлось начинать все заново. С редкой последовательностью он взялся за осуществление всего комплекса реформ своего предшественника, не изменив, по существу, даже числа новых граждан[344].

К сожалению, в жизнеописании Клеомена крайне мало сказано о ходе реформ. Отчасти это объясняется особенностями жанра: для Плутарха реформаторская деятельность Клеомена, по-видимому, не представляла особою интереса. Жизнь Клеомена как крупного военачальника и талантливого политика была наполнена интереснейшими событиями и удивительными поворотами судьбы. Об этом в основном и повествует Плутарх. Еще одна причина пропуска реформаторского цикла — нежелание Плутарха повторяться. В биографии Агиса, лишенной военной компоненты, Плутарх как раз подробно излагает его борьбу за осуществление социальных проектов. Воспринимая реформы Клеомена как дубль, как вторую после Агиса попытку кардинальной перестройки спартанского общества, Плутарх останавливается на них только ad hoc в связи с новыми принципами комплектования армии.

Что касается Полибия, то он полностью игнорировал реформаторскую деятельность Клеомена, и, как полагает Б. Шимрон, вполне сознательно[345]. Полибию не хотелось признавать, что Клеомен добился успеха в реализации своих реформ и восстановил, по крайней мере на время, ликургову конституцию, которой ахейский историк так восхищался. У Полибия сформировалось решительно негативное отношение к реформаторской деятельности Клеомена в том числе под влиянием событий II века. Он смотрел на Клеомена как на идейного предшественника Набиса — спартанского тирана и социального реформатора, угрожавшего Ахейской лиге. Клеомена по аналогии с Набисом Полибий также считал тираном (II. 47. 3; IV. 81. 14; IX. 23. 3; 29. 8; 36. 4). По мнению Б. Шимрона, если бы Полибий сообщил о реформах, он не смог бы назвать Клеомена тираном из-за близкого сходства его реформ с древней конституцией Спарты, которая вызывала такие симпатии у самого Полибия[346].

Обратимся к самим реформам, насколько мы можем восстановить их на основании очень скудной информации Плутарха.

Предложенные Клеоменом реформы были радикального свойства. По-видимому, две основные социально-экономические реформы — перераспределение земли и отмена долгов — были осуществлены практически одновременно. Что касается долгов, то Плутарх говорит, что Клеомен собирался их отменить, но оставляет без внимания ключевую деталь — реализовал ли царь свое намерение. Однако современные ученые, как правило, не сомневаются, что долги были аннулированы[347]. Это в истории Спарты второй случай отмены долгов. Первый имел место в 242 г., когда по приказу Агиса все заемные документы были сожжены на рыночной площади (Plut. Agis 13. 3–4). С тех пор прошло 15 лет. Даже если старые кредиторы после казни Агиса и не смогли добиться восстановления долговых обязательств, за полтора десятилетия выросла целая армия должников, снова требовавших аннулировать их долги[348].

Клеомен не совершил ошибки Агиса и не затянул с земельной реформой. Плутарх, не вдаваясь в подробности, сообщает только, что «земля была поделена» (Cleom. II. 2), и далее обращается уже к военной реформе: «Пополнив число граждан самыми достойными из периеков, он создал четырехтысячный отряд тяжелой пехоты, научил этих воинов биться вместо копья сариссой, держа ее обеими руками, и заменил съемную рукоять щита ремнем, натянутым из края в край» (11. З)[349]. В этой фразе логическое ударение делается на военной реформе Клеомена, а вовсе не на его социальных новациях, которые упоминаются лишь мимоходом.

Однако даже из краткого и невнятного замечания по поводу численности армии можно сделать вывод, что Клеомен довел количество полноправных граждан до четырех тысяч человек. Сюда вошли две категории свободного негражданского населения Лаконии, периеки (Plut. Cleom. 11. 3) и иностранцы (10. 11), ранее никогда не допускавшиеся в ряды спартиатов. Из них Клеомен собирался выбрать наиболее пригодных для службы в армии и только им предоставить гражданские права. Нужно думать, что в это число входили и вовсе не названные Плутархом категории «полуграждан» — гипомейоны и мофаки. Первые — это беднейшая часть гражданского населения Спарты, не способная без государственной поддержки снова войти в число «равных» и обрести полные гражданские права[350], а вторые, весьма малочисленные, — незаконнорожденные сыновья спартиатов. Два таких мофака, возможно, сыновья знатных отцов[351], воспитывались вместе с Клеоменом и принимали самое активное участие в убийстве эфоров. В конечном счете передел земли предпринимался главным образом именно ради этих гражданских маргиналов, которые, по словам Плутарха, представляли собой «нищую и жалкую толпу», опасную и непредсказуемую (Agis 5. 7).

Каждому из четырехтысячного отряда гоплитов необходимо было предоставить земельный участок. Это означало, что Клеомен приготовил для них четыре тысячи новых клеров. Для сравнения у нас есть цифры предполагаемых гражданских клеров из проекта царя Агиса. Так, четыре тысячи пятьсот клеров предназначались только для спартанских граждан и находились в долине Еврота, т. е. в области, расположенной вокруг города Спарты. Эго была исконная спартанская гражданская земля (Polyb. VI. 45. 3). А еще пятнадцать тысяч участков Агис собирался распределить среди незначительной части периеков, скорее всего, профессиональных военных, готовых сменить свой статус наемников на статус спартанских граждан (Plut. Agis 8. 1–3). Таким образом, ретра Агиса/Лисандра предполагала перераспределение части земельных участков не только в долине Еврота, но и в области периеков. Но надо помнить, что программа Агиса так и осталась на бумаге и никогда не была реализована, а Клеомен сумел осуществить свою аграрную реформу в полном объеме. По-видимому, все новые участки, предназначенные для гоплитов Клеомена, находились исключительно на спартанских землях, в долине Еврота.

Трудно ответить на вопрос, откуда Клеомен получил в свое распоряжение такое количество земли, чтобы раздать ее нескольким тысячам новых граждан. В Спарте, вероятно, был какой-то резервный земельный фонд[352]. Во всяком случае, в V в. государство имело возможность наделять землей неодамодов, правда, не в центральных районах Лаконии (Thuc. V. 34. 1). В период архаики и классики права отдельных граждан на землю были ограничены, поскольку земля и илоты официально считались государственной собственностью (Plut. Agis 5; Strab. VIII. 5. 4. р. 365). Но в эллинистическую эпоху почти вся гражданская земля оказалась в руках небольшой группы собственников, dе facto уже на правах их частного владения (Plut. Agis 5. 6–7). Правда, в Спарте, несмотря на фактическое положение дел, продолжало бытовать представление об исконном равенстве и неотчуждаемости клеров и о земле вместе с сидящими на ней илотами как государственной собственности, которую в любой момент можно отнять у их владельцев и снова разделить. Это, конечно, был мираж, основанный на реставрационной мифологии, но Клеомен сумел обратить психологический настрой общества и социальные ожидания граждан в нужное для себя русло.

Клеомен отдал всю свою собственность в фонд реформ и заставил всех остальных граждан сделать то же самое (Plut. Cleom. II. 1–2). Конфискация при этом носила форму добровольного или полудобровольного пожертвования ради общего дела реставрации ликурговой Спарты. Вся земельная собственность стараниями Клеомена попала в общий пул[353], чтобы быть заново поделенной на равные клеры.

Клеомен за достаточно короткий срок создал четырехтысячную армию гоплитов, куда вошли как новые, так и старые граждане из разных социальных страт. В основном это, по-видимому, были обедневшие спартанцы, чья социальная адаптация стала для Клеомена важнейшей задачей, но также сюда попало какое-то число периеков и иностранцев. П. Кэртлидж полагает, что две с половиной тысячи клеров перешли к спартанским гражданам, включая гипомейонов, а тысяча четыреста — к периекам и тем иностранцам, главным образом наемникам, которые помогли Клеомену совершить государственный переворот[354].

По-видимому, в связи с реорганизацией армии и включением в нес новых граждан Клеомен в 227 г. или несколько позже добавил к пяти древним обам новую, шестую, получившую соответствующее наименование — оба неополитов. Ее существование засвидетельствовано для позднеэллинистической и римской Спарты, но, по мнению П. Кэртлиджа, появилась она именно при Клеомене[355].

Клеомен первым сделал Спарту открытой для периеков и иностранцев, готовых служить в армии и принять спартанский образ жизни. Это означало отмену прежних жестких правил, касающихся гражданства и превративших Спарту в абсолютно закрытую общину.

Как в свое время Ликург, Клеомен осуществил целый комплекс реформ, которые должны были изменить все стороны жизни спартанского общества. Все это делалось в конечном счете для создания боеспособной армии. Воины Клеомена должны были обладать целым рядом качеств, которые воспитывались в человеке только с помощью идеологически ориентированного воспитания и строго канонизированного образа жизни. Главной задачей Клеомена было воссоздание гражданского коллектива, а значит, и гражданского ополчения в том виде, в каком эти структуры существовали раньше. В эллинистической Спарте удивительно живучими оказались воспоминания о былом величии страны. Эта вполне реальная память о героическом прошлом подкреплялась и усиливалась политическими мифами вкупе с философскими учениями.

По свидетельству Плутарха, Клеомен восстановил систему спартанского воспитания и традиционную дисциплину, включая общественные обеды, сисситии. По-видимому, в какой-то форме эти традиционные институты продолжали существовать и в эллинистической Спарте, но в сильно измененном виде. Они были доступны только малочисленной элите и давно превратились в закрытые школы и закрытые обеденные клубы. Клеомен открыл их для нескольких тысяч новых граждан, совершив тем самым настоящую социальную революцию. Именно в этот период он, по-видимому, пригласил в Спарту стоика Сфера в качестве неофициального консультанта и советника (Plut. Cleom. 11. 3–4). Как полагает П. Кэртлидж, реконструкция агоге была, вероятно, главным вкладом Сфера в реформы[356]. Ф. Оллье даже допускает мысль, что Клеомен назначил Сфера на официальную должность педонома и поручил возродить систему государственного воспитания в ее в первоначальном виде[357].

Судя по очень краткому и недетализированному сообщению Плутарха, перед нами та же самая социокультурная программа, которую в свое время предлагал Агис. Клеомен идет по его стопам и пытается объединить граждан, провозгласив возврат к ценностным установкам предков. Лозунги равного для всей гражданской молодежи воспитания, а для старшего поколения равного образа жизни не потеряли своей привлекательности и должны были служить сплочению гражданского коллектива. Клеомен не был идеалистом, вряд ли он верил в возможность вернуть в первоначальном виде давно вышедшую из употребления ликургову систему государственного воспитания и общественных обедов[358]. Он скорее хотел создать новую структуру, но под старыми, освященными веками названиями и формами. Для этого ему и понадобилась помощь таких специалистов-политологов, каким был Сфер. Об успешном внедрении в сознание граждан прежних ценностных установок свидетельствует та атмосфера, которая царила в армии Клеомена: «Среди всех греческих и царских войск спартанское было единственным, которое не вело и не везло за собою мимов, фокусников, плясуний и кифаристок, по было свободно от всякой разнузданности, шутовства и расточительности…» (Plut. Cleom. 12. 4). Клеомен за короткий срок (два-три года) добился значительных результатов: он не только увеличил количество граждан до нескольких тысяч человек, но и сумел объединить их общей задачей и общей идеологией. Согласно Плутарху, «большинство быстро и охотно свыклось с простым, истинно лаконским образом жизни» (11. 4).

Желая сохранить хотя бы видимость законности своей власти и стремясь избежать обвинений в тирании, Клеомен прибег к обычной для спартанцев политической фикции — он восстановил диархию, но весьма оригинальным способом. В этом, как и во многом другом, он действовал последовательнее и решительнее Агиса. Сохранив форму, Клеомен полностью изменил суть спартанской диархии. Был кардинально изменен главный принцип двоевластия, столь строго соблюдаемый уже много веков: один царь должен быть из дома Агиадов, другой — Еврипонтидов. Клеомен назначил вторым царем своего собственного брата Евклида. Вот комментарий Плутарха по данному поводу: «Это был единственный случай, когда спартанцами правили два царя из одного дома» (Cleom. 11. 5). В отличие от Агиса, Клеомен вполне сознательно стремился к монархической власти, но не хотел быть обвиненным в узурпации и нарушении законов Ликурга, апелляция к которым ему так помогла при уничтожении эфората. Такие манипуляции с царской властью дали законный повод Полибию называть Клеомена тираном, а его власть — тиранией (Polyb. II. 47. 3).

Плутарх сообщает о двух политических новациях Клеомена: об уничтожении эфората как института и о восстановлении диархии, но ничего не говорит о трансформации третьей важнейшей правящей структуры — герусии. Единственный автор, который упоминает герусию в связи с Клеоменом, — Павсаний. Вот его краткая реплика: «Клеомен… уничтожив силу герусии, вместо нее установил на словах власть патрономов» (II. 9. 1). Это сообщение Павсания довольно часто вызывало сомнения уже в силу того, что Павсаний не историк и подбор фактов носит у него случайный характер. Так, например, Г. Шёманн указывал на некорректность данной фразы Павсания, поскольку, как известно, герусия продолжала функционировать и после Клеомена (Polyb. IV. 35. 5)[359], Одно из объяснений, которое лежит на поверхности, — это то, что Павсаний ошибся и перепутал герусию с эфоратом[360]. Согласно этой гипотезе, Клеомен заменил эфоров патрономами[361], которые никакой реальной власти не имели и находились в полном подчинении у царя. Их обязанности ограничивались гражданской юстицией. Однако трудно себе представить, чтобы Клеомен, уничтожив эфорат, поставил бы на его место какую-либо другую коллегию.

Как нам кажется, Павсаний не ошибся. Ведь из фразы Павсания, строго говоря, не следует, что Клеомен уничтожил герусию как институт. Речь идет только о том, что он отобрал у нее власть (τό κράτος της γερουσίας καταλύσας) и учредил новых магистратов, так называемых патрономов. Возникает вопрос: какое отношение эти патрономы имели к герусии? Можно предположить, что среди изгнанных противников Клеомена было какое-то количество геронтов. Возможно, Клеомен вполне сознательно ослабил герусию, избавившись от части геронтов и проведя реорганизацию самой герусии. У этой точки зрения есть немало сторонников[362]. Так, по мнению П. Кэртлиджа, «герусию невозможно было аннулировать, поскольку она была гарантом социальной и политической стабильности. Ее поэтому нужно было реформировать, как с помощью ослабления или замены некоторых из ее функций, особенно пробулевтической, так и с помощью подрыва ее конституционного авторитета»[363]. Коллегия патрономов, возможно, была включена в состав герусии и официально должна была следить за соблюдением «отеческой», т. е. ликурговой, конституции.

Вероятно, если численность герусии действительно была изменена, что следует из надписи римского периода (IG V 1, 16)[364], то это вполне мог сделать Клеомен. Он ввел, как полагают некоторые исследователи[365], новую должность патрономов, во многом дублирующих геронтов, и, по-видимому, сделал их председателями герусии. Желая, с одной стороны, сохранить традиционную численность герусии, а с другой — усилить свое влияние на нее, Клеомен, вероятно, уменьшил число геронтов на пять человек и в то же время добавил пять патрономов, назначаемых, скорее всего, им лично. Они и стали его агентами влияния в герусии. Клеомен, возможно, изменил и принцип формирования герусии, отменив пожизненное членство и установив ежегодные выборы[366].

Коллегия патрономов пережила Клеомена. Судя по эпиграфическим данным уже римского периода, она состояла из пяти или шести членов, один из которых был эпонимом[367]. П. Олива считает, что коллегия патрономов «оставалась самым важным спартанским институтом даже после реставрации эфората»[368].

Клеомену за короткий срок удалось избавиться от всех своих политических противников и провести весь комплекс задуманных реформ. Удивляет отсутствие серьезного сопротивления со стороны правящей олигархии. По-видимому, убийства эфоров и высылки восьмидесяти их сторонников оказалось достаточно, чтобы покончить с оппозицией. Клеомену было оказано ничтожное сопротивление во время переворота. А по завершении реформ (зиму 227 г. он провел в Спарте) он спокойно оставил город, абсолютно не опасаясь каких-либо неожиданностей.

Клеомен, бесспорно, добился успеха в своей реформаторской деятельности. Он восстановил, насколько это было возможно в новых условиях, экономическую основу равноправия граждан и возродил общественные институты, основанные, по преданию, еще Ликургом. Он пополнил гражданский коллектив новыми гражданами и создал сильную армию, способную успешно противостоять Ахейскому союзу. Армия Клеомена прекрасно проявила себя в борьбе с ахейцами. Было несколько факторов, обеспечивших Клеомену триумфальный военный успех. Прежде всего эффективными оказались его меры по созданию и перевооружению новой армии. Большую роль сыграл возросший престиж Спарты в Греции. Немаловажное значение имел и военный талант самого Клеомена. Он показал себя отличным полководцем.

Влияние реформ Клеомена на полисы Пелопоннеса

Но не только прекрасно проведенная реорганизация армии способствовала военным успехам Клеомена. Огромное впечатление на внешний мир, особенно на ближайших соседей, произвели его социально-экономические реформы. Повсеместные симпатии к Клеомену проявились сразу же после его реформ, летом или осенью 226 г. Так, граждане Мантинеи в Аркадии по собственной воле призвали к себе спартанского реформатора, помогли ему прогнать ахейский гарнизон и «отдались под власть Спарты» (Polyb. II. 58. 4; Plut. Arat. 39. 1; Cleom. 14. 1). Это был первый ахейский город, добровольно сдавшийся Клеомену. Отчасти благодаря таким настроениям к лету 225 г. Клеомен достиг больших военных успехов в своей борьбе с Ахейской лигой. В июле 225 г. он захватил Аргос, один из самых важных городов Пелопоннеса (Plut. Cleom. 17. 6–8), причем сдача города носила добровольный характер. Спартанский царь также получил контроль над городами восточной Арголиды, Епидавром, Трезеной и Гермионой, граждане которых сами открыли ему ворота (Polyb. II. 52.2; Plut. Arat. 40. 7; Cleom. 19. 1; 6). Коринф сдался Клеомену вообще без борьбы (Polyb. II. 52. 2–4; Plut. Arat. 40. 2). Падение Коринфа было финальным ударом по Ахейской лиге. В результате к концу 225 г. покинули федерацию и примкнули к Клеомену такие важнейшие города Пелопоннеса, как Мантинея, Тегея, Пеллена, Аргос, Коринф, Эпидавр. В подавляющем большинстве полисов, входящих в Ахейский союз, сильную позицию занимали сторонники Клеомена, так называемые клеоменисты, по определению Полибия (II. 53. 2).

О настроениях, царивших во многих полисах Ахейского союза, свидетельствует Плутарх (Филарх): «Среди ахейцев началось брожение, в городах пошли речи о выходе из союза, ибо парод мечтал о разделе земли и об отмене долговых обязательств» (Cleom. 17. 5). Одновременно усилились сепаратистские настроения среди полисной элиты: «…первые граждане во многих местах были недовольны Аратом, а некоторые открыто возмущались его планом привести в Пелопоннес македонян, так что Клеомен вторгся в Ахайю, воодушевленный лучшими надеждами» (17. 5–6). В несколько другом тоне и с другими акцентами о том же самом процессе Плутарх говорит в биографии Арата: «Спокойствия не было нигде, нигде не довольствовались существующим положением вещей, но даже в Сикионе и Коринфе обнаружились многие, кто состоял в связи с Клеоменом и уже давно, мечтая взять власть в свои руки, питал тайную вражду к союзу» (40. 1).

Таким образом, отнюдь не только простолюдины оказались активными сторонниками Клеомена. В не меньшей степени его поддерживала и полисная верхушка, недовольная руководством Арата и опасавшаяся вмешательства Македонии. К еще одной категории «клеоменистов» можно отнести бывших тиранов пелопоннесских полисов, желавших вернуть себе власть. В источниках можно найти конкретные примеры действий различных социальных групп в городах Ахейского союза. При внимательном изучении этого материала никакого единообразия не прослеживается. В этой связи, как нам кажется, правомерна точка зрения С.К. Сизова. Он выступает против упрощенной оценки, бытующей в научной литературе и сводящейся к тому, что «повсеместно на стороне Клеомена выступали народные массы, а против него — ахейские богачи, которые призвали на помощь в борьбе против собственного народа иностранные (т. е. македонские) войска»[369].

Плутарх, с впечатляющей образностью описывая переход Ахейской лиги на сторону Македонии и резко критикуя Арата за этот шаг, усматривает основной побудительный мотив этого «противоестественного» союза в паническом страхе ахейской элиты перед социальной революцией: «В страхе перед ячменной лепешкой, потертым плащом, а самое главное — перед уничтожением богатства и облегчением мук бедности (это было основное, в чем обвинял Клеомена Арат) он подчинил ахейцев и самого себя диадеме, багрянице и приказам македонских сатрапов» (Plut. Осот. 16. 7). Но был ли прав Плутарх, ставя во главу угла именно социальное движение как первопричину, толкнувшую Арата в объятия Македонии? Мнения на этот счет расходятся. Одни исследователи склонны преувеличивать социальный момент, другие — преуменьшать[370]. Однако в любом случае нельзя отвергать достаточно ясное свидетельство Плутарха о важности социальной составляющей в антиахейском движении, во всяком случае на первом его этапе. Вряд ли прав С.К. Сизов, который вслед за Р. Урбаном считает, будто «социальный вопрос вообще не играл важной роли в этой войне…»[371]. Мы бы не стали преуменьшать первоначального энтузиазма народных масс, явно симпатизирующих Клеомену. Для них спартанский царь означал землю для всех и никаких долгов. Именно настроение низов в городах Пелопоннеса послужило тем ферментом, который придал силу «клеоменистам» из местной аристократии.

Лидеры Ахейской лиги начали всерьез опасаться разрушительного влияния революционных идей на гражданское население союзных городов. Отсюда обращение к Македонии, которая воспринималась как надежный бастион против социальных смут и разрушительных идей, идущих из Спарты. Инициатором союза с Македонией был Арат. Военные успехи Клеомена и начавшееся брожение среди членов Ахейской лиги заставили Арата, уже получившего на чрезвычайном собрании ахейцев в Сикионе экстраординарные полномочия (Plut. Arat. 41. 1), пойти на союз с Македонией. Это был полный поворот во внешней политике Ахейской лиги: ценой возвращения Коринфа Македонии Арат заключил союз с Антигоном Досоном (Polyb. II. 45–51), который был официально оформлен на синоде в Эгии осенью 224 г. (II. 65). Роковой как для Спарты, так и для всей Греции союз открыл новую фазу Клеоменовой войны. Теперь в войну вступила Македония. Антигон Досон послал на помощь ахейцам большую армию. Несмотря на отдельные успехи Клеомена, исход войны уже был предрешен. У Спарты не было равного Македонии союзника, а собственных сил явно не хватало, чтобы взять верх над объединенными армиями Ахейского союза и Македонии.

Исчез и энтузиазм народных масс в городах Пелопоннеса. Клеомен, как оказалось, вовсе не собирался распространять свои социальные реформы куда-либо помимо Спарты. В результате недавно обретенные союзники стали возвращаться в лоно Ахейской лиги. Плутарх рассказывает, что сторонники Арата в Аргосе «без труда увлекли за собой народ, возмущенный тем, что Клеомен обманул всеобщее ожидание и не уничтожил долгов» (Plut. Cleom. 20. 6–7). С.К. Сизов по этому поводу заметил, что «именно там, где социальные мотивы привели массу граждан в лагерь Клеомена, поддержка Спарты оказалась недолгой, и быстро наступило разочарование»[372].

Существует несколько объяснений отказа Клеомена «экспортировать революцию» за пределы Лаконии. В этом видят, как правило, его нежелание вмешиваться во внутренние дела полисов и нарушать их автономию. Полагают также, что Клеомен изначально воспринимал свои реформы как специфически спартанские, не предназначенные для распространения вширь[373]. Он не имел намерения экспортировать социальную революцию, руководствуясь и чисто практическими соображениями, — в восстановленной Пелопоннесской лиге ему не нужны были полисы, охваченные массовым демократическим движением[374]. Как полагает П. Кэртлидж, он не хотел в дальнейшем давать лишний повод для вмешательства Македонии в дела Пелопоннеса: «Спартанская гегемония над ассоциацией городов, захваченных массовым движением подлинно демократического толка… могла бы вызвать нежелательный интерес Македонии»,[375] чьи взгляды на социальное движение низов были хорошо известны.

Действительно, весь блок социально-экономических реформ в Спарте был важен Клеомену не сам по себе. Это был единственно возможный путь для реализации его основной задачи — создать боеспособное гражданское ополчение и с его помощью восстановить гегемонию Спарты в Пелопоннесе. Клеомен не был идейным «социалистом», подобно своему предшественнику царю Агису, и не видел какой-либо необходимости распространять вширь опасный для любых политических элит опыт.

Илоты в армии Клеомена

К концу 224 г. Клеомен лишился всех своих завоеваний и отступил к границам Лаконии. Положение его было критическим, но он не отказался от борьбы. Потеряв практически всех союзников, получая от Птолемея III лишь небольшие ежегодные субсидии, он очень нуждался в деньгах для продолжения военной кампании[376]. И тогда он прибег к крайнему средству — он решил освободить часть илотов за деньга.

Стоит напомнить, что илотов как большую социальную группу никак не коснулись реформы Агиса и Клеомена. Илоты не воспринимались ими как объект реформ. На протяжении веков об илотах вспоминали только в критические моменты, когда речь шла о независимом существовании самого государства. И в данном случае только острая нужда в финансах заставила Клеомена вспомнить об илотах и пойти на беспрецедентный для спартанских властей шаг. Правда, об этой акции Клеомена сообщает единственный автор — Плутарх: «... спартанский царь, загнанный в пределы самой Лаконии, освободив тех илотов, которые смогли внести пять аттических мин выкупа, и собрав, таким образом, пятьсот талантов, вооружил на македонский лад две тысячи человек — нарочито для борьбы с левкаспидами Антигона…» (Осот. 23. I)[377]. Из сообщения Плутарха следует, что Клеомен освободил шесть тысяч илотов. Из них две тысячи были тут же записаны в армию и экипированы по македонскому образцу. Последние должны были получить не только свободу, но и гражданские права. Причем в том отчаянном положении, в котором находился Клеомен, он, скорее всего, даровал им полное гражданство. Что касается земельных участков, то, по мнению Т. Африки, Клеомен, вероятно, пообещал наделить их землей на территориях, которыми он овладеет после победы над Антигоном и ахейцами[378].

В общей сложности илоты принесли Клеомену 500 талантов[379]. Это свидетельство Плутарха проливает свет на экономическое положите эллинистической Спарты и на ту парадоксальную ситуацию, которая сложилась здесь в дореформенный период, когда часть илотов, возможно, уже была богаче своих господ. Однако надо помнить, что шесть тысяч илотов — лишь незначительная часть от общего их количества[380]. Ни о какой тотальной манумиссии здесь речи не идет[381].

Л. Пайпер в своей статье «Спартанские илоты в эллинистическое время» пытается доказать (па наш взгляд, без должных на то оснований), что илоты имели возможность покупать себе свободу, начиная, по крайней мере, с IV в.[382]. Мы полагаем, что, если такие случаи и были, они не носили массового характера. И дело заключается не только в экономической базе самих илотов и в их финансовой состоятельности. Пока государство не нуждалось катастрофически в денежных средствах, механизм освобождения илотов мало был связан с финансовыми мотивами. Наше единственное свидетельство о самовыкупе большой партии илотов относится уже к сравнительно позднему времени — 2-й пол. III в. (Plut. Cleom. 23. 1). Λ все известные случаи освобождения илотов в более ранний период носят ярко выраженную военную направленность. Илотов освобождали прежде всего ради пополнения спартанской армии[383]. Финансовая сторона, связанная с их освобождением, в любом случае играла второстепенную роль. Вплоть до позднего эллинизма у нас нет никаких данных, даже косвенных, об освобождении илотов за деньги. В полисах, подобных Спарте, где исключительно важны были политические и идеологические мотивы, механизм освобождения илотов просто не мог быть определяем узкоэкономическими задачами.

Насколько мы знаем, илоты страдали не столько от экономического, сколько от политического бесправия. Спартанское государство ограничивало экономические претензии своих граждан по отношению к илотам, и последние вполне могли иметь некоторый достаток (Plut. Lyc. 8; Мог. 239 d-е). Появление, по крайней мере уже в III в.[384], а может быть, и раньше нескольких групп вольноотпущенников свидетельствует о далеко уже зашедшем процессе дифференциации илотов по имущественному признаку, так что и до Клеомена часть илотов имела средства, чтобы выкупить себя на волю. Но вряд ли до Клеомена им такая возможность предоставлялась. Долгое время илоты, как и земля, не были объектами купли-продажи. Если такие операции и осуществлялись, то они носили нелегальный или полулегальный характер и не распространялись на большие группы илотов. Манумиссия илотов была частной инициативой их условных владельцев и, как многие процессы в Спарте, осуществлялась вопреки существующим правовым нормам. Как известно, официальная идеология спартанского государства сильно отличалась от частной практики ее граждан. Мы полагаем, что до Клеомена большие группы илотов никогда не получали свободу за деньги.

Все известные нам массовые манумиссии производились в Спарте от имени государства. Самые известные акции — это освобождение шести тысяч илотов в 370/369 г. (Xеn. Hell. VI. 5. 28) и такого же количества в 223/2 г. (при Клеомене). В обоих случаях такая практика объяснялась не принципиальной социальной политикой государства, а жесточайшим военным кризисом, в котором оказалась Спарта. По словам Д. Лотце, «война всегда создает особые правила, из которых нельзя делать какие-либо далеко идущие выводы»[385].

Мы согласны с теми исследователями, которые считают, что Клеомен, освобождая илотов, преследовал весьма ограниченные финансовые и военные цели и вовсе не стремился распространить подобную практику на всех лаконских илотов. Это была мера, вызванная исключительно денежной нуждой. Она не имела ничего общего с реформаторскими планами Клеомена[386].

Хотя в целом информация об освобождении нескольких тысяч илотов принималась и принимается, как правило, за достоверную, однако цифры, приведенные Плутархом и, вероятно, базирующиеся на Филархе, вызывают иногда сомнения[387], основанные или на недоверии к Филарху, или на уверенности, что у илотов не могло быть такого количества средств для выкупа. Так, К.Ю. Белох полагал, что численность освобожденных илотов, возможно, сильно завышена из-за склонности Филарха к подобного рода преувеличениям[388]. К. Краймс, в свою очередь, настаивала на финансовой несостоятельности илотов. По ее мнению, здесь произошла путаница понятий, и под илотами Плутарха в действительности надо понимать неодамодов, поскольку пять мин — сумма, невозможная для илота[389].

По-разному исследователи отвечали и на вопрос, почему только две из шести тысяч освобожденных илотов были призваны в армию. Так, П. Кэртлидж не сомневался, что в эллинистической Спарте хватало илотов, способных выкупить себя на волю. Но то, что из шести тысяч только треть была зачислена в армию, он объясняет нежеланием Клеомена усиливать «тревогу и подавленность» среди своих гоплитов-граждан, как это было, например, в 370/69 г.[390]. Тоща спартанцы, объявив о наборе лаконских илотов в армию, сами же испугались слишком большого успеха своей рекрутской кампании: в списки было внесено шесть тысяч илотов. По словам Р. Талберта, «набор в армию такой орды потряс спартанцев и нанес удар по их нервной системе»[391]. Только убедившись, что число свободных людей (граждан, союзников, наемников) будет не меньшим, они несколько успокоились (Xen. Hell. VI. 5. 29).

При Клеомене еще сохранялись криптии (Plut. Осот. 28. 4), так что говорить о какой-то принципиально новой политике спартанского царя по отношению к илотам не приходится. Но, с другой стороны, Клеомен и здесь повел себя как новатор и политик, легко разрушающий идеологические стереотипы. До него еще никогда не освобождалась за деньги такая большая группа илотов. Это был важный прецедент, вскоре повторенный в гораздо большем масштабе Набисом.

Судьба реформ Клеомена

Судьба Клеомена и Спарты решилась в битве при Селласии, на границе Лакедемона и Аркадии. Она, вероятно, состоялась летом 222 г.[392]. У Антигона было значительное численное превосходство — 30 тысяч против 20 тысяч Клеомена (Polyb. II. 65; Plut. Cleom. 27. 11). Спартанцы во главе с Клеоменом были разгромлены. Эта битва положила конец Клеоменовой войне. Спартанский царь в этом сражении фактически потерял всю армию: в живых, по свидетельству Плутарха, осталось не более двухсот человек (Cleom. 28. 8). Погиб также брат и соправитель Клеомена Евклид (28. 7). Клеомен с оставшимися людьми спешно вернулся в Спарту. Жителям он не мог помочь ничем и потому посоветовал во избежание лишнего кровопролития сдать город Антигону. Сам Клеомен с небольшой свитой направился в порт Гифий, оттуда переправился на остров Киферу и отплыл в Египет (29. 3–4). Источники единодушны в том, что Клеомен еще до битвы при Селласии подготовил свое возможное бегство (Polyb. II. 69. 11; Plut. Cleom. 29. 4).

Антигон Досон вошел в Спарту как победитель. Город, оставшийся беззащитным, сдался без всякого сопротивления. Впервые за многовековую историю Спарта оказалась в руках врагов. Наши авторы, Полибий и Плутарх, единодушны в том, что Антигон поступил с жителями очень гуманно (Polyb. II. 70. 1; Plut. Cleom. 30. 1). Как отмечает П. Олива, в этом пункте оба писателя использовали один и тот же источник — Филарха[393]. Редкое для завоевателя милосердие по отношению к спартанцам сам Антигон объяснял тем, что он воевал не против Спарты, а исключительно против Клеомена (Justin. XXVIII. 4. 12–13). Согласно Плутарху, Антигон пробыл в городе всего два-три для и за это время успел вернуть Спарте ее «прежние законы и государственное устройство» (Cleom. 30. 1: νοταμουⱯ και; πολιτειιπαν αφποδουισν). Полибий говорит примерно то же самое и в той же краткой форме: он «восстановил у них исконное государственное устройство» (II. 70. 1: τοω τε πολιωτευμα το; παωτριον αυφτοιεⱯ αφποκατασιηωσαⱯ), т. е. конституционную законность после «тирании» Клеомена. Из этих двух лаконичных ремарок можно сделать вывод, что Антигон произвел частичную реставрацию политического строя Спарты. Главным пунктом этой реставрации стало, скорее всего, восстановление эфората. Во всяком случае, в той политической борьбе, которая велась в Спарте в 220/219 г., самое активное участие принимали эфоры (Polyb. IV. 22. 5). Т. Африка полагает, что за тот короткий срок, что Антигон пробыл в Спарте, кроме восстановления эфората, никакого иного вмешательства во внутренние дела Спарты он больше не предпринимал[394]. По-видимому, были сохранены коллегия патрономов и шестая оба неополитов[395].

Что касается спартанской диархии, она в своем классическом виде исчезла навсегда. Павсаний утверждает, что судьбу царской власти решил отнюдь не Антигон, а сами спартанцы. По его словам, они «не пожелали, чтобы у них были опять цари, во всем же остальном у них и до сих нор остается прежнее государственное устройство» (II. 9. 3). Самыми решительными противниками царской власти выступили, скорее всего, вернувшиеся после бегства Клеомена изгнанники. Они и стали на ближайшее время главной политической силой и кадровым резервом для замещения должностей эфоров и геронтов. По мнению П. Оливы, Антигон доверил политическую власть в Спарте именно вернувшимся из изгнания эмигрантам[396]. Но теперь правители Спарты действовали не совсем самостоятельно. Антигон Досон оставил в покоренном городе беотийца Брахилла в качестве военного губернатора (Polyb. XX. 5. 12).

Если о реставрации политического строя в самом общем виде источники сообщают, то о судьбе социально-экономических реформ Клеомена ног никаких данных. По всей видимости, сам Антигон этим не занимался и оставил все на усмотрение самих спартанцев. Правящие олигархи, скорее всего, отобрали у новых граждан свои земли. Реставрация прежних социальных порядков была облегчена тем, что самая активная часть новых граждан погибла в битве при Селласии.

* * *

Подводя итоги, хочется отмстить следующее:

Спартанская плутократия, к сер. III в. до н. э. сосредоточившая в своих руках огромные богатства, с помощью эфоров смогла свести к минимуму власть царей и добиться полного политического господства. Действительно, перед реформами Агиса и Клеомена государством фактически управляли эфоры, отодвинув царей на задний план и оставив им лишь титул (Plut. Осот. 3).

Идея возрождения военной мощи Спарты являлась важнейшей идеологической компонентой программы Клеомена. Он, как и его предшественник Агис, стремился во что бы то ни стало приостановить процесс деклассирования гражданского населения. Ибо без граждан не могло быть гражданского ополчения, а без гражданского ополчения невозможно было восстановить прежнюю великую армию.

Спарта, в течение столетий ничего или почти ничего не предпринимая для изменения своей социальной политики, достигла феноменального результата — она осталась фактически без полноправных граждан. Трансформация Спарты из столпа реакции чуть ли не в освободительницу народных масс Пелопоннеса произошла благодаря проведенным в полном объеме реформам Клеомена.

Клеомен, в отличие от Агиса, полностью отказался от конституционных мер и с помощью армии наемников осуществил государственный переворот, уничтожив эфорат и отправив в изгнание всех своих политических противников. Избавившись самым решительным образом от оппозиции, он подчинил непосредственно себе все правящие институты.

Клеомен подверг значительной трансформации полисное устройство Спарты. Он фактически заменил традиционную диархию монархией. Свои реформы Клеомен проводил уже как единоличный правитель, фактически диктатор, хотя в державно-политическом отношении он скорее ориентировался на прошлую модель государственности, чем на ее эллинистические образцы.

Традиция, исходящая от Филарха, приписывает большую роль в планах Клеомена стоику Сферу, но в реформах Клеомена нет ничего, что можно было бы объяснить исключительно влиянием философии стоиков. Как отмечает П. Кэртлидж, «несмотря на реставрационную риторику, подлинно революционный багаж Клеомена был менее основателен, чем багаж его предшественника из дома Еврипонтидов»[397]. По мнению Т. Африки, идеология реформ Клеомена «была основана на спартанском конституционном фольклоре, а не на воображаемой стоической концепции братства»[398].

Клеомен хотел уравнять между собой только граждан. Большая часть периеков и все илоты оставались вне гражданского коллектива, и, соответственно, равенство на них даже в теории не распространялось[399]. По сути дела, единственной целью реформ Клеомена была «реставрация военной мощи Спарты, средствами были насилие, пропаганда и политический миф»[400].

Для Клеомена его реформы были не целью, а только средством для достижения чисто политической задачи — возрождения Пелопоннесского союза во главе со Спартой. Как полагал В. Тарн, возможно, он мечтал и о большем, о гегемонии Спарты над всей Грецией, и воображал себя Александром в новой Коринфской лиге[401]. Клеомен проводил социально-экономические реформы главным образом, чтобы удовлетворить свои имперские амбиции.

Однако Спарта не имела никаких шансов взять верх над такими политическими тяжеловесами, какими были эллинистические монархии. Военное поражение Клеомена объясняется не какой-либо внутренней слабостью Спарты, но превосходящей мощью Македонии. Успех реформ Клеомена оказался в тени его поражения при Селласии и бесславной гибели в Египте.

Приложения

1. Список избранной литературы

А) Литература на русском языке.

Андреев Ю.В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 194–216.

Андреев Ю.В. Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире. М., 1995. С. 44–62.

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998.400 с.

Андреев Ю.В. Раннегреческий полис (гомеровский период): избранные статьи. СПб, 2003. 448 с.

Андреев Ю.В. Архаическая Спарта. Искусство и политика. СПб., 2008. 342 с.

Васильевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период се упадка. СПб., 1869. 330 с.

Дарвин А.Л. Причины спартанской олигантропии и цели реформ Агиса и Клеомена в III в. до н. э. // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира / Под ред. Э.Д. Фролова. Вып. 3. СПб.: изд-во СПбГУ, 2004. С. 229–246.

Доватур А.И. Политика и Политии Аристотеля. М; Л., 1965.390 с.

Зайков А.В. Юрисдикция спартанских царей (к интерпретации Ildt. VI. 57. 4–5) // Античная древность и Средние века. Вып. 31. Екатеринбург: Уральский гос. ун-т, 2000. С. 5–30.

Кембриджская история Древнего мира. Том III. Часть 3. Расширение греческого мира. VIII–VI века до н. э. М., 2007. 658 с.

Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб., 2001.432 с.

Кулишова О.В. Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира / Под ред. Э.Д. Фролова. Вып. 2. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. С. 65–88.

Латышев В.В. Очерк греческих древностей: государственные и военные древности / Под науч. ред. Е.В. Никитюк. М., 1997. 344 с.

Лурье С.Я. История Греции: курс лекций / Под ред. Э.Д. Фролова. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1993. 680 с.

Печатнова Л.Г. Формирование спартанского государства (VIII–VI вв. до н. э.): учеб. пособие для студентов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1998. 84 с.

Печатнова Л.Г. История Спарты. Период архаики и классики. СПб., 2001. 510 с.

Печатнова Л.Г. Античное предание о гибели спартанского царя Клеомена I // Античный мир и археология. Вып. 12. Саратов, 2006. С. 52–65.

Печатнова Л.Г. Спартанские цари. М., 2007. 352 с.

Рунг Э.В. Греция и Ахеменидская держава. История дипломатических отношений в VI–IV вв. до н. э. СПб., 2008.472 с.

Сизов С.К. Ахейский союз. История древнегреческого федеративного государства (281–221 гг. до н. э.). М., 1989. 172 с.

Старкова Н.Ю. Притяжение Древней Спарты: учеб, пособие по курсу «Источниковедение и историография Античности». Ч. I–II. Ижевск, 2002. 100 с. + 104 с.

Строгецкий В.М. Истоки конфликта эфората и царской власти в Спарте // Античный полис: межвуз. сб. Л.: Изд-во ЛГУ, 1979. С. 42–57.

Строгецкий В.М. Некоторые особенности внутриполитической борьбы в Спарте в конце VI — начале V в. до н. э. Клеомен и Демараг // ВДИ. 1982. № 3. с. 38–49.

Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции: учеб. пособие. Н. Новгород, 1991. 246 с.

Строгецкий В.М. Афины и Спарта. Борьба за гегемонию в Греции в V в. до н. э. (478–431 гг.). СПб.: изд-во СПбГУ, 2008. 292 с.

Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. 352 с.

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. Изд. 2-е. СПб.: изд-во СПбГУ, 2004. 264 с.

Фролов Э.Д. Парадоксы истории — парадоксы Античности. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004. 420 с.

Хаксли Дж. Геродот о мифе и политике в рашюй Спарте // Античность и средневековье Европы: межвуз. сб. Пермь, 1994. С. 48–68.

Хаммонд Н. История Древней Греции. М., 2003. 704 с.

Шишова И.А. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л., 1991. 224 с.

Б) Литература на иностранных языках:

Africa Th. Cleomenes III and the Helots // CSCA. Vol. 1. 1968. P. 1–11.

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions: studies presented to V. Ehrcnberg. Oxford, 1966. P. 1–20.

Arnheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. London: Thames & Hudson, 1977. 221 p.

Birgalias N. La Gcrousia et les gdrontes de Sparte // Ktdma. Issue 32. 2007. P. 341–349.

Bradford A.S. A Prosopography of Lacedaemonians from the Death of Alexander the Great, 323 В. C. to the Sack of Sparta by Alaric, A. D. 396. Munchen, 1977. 500 p.

Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300 — 362 В. C. London, 1979. 410 p.

Cartledge P. Spartan Justice? Or «the State of the Ephors»? // Dike: Rivista di storia del diritto greco ed cllenistico. № 3. Milano, 2000. P. 5–26.

Cartledge P. Spartan Reflections. Bеrkеly; Los Angeles, 2001. 276 p.

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. 2nd ed. London; New York, 2002. 328 p.

Cawkwell G.L. The Decline of Sparta // CQ. N. S. Vol. 33.1983. № 2. P. 385–400.

Chrimes K.M.T. Ancient Sparta. A Rе-еxamination of the Evidence. Manchester, 1952. 527 p.

David E. Suicide in Spartan Society // Spartan Society / Ed. Th. J. Figueira. Swansea, 2004. P. 25–47.

Figueira Th.J. Population Patterns in Late Archaic and Classical Sparta // ТАРА. Vol. 116. 1986. P. 165–213.

Figueira Th.J. Xenelasia and Social Control in Classical Sparta // CQ. N.S. Vol. 53. 2003. № 1. P. 44–74.

Flower M.A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta // Georgica: Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement. 58. 1991. P. 78–97.

Forrest W.G. AHistory of Sparta 950–192 B.C. London, 1968. 160 p.

Fuks A. The Spartan Citizen Body in the Mid-Third Century В. C. and the Enlargement proposed by Agis IV // Athenaeum. 40. 1962. P. 244–263.

Fuks A. Agis, Cleomenes, and Equality // CIPh. Vol. 57. 1962. №. 3. P. 161–166.

Hammond N.G.L. The Creation of Classical Sparta. // Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 47–103.

Hodkinson St. The Development of Spartan Society and Institutions in the Archaic Period // The Development of the Polis in Archaic Greece / Ed. L. G. Mitchell & P. J. Rhodes. London; New York, 1997. P. 44–55.

Hodkinson St. Property and Wealth in Classical Sparta. London, 2000.498 p.

Huxley G.L. Early Sparta. London, 1962. 164 p.

Jeffery L.Н. Archaic Greece: The City-States c.700–500 В. C. New York, 1978. 304 p.

Jordan B. Kings and helots // Исседон: альманах по древней истории и культуре. Вып. 3. Екатеринбург, 2005. С. 46–69.

Κõiv М. The origins, development and reliability of the ancient tradition about the formation of Spartan constitution // Studia Humaniora Tartuensia. Vol. 1. 3. 2000. P. 1–27.

Κõiv М. Ancient Tradition and Early Greek History. The Origins of States in Early-Archaic Sparta, Argos and Corinth. Tallinn, 2003. 427 p.

Levy E. Spartc: histoire politique et sociale jusqu' a la conquete romaine. Paris: Seuil, 2003. 364 p.

Link St. Das friihe Sparta. Untersuchungcn zur spartanischen Staatsbildung im 7. und 6. Jahrhundcrt v. Chr. // Pharos: Studien zur griеchisch-romischеn Antike. Bd. 13. St. Katharinen, 2000. 138 S.

MacDowell D.M. Spartan Law. Edinburgh, 1986. 182 p.

MacQueen E.I. The Eurypontid House in Hellenistic Sparta // Historia. Bd. 39. 1990. Hf. 2. P. 163–181.

Meier Mischa. Klcomencs I, Damaratos und das spartanische Ephorat // GFA. Bd. 2. 1999. S. 89–108.

Michell H. Sparta. Cambridge, 1952. 348 p.

Oliva P. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. 348 p.

Ollier Fr. Le Mirage Spartiatc. T. I–II. Paris, 1933–1943.

Ollier Fr. Le philosophc stoicien Sphairos et l'ceuvre reformatrice des rois dc Spartc Agis IV et Cleomene ΙII // REG. T. 49. 1936. P. 536–570.

Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. A. Powell. London, 1989. P. 142–172.

Powell A. Plato and Sparta: modes of rule and of non-rational persuasion in the Laws // The Shadow of Sparta / Ed. A. Powell & St. Hodkinson. London; New York, 2003. P. 273–321.

Origins of Democracy in Ancient Greece / Ed. Raaflaub K. A., Ober J., Wallace R. W. Berkeley; Los Angeles; London, 2007. 242 p.

Rahe P. A. The Selection of Ephors at Sparta // Historia. Bd. 29. 1980. Hf. 4. P.385–401.

Richer N. Les ephores. fitudes sur l'histoirc et sur l'imagc de Sparte (VIIIe — IIIe sidcle avant Jesus-Christ). Paris: Universite de Paris 1. 1998. 636 p.

Shimron B. Polybius and the Reforms of Cleomenes III // Historia. Bd. 13. 1964. Hf. 2. P. 147–155.

Shimron B. Some Remarks on Phylarchus and Cleomenes III // RFIC. Vol. 94. 1966. P. 452–459.

Shimron B. Late Sparta. The Spartan Revolution 243–146 B.C. Buffalo, 1972. 167p.

Thommen L. Volkstribunat und Ephorat. Oberlegungen zum "Aufseheramt" in Rom und Sparta // GFA. Bd. 6. 2003. S. 19–38.

Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 152–417.

Wees H. van. Tyrtaeus' Eunomia: Nothing to Do with the Great Rhetra // Sparta: New Perspectives / Ed. St. Hodkinson & A. Powell. London, 1999. P. 1–41.

2. Список сокращений

А) Сборники источников, справочные пособия, общие труды

Bergk — Bergk Th. Poetae Lyrici Graeci. Ed. IV. Vol. I–II. Lipsiae, 1882.

САН — The Cambridge Ancient Histoiy. Vol. I–ХII. Cambridge, (1923) 1924–1939 (2nd ed., 1970).

Diehl³ — Diehl E. Anthologia Lyrica Graeca. Ed. III. Fasc. 1–3. Leipzig, 1954–1955.

Ditt. Syll.³ — Dittenbetger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. Ed. ΙII. Vol. I–IV. Leipzig, 1915–1924.

Fgrllist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Τ 1. I–III. Berlin; Leiden, 1923–1958 (Nachdruck, 1961–1969).

FHG — Miillcri K. et Th. Fragmenta Historicorom Graecorum. Vol. I–V. Paris, 1841–1872.

IG (lG²) — Inscriptions Graecac. Vol. I–XV. Berlin, 1873. (Ed. 2. Vol. I–II/III. Berlin. 1913–1924).

Karst — J. Karst. Eusebius' Werke 5: Die Chronik aus dem Armenischen ubersetzt mit textkritischem Kommentar (GCS 20, 1911).

ML — Meiggs R. and Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Oxford, (1969) 1971.

Kleine Pauly — Der Kleine Pauly. Lexikon der Antike. Bd. I–V. Munchen, 1964–1975.

Р—W — Parke H.W., Wormell D.E.W. The Delphic Oracle. Vol. II: The Oracular Responses. Oxford, 1956.

RE — Pauly's Rcalencyclopaedie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Stuttgart; Munchen, 1894–1978.

Rose — Aristotelis Fragmcnta. Ed. von Rose. Lipsiac, 1886.

SEG — Supplcmcntum Epigraphicum Graecum. Ed. A.G.Woodhead. Leyden, 1923.

Tod² — Tod M. N. A Selection of Greek Historical Inscriptions. 2nd ed. Vol. I–II. Oxford, 1946–1948.

При ссылках на некоторые издания мы пользовались традиционными сокращениями:

GdA — для «Geschichte des Altcrtums» Эд. Мейера

GG — для «Griechischc Geschichte» Г. Бузольта, К.Ю. Белоха и Г. Бенгтсона

Б) Периодические издания

ВДИ — Вестник древней истории

AJA — American Journal of Archaeology

AJPh — American Journal of Philology

AS — Ancient Society (Katholieke Univcrsiteit Leuven)

CIJ — Classical Journal

CIPh — Classical Philology

CQ — Classical Quarterly

CSCA — California Studies in Classical Antiquity. Los Angeles

GFA — Gottinger Forum fur Altcrtumswissenschaft

ICS — Illinois Classical Studies

JHS — The Journal of Hellenic Studies

PP — La Parola del Passata

PRIA — Proceedings of the Royal Irish Academy

REG — Revue des etudes Grecques

RFIC (RF) — Rivista di Filologia e di Istruzione Classica

RhM — Rheinisches Museum fur Philologie

ТАРА — Transactions and Proceedings of the American Philological Association

Примечания

1

Здесь и далее за редким исключением имеется в виду «до нашей эры».

2

Список царей в Спарте открывают Еврисфен, который, согласно традиции, правил 42 года, с 1103/2 по 1062/61 (Нer. VI. 52; VII. 204; Paus. III. 16. 6), и его брат-близнец Прокл (Her. VIII. 131; Paus. III. 7.1–2; Euseb. I. 226).

Однако в исторической науке ранняя часть списка царей считается недостоверной. Особенное недоверие вызывает список царей из династии Еврипонтидов. Как правило, считают, что первым историческим басилевсом в линии Еврипонтидов был Харилл, сын Полидекта, обычно идентифицируемый как племянник и подопечный Ликурга. Он правил более 60 лет в середине VIII в. Список Агиадов считают более солидным и надежным. Согласно Геродоту (VI. 51), дом Агиадов был более древним и почитаемым, чем дом Еврипонтидов. Список Агиадов не длиннее списка Еврипонтидов, он включает всего 16 записей между возвращением Гераклидов и Греко-персидскими войнами. Современные исследователи полагают, что некоторые из ранних записей в этом списке могут быть исторически достоверными и цари из рода Агиадов вполне могли возглавлять спартанскую общину до VIII в., т. е. до установления т. н. благозакония (евномии). Однако современные ученые, специально занимающиеся хронологией, за бесспорно историческую принимают ту часть списка царей, которая начинается с середины VI в. Так, в книге Э. Бикермана «Хронология Древнего мира» (М., 1975) список царей из династии Агиадов начинается с Анаксандрида (около 560–520), а список Еврипонтидов — с Аристона (около 550–515). Последними спартанскими царями, правившими совместно, были Агесипол III (219–215) и Ликург (219–212).

3

Различные спартанские легенды, связанные с Ликургом и евномией, предполагают, что до Ликурга Лакедемон управлялся царями, но власть их, но всей видимости, не была деспотической и авторитарной. Наоборот, традиция намекает на слабость правящей корпорации, приведшей к стасису и анархии. Из этого политического коллапса страну вывел Ликург. Он навел порядок и спас Спарту от хаоса (Her. I. 65. 2; Thuc. I. 18. 1). Его политические реформы позволили спартанскому полису установить контроль над всей Лаконией. Не исключено, что Ликург уничтожил слабую и неэффективную лакедемонскую монархию и поставил на ее место хорошо организованный олигархический режим, возглавляемый двумя басилевсами. Во всяком случае, первое упоминание о совместных действиях обоих царей относится к началу VIII в. — эпохе, непосредственно следующей за временем Ликурга. Согласно традиции, во время совместного правления Архелая и Харилла дельфийский оракул одобрил их завоевание города Эгина в северо-западном углу Лаконии (P-W 539). Эта военная акция — первое отраженное в предании предприятие спартанского государства, совершенное обоими царями (Раus. III. 2. 5–6). Именно данное обстоятельство позволило некоторым современным исследователям выдвинуть предположение, что Архелай и Харилл были в действительности первыми спартанскими царями, правившими совместно, и с них начинается диархия. Хронологически это вполне возможно. Древние хронографы помещают время правления Архелая и Харилла во временной промежуток между серединой IX и началом VIII в. Оба правили около 60 лет (Euseb. I. 225; Diod. VII. 8).

4

Фролов Э.Д. Парадоксы истории — парадоксы Античности. СПб., 2004. С. 230.

5

На протяжении всей спартанской истории Диоскуры, которых Пиндар называет охранителями и патронами Спарты (Pind. Nem. 10. 52), служили моделью и божественной гарантией спартанской диархии. По свидетельству Геродота, божественные близнецы Кастор и Поллукс как помощники и защитники выступали в поход вместе с царями (V. 75). Иногда высказываются мнения (например, Эд. Мейером), что сами Диоскуры выросли из спартанской диархии и являются ее отражением в мире богов, а мифы, которые привязаны к Диоскурам, имеют вторичный характер и являются толкованиями, а не предпосылками культа.

6

Примером может служить ситуация, сложившаяся после смерти Александра Великого, когда под регентством Пердикки были провозглашены царями и брат покойного Филипп Арридей, и сын Александра от Роксаны.

7

Сам титул «басилевс» очень древнего происхождения. Так называли в микенской Греции каких-то представителей местной власти — pasireu, которые противостояли центральной дворцовой администрации.

8

О том, что спартанские цари официально именовались именно басилевсами, можно судить по надписям на монетах, хотя все они позднего происхождения: ведь Спарта до III в. до н. э. не чеканила своей монеты. В 280 г. до н. э. царь Арей I начал использовать тетрадрахмы Александра Великого аттического типа с символикой Македонца, но с надписью BASILEOS AREOS. Тиран Набис, желая показать себя законным правителем Спарты, официальной основой своей власти сделал царский титул. На своих поздних тетрадрахмах Набис поместил голову Аполлона из Амикл, но со своими портретными чертами. На обороте кроме изображения Геракла написано имя BASILEOS NABIOS. В конце XIX в. на острове Делос был найден почетный декрет в честь Набиса, в котором он именуется царем (Ditt. Syll. 3 285).

9

Самая ранняя дата составления Большой ретры, как полагают некоторые исследователи, — это рубеж IX–VIII вв.

10

Среда них, согласно традиции, были лаже «демократы», выступающие против безудержной алчности знати. Так, царь Полидор, правящий вместе с Феопомпом во время Первой Мессенской войны, провел второй после Ликурга раздел земли на клеры (Plut. Lye. 8). Как сообщает Павсаний, он «пользовался большой популярностью в Спарте и… был особенно любим народом». За свои демократические симпатии и действия он был убит одним из представителей аристократической корпорации (Paus. III. 3. 1–4). Однако после победы эгалитарных тенденций в спартанском обществе Полидор становится объектом всеобщего почитания. Его статую поместили на одно из самых почетных мест в Спарте — рядом с могилой Ореста, а эфоры пользовались печатями с изображением Полидора (III. 11. 10).

11

Возможно, присутствие только одного эфора объясняется тем, что военные действия велись сравнительно недалеко от Лаконии, на территории Пелопоннеса.

12

Возможно, в дальнейшем это постановление утратило обязательную силу и приобрело скорее рекомендательный характер. Судя по данным традиции, «советники» при царях и полководцах появлялись только тогда, когда последние или терпели военные неудачи, как, например, царь Агис II, или далеко отступали от полученных ими инструкций, как, например, адмирал (наварх) 412/411 г. Астиох. К нему в 411 г. была отправлена комиссия, состоящая из одиннадцати советников. Посылка такой представительной комиссии объясняется, по-видимому, исключительно сложной ситуацией, которая сложилась в то время у побережья Малой Азии. По-видимому, слухи о подкупе наварха, а также доносы офицеров, обвиняющих Астиоха в полной бездеятельности (Thuc. VIII. 33. 3), вызвали тревогу в Спарте и заставили правительство предпринять экстренные меры. В Милет из Спарты была послана комиссия Одиннадцати (VIII. 39. 2), наделенная самыми широкими полномочиями, вплоть до смещения Астиоха с должности наварха (VIII. 39. 2). Эта авторитетная комиссия призвана была поставить наварха под более жесткий контроль общины. Как и в случае с царем Агисом (V. 63.4), наварх после прибытия одиннадцати советников, по-видимому, уже не мог принимать самостоятельных решений, и впредь руководство осуществлялось коллегиально.

13

Выражение Геродота — σδων δημόσιέων πέρι — дословно можно перевести как «об общественных дорогах» или «о государственных дорогах», что в данном случае одно и то же.

14

В средневековой Европе прокладка дорог и возведение мостов считались богоугодным делом. Так, в шведских рунических надписях на камнях специально отмечалась как особая заслуга постройка моста. Легендарный шведский конунг Энунд даже заслужил прозвище Строителя дорог за то, что в лесных районах он основывал новые селения и соединял их дорогами (Гуревич А. Избранные труды. Т. 2. Средневековый мир. — М., 1999. С. 53).

15

Известно, что подобным правом обладали македонские цари. Так, после сражения при Гранике Александр Македонский освободил родителей и детей погибших македонян от «обязательных работ» (Air. Anab. 1. 16. 5).

16

Гомер, говоря о царях, иногда употребляет такие эпитеты, как «богом рожденные», «богом вскормленные», «богоподобные» (II. IX. 106; XI. 465; Od. IV. 856; XXI. 122).

17

Периодическое ограничение религиозно обусловленных полномочий определенным сроком и необходимость их регулярного возобновления — явления, широко известные и на Древнем Востоке. Так, вавилонские цари раз в год должны были возобновлять свои полномочия с помощью церемонии временного отказа от власти. Ритуал заключался в том, что корону и скипетр вместе с прочими знаками царского достоинства отнимали у царя и помещали внутри храма бога Мардука. После этого царя вводили в святилище и ставили перед статуей Мардука, к которому он обращался с молитвой, обещая быть послушным его решениям; а верховный жрец, обращаясь к царю, обещал ему помощь Мардука в увеличении его царской мощи. Затем царю возвращали все знаки его власти (Струве В.В. История Древнего Востока. — М., 1943. С. 115). У египетских фараонов также был специальный праздник, который уходит корнями в древнюю сакральную практику. Это Хеб-сед — праздник тридцатилетнего правления фараона. В обряд празднества входило ритуальное убийство: убивали статую фараона, потом ее погребали, а затем происходил обряд омоложения. Фараон снова короновался и приступал к исполнению своих обязанностей. Считалось, что в это время фараон восстанавливает свои силы и полномочия. Этот праздник справляли в течение примерно трех тысяч лет. В эпоху Нового царства тридцатилетний цикл часто нарушался. Так, Аменхотеп, отец Эхнатона, да и другие фараоны справляли Хеб-сед гораздо чаще. Хеб-сед был настолько важен, что фигурировал в царских списках (Матъе М.Э. Хеб-сед (из истории древнеегипетской религии) И ВДИ. 1956. № 3. С. 7–28).

18

Оба, Тисамен и Агий, являлись членами знаменитого жреческого рода Иамидов из Элиды. Их дед, Тисамен, в 480 г. был принят в спартанскую общину и на протяжении многих лет занимал ноет главного жреца-прорицателя в Спарте (Her. IX. 33; 35; Paus. III. 11. 5–8). По словам Геродота, Тисамен и «его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими гражданами» (IX. 35). Представители этого рода несколько раз еще появляются на подмостках истории. Так, Агий принимал участие в битве при Эгоспотамах (Paus. III. 11. 5).

19

Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success/Ed. A. Powell. London, 1989. P. 142–172.

20

Для многих греческих оракулов было характерно единство мантики и поэзии. Написанные поэтически загадочным языком, они подчас были настолько темны и непонятны, что допускали разные варианты их толкования.

21

Об отношении Дельф и Спарты подробнее см.: Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб., 2001. С. 295.

22

Мнение, что Ликург получил свои законы в форме оракула, было общепризнанным в древности (Tyrt. ар. Plut. Lyc. 6. 4–5; Her. I. 65).

23

Древние хронографы, опираясь на авторитет Тиртея, считали Феопомпа и Полидора современниками. Согласно традиции, следы которой мы находим, правда только у позднего автора Павсания, царь Полидор отличался либеральными взглядами и пользовался поддержкой рядовых граждан (Paus. III. 3. 2–3).

24

Оракул, по-видимому, грозил лакедемонянам голодом и намекал на то, что за привозной хлеб им придется платить немалую сумму денег (серебра).

25

Спартанские клеры вместе с приданными им илотами в правовом отношении скорее рассматривались как государственная собственность, отданная в бессрочную аренду, чем безусловно частная. В Спарте до закона Эпитадея (начало IV в.) была запрещена купля-продажа земли даже в таких замаскированных ее видах, как дарение и завещание (Plut. Agis 5). По свидетельству Плутарха, первоначальное деление на клеры осуществил Ликург (Lye. 8). Наделяя всех граждан одинаковыми земельными участками, клерами, Ликург, по-видимому, надеялся, что равная экономическая база окажется надежной основой для политического равенства. Но не вся земля на территории Лаконии и Мессении была национализирована Ликургом и подвершу-та уравнительному распределению среди всех спартанских граждан. Речь, вероятно, шла только о так называемой гражданской земле (Polyb. VI. 45. 3). В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, по-видимому, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любой момент могла быть конфискована для нового передела. Государство, сколько могло, сохраняло и отстаивало принцип полной неотчуждаемости земли — принцип, при котором земля всегда должна была оставаться в одном и том же роде, не дробясь даже между наследниками.

26

Спартанское государство, примерно к середине VIII в. покорив всю территорию Лаконии, образовало что-то вроде лакедемонской симмахии, куца вошли все находящиеся там полисы периеков. В этом политическом объединении Спарта монополизировала государственное управление. Полисы периеков на территории Лаконии представляли собой полуавтономные общины, полностью лишенные внешнеполитической инициативы. Но внутреннюю автономию, хотя и в несколько урезанном виде, спартанцы общинам периеков оставили. Это значит, что все города периеков продолжали оставаться полисами с функционирующими там народными собраниями и полисными магистратурами. Хотя точная численность периекских общин — 24 — зафиксирована только для римской эпохи, но, скорее всего, их было примерно столько же и в более ранний период (ср.: Her. VII. 234. 2).

27

Слово tevmeno в микенских документах означало земельные владения царя. Во времена Гомера этим словом назывались как царские наделы, так и священные участки богов.

28

Аналогичная ситуация с земельными наделами существовала в Риме царскою периода. Часть захваченных земель изымалась из общественного пользования и предоставлялась царям. Такие участки назывались «царскими клерами», в отличие от общественного достояния, и ими цари могли распоряжаться по своему усмотрению (Dionys. III. 1).

29

По-видимому, не только цари имели возможность приобретать участки на территории, принадлежащей периекам. Согласно традиции, уже в V в. накопление дополнительной земельной собственности привело к серьезному неравенству в богатстве среди спартиатов (Her. VI. 61.3; VII. 134.2; Thuc. I. 6.4; Xen. Lac. Pol. 5. 3; 6.4; Hell. VI. 4.10–11, Arist. Pol. II. 6. 10. 1270 a 18).

30

Власть спартанских царей равномерно распространялась как на самих спартиатов, так и на периеков, чьими военачальниками они являлись. Это позволяло регулировать отношения между полноправной общиной, каковой являлась Спарта, и подчиненными ей общинами периеков. Цари выступали посредниками между центром и миром периферийных полисов.

31

Некоторые исследователи в своих предположениях заходят слишком далеко, считая, например, что источником доходов для царей служили и рынки, которые рассматривались как их собственность. Утверждают также, что цари контролировали всю внешнюю торговлю, и даже называют архаическую Спарту в ту пору, когда она еще не лишилась своих восточных рынков, «коммерческой монархией».

32

Частным лицам за хранение золотых и серебряных монет в собственных домах грозила смертная казнь (Plut. Lys. 17).

33

В период архаики аристократия прочих греческих полисов, как правило, стремилась к демонстрации своих богатств и возможностей. Так, например, по свидетельству Ксенофана (2-я пол. VI в. до н. э.), колофонские аристократы, «научившись бесполезной роскоши у лидийцев», выходили на площадь, щеголяя пурпурными плащами, прекрасной шевелюрой и благоухая ароматами (fr. 3 Diehl³).

34

В так называемых Малых ретрах, документе сер. VI в., текст которого приводит Плутарх (Lye. 13.3), среди прочего предписывалось, «чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери — одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента…». Принцип демонстративного равенства распространился в Спарте на такие важные и социально значимые для любых обществ внешние атрибуты, как жилые дома. Скорее всего, это предписание было непосредственно обращено к царям и их ближайшему окружению. Родовая знать получила таким образом знак — длительный социальный мир можно сохранить только ценой внешнего самоограничения.

35

Для унифицированной и эффективной подготовки молодых граждан была достаточно рано создана система общественного воспитания, или ajgwghv. Сущность этой системы заключается в том, что все мальчики гражданского происхождения, начиная с семилетнего возраста и до 18–20 лет, получали одинаковое воспитание в закрытых полувоенных школах (агелах), где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку (Xen. Lac. pol. 2; Plut. Lyc. 16. 7–18). Прохождение полного образовательного курса было обязательным условием для включения молодых спартанцев в гражданский коллектив. По словам Плутарха, «кто из граждан не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, не имел гражданских прав» (Мог. 238е). Внешне спартанские агелы были полностью свободны от сословных различий. Программа обучения являлась общей для всех, причем гуманитарный цикл в ней занимал минимальный объем.

36

В качестве возможной параллели к паре Агис — Агесилай можно привести другую пару — Клеомен — Дорией. В споре о престолонаследии Дорией, как это следует из слов Геродота, аргументировал законность своих претензий на трон тем, что он «всегда первенствовал среди сверстников и… по доблести (kat j ajndragaqivhn) престол должен принадлежать ему» (V. 42. 1). Конечно, нельзя исключить, что Геродот здесь только передает разделяемую им версию, будто Клеомен не мог править, так как «был несколько слабоумен, со склонностью к помешательству» (V. 42. 1). Но равным образом это может означать, что Дорией окончил с прекрасными результатами обязательное для всех спартиатов государственное обучение, от которого Клеомен как бесспорный наследник был освобожден.

37

Подобная клятва имелась у эпирского племени молоссов, но лишь при вступлении царей в должность (Plut. Pyrrfa. S).

38

С другой стороны, поскольку случай с Леонидом — единственный пример, когда этот ритуал упомянут, то, возможно, перед нами остроумное изобретение, придуманное inopiae causa.

39

В случае с Аргосом Клеомену удалось доказать свою невиновность, используя чисто религиозные основания. Он виртуозно сумел истолковать в нужном для себя смысле адресованный ему дельфийский оракул и полученное знамение (Her. VI. 82).

40

Суриков И.Е. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. № 1. С. 17.

41

Уже во времена Геродота о спартанцах ходила дурная слава как о народе, особенно жадном до денег. Геродот рассказывает несколько историй, демонстрирующих сребролюбие спартанцев. Часть из них относится к VI в. (III. 44–46; 56; VI. 86). В V в. взяточничество в среде спартанского высшего сословия стало рядовым явлением. Так, Фукидид, рассказывая о судьбе Павсания, героя Греко-персидских войн и члена царской фамилии, замечает, что он вернулся из Малой Азии в Спарту только потому, что надеялся «уладить дело подкупом» (1. 131. 2). Характерен в этом отношении анекдот, передаваемый Феофрастом, согласно которому «ежегодно Перикл отправлял из Афин в Спарту сумму в десять талантов. Эти деньги, — поясняет Феофраст, — он распределял между всеми должностными лицами и таким образом отвращал опасность войны…» (Theopbrast. ар. Plut. Per. 23).

42

«Слова Клеомена (в свою защиту. — Л.П.) показались спартанцам убедительными и правдоподобными, и он был оправдан значительным большинством голосов» (VI. 82. 2).

43

См., например: Levis D. Sparta and Persia. Leiden, 1977. P. 43 f.; Drews R. Basileus: the evidence for kingship in geometric Greece. New Haven; London, 1983. P. 80.

44

О политических суицидах в Спарте см.: David Е. Suicide in Spartan Society // Spartan Society / Ed. Th. J. Figucira. Swansea, 2004. P. 25–47.

45

Об их взглядах см.: Печатнова Л.Г. Античное предание о гибели спартанского даря Клеомена I // Античный мир и археология. Саратов, 2006. Вып. 12. С. 52–65.

46

Родс П. Дж. Афинский театр в политическом контексте // ВДИ. 2004. № 2. С. 53.

47

В 413–411 гг. спартанцы заключили три тайных договора с персами (Thuc. VIII. 18; 37; 58) и вплоть до окончания Пелопонесской войны воевали на персидские деньги.

48

В спартанской армии в это время находилось около 35 тысяч илотов, сопровождающих своих господ (Her. IX. 10. 1; 28. 2; 29. 1).

49

Согласно Фукидиду, Павсания выдал его приближенный родом из Аргила (города в Восточной Македонии). Но странным в таком случае кажется дальнейшее поведение этого аргильца: «доносчик отправился на Тенар как умоляющий о защите и построил там себе хижину» (Thuc. 1.133). Подобный поступок, как нам кажется, характерен скорее для илота, чем иностранца. Ведь на Тенаре находился храм Посейдона, служащий убежищем именно для илотов (Thuc. 1. 128. 1). Поэтому высока вероятность, что этот человек был лаконским илотом. Как предполагают некоторые исследователи, переписчики текста Фукидида заменили непонятное им наименование обы Аркадия или Аргалия, расположенной близ Амикл, на название хорошо известного им города в Македонии (Beattie A.J. An Early Laconian Lex Sacra // CQ. 1951. № 1. Р. 46–58; Jordan В. Kings and helots // Исседон. Альманах по древней истории и культуре. Екатеринбург, 2005. № 3. Р. 54).

50

Леотихид, троюродный брат царя Демарата, на суде лжесвидетельствовал против него. По словам Геродота, «Леотихид под клятвой обвинил Демарата, утверждая, что тот — не сын Аристона и поэтому незаконно царствует над спартанцами» (VI. 65. 3).

51

Согласно Павсанию, «это святилище издревле было для всех жителей Пелопоннеса наиболее чтимым и тем, кто обращался сюда с молением о защите, предоставляло наибольшую безопасность. Это ясно доказали лакедемоняне, не решившись даже потребовать выдачи Павсания, а еще раньше Леотихида…» (III. 5. 6).

52

Лурье С.Я. История Греции. СПб., 1993. С. 345.

53

Г. Бузольт и его последователи без особого на то основания считали, что Плистоанакт был заочно приговорен к смертной казни (Busolt G. GG. III. 1. S. 428; Bonner R.J., Smith G. Administration of Justice in Sparta // CIPh. Vol. 37. 1942. № 2. P. 117).

54

Дельфийский Аполлон нередко выступал в качестве арбитра между спартанской общиной и се царями, защищая, как правило, последних.

55

Фукидид сообщает важные подробности: оказывается, на решение Агиса увести армию из-под Аргоса повлиял аргосский стратег Фрасил. Последний, подобно Агису, позже был подвергнут суду у себя на родине за то, что заключил перемирие со спартанским царем «без народного одобрения». По решению суда Фрасил был побит камнями (V. 60. 5–6).

56

Рассмотрению и оценке этого сюжета в современной отечественной историографии посвящены следующие работы: Кулишова О.В. Дельфийский оракул… С. 297; Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон. Исследования и публикации по истории Античного мира / Под рсд. Э.Д. Фролова. Выпуск 2. СПб., 2003. С. 65–88.

57

Meier М. Kleomenes I, Damaratos und das spartanischc Ephorat // GFA. Bd. 2. 1999. S. 95 ff.

58

Luria S. Zum politischen Kampf in Sparta gegen Ende des 5. Jahrhunderts // Klio. Bd. 21. 1927. Hf. 3/4. S. 413.

59

Вопрос о том, имеет ли это предсказание какое-либо отношение к Дельфам, остается открытым. Ксенофонт говорит о нем как о «пророчестве Аполлона» (Hell. III. 3. 3). Плутарх, давший полный текст пророчества, не называет его дельфийским. Павсаний, единственный из всех древних авторов, утверждает, что это был именно дельфийский оракул (III. 8. 9). Но поскольку Ксенофонт, современник описываемых событий, называет Диопифа хресмологом, сведущим в древних откровениях, то, скорее всего, данное пророчество было извлечено им из какого-то сборника аполлоновских предсказаний, возможно, чисто местного происхождения.

60

Здесь и далее за редким исключением имеется в виду «до нашей эры».

61

Аристотель в «Политике» перечисляет пять известных ему случаев в спартанской истории, которые были чреваты гражданскими смутами. Из этих пяти случаев, хронологически расположенных между концом VIII и началом IV в., два, по крайней мере, относятся к концу VIII в. — это дело парфениев и требование передела земли.

62

Согласно традиции, Феопомп и его коллега Полидор правили во время Первой Мессенской войны (Tyrt. fr. 5 Bergk; Paus. III. 31–32; IV. 7. 7–9; 8. 8–9; Plut. Agis 21). Хотя древние хронографы, опираясь на авторитет Тиртея, считали Феопомпа и Полидора современниками, однако создание эфората они никогда не связывали с именем Полидора. Тем не менее именно изображение Полидора эфоры поместили на свою служебную печать (Paus. III. 11. 10; Plut. Lyc. 8). Оба царя, должно быть, сыграли весьма значительную роль во внутренней политике, но древнее предание, формируемое мифологическим сознанием, требовало разделения законодательных актов между отдельными историческими персонажами. Таким образом, имя Феопомпа связали с учреждением коллегии эфоров (Plut. Lyc. 6; Arist. Pol. V. 9. 1. 1313 a 26; Valer. Max. IV. 1. 8), а имя Полидора — с дополнительным разделением земли (Plut. Мог. 231 d-е).

63

Если у Геродота деятельность Ликурга падает на первую половину X в., то Фукидид прекращение гражданской смуты (стасиса) и установление благозакония (евномии) датирует концом IX в. Хотя методы датировки у Геродота и Фукидида различны (датировка Геродота была основана на списке царей, а Фукидид отсчитывал время от конца Пелопоннесской войны), но, «возможно, они имели в виду одну и ту же дату, и эта дата взята была ими из спартанской традиции» (Hammond N.G.L. The Creation of Classical Sparta // Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 72).

64

Единственным ранним автором, упомянувшим Мессенские войны, является спартанский поэт Тиртей, сам участник Второй Мессенской войны. Он утверждает, что Первая Мессенская война продолжалась 19 лет (Tyrt fr. 4. v. 7 sq. Diehl³). Поздние античные историки и хронографы не только повторяют вслед за Тиртеем, что война велась 19 лет, но и дают абсолютные цифры ее начала и окончания. Согласно Павсанию и Евсевию, Первая Мессенская война началась во 2-м году 9-й Олимпиады, а окончилась в 1-м году 14-й Олимпиады, т. е. продолжалась 19 лет, с 743 по 724 г. (Paus. IV. 5. 10; 13. 7; также Euseb. Chron. vers. arm. II. p. 182 Karst).

65

Согласно Плутарху, эфорат был введен спустя 130 лет после Ликурга (Lyc. 7). По Эратосфену и Аполлодору, Ликург жил в 885/4 г., соответственно, получается примерно та же дата основания эфорага — 755/4 г.

66

В классический период основная их деятельность протекала в пределах города. Даже во время военных кампаний за пределами Спарты в действующей армии, как правило, находилось не более двух эфоров (Her. IX. 76; Xen. Lac. pol. 13. 5; Hell. II. 4. 36). Остальные, скорее всего, не имели права покидать город, обеспечивая тем самым непрерывность работы коллегии.

67

Busolt G., Swoboda Н. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. II. Munchen, 1926. S. 683; Oliva P. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. P. 127 и n. 1.

68

Szanto. Ephoroi // RE. Bd. V. 1905. Sp. 2862; Arnheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. London: Thames & Hudson, 1977. Р. 94–96.

69

Свидетельство Эфора носит скорее косвенный характер. Говоря о том, что Ликург принес свои законы с Крита, он сравнивает спартанских эфоров с критскими космами. Аристотель также сближает эфоров с критскими космами. По его свидетельству, на Крите совет старейшин полностью состоял из людей, которые раньше были космами (Arist Pol. 1272 а 33–35).

70

Kõiv М. Ancient Tradition and Early Greek History. The Origins of States in Early-Archaic Sparta, Argos and Corinth. Tallinn, 2003. P. 202.

71

В настоящее время, несмотря на скепсис некоторых исследователей, большинство ученых согласно с тем, что Большая ретра — документ архаического происхождения (Κõiv М. Ancient Tradition and Early Greek History. P. 188, n. 213–217).

72

Современные исследователи в большинстве случаев считают, что в своей поэме Тиртей перелагал, конечно, в стихотворной форме, содержание Большой ретры и соответственно датируют этот документ временем до Тиртея, т. е. самое позднее — 1-й пол. VII в. Во многом датировка Большой ретры зависит от того, к какому виду законов, писаных или устных, их относит тот или иной ученый. Так, в своей недавней работе М. Кыйв обращает внимание на то, что Большая ретра могла быть записана много позже ее устного аналога. По его словам, «язык Ретры, содержащий мнемонический способ ритмического повторения звуков, не характерен для писаного закона, но подходит для декларации, сохраненной устно… Таким образом Ретра могла быть устно передаваемым воспоминанием о каком-то постановлении прошлого и могла обрести свою окончательную литературную форму значительно позже события (или событий), подведя его итоги. Мы почти можем быть уверены, что основы порядка, записанные в Ретре, были известны Тиртею и считались в его время значительно более ранними» (Κõiv М. Ancient Tradition and Eаrlу Greek History. P. 194 f).

73

Jones А.Н.М. The Lycurgan Rhetra // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 170 f.; Richer N. Les ephores. Etudes sur l'istoire et sur l'image de Sparte (VIIIe — IIIe siecle avant Jesus-Christ). Paris, 1998. P. 99 ff; Link St. Das friihe Sparta. Untersuchungen zur spartanischen Staatsbildung im 7. und 6. Jahrhundert v. Chr. // Pharos. Studien zur griechisch-romischen Antike. Bd. 13. St Katharinen, 2000. S. 19 ff.

74

Κõiv М. Ancient Tradition and Early Greek History. P. 201.

75

Ibid. P. 204.

76

Muller К.О. Die Doner. Bd. II. Breslau, 1824.

77

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungen zur alien Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 252 f.; Wade-Gery Н.T. The Growth of the Dorian States // CAH. Vol. III. 1925. P. 561.

78

Как известно, эфоры были главными магистратами в большинстве лаконских городов после их освобождения от Спарты. На этот счет существует около 20 надписей, большая часть которых относится ко II–I вв. В нескольких из них упомянуто только три эфора, а не пять, как это было в Спарте (IG V. 1. 1114, 1240–41). Наличие трех эфоров вместо пяти некоторые исследователи принимают за доказательство связи этого, как они полагают, древнейшего института с тремя традиционными дорийскими филами. Согласно другой, как нам кажется, более убедительной, точке зрения, эфорат — это чисто спартанское изобретение, а присутствие эфоров в поздних лаконских надписях скорее объясняется непосредственным заимствованием из Спарты: ведь для городов, бывших ранее вассалами Спарты, государственное устройство их метрополии должно было казаться образцовым.

79

В современной научной литературе эту гипотезу Эд. Мейера, как правило, отвергают. Как пишет в своей недавней работе М. Кыйв, «пропагандистские диспуты в Спарте о своем прошлом, конечно, могли привести к некоторым выдумкам. Но эти выдумки не могли быть созданы ex nihilo» (Κõiv М. The origins, development and reliability of the ancient tradition about the formation of Spartan constitution // Studia Humaniora Tartuensia. Vol. 1. 3. 2000. P. 23). Однако есть среди наших современников и сторонники Эд. Мейера. Так, британский специалист по Спарте Стефан Ходкинсон полагает, что традиция об эфорате как создании царя Феопомна «была почти наверняка изобретением Павсания». Ведь начало IV века было для Спарты «эрой значительных конфликтов и трансформаций, когда изобретение прошлого, похоже, особенно расцвело» (Hodkinson St. The Development of Spartan Society and Institutions in the Archaic Period // The Development of the Polis in Archaic Greece / Ed. L.G. Mitchell & P. J. Rhodes. London; New York, 1997. P. 45).

80

Dickins Guy. The Growth of Spartan Policy // JHS. Vol. 32. 1912. P. 5; 13 f.

81

Szanto. Ephoroi. Sp. 2861.

82

Busolt G.; Swoboda Н. Griechische Staatskunde. S. 683.

83

Ibid. S. 683.

84

Richer N. Les ephores. P. 99 ff.

85

Hammond N. The Creation of Classical Sparta. P. 84.

86

Luria S. Zum politischen Kampf in Sparta gegen Ende des 5. Jahrhunderts // Klio. Bd. 21.1927. Hf. 3/4. S. 417.

87

Так считает, например, Майкл Арнхейм, автор известной монографии о греческой аристократии: Arnheim Μ.Т.W. Aristocracy in Greek Society. P. 94.

88

Некоторые историки верят, что Астероп был исторической фигурой. Датируют его эфорат, как правило, концом VII в. См., в частности: Huxley G.L. Early Sparta. London, 1962. P. 51; Richer N. Les fyhores. P. 107.

89

Ehrenberg V. From Solon to Socrates. London, 1967. P. 40.

90

Диоген приводит также сообщение Сосикрата II в. до н. э.), автора сочинения о философских школах, утверждавшего, что Хилон был создателем эфората и сам стал первым эфором (Sosicrat. ар. Diog. Laert. I. 3. 68). Однако этот фрагмент Сосикрата остается полностью изолированным в традиции: вера в Хилона как автора эфората не получила в древности какого-либо распространения (Об этой версии см.: Κõiv М. Ancient Tradition and Early Greek History. P. 201 f. и n. 266).

91

Huxley G.L. Early Sparta. Р. 69; Cartledge Р. Sparta and Lakonia. А Regional History 1300 — 362 В. C. London, 1979. P. 139; Hammond N.G.L. The Pcloponnese // CAH. 2nd ed. Vol. ΙΙΙ. P. 3.1982. P. 355.

92

Huxley G.L. Early Sparta. P. 71.

93

Самые долговечные и процветающие тирании в материковой Греции были в государствах, расположенных вокруг Истма: в Коринфе между 657 и 583 гг., в Сикионе — приблизительно с 657 по 555 г., в Афинах — с 550 по 510 г.

94

К сожалению, вся традиция о борьбе Спарты с тиранами очень бедна. Так, самый ранний и наиболее авторитетный для нас источник— Фукидид— кроме общей фразы о борьбе Спарты с тираническими режимами приводит только один конкретный пример — изгнание Гиппия из Афин в 511/510 г. (Thuc. I. 18. 1; VI. 59. 4; см. также: Arist. Atfa. pol. 19. 6). А первым и единственным источником, где поименно перечислены изгнанные Спартой тираны, является список, который приводит Плутарх в трактате «О злокозненности Геродота» (Plut. Мог. 859 d [De malign. Her. 21 c-d]). Названные в списке Плутарха тирании были упразднены в течение довольно длительного промежутка времени — с 80-х гг. VI в. до 70-х гг. V в.

95

Поскольку Гиппий, сын Писистрата, никак не мог быть изгнан Хилоном, то некоторые исследователи предположили, что речь идет о каком-то другом Гиппии, скорее всего, из Мегар (Hammond N.G.L. The Peloponnese. Р. 354).

96

Ehrenberg V. 1) Neugriindcr des Staates. Ein Bcitrag zur Geschichte Spaitas und Athens in VI. Jahrhundert. Miinchen, 1925. S. 7 ff.; 2) Sparta. Geschichte // RE. 2. Reihe. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1381.

97

Dobesch G. Lykurgos (4) // Der Kleine Pauly. Lexikon der Antike. Bd. III. Stuttgart, 1969. Sp. 823 f.

98

Точно так же и в Риме эпохи ранней республики богатые и знатные люди должны были являться в общественные места в простом белом плаще (тоге) с тем, чтобы ничем внешне не отличаться от своих бедных и незнатных сограждан (Моммзен T. История Рима. Т. I. СПб., 1994. С. 71).

99

Cartledge Р. Sparta and Lakonia. Р. 139.

100

Jeffery L.H. Archaic Greece: The City-States c.700–500 В. C. New York, 1978. P. 118 f.

101

Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 264, прим. 105.

102

Busolt G.; Swoboda Н. Gricchische Staatskunde. S. 688 f.

103

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 14.

104

Cartledge Р. Spartan Justice? Or «the State of the Ephors»? // Dike: Rivista di storia del diritto grcco ed ellenistico. Milano, 2000. № 3. P. 19 ff.

105

О причинах олигантропии и способах борьбы с пей см.: Cawkwell G.L. The Decline of Sparta // CQ. N. S. Vol. 33. 1983. №. 2. P. 385–400; Figueira Th.J. Population Patterns in Late Archaic and Classical Sparta // ТАРА. Vol. 116. 1986. P. 165–213; Печатнова Л.Г. История Спарты. Период архаики и классики. СПб., 2001. С.422–428.

106

Так считают почти все исследователи, в частности: Chrimes К.М.Т. Ancient Sparta. А Reexamination of the Evidence. Manchester, 1952. P. 9, 156, 411; Michell Н. Sparta. Cambridge, 1952. P. 125 f.; Forrest W.G. A History of Sparta 950–192 B.C. London, 1968. P. 76 f.; Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 237–241; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 129, n. 4; Levis D.M. Sparta and Persia. Leiden, 1977. P. 40 If.; Rhodes P.J. The Selection of Ephors at Sparta // Historia. Vol. 30. 1981. № 4. P. 498–502.

107

Busolt G.; Swoboda П. Griechische Staatskunde. S. 686 и Anm. 4.

108

Newman W.L. The Politics of Aristotle. Vol. II. Oxford, 1887. P. 336.

109

Rahe Р.А. The Selection of Ephors at Sparta // Нistoria. Bd. 29.1980. Hf. 4. P. 385–401.

110

Cartledge Р. Spartan Justice? Or «the State of the Ephors»? P. 14.

111

Васильевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 130.

112

В науке не раз высказывались сомнения относительно существования непрерывного списка эфоров-эпонимов, ведущегося с сер. VIII в. Не оспаривая древность самого института, некоторые исследователи полагают, что вряд ли список эфоров велся с этой ранней архаической даты. Из недавних работ см.: Richer N. Les dphores. Р. 71 ff.; Kõiv M. Ancient Tradition and Early Greek History. P. 201 f.

113

В рукописной традиции имя эфора 404/3 г. — Εύδιος а в некоторых кодексах — Εύδικος. Больше имя Εύδιος в спартанской истории не встречается. Отсюда возникла версия, что первоначально вместо Εύδιος стояло Ευδικος. Такое чтение предлагают большинство издателей Ксенофонта (например, Отто Келлер) и переводчик «Греческой истории» С.Я. Лурье. Если это так, то мы имеем единственный зафиксированный случай повторного избрания на должность эфора.

114

Плутарх в биографии Лисандра описывает устройство скиталы: «Эфоры, отправляя наварха или стратега, берут две круглые палки совершенно одинаковой длины и толщины с надрезами, которые на обеих палках совершенно одинаковые. Одну они оставляют себе, другую передают тому, кого отправляют. Эти палки и называются скиталами. Когда им нужно сообщить какую-нибудь важную тайну, они вырезают длинную и узкую полосу папируса вроде ремня, наматывают ее на свою скиталу, не оставляя на ней ни одного промежутка, так, чтобы вся поверхность палки кругом была охвачена этой полосой. Затем они пишут на этой полосе то, что нужно, оставляя ее на скитале в том виде, как она есть. Написав, они снимают полосу и без палки отправляют ее стратегу. Так как буквы на ней стоят безо всякой связи, но разбросаны в беспорядке, то прочитать написанное он может, только взяв свою скиталу и натянув на нее вырезанную полосу, расположив ее извивы в прежнем порядке, чтобы, водя глазами вокруг палки и переходя от предыдущего к последующему, иметь перед собой связное сообщение» (Plut. Lys. 19).

115

Ср. поведение булевтов в Афинах, на которых лежала обязанность изыскивать средства для государственных расходов. По этому поводу Лисий пишет: «Когда у Совета есть деньги для управления, он не прибегает ни к каким предосудительным мерам; а когда попадает в безвыходное положение, то бывает вынужден принимать исангелии, конфисковывать имущество у граждан и склоняться на самые скверные предложения ораторов» (XXX. 22. Пер. С.И. Соболевского).

116

Единственное более или менее подробное описание криптий принадлежит Плутарху: «Вот как происходили криптии. Время от времени власти отправляли бродить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообразительными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днем они отдыхали, прячась по укромным уголкам, а ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах…» (Lyc. 28. 3–5).

117

Возможно, утверждение Исократа относительно периеков — преувеличение, имманентно присущее любой эмоционально окрашенной речи.

118

О ксенеласии см.: Зайков А.В. Спартанские ксенеласии // Античная древность и Средние века. Вып. 30. Екатеринбург, 1999. С. 6–25. Автор обращает внимание на важный аспект ксенеласии — его объектами, как правило, становились заметные персоны из числа иностранцев, чей образ жизни казался зловредным и опасным с точки зрения официальной спартанской доктрины (С. 16); Figueira Th.J. Xenelasia and Social Control in Classical Sparta // CQ. N. S. Vol. 53. 2003. № 1. P. 44–74.

119

Другим способом, служащим той же самой цели, что и ксенеласия, было запрещение собственным гражданам (или, может быть, только гражданам призывного возраста) путешествовать и пребывать вне территории Лаконии без разрешения эфоров (Plut. Lyc. 27. 3–4).

120

В конце VIII в. эфоры приняли горячее участие в подавлении заговора парфениев (Diod VIII. fr. 21; Polyacn. II. 14. 2). Заранее узнав о готовившемся мятеже, они сумели его предотвратить и в спешном порядке послали руководителя заговора Фаланфа в качестве теора в Дельфы вопросить оракул об основании колонии. Важная деталь в рассказе о заговоре парфениев — это поведение эфоров в отношении изобличенных заговорщиков. Даже по отношению к руководителям заговора (в отличие от случая с Кинадоном) карательные меры не применялись. Наоборот, им даже была оказана помощь в выселении. Такой разный подход к заговорщикам объясняется тем, что в конце VIII в. еще не существовало той жесткой полицейской системы, которую мы находим в классической Спарте. В период ранней архаики государство еще не имело надлежащего инструмента для подавления внутренних гражданских смут и в случае с парфениями предпочло откупиться от опасных смутьянов, взяв на себя дорогостоящую отправку будущих колонистов в Южную Италию.

121

Царь Архидам перед началом Пелопоннесской войны убеждал спартанцев не ввязываться в военную авантюру, ссылаясь на то, что «денег ведь у нас и так не хватает, и казна у нас пуста, а собрать частные средства будет нелегко» (Thuc. I. 80.4). Согласен с Фукидидом и Аристотель: «Плохо обстоит дело у спартиатов и с государственными финансами: когда государству приходится вести большие войны, его казна оказывается пустой и взносы в нее поступают туго…» (Arist. Pol. II. 6. 23. 1271 b).

122

Однако следует указать на то, что существуют сильные сомнения относительно достоверности предания, связывающего восстановление стен с проделками Фемистокла. Возможно, это не более чем исторический анекдот, связанный с диффамацией великого афинянина. Ведь о взятке, будто бы данной Фемистоклом эфорам, сообщает только Феопомп, историк, известный своим крайне недоброжелательным отношением к Фемистоклу как представителю ненавистной ему афинской демократии. Кроме версии Феопомпа Плутарх приводит и другой вариант предания, представляющий собой краткий пересказ пространного рассказа Фукидида о восстановлении стен. Ни у Фукидида (I. 89. 3–93. 2), ни у Эфора, которому следуют Диодор (XI. 39) и Корнелий Непот (Them. 6. 2), нет даже намека на взятку. Хотя, с другой стороны, у нас нет оснований и полностью отвергать предание о взятке. Из слов Фукидида о дружбе, которую питали спартанцы к Фемистоклу (I. 91. 1), следует, что этот афинянин вполне мог иметь среди спартанцев друзей, а возможно, и гостеприимцев. Наличие подобных контактов делает более правдоподобной версию о подкупе им эфоров.

123

Атимия, которой был подвергнут Клеандрид, по-видимому, имела тяжелые последствия для его сына Гилиппа. Ко времени бегства своего отца Гилипп еще не был взрослым человеком. Внезапное прекращение обязательного для спартиата общественного воспитания означало для него потерю части гражданских прав и переход в разряд мофаков (Phylarch, ар. Athen. VI. 102. 271 е-f = FgrHist 81 F 43; Aelian. V. h. XII. 43).

124

Подобные сравнения довольно часто встречаются в научной литературе. Эта тема нашла свое отражение уже у К.О. Мюллера. Крупнейший социолог современности, Макс Вебер также усматривал внутреннее родство между эфорами и народными трибунами. И тех и других, по его словам, граждане изначально поставили в качестве защиты, в Спарте — от царей, в Риме — от патрициев. И не так уж важно, что эфоры постепенно в большей степени, чем народные трибуны, превратились в чиновников, обслуживающих спартанскую олигархию. Обзор научной литературы, где проводится параллель между эфорами и народными трибунами, см.: Thommen L. Volkstribunat und Ephorat. Uberlegungen zum "Aufseheramt" in Rom und Sparta // Gdttinger Forum fur Altcrtumswissenschaft. 6. 2003. S. 19 f.

125

См. например: Jones A.H.M. Sparta. Oxford, 1967. P. 28 f.; Amheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. P. 93.

126

В отличие от Спарты, царская власть в Риме была уничтожена, но на место царей пришли два консула, которые обладали поистине царской властью. Подобно спартанским царям, они пользовались неограниченным военным авторитетом, а у себя дома являлись лидерами сената, аристократического совета старейшин.

127

Т. Моммзен называет этот компромисс «плохим», поскольку, по его мнению, учреждение народного трибуната с предоставлением ему права veto в политическом отношении было бесполезной паллиативой, которая только затянула социальную неурядицу (Моммзен Т. История Рима. Т. I. СПб., 1994. С. 228).

128

Jeffery L.H. Archaic Greece: The City-States c.м700–500 В. C. New York, 1978. P. 118 f.

129

Народные трибуны избирались сначала в concilia plebis (Liv. VI. 41.5), а с 471 г. — в comitia tribute.

130

Так, например, патриций Публий Клавдий (Клодий) Пульхр, из политических соображений добивавшийся трибуната, должен был для этого путем усыновления перейти из патрицианского рода в плебейский. Цицерон оспаривает законность усыновления Публия Клодия, которое было совершено в 59 г. до н. э. при содействии Цезаря и Помпея (De dom. 34 sqq., 41; Att II. 9.1 (36); Dc leg. III. 9.21).

131

Виктор Эренберг, например, считал эфорат единичным явлением, хотя, по его мнению, именно учреждение эфората сделало спартанскую конституцию полисной, а самое Спарту — полисом (Ehrenberg V. Sparta. Geschichte. Sp. 1382). В том же духе высказывался и Мартин Хэммонд в отношении народных трибунов. Он полагал, что трибунат — это конституционная аномалия, с начала и до конца остающаяся экстраординарной магистратурой (Hammond М. The Augustan Principatc in Theory and Practice during the Julio-Claudian Period. New York, 1968. P. 80).

132

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 8.

133

Hammond M. The Augustan Principate… P. 80.

134

Не углубляясь в проблему количественного состава обеих магистратур, укажем только на сходную динамику роста их численности. Так, число народных трибунов возросло от двух при первой сецессии плебеев в 494 г. (Liv. II. 33. 2) до четырех в 471 г. (Diod. XI. 68. 7) и шли в 457 г. до н. э. (Liv. III. 30.5). Начиная с 449 г. до н. э. (Liv. III. 54. 11) и на протяжении всего исторического периода число трибунов равнялось десяти (Der Kleine Pauly. Bd. V. Munchen, 1975. Sp. 948). Число эфоров, как правило, связывают с новым территориальным делением спартанской общины на пять округов, или деревень, сменившим исконное родовое деление на три дорийские филы. когда эта должность была учреждена в сер. VIII в. до н. э., каждый эфор, скорее всего, должен был заведовать одним таким округом (Huxley G.L. Early Sparta. Р. 39). Но те ученые, которые считают эфорах древним дорийским институтом, полагают, что первоначально коллегия эфоров мота состоять из двух или трех членов (Szanto. Ephoroi. Sp. 2862; Amheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. P. 94–96).

135

Лобрано Дж. Защита общественной и индивидуальной свободы: разделение властей и трибунат: резюме // Древнее право: сб. науч. ст. Вып. 1. М., 1996. С. 61.

136

Михайловский Ф.А. Трибунская власть в политической системе принципата (несколько точек зрения) // Античная гражданская община: межвуз. сб. науч. тр. М., 1984. С. 101.

137

Моммзен Т. История Рима. Т. I. С. 225.

138

Римские историки постоянно озвучивали это недовольство римского плебса произвольными решениями сената и консулов. Так, например, Тит Ливий рассказывает, что в 463 г. до н. э. народный трибун Гай Терентилий Гарса предлагал «принять закон об избрании пяти уполномоченных для составления законов о консульской власти, согласно которым консулы пользовались бы лишь теми правами, какими наделит их народ, и не считали бы законом собственные прихоти и произвол» (Liv. III. 9. 5. Пер. Г.Ч. Гусейнова).

139

Andrewes А. The Government of Classical Sparta. P. 8.

140

Ibid. P. 14.

141

Jones A.H.M. Sparta. P. 26 ff.

142

Вряд ли справедливо мнение, объясняющее слишком редкие упоминания герусии в источниках тем, что уже в классический период «ее влияние было ограничено до минимума или очень ослаблено» (Birgalias N. La Gerousia et les gerontes de Spartc // Ktema. № 32. 2007. P. 343). Скорее прав Эдмонд Леви, который видит одну из причин этого феномена в том, что древние историки вообще редко вдавались в подробности самого процесса принятия решения (Levy Е. Spartc: histoire politique et sociale jusqu' а la conquеte romaine. Paris, 2003. P. 210).

143

Birgalias N. La G6rousia et les gerontes de Spartc. P. 341–349.

144

Казанскене В.П., Казанский H.H. Предметно-понятийный словарь греческого языка. Крито-микенский период. Л., 1986. С. 128.

145

Для традиционных обществ характерно величайшее уважение к старости. Гак, в Китае, например, также совпадали попятил старый и уважаемый, поскольку любой человек, достигший преклонного возраста, безусловно, был уважаемым и почитаемым. Оба понятия в Китае выражались одним словом лао.

146

Геронты на Крите избирались из бывших космов. Аристотель сравнивает их со спартанскими геронтами и находит власть тех и других крайне опасной, поскольку, по его словам, «… их безответственность и несменяемость — слишком высокая честь сравнительно с их достоинством, а то, что они управляют не на основании писаных законов, но самовластно, небезопасно» (Pol. II. 7. 6. 1272а 36–39).

147

По словам Аристотеля, герусия в Элиде представляла интересы узкой группы внутри олигархии: «Олигархия разрушается и в том случае, когда в ней образуется другая олигархия… Это случилось некогда в Элиде; государством управляли олигархи, и из их числа лишь очень немногие становились геронтами, так как их было девяносто и они занимали свою должность пожизненно; избрание же происходило по династическому принципу наподобие выборов спартанских геронтов» (Pol. V. S. 8. 1306а 13–19).

148

Miller J. Gcrontes, Gerusia (3) // RE. Bd. VII. Stuttgart, 1912. Sp. 1267; Scbrot G. Gerontes // Kleine Payly. Bd. 2. Munchen, 1979. Sp. 771.

149

О круге проблем, связанных с историчностью Ликурга и временем первоначальной реформы, см.: Печатнова Л.Г. История Спарты. Период архаики и классики. СПб., 2001.

150

Cartledge Р. Spartan Reflections. Bеrkеly; Los Angeles, 2001. P. 14.

151

Подробнее о сути высказываемых мнений см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. P. 88 f. вместе с прим.

152

Busolt G.; Swoboda H. Griechische Staatskundc. 3. Aufl. Hf. II. Miinchen, 1926. S. 680 и Anm. 5.

153

Древние хронографы, опираясь на авторитет Тиртея, считали Феопомпа и Полидора современниками. Разбор традиции о времени их правления см. у Дж. Хаксли (Huxley G.L. Early Sparta. London, 1962. P. 40 с прим.).

154

Некоторые исследователи полагают, что данная поправка вовсе не дополнение, принятое позже, а интегральная часть Большой ретры, составляющая с ней единое целое. По их мнению, Плутарх будто бы ошибался, считая этот документ поздней припиской (Forrest W.G. The Date of the Lykourgan Reforms in Sparta // Phoenix. Vol. 17. 1963. P. 157; ы. Sparta. Oxford, 1967. P. 172). Но подобное отрицание предания вряд ли продуктивно. Заметим, что подавляющее большинство исследователей считают поправку именно дополнением к Большой ретре, которая была принята по крайней мере на полвека позже Ликурга, во время Первой Мессенской войны. См., например: Chrimes К.М.Т. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952. P. 418; Den Boer W. Lakonian Studies. Amsterdam, 1954. P. 183.

155

Из этого документа видно, что официальным обозначением членов герусии (кроме традиционно употребляемого слова «геронты»), по крайней мере в архаический период, было также слово oι πρεσβυγενέαι (доел, «старшие», «первородные»). Тиртей, автор поэтической версии Большой ретры и поправки к ней, использует оба варианта в одной стихотворной строке, называя членов герусии πρβσβύτας γέροντας (Tyrt. ар. Plut. Lye. 6, 10 = fr. 3b Diehl³). Уже у Пиндара и Геродота слова с корнем πρεσβ-, особенно прилагательное πρέσβυς·, приобретают несколько иной, хотя и производный от первоначального, смысл — «почтенный», «уважаемый», «значительный», «важный» (Her. V. 63). Для Пиндара «блещущая» старость — источник мудрости (Nеm. 3. 74–76; 7. 100). Эго доказательство особого для архаики уважительного отношения к старикам, которых почитали хранителями традиций и источником мудрости.

156

Amheim Μ. Т. W. Aristocracy in Greek Society. London, 1977. P. 90.

157

Den Boer W. Lakanian Studies. S. 19S f.; Kicchle Fr. Lakonien und Sparta — Untcrsuchungen zur ethnischen Stiuktur und zur politischcn Entwicklung. Munchcn; Berlin, 1963. S. 175 f.; Hammond N.G.L. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 83; Cartledge P. Spartan Reflections. P. 14.

158

Kennell N.M. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta // Hesperia. Vol. 61. 1992. №. 2. P. 193–202.

159

О надписях римского периода, где упоминается герусия, и комментарий к ним см.: Kennell Ν.М. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta. P. 199 ff.

160

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. London; New York, 2002. P. 149.

161

Версия H. Кеннелла строится на основе гипотезы, будто Малая экклесия, о которой упоминает Ксенофонт в связи с заговором Кинадона (Hell. 111. 3. 8), состояла только из геронтов, царей и эфоров и, таким образом, в классический период имела в своем составе 33 члена. Далее он полагает, что когда в Спарте в 146 г. до н. э. была частично восстановлена доахейская структура правления, то совет (буле), созданный по ахейскому образцу, был сохранен точно так же, как количество его членов, — 33 человека: туда входили 5 эфоров, 5 номофилаков и 23 геронта. Иначе говоря, Н. Кеннелл утверждает, что сокращение герусии было произведено около 188 г. до н. э. по инициативе Филопемена, стратега Ахейского союза, не желающего раздражать спартанцев слишком уж резкими переменами их государственного устройства и сохранившего численный состав буле как аналога Малой экклесии за счет сокращения числа геронтов. По словам Н. Кеннелла, «герусия, состоящая из 23 членов, была частью рассчитанной на долгое время поразительно искусной переделки спартанских общественных институтов, проведенной Ахейской лигой» (Kennell Ν.М. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta. Р. 202).

162

Kennell N.M. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta. P. 202, n. 45. Cp.: Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 145 ff.

163

Адекватно перевести этот термин, сохранив его социальную сущность, очень затруднительно. В любом случае перевод будет приблизительным и описательным. Удачно, как нам кажется, его перевел С.А. Жебелев как раз в том месте «Политики», где речь идет о герусии: у него καλοικάγαθοί — это «люди высокого общества» (Arist. Pol. II. 6.1 5. 1270 b 24). Если говорить о древних источниках, то, как не раз уже было отмечено, случаи употребления выражений καλοίκάγαθοί и καλοίκάγαθία сравнительно редкие и поздние (не ранее сер. V в.). Перечень их см.: Wankel Н. Kalos kai agathos. Frankfurt, 1961. S. 148–156. Ни в одном документальном источнике, исходящем из самой Спарты, эти выражения не встречаются. Об употреблении их на спартанском материале см. статью Феликса Буррио (Bourriot F.. Kaloi kagathoi, kalokagathia έ Sparte aux 6poques archaique et classiquc // Historia. Vol. 45. 1996. №. 2. P. 129–140). Ф. Буррио, весьма произвольно тракгуя немногочисленные случаи употребления понятия καλοικάγαθοί в тех источниках, где речь идет о составе спартанской армии (Thuc. IV. 40. 2; Xen. Hell. V. 3. 8–9), приходит к весьма странному выводу, что это выражение вовсе не относилось к социальному делению общества, а употреблялось исключительно в отношении солдатской элиты. По его словам, только эта элита, официально признанная таковой государством, имела право носить звание καλοικάγαθοί и только она приобретала эксклюзивное право на получение доступа в герусию (Bourriot F. Kaloi kagathoi… Р. 131). Принимая за само собой разумеющееся, что в обществе «равных» не могло быть никакой аристократии, французский исследователь приходит к выводу, что «в Спарте ни происхождение, ни богатство не создавали kaloi kagathoi, но только поведение на поле боя… Kaloi kagathoi — это прежде всего смелые солдаты, для которых высший священный долг — защита родины. Это звание строго индивидуальное, оно не передастся по наследству, оно исчезает со смертью того, кто его получил» (Р. 135). Таким образом, усилиями Ф. Буррио возникла новая группа в спартанской армии, оформленная, но его мнению, как καλοικάγαθοί. Причем автор утверждает, что выражение kaloikajgaqiva было первоначально исключительно спартанским понятием…и вовсе не являлось универсальной ценностью аристократов» (Р. 137). По его словам, «термин kalos kagathos был введен в Афинах только во 2-й пол. V в. благодаря софистам, которые, заимствовав его в Спарте… воспользовались в своей пропаганде этим чудесным выражением как слоганом» (Р. 137). Вариант, предложенный Ф. Буррио, бесспорно, остроумен, но его нельзя доказать без явного насилия над текстом источников. На основании двух цитат из Фукидида и Ксенофонта, произвольно и неверно истолкованных, Ф. Буррио приходит к весьма сомнительным выводам, искажающим картину социальной структуры спартанского государства.

164

Miller J. Gerontes, Gerusia (3). Sp. 1265.

165

Так, Аристотель, сравнивая социальный состав спартанского эфората и карфагенского Совета ста четырех, использует выражение άριστίνδην, когда утверждает, что, в отличие от эфората, куца попадают случайные люди, «сто четыре избираются исключительно из людей благородного происхождения», т. е. по признаку знатности (Pol. II. 8. 2. 1272 b 37–38). О значении ajristivndhn см.: Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungenzur altcn Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 255 f., Anm. 2.

166

Oncken W. Die Staatslehre des Aristotcles in historisch-politischen Umrissen. Bd. I. Leipzig, 1870. S. 286.

167

Finley M. Economic et Societe en Grecc ancienne. Paris, 1984. P. 47.

168

См., например: Will Ed. Le monde grec et l'orient T. I. Paris, 1972. P. 439.

169

Насколько жестко на протяжении многих веков спартанцы придерживались возрастной нормы, трудно сказать. Но велика вероятность, что требования к возрасту постепенно смягчались. Демографическая ситуация в Спарте была настолько катастрофической, что, начиная по крайней мере с эпохи эллинизма, трудно было бы ожидать сохранения возрастного ценза в неизменном виде. Напомним, к примеру, что ни римский сенат, ни венецианская сеньория (оба названия произошли от лат. senex — старый, старик) не заключали в себе представления о возрасте.

170

По мнению Аристотеля, для аристократических государств губителен так называемый династический выбор (Pol. V. 5. 8. 1306 а 13–16: «Олигархия разрушается и в том случае, когда в ней образуется другая олигархия. Бывает это тоща, когда при немногочисленности полноправных граждан к занятию высших должностей допускаются не все эти немногие»).

171

Birgalias N. La Gerousia et les gеrontes de Sparte. P. 346, n. 55. Что касается возможности для эфоров попасть в герусию, то она весьма сомнительна. Сама по себе эта магистратура не давала каких-либо преимуществ ее носителям по завершении срока службы.

172

Вопрос о том, один или два дополнительных голоса получал каждый геронт, замещающий царя, спорен, так как источники противоречивы и не всегда ясны. Фукидид, по-видимому, имея в виду несколько двусмысленную фразу Геродота, что «геронты, родственники царей, в их отсутствие имеют их привилегии, располагая двумя голосами, а свой голос — третий» (VI. 57. 5; перевод дословный, так как Г.А. Стратановский, добавив слово «каждый», уничтожил тем самым имеющуюся в подлиннике двусмысленность), считает эту информацию ложной и только вводящей в заблуждение «прочих эллинов». Фукидид, не называя, однако, свой источник, исправляет эту ошибку, утверждая, что цари при голосовании в герусии имели только один голос, как и все прочие геронты (I. 20. 3). Как правило, современные исследователи склоняются к версии Фукидида (Scott L. Historical Commentary on Herodotos. Book 6. Leiden; Boston, 2005. P. 246). Судя по тому, что Фукидид, говоря о голосовании царей, употребляет глагол prostivqesqai (доел, прибавлять), нельзя исключить варианта, что цари голосовали в герусии последними (Gomme A.W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 138). Возможно, это было сделано для того, чтобы мнение царей не было для геронтов определяющим.

173

Levy Е. Sparte. Р. 206, II. 100.

174

Спартанская этика отличалась большим, чем это было принято в остальной Греции, уважением к старикам. В формирование этих представлений большой вклад внес участник Второй Мессенской войны поэт Тиртей. В своих элегиях он не раз затрагивал тему героической старости, призывая молодых воинов следовать примеру своих старших товарищей (Tyrt. fr. 6–7 Diehl³). По его словам, на прославленного воина, достигшего старости, смотрят все почтительно и «повсюду в собраниях народа друг перед другом спешат место ему уступить» (Tyrt. fir. 9 v. 37 sqq. Diehl³ Пер. В. В. Латышева).

175

Cartledge Р. Spartan Reflections. Р. 19.

176

Wallace R.W. Revolutions and a New Order in Solonian Athens and Archaic Greece // Origins of Democracy in Ancient Greece. Ed. K. A. Raaflaub, J. Ober & R. W. Wallace. Berkeley; London, 2007. Р. 66.

177

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 3.

178

BirgaJias N. La Gerousia et les gеrontes de Sparte. P. 347 f. Ст. Ходкинсон также считает; что в герусии находилось значительное число царских родственников (Hodkinson St. Property and Wealth in Classical Sparta. London, 2000. P. 359 ff.).

179

Birgalias N. La Gеrousia et les gеrontes de Sparte. P. 348.

180

Andrewes A. The Government of Classical Sparta. P. 4.

181

Forrest W.G. Legislation in Sparta // Phoenix. Vol. 21. 1967. P. 11–19.

182

MacDowell D. Spartan Law. Edinburgh, 1986. P. 7 f.

183

Birgalias N. La Gеrousia еt les gеrontes de Sparte. P. 342, n. 12.

184

Правда, у Геродота это несколько сомнительная похвала, поскольку, по его мнению, такое поведение было характерно скорее для негреческих народов, например для египтян. Стоит напомнить, что Геродот усматривал восточные черты и в излишне торжественной, по мнению эллинов, процедуре погребения спартанских басилевсов. По его словам, так хоронили своих царей «азиатские варвары» (VI. 58). Платон, явно в подражание этому «варварскому» спартанскому обряду, описывает пышные похороны, которые устраивались так называемым евфинам, высшим контролерам и одновременно жрецам его идеального государства — (Leg. XII. 947 b-е).

185

Powell A. Plato and Sparta: modes of rule and of non-rational persuasion in the Laws // The Shadow of Sparta. Ed. A. Powell and St. Hodkinson. London; New York, 2003. P. 281.

186

Об аргументации сторонников этой точки зрения см.: Powell A. Plato and Sparta. Р. 275.

187

Powell A. Plato and Sparta. P. 275.

188

Ближайшая аналогия спартанским геронтам — венецианские дожи, которые выбирались пожизненно из представителей патрицианских семей, уже прошедших все ступени государственной службы. Способ избрания дожей был многоступенчатым и очень запутанным. В течение длительного существования этой высшей выборной должности строго соблюдался возрастной ценз: дожами становились, как правило, весьма пожилые венецианцы между 60 и 70 годами, а нередко и после 70 лет. Так, например, Энрико Дандоло стал дожем в 75 лет (1193 г.), а Марино Фальеро — в 80-летнем возрасте (1354 г.). Средний срок правления дожей не превышал 9 лет. Длительная политическая стабильность Венеции отчасти объясняется тем, что государственный контроль оказался в руках старшего поколения. Так, в Венеции патриции не смели демонстрировать свое богатство, они даже были вынуждены носить одинаковую темную одежду, дабы не выделяться из общей массы горожан и не вызывать социальной зависти.

189

Powell A. Plato and Sparta. Р. 279.

190

Finley. М.I. The Elderly in Classical Antiquity // Greece & Rome. 2nd series. Vol. 28. 1981. № 2. P. 161. Софокл написал свою последнюю пьесу «Эдип в Колоне», когда ему было около 90 лет, Еврипид своих «Вакханок» и «Ифигению в Авлиде» — в возрасте около 80, Исократ сохранял работоспособность чуть ли не до ста лет. И таких примеров не так уж мало.

191

Лосев А.Ф. Критические замечания к диалогу // Платон. Сочинения в трех томах. Том. 3. Часть 2. М., 1972. С. 602.

192

Ксенофонт, рассказывая о нападении Эпаминонда на Спарту, объясняет панику, начавшуюся в городе, крайне малым числом защитников (Hell. VI. 5. 28). В «Лакедемонской политик» он называет Спарту одним из самых малонаселенных городов (1. 1).

193

Meyer Ed. Lykurgos von Sparta. S. 257, Anm. 1.

194

Ollier Fr. Le Mirage Spaitiate. T. I. Paris, 1933. P. 315 ff.

195

Доватур А.И. Политика и Политик Аристотеля. М.; Л., 1965. С. 249.

196

Там же.

197

Процитируем этот отрывок, ибо он, взятый в качестве образца, в дальнейшем будет широко растиражирован древними политологами: «Чужеземец, размышляя о государственном устройстве Лакедемона, я не могу так вот сразу указать, к какому роду его следует причислить. Оно похоже даже на тиранию, так как власть эфоров в нем удивительно напоминает тираническую. А иной раз мне кажется, что моя родина похожа на самое демократическое из всех государств. В свою очередь, было бы во всех отношениях странным не признать в ней аристократию. Впрочем, есть у нас и пожизненная царская власть…» (Plat. Legg. IV. 712 d).

198

Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 228.

199

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 94.

200

Andrewes A. Greek Tyrants. London, 1956. P. 74.

201

Huxley G.L. Early Sparta. London, 1962. P. 47.

202

См., например: Cartfeledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 В. C. London, 1979. P. 131; Hodkinson St. The Development of Spartan Society and Institutions in the Archaic Period // The Development of the Polis in Archaic Greece / Ed. L. G. Mitchell & P. J. Rhodes. London; New York, 1997. P. 46; Raaflaub K.A., Ober J., Wallace R.W. Origins of Democracy in Ancient Greece. London, 2007. P. 37.

203

Schulthess О. Homoioi // RE. Bd. VIII. 1913. Sp. 2254.

204

Собственно говоря, «народом» для спартанцев стали периеки. Но их положение вовсе не совпадало с положением демоса внутри гражданского коллектива любого другого греческого полиса. Периеки, по-видимому, были гражданами своих собственных лаконских общин, подчиненных Спарте, и в правовом отношении рассматривались как иностранцы. О спартанских периеках см. работы А.В. Зайкова, в частности: Зайков А.В. К вопросу о статусе лакедемонских периеков // Исседон. Т II. Екатеринбург: Уральский гос. ун-т, 2003. С. 16–44; Том III. 2005. С. 69–85.

205

Amheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. London: Thames & Hudson, 1977. P. 109.

206

Наличие знати внутри сословия «равных» отрицали, например, Эд. Мейер (Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // Idem. Forschungcn zur alten Gcschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 255), В. Эрснберг (Ehrenberg V. Der Damos im archaischcn Sparta // Hermes. Bd. 68. 1933. 8. 290) и Г. Мичелл (Michell H. Sparta. Cambridge, 1952. P. 43). Они, конечно, правы в том смысле, что родовая аристократия перестала быть правящим сословием, но полностью она не исчезла.

207

М. Арнхейм обратил внимание на то, что остаточные следы неравенства в Спарте проявлялись главным образом в исключительном доступе аристократии в герусию. Аристократический совет старейшин был противовесом «демократической» диктатуре эфоров (Amheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. P. 88).

208

Суриков И.Е. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. № 1. С. 20.

209

Cartledge Р. Sparta and Lakonia. Р. 135.

210

О значении этого термина существует обширная литература. См., в частности, комментарии по поводу значения слов εύνομία и εύνομείσθαι у А. Гомма (Gomme A.W.A. Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 128) и H. Хэммонда (Hammond N.G.L. The Creation of Classical Sparta I I Idem. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 71–72, n. 1).

211

Имеется в виду, конечно, аристократическая исономия. Геродот впервые использовал это слово в ином значении — как синоним демократии (III. 82. 6). Об исономии см.: Ehrenberg V. Origins of Democracy // Historia. Bd. 1. 1950. Hf. 4. P. 526, 530 ff.

212

Некоторые исследователи, вопреки объяснению Плутарха, считают поправку интегральной частью Большой ретры. Литературу по этой проблеме и ее обсуждение см.: Wees Н. van. Tyrtaeus' Eunomia: Nothing to Do with the Great Rhetra // Sparta: New Perspectives / Ed. St. Hodkinson & A. Powell. London, 1999. P. 20 ff.)

213

Нововведение заключалось в лишении народа права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений. Теперь только герусия была вправе решать, продолжать ли дискуссию в апелле или прекратить ее и распустить собрание.

214

Amheim Μ.Т.W. Aristocracy in Greek Society. P. 90.

215

Wade-Gery H.T. The Growth of the Dorian States // CAH. Vol. III. 1925. P. 561.

216

Укажем на возможную параллель. Судя по этимологии слова suffragium (от fragor — шум, громкие рукоплескания), голосование в комициях в царский период также могло производиться с помощью крика. На это сходство римской и спартанской практик обратила внимание И.Л. Маяк (Маяк И.Л. Рим первых царей. М.: МГУ, 1983. С. 236).

217

Поскольку никаких иных данных о способе избрания эфоров у нас нет, кроме краткого и не совсем ясного свидетельства Аристотеля, в науке нередко высказывались сомнения в самой возможности т. н. демократического выбора эфоров. Так, известный отечественный антиковед и медиевист В.Г. Васильевский еще в середине XIX в. писал: «Избрание их попадало тем или другим путем в руки господствующей олигархии; эфоры избирались из среды всех, но не всеми» (Васильевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 130).

218

Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. С. 222.

219

Rahe Р.A. The Selection of Ephors at Sparta // Historia. Bd. 29. 1980. Hf. 4. P. 387.

220

Will Ed. Le monde grec et l'Orient. T. I. Paris, 1972. P. 439.

221

Кареев Н. Государство-город античного мира. СПб, 1903. С. 122, прим.

222

Szanto. Ephoroi // RE. Bd. V. 1905. Sp. 2861.

223

Рассел Б. История западной философии. Изд. 3. Новосибирск, 2001. С. 141 сл.

224

Meyer Ed. Lykuigos von Sparta. S. 255. Am. 2.

225

Hasebroek J. Gricchische Wirtschafts- und Gcsellschaftsgeschichtc bis zur Perseizeit. Bd. I. Tubingen, 1931. S. 202.

226

Андреев Ю.В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит). СПб., 2004. С. 31 сл.

227

Другую крайность в отношении к Спарте мы находим, в частности, у известного западного политолога Карла Поппера. Его точка зрения также во многом продиктована современными ему реалиями — противостоянием западной демократии восточному тоталитаризму в лице главным образом Советского Союза. В своем знаменитом сочинении «Открытое общество и его враги» Карл Поппер характеризует спартанское политическое устройство как «застойный олигархический племенной режим… исключительно враждебный по отношению к личности». Он обвиняет Платона в том, что тот, «подобно другим милитаристам, восхищается Спартой» и в своих «Законах» копирует установления спартанского тоталитарного полиса (ы Открытое общество и его враги. Т. I. М., 1992. С. 141, 223).

228

Homblower S. Creation and Development of Democratic Institutions in Ancient Greece // Democracy: The unfinished journey 509 B.C. to A.D. 1993 / Ed. J. Dunn. Oxford, 1993. P. 1.

229

Hansen M.H. The 2500th Anniversary of Cleisthenes' Reforms and the Tradition of Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics. Athenian Democratic Accounts Presented to David Lewis / Ed. R. Osborne & S. Homblower. Oxford, 1994. P. 33.

230

Jones N.F. Politics and society in ancient Greece. New York, 2008. P. 45.

231

Cartledge Р. Spartan Reflections. Berkeley; Los Angeles, 2001. Р. 33, n. 63.

232

Murray O. Early Greece. 2nd ed. London, 1993. P. 162.

233

Raaflaub K.A., Ober J., Wallace R.W. (eds). Origins of Democracy… P. 40.

234

Суриков И.Е. Динамика гендерной ситуации в аристократических и демократических Афинах // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. М., 2007. № 14. С. 110.

235

Суриков И.Е. Античная Греция… С. 227.

236

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии… С. 94.

237

Выражение это не очень удачное, поскольку спартанских граждан менее всего можно причислить к крестьянам. Они жили на ренту и непосредственного отношения к обработке земли не имели.

238

Андреев Ю.В. 1) Античный полис и восточные города-государства // Античный полис. Л., 1979. С. 25; 2) Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 209, 215 и прим. 75.

239

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. 2-е изд. СПб., 2004. С. 236.

240

Andrewes A. Greek Tyrants. P. 73.

241

Andrewes A. The Government of Classical Sparta // Idem. Ancient Society and Institutions. Oxford, 1966. P. 16.

242

Gomme A.W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 129.

243

Cartledge Р. Spartan Justice? Or «the State of the Ephors»? // Dike: Rivista di storia del diritto greco ed ellenistico. T. 3. Milano, 2000. P. 21 f.

244

Андреев Ю.В. Античный полис и восточные города-государства. С. 25.

245

Dawson D. Cities of the Gods: Communist Utopias in Greek Thought. Oxford, 1992. P. 27.

246

Суриков И.Е. Античная Греция… С. 226.

247

Hodkinson St. The Development of Spartan Society and Institutions… P. 53.

248

Richer N. Les fiphores. Etudes sur lliistoirc et sur l'image de Sparte (VIIIе — IIIe sidclcs avant Jesus-Christ). Paris, 1998. P. 301.

249

Will Ed. Le mondе grеc еt l'Orient. T. 1. P. 440.

250

Raaflaub K.A., Ober J., Wallace R.W. (eds). Origins of Democracy… P. 41.

251

Cartledge P. Spartan Reflections. P. 26.

252

См., например: Hammond N.G.L. Studies in Greek History. Oxford, 1973. P. 55.

253

Йегер В. Пайдейя. Воспитание античного грека. Т. 1. М., 2001. С. 514. Прим. 71.

254

Суриков И.Е. Динамика гендерной ситуации… С. 110.

255

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. С. 237.

256

Ehrenberg V. Sparta // RE. 2. Reihc. Bd. III. Hbbd. 6. 1929. Sp. 1402.

257

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии… С. 95.

258

Шишова И.А. Раннее законодательство и становление рабства в ангинной Греции. Л., 1991. С. 103, прим. 38.

259

О нефиларховой традиции правления и реформ Лгиса IV см.: Fuks А. Non-Phylarchcan Tradition of the Programme of Agis IV // CQ. N. S. Vol. 12. 1962. № 1. P. 118–121.

260

Bux E. Zwei Sozialistische Novellen bei Plutarch // Klio. Bd. 19. 1925. S. 413–431; Hadas M. The Social Revolution in third-century Sparta // Classical Weekly. Vol. 26. 1932. № 10. P. 73; Oliva P. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. P. 213 f. и n. 2.

261

О подобных аналогиях и их неправомерности см. обзор II. Оливы: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 215 f.

262

См., например: Ласи P.M. Применимость понятия революции к реформам Агиса, Клеомена и Набиса в Спарте // ВДИ. 2000. № 4. С. 79. Историографические обзоры по реформаторскому движению в эллинистической Спарте см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 213–218; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. 2nd ed. London; New York, 2002. P. 39 f.; 240, n. 2–3.

263

Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху // Эллинизм: экономика, политика, культура / Под ред. Е.С. Голубцовой. М.: Паука, 1990. С. 169 сл.

264

Здесь и далее имеется в виду до н. э.

265

Д. Лотце считает, что в эллинистической Спарте мофаки представляли собой довольно многочисленную группу населения. По его словам, «наличие множества мофаков во время Филарха… это феномен, который является позднейшим результатом весьма длительного развития» (Lotze D. Мοθακες // Historia. Bd. XI. 1962. Hf. 4. S. 432).

266

О социальной структуре и численном составе тех, кому предназначались 4500 клеров, см.: Fuks A. The Spartan Citizen Body in the Mid-Third Century В. C. and the Enlargement proposed by Agis IV // Athenaeum. Vol. 40. 1962. P. 246; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 223 и n. 3.

267

Васильевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 149.

268

В этом уверен, например, Ф. Оллье (Ollier F. Le Mirage Spartiate. T. II. Paris, 1943. Ρ. 114 s.). Обзор мнений см.: Oliva Р. Sparta and her social Problеms. Р. 216 f.; Дарвин А.Л. Сфер Борисфенит и реформаторское движение в Спарте (историография вопроса) // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира / Под ред. Э. Д. Фролова. Вып. 2. СПб., 2003. С. 180 и прим. 31, 32.

269

О деятельности Сфера в Спарте см. в особенности: Ollier F. Le philosophe stoicien Sphairos ct l'оеuvre reformatricе dеs rois de Sparte Agis IV et Cleomenе III // REG. T. 49. 1936. P. 536–510, Дарвин А.Л. Сфер Борисфенит... С. 171–190.

270

Иногда это влияние сильно преувеличивается (Вuх Е. Zwei sozialistische Novellen bei Plutarch. S. 413) или, наоборот, преуменьшается (Africa Th. Philarchus and the Spartan Revolution. Berkley, 1961. P. 22).

271

Плутарх определяет врагов и друзей реформы не по их социальному положению или политическим взглядам, но по их возрасту. Это разделение граждан на добродетельную молодежь и коррумпированных стариков, без сомнения, отражает, с одной стороны, морализаторский взгляд Филарха, с другой стороны, является результатом фактического положения вещей: спартанская молодежь в силу своей молодости и полученного в школе стоиков образования была более подготовлена к восприятию новых идей.

272

О Гиппомедонте см.: Fuks A. Non-Phylarchean Tradition of the Programme of Agis IV. P. 118–121.

273

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 221.

274

Об особом положении женщин в Спарте и их имущественных правах см.: Андреев Ю.В. Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире. М., 1995. С. 44–62.

275

Ст. Ходкинсон полагает, что спартанские женщины владели теми же самыми наследственными правами, которые для V в. зафиксированы в Гортинских законах, т. е. правом на половину доли, предназначенной сыну. Таким образом, по его мнению, спартанские женщины оставались наследницами даже при наличии сыновей (Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. A. Powell. London, 1989. P. 82).

276

Cartledge F.; Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. Р. 43.

277

Об исключительной важности идеологического фактора см.: Shimron В. Late Sparta. The Spartan Revolution 243–146 В. C. Buffalo, 1972. P. 18 f.

278

Васильевский В.Г. Политическая реформа… С. 156.

279

Cartledge Р.; Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 46.

280

Почти во всех кризисных ситуациях спартанцы, как правило, обращались именно в Дельфы. См.: Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. A. Powell London, 1989. P. 154 f. Случаи обращения к другим оракулам редки.

281

Таламы — община периеков на восточном побережье Мессенского залива.

282

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 44.

283

Таково, в частности, мнение С.Я. Лурье. По его словам, «если Большая ретра первоначально и была сформулирована как изречение оракула, то это был древний спартанский оракул Пасифаи в Таламах» (Лурье С.Я. История Греции. СПб., 1993. С. 226, прим. 3).

284

По свидетельству Плутарха, Ликург разделил всю землю на тридцать тысяч равных клеров для периеков и девять тысяч — для спартанских семей (Lyc. 8). Эти цифры ровно в два раза больше, чем предлагал Агис. Такое буквальное совпадение, конечно, вызывало и вызывает сильные сомнения в аутентичности данных Плутарха. Уже Дж. Грот, у которого в XIX в. было немало последователей, особенно в Германии, пытался доказать, что предание о равном распределении земли было измышлением, родившимся не ранее III в. в среде сторонников реформ Агиса и Клеомена (Grote G. History of Greece. 2nd ed. Bd. II. New York, 1859. P. 399 f.). Эта точка зрения не раз повторялась в англо-американской историографии XX в. (Michell Н. Sparta. Cambridge, 1952. Р. 43; Jones А.Н.М. Sparta. Oxford, 1967. P. 42 f.). Так, no мнению П. Кэртлиджа, сохраненное Плутархом предание о ликурговом переделе земли представляет собой не более чем обратную проекцию аграрных реформ Агиса и Клеомена (Cartledge Р. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300 — 362 В. C. London, 1979. P. 169).

285

Несмотря на старания ученых, мы так и не имеем точного ответа на вопрос, что собой представляла та «гражданская земля», о которой говорит Полибий. В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, по-видимому, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любую минуту могла быть конфискована для нового передела. К сожалению, источников, хоть как-то проливающих свет на земельный вопрос в Спарте, очень мало, и даже те, что имеются, не поддаются однозначному толкованию.

286

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 222, n. 3.

287

Земли периеков, особенно ближе всего расположенные к Спарте, стали, скорее всего, объектом скупки для имущей части спартанцев. Согласно традиции, процесс накопления дополнительной земельной собственности начался уже в V в., ускорился по окончании Пелопонесской войны, а к III в. привел к катастрофическому неравенству в доходах среди спартиатов (Нет. VI. 61. 3; VII. 134. 2; Thuc. I. 6.4; Xen. Lac. pol. 5. 3; 6. 4; Hell. VI. 4.10–11; Arist. Pol. II. 6. 10. 1270 a 18). Легальное инвестирование капиталов в землю путем приобретения нескольких участков и образования из них обширных «латифундий» позволяло богатым спартиатам поддерживать свою жизнь на очень высоком уровне.

288

Об экономическом и социальном равенстве граждан как главной цели реформ Агиса и Клеомена см.: Fuks A. Agis, Cleomenes, and Equality // CIPh. Vol. 57. 1962. №. 3. P. 161–166.

289

Она еще существовала во времена Аристотеля (Pol. IV. 7. 5. 1294 b 23–25). Это подтверждает и Плутарх: он сообщает, что эфор 331/330 г. Этеокл отказался дать в заложники македонскому полководцу Антипатру пятьдесят спартанских мальчиков, боясь «оставить их без принятого у спартанцев с прадедовских времен образования: ведь тогда они не смогут стать гражданами» (Моr. 235 b).

290

Основываясь на данных Филарха, Д. Лотце приходит к выводу, что, по крайней мере в III в., богатые спартиаты широко использовали мофаков в качестве окружения для своих собственных сыновей (Lotze D. Μόθακες. S. 430 f.).

291

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 42.

292

По мнению Н. Биргалиаса, процедура принятия решений в пользу герусии была изменена именно в эллинистическую эпоху (Birgalias N. La Gerousia et les gerontes de Sparte // Ktema. № 32. 2007. P. 342).

293

Как полагает П. Олива, это уточнение внесено Плутархом (или Филархом) для большего драматического эффекта и может не соответствовать действительности (Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 224 и n. 4).

294

На этот счет высказываются различные мнения. Так, Э. Эндрюс полагал, что заседание народного собрания носило неформальный характер и было собрано только для выяснения мнения большинства (Andrewes А. The Government of Classical Sparta // Ancient Society and Institutions. Studies presented to V. Ehrenberg. Oxford, 1966. P. 4). В.Дж. Форрест утверждал, исходя именно из этого примера, что вся процедура принятия решений в Спарте была двухэтапной и требовала четырех заседаний в такой последовательности: герусия, апелла и снова герусия и апелла. На первом этапе происходило только обсуждение (как в гepycии, так и в апелле), а на втором принималось окончательное решение (Forrest W.G. Legislation in Sparta // Phoenix. Vol. 21. 1967. P. 11–19). Но, как полагает Д. Макдоуэлл, эта гипотеза крайне ненадежна. По его словам, «если герусия и народное собрание иногда обсуждали предложение более чем на одном заседании, это не доказывает, что они должны были делать так в каждом случае. Чтобы проявить осторожность, лучше сказать, что существовали три необходимые стадии для принятия закона: предложение инициировалось эфором, передавалось в герусию и наконец ратифицировалось народным собранием» (MacDowell D.M. Spartan Law. Edinburgh, 1986. P. 7 f.).

295

Царь из династии Агиадов, правил с 252 по 235 г., с перерывом между 243 и 241 гг. В молодости находился при дворе престарелого Селевка I и даже женился на дочери какого-то сирийского правителя (Plut. Agis 10. 4; 11. 2, 6; 3. 9). Однако после гибели царя Акротата около 260 г. Леонид вернулся в Спарту, чтобы стать опекуном его сына и своего внучатого племянника Арея II (Plut. Agis 3. 8; Paus. III. 6. 6). После смерти малолетнего Арея он занял престол Агиадов, поскольку прямых наследников не осталось. В Спарте Леонид имел не очень хорошую репутацию как человек, развращенный восточной роскошью, беспринципный и по-азиатски высокомерный.

296

«На основании одного древнего закона, запрещавшего Гераклидам приживать детей с чужестранкой и грозившего ему смертью, если он покидает Спарту, чтобы поселиться в другой стране» (Plut. Agis 11). Плутарх — единственный автор, который упоминает о подобном законе. Скорее всего, речь могла идти не столько о писаном законе, сколько о многовековой практике, вписывающейся в общую концепцию ксенеласии. Леонид, проведший многие годы за границей, стал для спартанцев чужеземцем, к которому позволительно было применить, пусть и в искаженной форме, освященный еще Ликургом традиционный правовой институт. Диффамация Леонида, скорее всего, проходила в рамках именно такой «новой» концепции ксенеласии. Хотя тот факт, что Леонид имел жену не спартанку и даже не гречанку, не помешал ему в 252 г. занять престол. В тот момент на такую «мелочь» не обратили внимания. Но при острой партийной борьбе в ход пошли все аргументы, способные скомпрометировать оппонентов. Точно так же в 491 г. царь Клеомен избавился от своего соправителя Демарата, обвинив последнего в незаконном происхождении (Her. VI. 61–64). Надо заметить, что Демарат к тому времени уже был царем около 20 лет.

297

Beloch К. GG2. Bd. IV. 1. Leipzig, 1927. S. 324 ff.

298

McQueen Е.I. The Eurypontid House in Hellenistic Sparta // Historia. Bd. 39.1990. № 2. P. 163–181.

299

См. особенно: Fufo A. The Spartan Citizen Body…P.244–263; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 214 ff.; Shimron B. Late Sparta… P. 14 ff.

300

Cartledge P.A., Spawforth A.J. Hellenistic and Roman Sparta. P. 47.

301

Долги у имущей части спартиатов были результатом роскошного образа жизни. Филарх дает описание дорогостоящих пиров, которые устраивали богатые граждане (FHGI. 346).

302

Так думают, в частности, Ф. Уолбанк (Walbank F.W. Macedonia and Greece // САН. Vol. VII, 1. 2006. P. 253) и П. Олива (Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 226).

303

Это единственная дата царствования Агиса, которая может быть определена с достаточной степенью точности.

304

Hadas М. The Social Revolution in third-century Sparta. P. 73.

305

О возможных причинах отказа см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 227; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 47.

306

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 210; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 50 ff.

307

Jones N.F. Politics and Society in Ancient Greece. Connecticut; London, 2008. P. 44.

308

Africa Th. Phylarchus, Toynbee, and the Spartan Myth // Journal of the History of Ideas. Vol. 21. 1960. № 2. P. 267.

309

Shimron B. Polybius and the Reforms of Cleomcncs III // Historia. Bd. 13. 1964. Hf. 2. P. 148 f.

310

Кошеленко Г.А. Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма): учеб. пособие / Под ред. В. П. Кузищина. М.: Наука, 1990. 1982. С. 105.

311

Историографические обзоры по этой теме см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. P. 213–218; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta: a tale of two cities. 2nd ed. London; New York, 2002. P. 39 f.; 240, n. 2–3.

312

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. Р. 49.

313

Ollier Fr. Le philosophe stoicien Sphairos et l'oeuvre reformatrice des rois de Sparte Agis IV et Сleоmene III // REG. T. 49. 1936. P. 552; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 210; 216; 243; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 50 ff.; Давыдова Л.С. Тирания Набиса в Спарте // Проблемы истории Античности и Средних веков. М., 1982. С. 26; Перова В.И. Социально-политическая борьба в Греции в период экспансии Рима (210–146 гг. до н. э.): Автореф. дисс… канд. ист. наук. Л., 1983. С.10 сл.; Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху // Эллинизм: экономика, политика, культура / Под ред. Е.С. Голубцовой. М.: Наука, 1990. С. 141–185.

314

Здесь и далее имеется в виду до н. э.

315

Здесь и далее при датировке мы в основном руководствовались данными, взятыми из известного просопографического словаря: Bradford A.S. A Prosopography of Lacedaemonians from the Death of Alexander the Great, 323 B.C. to the Sack of Sparta by Alaric, A. D. 396. Munchen, 1977.

316

В круг обязанностей спартанских царей входил выбор мужа для наследницы-сироты, которая после смерти своего отца наследовала все его имущество, включая земельный надел (Her. VI. 57. 5).

317

Формально в этом не было ничего противозаконного, хотя мы не знаем больше случаев браков между представителями Агиадов и Еврипонтидов. По-видимому, две царские династии до этого прецедента никогда не заключали между собой брачных союзов (Her. VI. 39; VII. 205).

318

Молодость Леонид провел на Востоке при дворе престарелого Селевка I (Plut. Agis 10. 4; II. 2–6). В Спарте Леонид пользовался не очень хорошей репутацией как человек, развращенный восточной роскошью, беспринципный и высокомерный, менее всего склонный следовать «отеческим» обычаям и нравам.

319

Имущественная независимость спартанских женщин — чисто спартанское явление. По крайней мере к концу эллинистического периода некоторые знатные спартанки обладали огромным состоянием и имели право свободно им распоряжаться (Arist. Pol. II. 6. 11. 1270 a; Plut. Agis 7. 5; 9. 6).

320

Два трактата Сфера непосредственно были посвящены Спарте: «О спартанском государственном устройстве» в «О Ликурге и Сократе» (Diog. Laert. VII. 178).

321

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 232.

322

Africa Th. Philarchus and the Spartan Revolution. Berkeley, 1961. P. 18; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 232 f.

323

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 231 и n. 5.

324

Africa Th. Philarchus and the Spartan Revolution. P. 22.

325

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 51.

326

Одним из самых больших дипломатических успехов Ахейского союза было присоединение к нему аркадского центра Мегалополя благодаря соглашению с тираном Мегалополя Лидиадом. В ответ на добровольный отказ от власти Лидиад был выбран стратегом Ахейской лиги на 234/3 г. Мегалополь присоединился к Ахейской лиге как раз, когда Клеомен оказался на спартанском троне. В результате обострилось соперничество между Спартой и ее западным соседом. Лидиад, пользовавшийся большим влиянием в союзе, выступал за немедленное начало военных действий против Спарты (Plut. Arat. 30. 5). Ситуация для Спарты осложнилась еще больше, когда три важных пелопоннесских полиса Аргос, Флиунт и Гермиона присоединились к Ахейской федерации. Таким образом, Спарта оказалась окруженной и с запада и с севера членами враждебного ей союза. Дипломатическим успехом Спарты было формирование антиахейского блока, куда вошло несколько аркадских городов, бывших союзников Этолии, среди них Мантинея, Тегея, и Орхомен. Война, которая получила в истории наименование Клеоменовой (229–222 гг.), началась со столкновения Спарты и Мегалополя.

327

Iladas М. The Social Revolution in third-century Sparta // Classical Weekly. Vol. 26. 1932. № 10. P. 74.

328

Задолго до Клеомена уровень морали в обществе уже был таков, что взятки стали брать не отдельные чиновники, а целые коллегии чуть ли не в полном составе, в том числе и коллегия эфоров (Arist. Pol. II. 6. 14. 1270 b). Моделируемая Аристотелем ситуация, когда четверо эфоров из пяти получили деньги за предательство интересов родины, являлась вполне узнаваемой и не могла поразить воображение греков. Аристотель, по-видимому, знал не один случай коррупции в среде эфоров и считал это явление обычным для современной ему Спарты (Arist. Rhetor. III. 18. 6. 1419 а 30–35).

329

Васильевский В.Т. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 269.

330

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. Р. 51.

331

MacQueen Е.I. The Eurypontid House in Hellenistic Sparta // Historia. Bd. 39. 1990. № 2. P. 178 f.

332

Полностью оправдывает Клеомена У. Тарн (Tarn W. Cleomenes III of Sparta and the Revolution // CAH. Vol. VII. Cambridge, 1927. P. 753).

333

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 239.

334

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 204; Shimron В. Some Remarks on Phylarchus and Cleomenes III // RFIC. Vol. 94. 1966; P. 456; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 241.

335

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 242.

336

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 50.

337

Военная кампания 227 г. оказалась для Клеомена успешной; он одержал значительную победу над ахейцами под Мегалополем и захватил несколько аркадских городов, входящих в Ахейскую лигу (Polyb. II. 51. 3; Plut. Cleom. 6.3–7; Arat. 37).

338

Эти двое мофаков воспитывались вместе с Клеоменом и позже вошли в его свиту. По их поводу Д. Лотце замечает: «С большой степенью вероятности можно утверждать, что они были незаконными детьми царственных отцов и илоток. В любом случае это была очень большая честь — быть σύντροφοι царей» (Lotze D. Μόθακες // Historia. Bd. 11.1962. Hf. 4. S. 431).

339

Такой вывод можно сделать на основании указания Плутарха, что при царе Агисе в Спарте было около ста подобных семей (Agis. 5. 6–7).

340

Tarn W. Cleomenes III of Sparta and the Revolution. P. 754.

341

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. С. 217.

342

В Большой ретре эфорат не фигурирует (Plut. Lyc. 6. 2–3). Отсюда уже в древности возникла версия, что эфорат появился позже вне какой-либо связи с Ликургом. Ко времени Аристотеля эта версия, по-видимому, стала общепринятой (Arist. Pol. V. 9. 1. 1313 а 25–34). Ее распространению во многом способствовали сами цари. Они были жизненно заинтересованы в том, чтобы лишить эфорат ореола святости и неприкосновенности, объявив его институтом, никак не связанным с Ликургом.

343

Спартанские цари и их ближайшие родственники обладали значительным имуществом и являлись наиболее состоятельными людьми в Спарте. Об этом свидетельствуют, в частности, огромные штрафы, к которым присуждали царей (Thuc. V. 63; Diod. XII. 78; Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.). Штрафы были, вероятно, соразмерны их состоянию. В эпоху эллинизма спартанские царские дома обладали такими финансовыми возможностями, что мощи на собственные средства проводить даже дорогостоящие социально-экономические реформы. Так, например, имущество Агиса IV, которое он передал в общее пользование, заключалось в обширных полях и пастбищах, а также в шестистах талантах (Plut. Agis 9).

344

Плутарх в биографии Агиса перечисляет главные пункты его программы, представленные на обсуждение в герусию (Agis 8). Это перераспределение земли, отмена долгов, увеличение гражданского коллектива и восстановление прежнего образа жизни, т. е. общественного воспитания и общественных обедов. Этот перечень точно совпадает с программой Клеомена.

345

Shimron В. Polybius and the Reforms of Cleomenes III. P. 149, 152.

346

Ibid. Р. 153.

347

Africa Th. Cleomenes III and the Helots // California Studies in Classical Antiquity. Vol. 1. 1968. P. 3.

348

П. Кэртлидж полагает, что старые кредиторы восстановили заемные документы, сожженные в 242 г. (Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52).

349

Здесь речь идет о перевооружении спартанской армии по македонскому образцу. В других греческих полисах македонский тип оружия применялся уже давно, так что и тут консервативная Спарта безнадежно отстала.

350

В гипомейонах, как правило, видят спартанских граждан, лишившихся из-за бедности большей части своих политических прав, может быть, кроме права участвовать в народном собрании.

351

Не исключено, что они были незаконными сыновьями царя Леонида и единокровными братьями Клеомена.

352

О дискуссии по поводу существования общественного земельного фонда см. Дарвин А.Л. Причины спартанской олигантропии и цели реформ Агиса и Клеомена в III в. до н. э. // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира / Под ред. Э.Д. Фролова. Вып. 3. СПб., 2004. С. 240 сл.

353

Fuks A. Agis, Cleomcncs, and Equality // CIPh. Vol. 57. 1962. №. 3. P. 162; Walbank F.W. Cleomenes' revolution // CAH. 2nd ed. Vol. VII. P. 1. Cambridge, 2008. P. 458.

354

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

355

Ibid. P. 53.

356

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

357

Ollier F. Le philosophe stoicien Sphairos… P. 565 s.

358

По мнению П. Кэртлиджа, сисситии в эпоху эллинизма еще существовали, но скорее как форумы для роскошной демонстрации богатства (Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 42).

359

Schomann G.К., Lipsius J.Н. Griechische Alterthumer. 4. Aufl. Bd. I. Berlin, 1897. S. 301.

360

П. Олива приводит большой список сторонников этой идеи, среди которых такие авторитеты, как Б. Низе, Г. Бузольт, Т. Леншау (Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 245 и n. 3). Того же мнения придерживался и В.Г. Васильевский. Он полагал, что патрономы «заменили собою эфоров в некоторых второстепенных пунктах, входивших в круг обязанностей эфората» (Васильевский В.Г. Политическая реформа… С. 273, прим. 1).

361

Данный термин можно перевести как «охранители наследственного закона и порядка».

362

См. обстоятельный перечень у II. Оливы: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 245 и n. 5.

363

Cariledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 51.

364

H. Кеннелл, пытаясь объяснить, почему в надписи I в. н. э. указана нетрадиционная численность геронтов — 23, выдвигает остроумную, но недоказуемую гипотезу. По словам Н. Кеннелла, «герусия, состоящая из 23 членов, была частью рассчитанной на долгое время и поразительно искусной переделки спартанских общественных институтов, проведенной Ахейской лигой» (Kennell Ν. М. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta // Hesperia. Vol. 61. 1992. №. 2. P. 202).

365

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 145 ff.

366

Tarn W. Cleomenes III of Sparta and the Revolution. P. 754; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

367

О надписях римского периода, где упоминается герусия, и комментарий к ним см. в статье Н. Кеннелла (Kennell N. M. IG V 1, 16 and the Gerousia of Roman Sparta. P. 193–202). Герусия в римской Спарте была существенно ограничена в своих правах и возможностях. Ни о какой независимой политике уже не могло быть и речи. Как правило, герусия действовала в тандеме с другими органами власти, входя в созданный при ахейцах объединенный совет, включавший геронтов, эфоров и патрономов.

368

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 246, n. 2.

369

Сизов С.К. Ахейский союз. История древнегреческого федеративного государства (281–221 гг. до н. э.). М., 1989. С. 112 сл. и прим. 52–55.

370

Об этом см.: Сизов С.К. Ахейский союз. С. 109–120.

371

Там же. С. 113 и прим. 59.

372

Там же. С. 119.

373

О дискуссии на эту тему см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 258 и n. 1–3.

374

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 53 f.

375

Ibid. P. 53.

376

На последнем этапе борьбы с Антигоном Клеомен постоянно испытывал недостаток средств (Plut. Clеom. 27. 4–5; 11). По словам Плутарха, «он был уже едва способен платить жалованье наемникам и давать содержание гражданам» (27. 4–5).

377

Большинство историков понимают текст Плутарха вполне однозначно — Клеомен освободил шесть тысяч илотов и одну треть из них зачислил в свою армию. Т. Африка полагает, что практически все эти экс-илоты вскоре погибли в битве при Селласии (Africa Th. Cleomenes III and the Helots. P. 5). Но существует и другая интерпретация, возникшая из-за некоторой двусмысленности самого текста Плутарха. Так, например, Морис Добье уверен, что две тысячи гоплитов, вооруженных по македонскому образцу, не были илотами. Он полагает, что илоты никак не могли обладать достаточными навыками, чтобы быть немедленно зачисленными в армию. В качестве еще одного аргумента он указывает на то, что ни Плутарх, ни Полибий среди контингентов, участвующих в битве при Селласии, не упоминают воинов-илотов (Daubies М. Cleomene III, les hilotes et Sellasie // Historia. Bd. 20. 1971. № 5/6. P. 666 ss.).

378

Africa Th. Cleomenes III and the Helots. P. 11.

379

В параллель к этому месту Плутарха можно привести любопытное свидетельство Архемаха, что «многие пенесты были богаче своих господ» (Archemach. ар. Athen. VI. 264 а-b).

380

Немногим рапсе, в 240 г., этолийцы увели в рабство из Лаконии 50 тысяч илотов (Plut. Cleom. 18. 3).

381

Тиран Набис (206–192), по-видимому, был первым спартанским государственным деятелем, который провел широкомасштабную акцию по освобождению илотов. Этот акт Полибий связывает с принципиальной политикой Набиса по изменению социального состава гражданского коллектива. Освобожденным илотам он предоставил возможность жениться на женах и дочерях их бывших господ (Polyb. XVI. 13. 1). По словам А. Тойнби, «Набис уменьшил число илотов до цифры, при которой илотия перестала быть серьезной социальной и политической проблемой для спартанского государства» (Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 203).

382

Piper L.J. Spartan Helots in the Hellenistic Age // AS. № 15–17. 1984–1986. P. 75–88.

383

Подобные массовые манумиссии, вызванные экстраординарными обстоятельствами, были явлением, характерным не только для Спарты. Афины, например, в конце Пелопоннесской войны, пребывая в состоянии крайней военной опасности, были вынуждены прибегнуть к исключительной мере — призвать рабов во флот, а после победы даровать им свободу (Aristoph. Ranae 33; 191; 693–694; Xen. Hell. I. 6. 24).

384

Эта дата основана на свидетельстве Мирона, который дал самый полный перечень разрядов спартанских вольноотпущенников (Myron, ар. Athcn. VI. 271 f = FgrHist 106 F 1).

385

Lobe D. Metaxy eleutheron kai doulon: Studicn zur Rcchtsstellung unfreier Landbcvolkerungen in Griechenland bis zum 4. Jh. v. Chr. Berlin, 19S9. S. 43.

386

Fuks A. Agis, Cleomenes, and Equality. P. 165 f.; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 260.

387

См.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 259 и n. 5.

388

Beloch. K.J. GG. 2. Aufl. Bd. IV. 1. Strassburg, 1925. S. 715, Anm. 1.

389

Chrimes K.M.T. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952. P. 40.

390

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 56.

391

Talbert R. The Role of the Helots in the Class Struggle at Sparta // Historia. Bd. 38. 1989. Hf. 1. P. 37.

392

О датировке битвы и всей Клеоменовой войны см.: Сизов С.К. Ахейский союз. С. 164 сл., прим. 51; Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 262 и n. 2.

393

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 263.

394

Africa Th. Cleomenes III and the Helots. P. 6.

395

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 57 f.

396

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 265.

397

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. Р. 53.

398

Africa Th. Phylarchus, Toynbee, and the Spartan Myth. Р. 267.

399

Fuks A. Agis, Clcomcncs, and Equality. P. 165.

400

Africa Th. Phylarchus, Toynbee, and the Spartan Myth. P. 267.

401

Tarn W. Cleomcnes III of Sparta and the Revolution. P. 755.

Content

Лариса Гавриловна Печатнова
Спарта
Миф или реальность

Часть I. Политические институты Спарты

Глава 1. Спартанские цари

Предварительные замечания

Двойная царская власть

Термины, используемые для обозначения спартанских царей

Цари как главнокомандующие спартанской армией

Цари — судьи

Религиозная власть спартанских царей

Имущественное положение царей и законы против роскоши

Воспитание царей

Цари и эфоры

Почести и привилегии царей

Способы отрешения от власти спартанских царей

Заключение

Глава 2. Спартанский эфорат

Происхождение эфората

Эфор Хилон и преобразования середины VI века

Эфорат в период классики и эллинизма

Глава 3. Спартанская герусия

Герусия в архаический период

Герусия в период классики и эллинизма

Выборы геронтов

Судебная и пробулевтическая власть геронтов

Герусия в историческом контексте

Герусия и «Законы» Платона

Часть II. Спарта на пути к революции

Глава 1. Была ли Спарта демократическим государством?

Глава 2. Эпоха перемен в эллинистической Спарте: провал реформ и гибель царя-реформатора Агиса IV

Глава 3. Эпоха перемен в эллинистической Спарте: успех реформ царя Клеомена III

Предварительные замечания

Спарта перед началом реформ Клеомена

Влияние Сфера на Клеомена

Убийство Архидама

Убийство эфоров и изгнание 80 спартиатов

Реформы Клеомена

Влияние реформ Клеомена на полисы Пелопоннеса

Илоты в армии Клеомена

Судьба реформ Клеомена

Приложения

1. Список избранной литературы

2. Список сокращений

Примечания