Слава Сэ

Маленькая опера

© Слава Сэ, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

В 2002-м я ушёл из директоров в сантехники. И сразу обратил внимание, насколько лживы немецкие фильмы об этой профессии. В кино промокшая клиентка срывает с мастера комбинезон чтобы овладеть им (мастером) на мокром кафеле. Я 15 лет ждал, когда с меня сорвут хоть что-нибудь. Зря. Если не считать планёрок по понедельникам, никакой страсти в работе сантехника нет.

В 2002-м я много ныл. Не знал ещё, что через шесть лет явятся разом кризис, развод, дети в школу и бедность. Я думал – вот и хорошо. Потому что хуже куда же. Дальше будет лучше. Не знал ещё, что впереди 2014-й, в котором я останусь без жилья.

Теперь, с вершины удивительного 2020-го, годы 02, 08 и 14 вызывают ироническую улыбку. Как молоды мы были! Как верили, что у сюрпризов есть дно!

Сегодня только пессимист живёт на всю катушку. Потому что, когда переедем на Марс, из еды останутся только камни.

Оптимист заматывается в маску с головой. Он верит, что климат, экономика, политика и микробы образумятся. Будто им заняться больше нечем, только как в норму приходить.

Я за этот год написал два фильма. Один будет снят в России, другой в Голландии. Так сказал один весёлый продюсер.

Другой продюсер грустный, посоветовал сделать из двух фильмов книгу. Чтобы однажды, сидя под землёй в бронированном бункере, было что почитать о наивных 20-х годах, когда люди ходили просто в масках, ещё не в скафандрах. И магазин посещали часто, каждую неделю, не выжигая перед собой километровую карантинную зону.

Нет сомнений в том, что всё будет хорошо. Но книгу лучше купите. Она будет вам как зонт в погожий день, гарантией что дождь не соберётся.

Всех люблю.

Ваш Сэ.

Маленькая опера

Что бы кухарка ни готовила – выходит борщ. Её зовут Вера, она откуда-то с востока. Дон Пепе велел сделать гаспачо. Вера сказала «хорошо», пошла на кухню, обжарила лук, морковь, свёклу, помидоры, отварила картофель в бульоне. Всё перемешала и подала на стол. Сказала, вот вам ваше гаспачо.

Дон Пепе утверждает, у неё такой авторский стиль. Зато Вера волшебным образом добывает продукты. Другие горожане варят кашу из полыни и охотятся на голубей. И только Вера на пятом году войны приносит реальные помидоры и чеснок с запахом чеснока. И её говядина точно не мяукала вчера на заборе. В сравнении с такими плюсами однообразие рецептов вообще не минус.

Блюдо символизировало Испанию, потому что ставили «Кармен». Никто не обольщался по поводу результатов. Только Паола Алерамичи сказала «хм». Она оперная дива, долго жила в Париже и отличала борщ от гаспачо.

Вечеринку устроили за день до премьеры. После горячего Паола захотела спеть. Она подошла к раскрытому окну и сказала:

– Какая гулкая в округе тишина! Какое в ней предслышание музыки!

– Паола, спой! – догадался муж певицы, известный дирижёр Бенедикт Фарнезе.

– Спой, Паола! – поддержал брат, уважаемый бандит Джузеппе Алерамичи.

– Спой, Паола! – подхватил Тони, молодой человек без фамилии, никому не знакомый и непонятно как проникший на закрытый семейный ужин.

Паола отнекивалась, ссылалась на общую измождённость. Мужчины не отступали. Никто не хотел прослыть негодяем. Паола сдалась на третьей минуте, как и положено оперной истеричке. Сказала «ну ладно» и запела в раскрытое окно.

Музыкой в Дорхольме считают любые весёлые звуки в сопровождении аккордеона и барабана. Свист, бубны и стекающий с музыкантов пот – вот надёжные критерии искусства. Хорошую музыку слышно за пять километров, под неё хочется плясать.

Паола пела заключительную арию Виолетты из Травиаты, но заработала только косые взгляды. Потому что ни ритма, ни юмора, ни барабанов, хотя бы. Ладно бы ещё эта сумасшедшая орала на мужа, её бы выслушали и поняли.

После войны, когда в магазины вернётся сыр, когда закончатся бомбёжки, осуждающий взгляд снова станет худшим, что может случиться с жителем Дорхольма. Паола была итальянкой и даже не поняла, насколько опозорилась.

Люди в комнате наоборот, получили огромное удовольствие. Больше всех восхищался муж певицы. Дурной характер любимой он считал неизбежной гранью её таланта.

– Ты невероятна! – сказал Бено, когда ария закончилась.

– Я знаю, – кивнула певица.

– Богиня!

– Не останавливайся, продолжай.

– Но есть замечание.

– Предупреждаю, я могу ударить!

– Это платье слишком красиво. Зрители забудут про музыку!

– Тогда я разденусь и буду петь голой!

Мужчины рассмеялись, стали аплодировать, говорили «браво» и «белиссимо». Все были милы и обходительны.

Потом Бено постучал ножом по бокалу и встал во весь свой невеликий рост. Он сказал:

– Друзья мои, пришло время для важного объявления. Я родитель нашей оперы, мне и сообщать эту весть. Дело в том, что…

Над столом, как вулкан из океана, поднялся Джузеппе.

– Я скажу тост!

Бено пожал плечами, заткнулся и сел.

– Да, конечно. Я – потом.

Джузеппе волосат, пузат и обаятелен. Он руководит отделением мафии. Таких людей всегда интересно слушать. А ещё он старший брат Паолы, делится деньгами, советами и кухаркой. Он сказал:

– Я поднимаю этот бокал за величайшего из музыкантов!

Бено смутился:

– Ну что ты, не надо.

– За того, чьё творчество украшает мир.

– Прекрати, мне не удобно!

– Я пью за мою сестру Паолу! Ты – чудо, родная!

– Просто с языка снял! – поддержал Бено.

– За премьеру! – Джузеппе указал бокалом на прибитую к стене афишу. – Завтра нас ждёт грандиозный успех!

– За меня и за премьеру! – воскликнула Паола.

Выпили. Бено снова постучал ножом по бокалу.

– Друзья, такое трудно говорить, но я должен…

Дон Пепе снова прервал:

– Помолчи! Пусть скажет наш дорогой гость… как там тебя?

– Тони!

– Пусть скажет Тони!

Молодой человек до сего момента мял узелок с тряпками, сидя в углу. Теперь же встал и покраснел.

Присутствие незнакомого деревенского бугая смущало дирижёра. Это была его квартира, места в ней не много, и еда тоже вся расписана. Согретый вином Бено спросил прямо:

– Простите, а вы кто?

Паола возмутилась:

– Как не стыдно! Это племянник Жанетты!

– А кто у нас Жанетта?

– Моя крёстная мать!

– Значит он – твой брат во Христе?

– Да. И он какое-то время поживёт с нами! – заявила Паола.

– Но у нас всего одна кровать!

– Где твоё гостеприимство?

Дон Пепе нахмурился.

– Бено, помолчи. Тони поздравляет Паолу с премьерой.

– Вообще-то я приехал к вам, дон Пепе – признался Тони.

– Ко мне?

– Тётушка велела записаться в мафию.

– Но мы в Голландии! Тут в лучшем случае сопротивление!

– Тогда я запишусь в сопротивление. Название не важно.

– Кем ты был в Палермо?

– Садовником. Потом началась мобилизация. Тётушка сказала лучше быть бандитом, чем трупом!

Последние слова Тони сказал голосом тётушки, для убедительности.

– Чудесно! – обрадовался Бено. – Раз ты мафиозо, то будешь жить у дона Пепе! А теперь позвольте сделать важное заявление!

– Здесь я решаю кто мафиозо, а кто нет! – отрезал Джузеппе.

Самого Бено приняли в семью потому что Паола хотела петь. Брак с директором филармонии увеличивал шансы. В обмен на руку, сердце и обязательства Бено получил красавицу жену со страшным характером, кредитную линию и доступ к кухарке.

– Молодец, Тони, хорошо сказал! – подытожил Джузеппе.

Юноша сел на место. Все выпили, потому что семья не должна ссориться.

– Вот теперь, говори!

– Дело в том, что… Оперы не будет, – буднично признался Бено.

Перед концом света, наверное, повиснет такая же пауза. Людям захочется остановиться и подумать, что они не так сделали, почему мир летит в тартарары. Паола велела повторить сказанное. Она не успела рассвирепеть с первого раза.

С лицом бесстрастным, будто каждый день перечёркивает год жизни и обнуляет семейный капитал, Бено повторил:

– Оперу запретили. Дорогая, хочешь кьянти?

Он сам наполнил свой бокал, выпил мгновенно, снова налил и снова выпил, как чистую воду.

Скандал – важная часть итальянского застолья. В нём есть ряд обязательных правил.

1. Жест важнее слова. Слова врут, жесты – никогда.

2. Обещания покалечить означают привязанность и уважение. Если кровь и прольётся, то немного.

3. Яркость аргумента важнее содержащегося в нём смысла. Например, «лучше бы я застрелилась, когда тебя повстречала» – бессмысленно, но ярко. Очень хороший аргумент.

4. Между признанием в любви и обещанием убить пауза не обязательна.

5. Грозить разводом можно бессчётное число раз, чем чаще, тем лучше.

Дон Пепе переспросил у Тони, тыча при этом пальцем в зятя.

– Что он сказал?

– Он сказал, что оперы не будет.

– Повтори! – снова потребовала Паола.

– Не волнуйся, – улыбнулся Бено, – мы поставим что-нибудь другое!

– Негодяй! – зашипела Паола. Её голос, горящий взгляд, формулировки – всё обещало интересный вечер.

Дон Пепе тоже захотел уточнить.

– Послушай, Бено. Я дал тебе десять тысяч. Ты обещал отдать двадцать. Ты же знаешь правила нашей организации?

Дон Пепе сделал жест, означавший муки и долгожданную смерть.

– Я не виноват! Кто-то сказал коменданту, что Кармен цыганка.

– И что?

– Правительство запретило цыган.

– И ты согласился? – взвизгнула Паола.

– А что я мог сделать?

– Застрелить коменданта!

– Я не убийца! Я дирижёр!

– Тогда подкупить!

– Ты знаешь, сколько стоит подкуп коменданта?

– Я знаю только, что ты – нищий! Мне это надоело. Я от тебя ухожу!

Бено вскочил и какое-то время носился по гостиной, размахивал руками, шипел и булькал.

– Тебе деньги дороже любви! И кто ты после этого?

– Бедняжка! Золушка! Белоснежка и красавица! – отвечала Паола искренне.

– Я бы назвал тебя иначе!

Женщина повернулась к брату.

– Ты слышал? Он назвал меня проституткой! Меня, примадонну парижской оперы!

Дон Пепе с радостью вступил в беседу.

– Послушай, Бено! Я отдал тебе самое дорогое – сестру и деньги! И теперь ты называешь её проституткой?

– Могу называть «примадонной»! – съязвил Бено.

Паола ткнула в мужа острым пальцем.

– У него всё звучит как «проститутка»! Пепеньелло, ты мой брат и должен защищать меня от мужа. Застрели его немедленно!

Дон Пепе развёл руками.

– Сначала пусть вернёт долг!

– Или завтра у меня будет опера, или вы все горько пожалеете! – твёрдо сказала Паола. И добавила такое слово, что мужчины вздрогнули. Потом проследовала в свою спальню и грохнула дверью.

– Послушай, Джузеппе. Давай поставим другую оперу! Травиату!

– Травиата тоже проститутка!

– Согласен. Но в современной музыке профессия вторична, куда важней национальность! Дай мне десять тысяч!

– Новый кредит? Сначала мне придётся переломать тебе руки.

– Зачем?

– Таковы правила организации.

– Ты будешь ломать родного зятя?

– Почему я? Тони сломает. Эй, малыш, ты хотел работу?

– Но я дирижёр! Я работаю руками! – Бено помахал для наглядности.

– Хорошо, тогда ноги.

– Ах, так? Я донесу на тебя коменданту!

– Доноси. Комендант мой друг!

– Это старый комендант твой друг! Новый тебя расстреляет! И вон из моего дома!

Джузеппе ухмыльнулся. Он подошёл и похлопал дирижёра по лысине.

– Теперь это мой дом! Здесь живут моя сестра и мой работник!

– Но здесь мои кровать и вещи!

– Верни долг и возвращайся в семью!

Дирижёр пыхтел и трясся, но сделать ничего не мог.

– Вот значит, как? Паола, мы уходим!

– Без оперы ты холостяк! – крикнула Паола из-за двери.

– Вы ещё пожалеете! Я вам покажу! – пригрозил Бено. Он забрал со стола бутылку и понёсся к дверям, опрокидывая по пути мебель.

После его ухода Джузеппе налил себе ещё борща и сказал, обращаясь к Тони:

– Типичный ужин в итальянской семье. Тихо, по-семейному. Не обращай внимания.

* * *

Штабные офицеры красивее фронтовых. Кители подогнаны, фуражки выгнуты. Снаружи они чисты, отглажены, всё в них блестит и поскрипывает, никаких признаков внутреннего скотства. Избыток одеколона можно объяснить высокой готовностью к химическим атакам.

Каждое утро работники штаба собираются у больших карт и побеждают противника силой мысли. Синие прямоугольники на карте хорошие, красные плохие. Синие движутся куда нарисовано, красные в ужасе отползают. Не война, а удовольствие. В свободное время адъютанты, секретари и начальники служб пишут стихи о любви к Родине. За красивую форму и общий романтизм их обожают женщины. Неудивительно, что штаб всегда голосует за продолжение войны.

Теперешняя бойня длится шестой год. Личный состав синих прямоугольников целиком состоит из стариков и инвалидов. Они хорошо выглядят только на картах.

(Был, например, в Голландии отдельный батальон бойцов с болезнями уха. Командовал ими единственный в мире майор, владеющий языком глухонемых. А дивизию № 70 целиком сформировали из людей с проблемами пищеварения. Дивизия дралась с яростью, необычной для здоровых людей, но вполне нормальной для язвенников.)

Проходя мимо штаба, Бено Фарнезе удивился безлюдию. Никто не курил на ступенях, не тёр лаковый сапог, никто не отпускал шуточки вслед красавицам. Зато во всех окнах белели лица майоров и лейтенантов. Штаб замер в ожидании нового командующего. Прежний застрелился при посещении борделя. Синяки на шее и лице самоубийцы следствие объяснило специфическими сексуальными пристрастиями. Он был добрым дядькой, служилось при нём легко.

От нового коменданта добра не ждали. Штабные сбежались в большой зал, чтобы волноваться вместе.

– Едет! Едет! – крикнул лейтенант, страдающий дальнозоркостью. Он первым увидел чёрный лимузин, вползающий на площадь. Офицеры зашумели.

– Если я погибну, напишите моей маме, а жене не надо! Знаю я вас, ловеласов.

– Интересно, какой он, новый командующий?

– Обычный полковник тайной полиции. Клыки, когти, кожистые крылья.

– Говорят, плохих людей он расстреливает сразу. Хороших сначала пытает.

– Надо срочно сделать что-нибудь плохое.

Лимузин подкатил к подъезду. Из авто вышел немолодой полковник и приветливо посмотрел вверх. Офицеры отхлынули от окон.

Кто-то сказал:

– Похож на моего дедушку.

– Так пойди и обними его!

Новый начальник прошёл по коридорам, поднялся по лестнице. Штаб как штаб, охрана, знамёна, портреты вождя в хорошо освещённых местах.

У встречающих сдавали нервы. Начальник транспортной службы открыл пузырёк с сердечными таблетками. Руки дрожали, пузырёк выпал, таблетки раскатились. Сочувствующие бросились собирать. В таком-то согбенном виде и застал подчинённых новый комендант.

– Ну, примерно этого я и ожидал, – сказал он. – Стадо!

Офицеры вскочили, вскинули руки. Командующий отмахнулся.

– Моя фамилия Бирке. Говорят, мой предшественник застрелился?

Неясно было, кому задан вопрос. Вперёд шагнул подтянутый капитан. Чёрная повязка на глазу указывала, что он был храбрее прочих.

– Так точно. Застрелился!

– Известны причины?

– По версии следствия, полковник Мёллендорф испугался вашего прибытия.

– Ничего. Скоро вы убедитесь в моей доброте. Мне понравился ваш городок. Очень милый. И народ такой непуганый. Вот вы, бойкий, расскажите, как тут всё устроено.

Полковник Бирке указал на отважного капитана.

– Адъютант полковника Мёллендорфа капитан Клаус Шнитке!

– В вашем глазу мне видится что-то вроде разума. Проводите меня в мой кабинет.

Капитан кивнул и пошёл за новым комендантом. Лишь только закрылась дверь, начальник транспортной службы грохнулся в обморок.

* * *

Половину рабочего времени работники штаба тратят на блуждание по коридорам. Это прекрасная возможность для интимных бесед.

– Ну что, капитан, есть в комендатуре честные люди?

– Так точно, господин полковник!

Бирке остановился и посмотрел Клаусу в глаз.

– Вы врёте мне в лицо?

– Никак нет!

– Молодец. Даже не моргаете.

Бирке погрозил пальцем и вздохнул, как вздыхают люди, глубоко разочарованные жизнью. Двинулись дальше.

– Знаете, зачем я здесь? – спросил полковник.

– Вы приехали ускорить нашу победу!

– Я приехал разорить гнездовье английских шпионов, которых вы тут вскормили. Радиста взяли?

– Нет. Но мы выяснили откуда идут передачи.

– Ну?

– Из борделя люфтваффе!

– Агент с повышенным либидо? Изящно. Обыскали бордель?

– Так точно! Ничего!

– Что значит «ничего»?

– Следователи не могут сосредоточиться на работе. Очень тяжёлая атмосфера.

– Радиограммы расшифровали?

– В сообщениях упомянуты зайчики, белочки и лисички. Новый шифр. Аналитики с таким не сталкивались.

– Это вы со мной не сталкивались. Белочки. Что у вас с воротником?

– Иголки, господин полковник.

– Зачем?

– Закрепляю выправку офицера!

Полковник остановился и внимательно осмотрел иголки, не дающие адъютанту опустить голову.

– Понятно. Больше в вас никаких устройств не встроено? Штык в заднем проходе?

Капитан хихикнул.

– Смешно сказали!

– Я не шучу. Почти.

* * *

В самом центре Дорхольма есть афишная тумба. Целый месяц на ней висел огромный плакат с анонсом оперы. Фотографии оркестра, самого Бено, отдельно – фото талантливой и вредной Паолы Алерамичи. Старый комендант, негодяй, сначала отменил оперу, а потом застрелился. Нет бы наоборот. Одна афиша и осталась. И ту вдруг замазал расклейщик. Бено даже не заметил, откуда он взялся. Одно движение – и поверх фото счастливых музыкантов красуется объявление о розыске преступника.

БЕРТРАН ПУАНКАРЕ, дезертир, мошенник, военный преступник.

Награда – 10 000 рейхсмарок.

– Немедленно отлепите эту мерзость! – возмутился дирижёр – Эй вы, с кисточкой! Я зять мафии! Вам крышка! Эй!

Расклейщик даже головы не повернул. Бено поддержала рослая женщина в старинной шляпе и в платье до пят. Она сказала:

– Такую красоту испортили!!

И стала отдирать фото преступника. Неудачно. На афише осталась рваная рана. Теперь оркестром управлял дирижёр без головы.

Бено бросился помогать, наступил на платье, в результате оба упали. С женщины слетела шляпа. Внимательный зритель уловил бы в лице дамы сходство с разыскиваемым типом. Опытный оперативник заключил бы, что это одно и то же лицо. Но людей на площади не было. А Бено запутался в тряпках. Когда поднял глаза, шляпа снова была на месте, и черт под этим карнизом не разобрать.

Обратно в афишу оторванная голова не вставлялась. Изображение преступника женщина разорвала в мелкие клочки.

– Всё из-за него! Каков негодяй! – сказал Бено, имея ввиду разыскиваемого.

– Почему негодяй? Может, он жертва обстоятельств?

Удивительно непоследовательны бывают женщины в своей доброте. Бено не склонен был прощать.

Он воскликнул:

– Типичный мерзавец! Ух и отделал бы я его, если бы встретил!

– А вдруг он здоровяк?

– Ради вас я сниму шкуру с самого Кинг-Конга!

Бено подмигнул. Когда мужчине негде ночевать, его обаяние вырастает втрое.

– Вы такой темпераментный! Заболталась я с вами. Прощайте!

Женщина игриво помахала пальчиками в перчатке. Она была вся задрапирована, несмотря на тёплую погоду. Видимо, стеснительная. И пошла себе, виляя задом. Лишь теперь Бено заметил, что повредил платье и в дыре мелькают не по-женски крепкие икры.

– Белла донна! – сказал дирижёр и причмокнул. Любая не рычащая на него женщина казалась в этот вечер немножко феей.

* * *

Далеко-далеко, в столице огромной империи полно было штабов любых размеров и уровней секретности. В самом секретном была потайная комната. В ней сидели двое: молодой телеграфист и его начальник, страшно раздражительный.

Начальник диктовал:

– 16-я и 41-я танковые дивизии выводятся из резерва и перебрасываются в район прорыва противника южнее города Нарва. Напечатали?

Телеграфист помогал себе, проговаривая вслух:

– вы-во-дятся из…

– Быстрей! Напечатали? Следующий приказ!

– пе-ре-бра-сы… о господи… ют-ся

– Группа армий «Северная Украина», генералу Вальтеру Моделю. Ваше прошение об отступлении отклонено.

– ГЕнерал или ГИнерал?

– Кто вас прислал?

– Бюро машинистов!

– А где Ганс?

– Отправили на фронт.

– Бардак! Следующий приказ!

– БАрдак или бОрдак?

– Этого не печатать!

– Простите.

– Постановка оперы Вагнера «Валькирия» должна быть готова ко дню рождения председателя партии…

– Помедленней, битте!

– Нет, это вы побыстрей! И пусть мне вернут Ганса! Следующий приказ! О снятии с должности коменданта города Дорхольм, полковника Мёллендорфа за провал в работе контрразведки, а также в связи с самоубийством…

– А чем закончилась история с оперой?

Начальник орал:

– Вы идиот! Я вас расстреляю! Следующий приказ…

Телеграфист вытирал пот, печатал всё подряд и отправлял куда попало.

* * *

В итоге, в комендатуру города Дорхольм пришла телеграмма. Капитан Клаус Шнитке расписался в получении и поспешил в кабинет командующего. Само место отправки требовало реагировать без промедлений.

Полковник Бирке сидел, положив ноги на стол. Со стороны казалось, что полковник бездельничает. На деле – капитан это понимал – мозг коменданта кипел от потрясающих по эффективности планируемых операций. Клаус отсалютовал и щёлкнул каблуками. Полковник не ответил. Все силы высосал проклятый интеллект.

– Господин полковник, срочная телеграмма! Гриф наивысшей секретности.

– Что там?

Клаус просмотрел текст одним глазом, что вовсе не значило «невнимательно». Обе его брови поползли вверх. Капитан перевернул бумагу – с другой стороны чисто. Прочёл ещё раз. Откусил краешек, пожевал, сплюнул. Пожал плечами.

– Зачем вы жрёте телеграмму? Что в ней? – спросил полковник.

– Я не могу это прочитать.

– Она на венгерском?

– Лучше бы была на венгерском! Очень странно.

– Мы объявили войну луне? Моисей оказался арийцем? Не знаю ничего более странного! Читайте!

– К нам едет вождь нации. Министерство пропаганды просит поставить в его честь оперу Вагнера «Валькирия».

Бирке вскочил.

– Совсем перепились! Дайте сюда!

Полковник выхватил бумагу. Сел, перечитал.

Потом ещё раз. Гнев сменился крайним изумлением. Комендант тоже изучил обратную сторону. Тоже откусил и сплюнул.

– Простите, господин полковник. Речь идёт о том самом вожде нации?

– Клаус!

– Да, простите. Просто сложно поверить.

В нашу глушь! Такая радость! Этот человек – мой кумир.

– Вы ополоумели? Никто никуда не едет. Это ошибка. Или подделка.

– Поддельная телеграмма из генштаба? Кто же на такое мог решиться? А если они нас проверяют?

– Проверка нашей исполнительности? Такое возможно. Наверху полно негодяев и провокаторов.

Бирке встал, прошёлся – руки за спину. Посмотрел в окно.

– А знаете – что? Мы поставим оперу! – сказал полковник.

– Как?

– Неважно. Опера – о тличная идея. Мы назовём её «операция мёд».

– Почему?

– Мухи и прочая дрянь слетаются на мёд.

Мы прихлопнем разом всех мерзавцев в этом городе!

– Мухи слетаются не только на мёд.

– Хотите назвать операцию иначе?

– Нет, пожалуй.

– В городе есть театр?

– Есть филармония.

– Прекрасно. Директора ко мне. Срочно!

* * *

Филармонический оркестр города Дорхольм играл два вида маршей – военные и похоронные. Третий вид, свадебные – были не востребованы. Женихи на войне. Опера могла привнести свежесть в культурную жизнь. Если бы только Бено учёл расовые тонкости в музыкальном контексте.

Он собирал певцов со всей Голландии. Несколько раз за год артисты ездили в Дорхольм, репетировали, тратили деньги и время. Каждому пришлось сообщить о закрытии проекта.

Реакцию Кармен вы уже видели.

Сержант Хозе, известный тенор, сказал, что не знает отныне дирижёра Бено Фарнезе, а при встрече даст в морду.

Тореадор Эскамильо поклялся зарезать при случае, хоть и был по природе мирным шведом.

Цыганки Фраксита и Мерседес подали на дирижёра в суд за испорченную молодость.

Неудивительно, что на репетицию оркестра Бено шёл без желания что-то репетировать. Он сильно опаздывал. Музыканты собрались уже и расселись. Кларнет курил, гобой дремал, альты рассказывали анекдоты.

– Симфонический оркестр идёт по вечернему Парижу, старательно перешагивая через дерьмо. И первым вступает тромбон!

Альтисты хихикали, косили в сторону полноватого тромбона.

– А вот ещё. Тромбонист сел за рояль, играет. И спрашивает у одного из гостей: – Вы любите хорошую музыку? – Люблю, но пусть это вас не смущает, играйте дальше!

Тромбонист обернулся на шутников, но промолчал.

– А вот ещё. Жена тромбониста поёт в опере. Он спрашивает у соседа: – Как вам пение моей жены? – Извините, не слышу вас! – Вам нравится пение моей жены? – Простите, ничего не слышу, эта дура орет как на пожаре!

Осмеянный снова повернулся, альты показали языки. Толстяк расстроился и достал бутерброд с колбасой, и откусил с большим удовольствием.

Альты сглотнули слюну. Один шепнул другому:

– Повезло Альберу. Его дочь вышла за лейтенанта тайной полиции. А моя дура вышла за банкира. Кому сейчас нужны банкиры?

– Всё равно что за музыканта выйти.

Где-то хлопнула дверь, в зал вкатился Бенедикт Фарнезе. Было видно по осанке, он сам себя считает гением. Музыканты не разделяли это мнение. Один альтист назвал дирижёра лысым апокалипсисом. Второй – итальянским индюком.

Все замолкли и выпрямились, кроме тромбона, увлечённого бутербродом. Он заметил дирижёра в самый последний момент. Испугался, вскрикнул невольно:

– О боже мой!

– Не преувеличивайте, – отмахнулся Бено – Для вас я просто дирижёр. И уберите эту дрянь!

* * *

Бено ударил по руке с бутербродом. Большой, всего пару раз откушенный обед улетел ровно под ноги альтистам. Те подхватили угощение, поделили и мгновенно проглотили.

– Со второй цифры! – скомандовал Бено и взмахнул палочкой. И грянул марш. Довольно энергичный для столь тощих музыкантов. Лишь начав, тут же и закончили.

– Стоп! – крикнул дирижёр. – Виолончель! Спросите у вашей супруги, что такое ритм! Это же марш, музыка победы! Чтоб они там все передохли со своими маршами. А валторна? Я не слышу валторну!

Первый альтист шепнул второму:

– Сегодня злой какой-то.

Дирижёр разглядел в группе медных духовых пустой стул.

– Я спрашиваю, где валторна?

– Жан-Жак потерял руку, – ответили из полумрака.

– Плевать на Жан-Жака, где валторна?

– Жан-Жак – валторнист.

– И что?

– Была бомбёжка, и ему оторвало руку.

– Это не повод пропускать репетицию! Вторая рука осталась! И губы на месте! Эй, вы, рядом сидите. Альт!

– Меня зовут Пьер.

– Неважно. Пойте за валторну!

– Как петь?

– Голосом. Вот так – пум-пу-рум.

– Но у меня другая партия.

– Партия у нас одна! А партитуры разные!

Сказав это, Бенедикт Фарнезе перекрестился на портрет отца нации, висящий теперь в каждом помещении.

– Короче, альт, руками играйте своё, голосом пойте за валторну. С третьей цифры!

И снова взмахнул руками. Хлопнула дверь. В зал вошла крупная женщина. За ней мужчины в кожаных плащах. Музыка стихла сама собой, оставив слуху лишь страшные эти шаги. Музыканты бросили играть. Плащи приближались.

Ни на кого не глядя, ничего не объясняя, вошедшие направились точно к альтисту, знатоку анекдотов. Без всяких «здрасьте» к носу музыканта приложили линейку. Стало видно, насколько этот нос горбат.

– Ну? Еврейская морда! Всю жизнь мне испортил! – крикнула большая женщина.

Альтист вспотел.

– Гертруда, что ты несёшь? Я жених твоей сестры!

– Вот именно! Впредь будешь выбирать невесту с помощью разума, а не по результатам интервью на сеновале!

Среди людей в плащах был один совсем невыразительный. Он сказал коротко:

– Взять!

Крепкие руки подняли альтиста в воздух.

– Подождите! – возмутился Бено. – Это моё!

– Господин дирижёр, в ваш оркестр пробрался еврей! – ответил старший.

– И что? Все альтисты евреи!

– Это точная информация? Кто ещё в вашем оркестре альтист?

Второй альт взял в руки валторну и приготовился дуть.

– Боже, какой идиот! – шепнул он сам себе.

Бено неопределённо махнул рукой в сторону оркестра.

– Второй альтист француз. Вы же знаете, эти проныры везде пролезут.

– В таком случае до свидания, господин дирижёр! – человек в плаще отдал честь.

– Подождите!

Бено догнал старшего, взял под локоток, заговорил тихо, чтобы никто не слышал.

– Скажите, а что вы будете с ним делать?

– Расстреляем.

– Полностью поддерживаю! За такое пиццикато следует расстреливать дважды в день! И это вы не слышали его тремоло! Это преступление против нации, а не тремоло! Но, видите ли, у нас ангажемент.

Бено достал из кармана мелкую купюру, аккуратно сунул собеседнику в карман.

– Понимаете, нам надо играть на параде. Мне нужен этот альт. То есть струнные для маршей не очень важны, просто их семьям надо что-то жрать. Хоть они и не заслуживают. Короче, оставьте мне винтовку, я сам прибью мерзавца сразу после выступления!

Человек в плаще никак не отреагировал. Кажется, у него не было мимических мышц, кожа обтягивала череп.

Бено продолжал тараторить.

– Хотя бы пистолет! Копьё, рогатку! Крысиный яд!

– Это невозможно.

– Я понимаю, фронту не хватает оружия. Хорошо, я задушу его голыми руками. Сразу после выступления! Или пришлите другого альтиста. У вас их полный концлагерь. Зачем вам столько альтистов! Кому они там играют? Немецким овчаркам?

– До свидания, господин дирижёр.

Невыразительный человек козырнул.

Женщина ушла, люди в плащах утащили альтиста. Дирижёр повернулся к портрету отца нации.

– Ну и что это такое, я вас спрашиваю?

Отец не отвечал. Судя по взгляду, он считал людьми только тех, кто марширует в парадных коробках. Бено повернулся к музыкантам.

– Я запрещаю вам спать с чужими сёстрами, становиться евреями, терять руки, хвосты или что там у вас ещё выросло. После выступления вытворяйте что хотите! Хоть в басовом ключе играйте! Но сейчас музыка превыше всего! Понятно?

Музыканты повесили носы.

– Чтобы завтра все обзавелись приличными национальностями! Не знаю как! Иначе вылетите из искусства! Репетиция окончена! Вы испортили мне настроение!

Снова хлопнула проклятая дверь. Снова вошли люди в плащах, не разберёшь те, или уже другие. Решительно направились к оркестру. Бено замахал руками.

– Опять? Остались только французы, итальянцы и голландцы! В худшем случае поляки! Это самый бестолковый оркестр в Европе! В конце концов, давайте меняться! Вы мне валторну, я вам барабанщика. На барабане любая обезьяна сыграет. Если только у вас нет расовых претензий к обезьянам!

Трое в плащах неумолимо приближались.

– Нет, нет и нет!! – отрезал Бено – Больше я никого не отдам! Я не собираюсь дирижировать квартетом!

* * *

В центре любого города есть площадь с церковью, занимающей большую часть пейзажа. Площадь обрамляют важные дома – ратуша, банк, филармония. В Дорхольме к церкви прилепилась пристроечка не по канону. Раньше там был церковный склад, потом ломбард, потом министерство финансов. Теперь расцвёл бордель военных авиаторов. На балансе министерства обороны.

Каждый солдат империи в месяц получал шесть талонов на любовь. В случае особо буйного либидо боец мог докупить талоны на свои деньги. Либо продать и купить пирожных. За талонами в офицерские бордели велась охота. Рядовым приходилось переодеваться и подкупать администрацию. Покорение офицерского борделя считалось бо́льшей доблестью, чем даже победа один на один в драке с русским танком.

Пехотные части обязаны были содержать по одной красавице на двести солдат. Только настоящие патриотки и открытые нимфоманки могли выдержать любовь роты пехотинцев. В авиации всё куда благородней, одна Белоснежка обслуживала всего двадцать лётчиков. Медицинская страховка, питание, пенсия, подарки. Неудивительно, что девушки массово стремились в авиацию.

Военные бордели создавались на базе мирных, работавших до войны. Служить приглашали сразу весь штат, вместе с прачками и руководством. Вот так примерно женщина в большой шляпе и длинном платье стала сержантом ВВС. Звали её Бертран Пуанкаре, была она, кроме прочего, мужчиной, дезертиром, смывшимся из артиллерийского полка вместе с кассой. Сейчас его знали, как Берту, директора лучшего из голландских борделей.

Заведение называлось «Устрицы Берты». Вывеска над входом полностью раскрывала двусмысленность названия. Не будем тут её описывать, чтобы не попасть в раздел порнографической литературы. В тот день хозяйка стояла на крыльце, наслаждаясь первым весенним солнышком. Офицеры раскланивались с ней, некоторые даже целовали крупную руку, всегда укрытую длинной перчаткой.

Берта видела, как к филармонии подкатила машина тайной полиции. Как волокли альтиста. Она видела и вторую машину, в которую загрузили дирижёра. Музыкант обернулся и крикнул тоскливо:

– Прощай, музыка! Прощай, моя любовь!

Перед самой загрузкой арестованный обратился к конвоирам.

– Друзья мои! А возьмите вместо меня мою струнную группу? Шесть отличных идиотов за одного дирижёра! Посудите, ну кому я нужен!

Его не слушали. Скрутили и увезли.

Берта покачала головой, хмыкнула и зашла в бордель. Зябко ей стало и неуютно на весеннем солнце.

* * *

Обычные бордели похожи на больницы – длинные коридоры, одинаковые двери, строгая регистраторша на входе. Работницы похожи на усталых лошадей, трудятся без души.

У Берты не так. У неё настоящий клуб. С воскресенья по четверг играет оркестр, в пятницу и субботу большое шоу. Настоящий очаг культуры, не хуже филармонии. Десяток столиков, бар, всё оформлено с любовью, салфеточки в форме сердечек, на стенах портреты нагих толстушек. Каждый вечер тут полно народу, не только лётчиков, а вообще всех, кому не чуждо прекрасное и у кого есть пять рейхсмарок – немалые деньги в империи.

В полдень зал был ещё пуст, но музыканты уже разминались. Хозяйка сбросила пальто, закурила и уселась за рояль.

* * *

Два мрачных типа зажали Бено с боков. Машина катила не спеша, как бы давая возможность попрощаться с домами, людьми и вообще с белым светом. Бено старался не падать духом. Ему казалось, бодрые и весёлые дирижёры вселяют меньше подозрений.

– А скажите, какие сейчас пытки в моде? – спросил он конвоиров.

Ему не ответили.

– Знаете, меня можно пытать фальшивым пением. Я точно не выдержу.

Снова тишина.

– Вы же понимаете намёки?

Чтобы проиллюстрировать мысль, музыкант спел начало сороковой симфонии Моцарта. Ему казалось, эта мелодия с рождения вшита на подкорку у всех людей абсолютно.

– …фа-ми-ми фа-ми-ми, фа-ми-ми, – ре!

Сам бы он убил за такое. Мордовороты даже не поморщились.

– Эй, я только что вместо «до» спел «ре»! Меня чуть не вырвало! Да вы там живые внутри?

Бено попытался заглянуть в стеклянные глаза. Лишь теперь охранники повернули головы. На их лицах не было ни малейшего интереса к жуку, попавшему под колёса военной машины.

* * *

Через два часа в зале не осталось свободных мест, а у дверей клубилась очередь из опоздавших. Ровно в семь яркий свет залил сцену. Микрофоны загудели и сразу стихли. Зрители взревели.

– Пусть повопят, – сказала Берта. Она умела набить цену каждой сыгранной ноте. Лишь когда отдельные фанаты начали синеть, хозяйка сосчитала до четырёх, щёлкая пальцем. И грянула музыка!

Некоторое время офицеры просто орали. Всем надоела война. Кусочек мира с музыкой и танцами казался божьим даром. Все знали, вот-вот на сцену выскочат такие хорошенькие девочки, что завтра не жаль и умереть.

Отыграв ровно сто двадцать восемь тактов, оркестр притих, но не остановился. Лучи прожекторов сошлись в сине-белый круг. В центр его выскочил невероятный красавец в смокинге.

– Привет-привет! Как настроение? – спросил он. Зал ответил дружно, хоть и нечленораздельно.

– Меня зовут Макс Лурье! – сообщил красавец. – Я проведу этот вечер с вами. Нам страшно повезло! Мы живы, здоровы, многие сыты. Но главная радость – сегодня для нас танцует наша чёрная пантера! Великолепная Герда!

Оркестр грянул втрое громче. На сцену, вращаясь, как винт истребителя, выскочила чернокожая девушка в костюме из мужских фантазий. Двигалась она с невероятной скоростью, разглядеть фигуру было невозможно. Одно было ясно – ничего более совершенного природа не создавала.

Макс изложил жизненный путь танцовщицы:

– Герда родилась альбиносом. А потом заснула на пляже в Ницце и проснулась представителем другой расы! Теперь она не ест белый шоколад. Боится испачкать руки! Если Герде посветить в глаза фонариком, она скажет (Макс пищал, передразнивая женский голос) – что за хрень, светло как у белого в заднице!

Зал вопил и аплодировал, Герда вращалась, Макс продолжал:

– После ночи с Гердой любой мужчина становится специалистом по астрофизике чёрных дыр! У Герды есть справка об арийском происхождении. За бутыль коньяка наш доктор кого угодно сделает белой женщиной. Пользуйтесь, пока он может писать. Сегодня он у нас играет на контрабасе, кстати!

* * *

Прожектора метнулись в оркестр – контрабасист оказался жгучим коротышкой. Был он пьян, чуть держался на ногах. Невзирая на опасность упасть и погибнуть под инструментом, всё-таки рискнул и помахал залу рукой.

Прожектора вернулись к Герде.

– На самом деле кожа этой девушки – одна сплошная родинка! – доверительно сообщил Макс. – И вся эта красота может достаться вам всего за пять марок! Встречайте!

Макс послал воздушный поцелуй, девушка поймала поцелуй необычным местом. Зал чуть не плакал от восторга. Проскакав по сцене ещё минутку, красотка уселась на высокий стул, взмокшая и прекрасная.

Снова притихла музыка, снова к рампе вышел Макс. Заговорил, как говорят дикторы новостей:

– Для любителей классики мы припасли невероятный бриллиант! Встречайте! Мисс балетное училище тридцать пятого года! Моника! Женщина-хамелеон! Когда злится, она – красная. После пляжа коричневая. В простуженном виде она зелёная, на морозе – синяя. Но только сегодня и для вас она – ослепительно белая! Снаружи и внутри! Нам придётся выключить свет, чтобы притушить это сияние. Сладкий сон древних ариев, наша снежная королева – Моника!

На сцену выбежала хрупкая сущность в балетной пачке. Покрутила фуэте, прыгнула в шпагате, походила на пуантах, свела всех с ума и тоже уселась на высокий стул. Многие офицеры забыли и семью, и клятвы, данные Родине.

* * *

Красавец Макс спустился в оркестр, грохнул кулаком по роялю.

– Господа – это не арфа в гробу, это фортепиано! И кто же надрывается для нас за этим благородным инструментом? Со спины – вылитый Бетховен! Но нет, это не Бетховен! Это обворожительная хозяйка нашего салона! Неподражаемая Берта! Только в салоне Берты устрицы считаются горячим блюдом!

Берта повернулась к залу, раскланялась, не удосужившись выплюнуть сигарету.

Макс приобнял миниатюрного контрабасиста.

– Доктора вы уже знаете. Его зовут Арнольд. Кроме медицины, он также пожарный, плотник, вышибала, уборщица и психотерапевт. Ненавидит алкоголь. Уничтожает его мгновенно, не жалея печени. Ближе к финалу он станет самым горизонтальным контрабасистом в мире! Не советую его обижать! Арнольд занимался боксом и потом, этот его контрабас… Вы удивитесь, насколько вместительной может быть ваша прямая кишка!

Поцеловав Арнольда в лысину, Макс перебрался к рыжей девице аристократического вида. Она сидела на краю сцены, нога на ногу, наяривала на потёртой скрипочке.

– А это Матильда! С раннего детства обожала скрипку. Большинство её соседей повесились! Исполняя быстрые пассажи, Матильда так сдвигает ноги… Предупреждаю, стоимость раздавленных очков заведение не возмещает! Характер нордический, стервозный. У настоящих красавиц, впрочем, другого не бывает.

Макс поцеловал Матильду в идеальную коленку, девушка в ответ только фыркнула.

– Теперь о лучшем, что есть в Голландии и вообще в мире, то есть обо мне! Меня зовут Макс! Я шут! Страдаю эпилепсией, идиотизмом, биполярным расстройством и манией величия. Ещё у меня паранойя наоборот. Мне всё время кажется, что я кого-то преследую! Поэтому меня не берут в армию. Зато на гитаре я играю как безумный!

С этими словами конферансье отошёл в уголок, снял с подставочки гитару и залудил пассаж, целиком состоящий из шестьдесят четвёртых долей.

* * *

На первом этаже комендатуры есть камеры для предварительных допросов. Бено специально провели по коридору, чтобы он слышал, как враги нации сами рвутся рассказать, что знают, а чего не знают, то додумать.

– Скажите, а нельзя ли как-то застрелиться, минуя пытки? – поинтересовался Бено. – Нет? Очень жаль. Тогда передайте мои последние слова оркестру! Скажите, что все они ничтожества и позор классической музыки. Их место – в джазе!

Ему не ответили.

На первом этаже Бено не втолкнули ни в одну из камер. Процессия спустилась этажом ниже. Там не было заключённых, никто ни на кого не орал, только младшие офицеры сновали туда-сюда. На этом этаже тоже не остались, спустились ещё ниже.

На втором подземном этаже обитали красавцы-адъютанты.

– О, я понимаю! – сказал дирижёр. – Мы спускаемся всё выше и выше! На следующем этаже будут сплошные военные ангелы!

Самый нижний этаж почти безлюден. Лишь пара полковников прогуливалась в сверкающих лаком сапогах. Вход на этот этаж был оформлен в виде арки, украшенной растительным орнаментом. Охранника звали Петер. За его спиной висел флаг. Герб страны на флаге казался затейливым нимбом.

* * *

Полковник Бирке поднялся навстречу.

– Господин дирижёр? Безумно рад нашей встрече!

– А вот я насчёт радости ещё не определился.

– Я – ваш новый комендант. Хотите кофе?

Улыбка коменданта внушала некоторый оптимизм.

Бено решился сказать главные слова:

– Это ошибка! Я ни в чём не виноват!

Комендант погрозил пальцем.

– Никогда не оправдывайтесь до обвинения. Звучит подозрительно. И мы никогда не ошибаемся. Нам нужны именно вы. Садитесь.

Бено присел на край дивана, взял пустую чашку и приготовился слушать очень внимательно.

– У нас к вам важное дело, – начал полковник. – Руководство партии решило поставить оперу.

– Оперу? Какая прекрасная мысль! Не ожидал от партии!

– Мы хотим поднять боевой дух наших доблестных героев.

– Мне казалось, наша доблесть произрастает из маршей и борделей. Или героям разонравились сиськи и твёрдый ритм?

Для иллюстрации Бено приложил к груди два блюдца в виде лифчика, присвистнул и промаршировал, не вставая с кресла. Бирке не согласился.

– Есть же героические оперы! Вагнер, например.

– Вагнер? Для поднятия духа?

Бирке прищурился.

– Вам не нравится Вагнер?

– Я обожаю Вагнера! Но для Вагнера нужен большой оркестр. Шесть арф! Восемь валторн! Где я возьму восемь валторн? К тому же, Вагнер довольно мрачный. Приличный человек после Вагнера ложится и плачет!

– Где итальянец плачет, немец садится в танк и покоряет континент!

– Зачем нам континент? Давайте поставим Кармен и покорим всю планету!

– Кармен? Она же цыганка!

– Дались вам цыгане! Обольём её перекисью, получим баварскую старшеклассницу! Напомню сюжет. Пышная блондинка спит с испанским солдатом, нашим союзником. Потом она изменяет солдату с тореадором. И за эту измену её убивают штык-ножом. Боевой дух героев будет торчать!

– Вы очень убедительны, но нам нужен именно Вагнер!

Вошёл одноглазый Клаус, принёс кофейник, разлил по чашкам дымный напиток. И ушёл, аккуратно прикрыв дверь. Комендант и дирижёр отхлебнули. Кофе был паршивый, но лучше голого кипятка.

– Так и быть, – сказал Бено. – Вагнер так Вагнер. Дайте мне шесть месяцев на подготовку, двадцать тысяч рейхсмарок и уверяю вас, вы получите лучшую в Европе постановку.

Бирке рассердился.

– Типичная итальянская расхлябанность! Любой офицер СС поставит что угодно за месяц, причём бесплатно.

– За месяц? Невозможно!

– Запросто! Эй, Клаус!

Клаус появился мгновенно, будто ждал за дверью.

– Господин полковник?

– Приказываю поставить оперу Вагнера. Срок – один месяц.

– Слушаюсь!

– В помощь можете одолжить в концлагере какого-нибудь дирижёра.

– Есть!

– А этого отправьте на его место!

Полковник показал на Бено.

– Так точно!

Музыкант подпрыгнул.

– Подождите! Мы же творческие люди! Кто так обсуждает проекты? А где капризы? Где борьба за гонорар? Ваш Клаус талант несомненный, это видно по выправке. Но если он поставит «Валькирию», Вагнер восстанет из гроба и придёт! Вам нужен зомби на премьере?

– Уверен, автор будет в восторге. Клаус, начинайте!

– Но я лучше Клауса! Я Бенедикт Фарнезе! Моё лицо на всех афишах!

– Вы мямля и тряпка!

– Снаружи – да! Но внутри я гранит и в то же время вулкан!

– Ставить оперу для отца нации должен человек с характером.

– Для отца нации?

– Это я образно.

– Вы ставите оперу для верховного главнокомандующего?

Бено изобразил руками что-то вроде восходящего солнца. Бирке мотнул головой.

– Вам послышалось. Впрочем, неважно. Господин дирижёр, вы свободны. Можете идти в свою филармонию и репетировать любую муть, она у вас отлично получается. Прощайте!

Полковник встал и обратился к адъютанту, мгновенно забыв о дирижёре.

– Так что, Клаус, когда будет готова опера?

– Я поставлю её за тридцать дней! – ответил капитан.

– Ах, так? – вскричал Бено. – А я поставлю оперу за двадцать девять дней!

– А я за двадцать восемь! – завёлся Клаус.

– Ставь! То есть нет, я поставлю за двадцать семь дней, хоть это и невозможно! Первая репетиция завтра! В полдень! Всех приглашаю!

Бирке не выдержал, треснул по столу тяжёлым гроссбухом.

– Молчать! У меня от вас голова болит!

Полковник прошёлся взад-вперёд, успокаиваясь.

Потом сказал:

– Клаус – офицер, ариец. Имеет боевые награды. Я ему доверяю.

– А я итальянец! Моя жена – примадонна парижской оперы!

Комендант подошёл близко и посмотрел в глаза. Дирижёр унюхал, что с утра комендант ел рыбу. Казалось, полковник видит внутренности музыканта, будто тот пустой внутри, а снаружи прозрачный.

– Так и быть, – согласился Бирке. – Поручаю оперу вам обоим. Вы будете махать палочкой и орать на музыкантов. А вы, Клаус, пресечёте саботаж и разгильдяйство. И если кто-то узнает о том, что вам тут послышалось… я сотру само воспоминание о вас. Вам понятно?

Бено кивнул. Он не знал, нужно ли ему отдать честь, помахать рукой или поклониться. Не сумев подобрать соответствующего жеста, дирижёр просто вышел в дверь деревянной походкой.

* * *

После основного шоу начинались танцы, песни по заявкам и то, ради чего бордели существуют, – фантазии о настоящей любви за адекватную стоимость. Пьяных стало больше, музыка тише, девушки со сцены переместились в зал.

Вышибала Арнольд пытался сфокусировать зрение таким образом, чтобы объекты не раздваивались. Берта отобрала у него бутылку.

– Час ночи, рабочий день в разгаре! Ты же вышибала! Как ты будешь вышибать, если что?

– Я обезболил себя на случай ранений, – ответил доктор, он же администратор. И мгновенно уснул.

Ближе к двум часам скрипачка сложила инструмент в футляр и пошла прочь. Она ничего не объясняла, не отпрашивалась, когда хотела приходила и удалялась в удобное ей время. Любую другую девушку Берта сожрала бы без соуса. И лишь Матильде можно было всё.

Ходили разнообразные слухи. Будто скрипачка взяла в заложники мать хозяйки. И что Матильда спит с генералом тайной полиции, покровителем борделя. В фантастических версиях девушке приписывали гипноз, умение убивать точным ударом в печень, и даже – высокую должность в английской разведке.

Сама Берта говорила:

– У неё такой взгляд и такая осанка, что орать на неё не получается. Всё равно что плюнуть в королеву – невозможно.

* * *

Изгоняя мужа, Паола надеялась стать счастливее. И явно чего-то не учла. Два дня прошло, настроение не улучшилось. Более того, всё время хотелось кому-нибудь врезать.

– Не реви, – говорил брат.

– Я не реву, – отвечала певица, меняя истерзанный носовой платок на новый.

– Женщина! Я не могу обедать под такие звуки! – сердился дон Пепе.

– Я не женщина, я певица! Слёзы – моё естественное состояние!

– Разведись и не реви!

– Я не хочу разводиться! Я хочу петь!

Джузеппе откладывал вилку. Искал слова утешения. Уверял, что недели не пройдёт, Бено прибежит с новой идеей. И оказался прав.

Дон Пепе и Паола пили кофе у раскрытого окна, когда с улицы донёсся голос непутёвого зятя.

– Джузеппе! Джузеппе! – кричал дирижёр.

Дон Пепе показал жест, означающий «вот видишь, я же говорил».

– Это я, Бенедикт! Твой зять! – кричал Бено.

– Не отвечай ему. Нас нет дома, – велела Паола.

– И не собираюсь, – пожал плечами дон Пепе. – Сейчас он сам всё расскажет.

И снова оказался прав.

– Я был в комендатуре! Руководство армии желает поставить оперу! – сообщил дирижёр на всю улицу.

Джузеппе вздохнул:

– Бедняга совсем спятил! У него галлюцинации!

– Спустись на секундочку!

– Пусть сначала попросит прощения! – шипела Паола.

– Джузеппе! Спустись и поговори с мужем твоей сестры! Я выбил отличный проект!

Дон Пепе не хотел вставать, но тут в окно влетел башмак, подобранный, судя по запаху, в сточной канаве. Дон Пепе стал багроветь.

– Попрощайся со своим мужем, я собираюсь его застрелить.

– Спроси сначала, что он там придумал.

Джузеппе вытер руки, вышел на улицу и схватил Бено за воротник.

– Ты выживешь, только если принёс деньги! Если нет – клянусь Мадонной – ты труп!

– Это лучше, чем деньги! Я принёс всемирную славу! Ты будешь продюсером великой постановки!

– Где деньги, ну? Давай их сюда!

Дон Пепе хоть и не верил в чудеса, всё равно обшарил карманы дирижёра.

– Что ты делаешь? Щекотно, – хихикал тот. – Послушай, я был в комендатуре. Военные заказали оперу. Вагнера, Валькирию. Я уговорил их назначить тебя продюсером! Джузеппе, ты рад?

– Я убью тебя из жалости. Жить таким дураком унизительно!

– Всего за десять тысяч ты станешь главным промоутером Европы!

– Проклятье. Пистолет оставил дома. Придётся душить руками.

– Что?

Ничего дополнительно не объясняя, дон Пепе навалился и стал душить.

– Ты губишь мировой культурный феномен! – хрипел музыкант.

– Какая толстая шея! – сердился бандит. – Ты что, жрёшь на ночь? Где ты берёшь продукты?

– На оперу приедет отец нации! Шоу будет подарком в его день рождения!

Дон Пепе чуть ослабил объятья.

– Кто сказал?

– Новый комендант. Только умоляю, никому ни слова! Даже Паоле!

– Великий вождь едет сюда?

– Да! Только никому не говори! Это страшный секрет!

Бено и Джузеппе медленно подняли головы. С балкона на них глядела Паола. В её глазах сверкал огромный интерес к политической жизни.

– Паола, девочка моя, хочешь спеть Брунгильду? – спросил непутёвый муж.

* * *

Вечером заблудший английский бомбовоз скинул пару фугасов. Весь город подпрыгнул, жители бегали прятаться в подвалы, многие не выспались. Утром Паола и Бено поехали в филармонию. И прибыли в совершенно незнакомое место.

– Вот ваша филармония, – сказал водитель.

Бено вылез из машины, помог выбраться Паоле, и только потом осмотрелся. Церковь осталась без стёкол, ратуша закоптилась, а филармонии не было вовсе. Вместо неё дымилась гора камней.

– Ты куда нас привёз? – не понял дирижёр.

– Куда просили, – ответил водитель. – Ратушная площадь.

– Но где филармония?

– Да вот же она. В разобранном состоянии, в виде отдельных кирпичей. Ничего, после войны сложим как было. Или даже лучше.

Дирижёр отказался принимать реальность. Стал возмущаться, у него-де репетиция через полчаса. Жена его ничуть не более адекватная, набросилась на мужа.

– Где мы? – сердилась Паола. – Тут негде петь!

Пусть не сразу, но свет в голове дирижёра включился. Он встал на колени, взял в руки кирпич.

– Это моя филармония?

– Не расстраивайтесь, маэстро, – сказал водитель просто чтобы что-то сказать.

Паола топнула ножкой. Назвала мужа идиотом, заявила, что не желает его видеть больше никогда. Села в машину, велела везти её домой. И уехала. А дирижёр остался.

Неизвестно, как долго просидел он на камнях, повторяя лишь «всё пропало, всё пропало».

– Куда ни пойдёшь, везде встретишь расстроенного дирижёра! – сказала Берта. Она вышла покурить и не могла не выразить соболезнования.

– Я не расстроился. Я умер.

– Могу вас оживить.

– У вас есть другая филармония?

– Лучше! У меня есть бордель!

– Вас тоже разбомбят.

– Никогда! Мы снимаем пристройку к церкви. Я специально узнавала, союзники никогда не разрушают главный собор. Им для бомбёжек нужен хороший ориентир.

Берта присела рядом и попыталась утешить несчастного:

– У меня есть алкоголь и женщины. Вечером будет шоу. У нас отличный комик, хороший оркестр. Не такой, как ваш, но всё-таки. Что нельзя поправить, то надо забыть.

– Мне не помогут ни вино, ни женщины. Никогда, никогда я не рассмеюсь, как прежде! – ответил маэстро и разрыдался.

* * *

Через час всего он хохотал до колик. Не падал только потому, что на одном его колене разместилась невесомая балерина Моника, на втором – спортивная Герда. Макс рассказал уже с десяток историй, заканчивал одиннадцатую:

– …Тут выходит Берта и объявляет: «Господа, у нас пожар, бордель закрывается, просьба срочно освободить вагины!»

Хохот был ему наградой.

– А вот ещё: зритель в опере подходит к дирижёру и говорит: «Не хочу никого закладывать, но ваш барабанщик играет, только когда вы на него смотрите!»

Отсмеявшись, Бено махнул рукой:

– О да! Это старый анекдот! Все музыканты его знают!

– Так вы музыкант?

– Хуже! Я дирижёр!

Все снова засмеялись.

– Без шуток! Я лучший дирижёр в стране. А может быть, и в мире! – подбоченился Бено.

– И что же вы дирижируете?

– Сейчас ничего. Но скоро я поставлю Вагнера! Это будет супершоу!

– Вагнера?

– Только два человека могут правильно его поставить.

– Кто второй?

– Вагнер, разумеется.

– Где же вы будете ставить? Филармонию разбомбили!

– Для искусства нет преград. Я поставлю оперу – хоть здесь! Я обещал пригласить коменданта на репетицию, кстати. Телефон принесите, пожалуйста! Какой тут адрес?

Макс покрутил пальцем у виска, показывая девушкам – «не верьте этим пьяным бредням». Моника послушно принесла телефон.

* * *

Звонок озадачил коменданта. Он вертел в руках трубку, не зная, положить её или перезвонить и потребовать пояснений.

– Клаус, что вы знаете о борделях? – спросил полковник адъютанта.

– Ничего не знаю! Я девственник!

– Боевое ранение?

– Принципиальная позиция. Мои тело и душа принадлежат партии. Нация – моя невеста!

Бирке посмотрел на капитана с опаской.

– Как бы то ни было, завтра мы идём в бордель.

– Но я дал рыцарский обет! Никаких женщин до победы!

– Дирижёр ставит в борделе оперу. Надо пойти, послушать. Можете для укрепления духа надеть стальные трусы.

Бирке кивнул на пылящийся в углу рыцарский доспех.

Клаус:

– Благодарю! У меня свои методы. Когда мне трудно, я напеваю:

Berlin! Hör’ ich den Namen bloß,

Da muss vergnügt ich lachen!»[1]

– Вот и отлично. Значит, завтра нас ждёт двойное шоу. Поющие проститутки и ваша борьба с бесами. Не думал, что опера – это так весело!

* * *

Вчерашнее вспоминалось как фрагменты разных кинофильмов. Вот дирижёра принимают в почётные истребители и нужно пить спирт из гильзы авиапушки.

А вот хор механиков лётного поля поёт ирландскую народную песню «Зелёные рукава». За дирижёрским пультом Бенедикт Фарнезе.

Потом лес из женских ног, сквозь него надо проползти, иначе два круга по залу без штанов.

Потом драка с тремя бомбардировщиками, всесилие и неуязвимость.

Потом оплата входных билетов для лучших друзей, которых никогда раньше не видел. Вот бы лица их теперь вспомнить, господи.

Прошлым утром дон Пепе дал сто марок на содержание семьи, в счёт будущей постановки. Деньги лежали во внутреннем кармане пиджака. Теперь карман был пуст. Бено поднял веки, точней, стянул веки с того, что вчера было органами зрения, а сегодня стало раскалённым стеклом в глазницах. Бено вспомнил, вчера глаза были эрогенной зоной, легко вставлялись в самые неожиданные места и там отлично моргали. Сегодня они транслировали деревянные стенки со всех сторон. Наличие света и воздуха успокаивало, не в гробу проснулся.

Бено изогнулся гусеницей и выпал в проход. Встал на четвереньки. Оказывается, он заснул под барной стойкой. Теперь на стойке сидела рыжая девица выдающейся красоты. Никто не говорил, что в Дорхольме такие бывают. Почему-то Бено знал, что её зовут Матильдой.

– Где я? – спросил Бено голосом простреленного геликона.

– В метафизическом смысле ты на дне духовной пропасти, – ответила Матильда. – Вчера ты обменял свою бессмертную душу на мои трусики. Сегодня я хочу трусики назад.

– А физически я где?

– Бордель люфтваффе. Лучший в городе, между прочим.

– Что я здесь делаю?

– Ты ставил оперу. Что-то немецкое, я не разбираюсь.

– И как?

– Было весело. Прежде чем отключиться, ты сказал, что сегодня тебя расстреляют. Прямо здесь, на стойке, в полдень. Я пришла посмотреть. Никогда не видела.

В зал пришла женщина в большой шляпе, Берта. Сегодня она хромала, левая и правая её груди стали нижней и верхней. Берта локтями перемещала выпуклости по туловищу, пока те не заняли социально приемлемую позицию.

Где-то нудно звонил телефон.

– Чем тут пахнет? – ворчала Берта. – Где Арнольд? Привет, дирижёр. Кстати, не такой уж ты и скучный, как притворялся. Домой иди. Жене скажи, что тебя сбил грузовик. Думаю, она поверит.

– Он не может уйти. У него через полчаса расстрел, – сказала Матильда.

* * *

Берта, зевая, крутила кофемолку. Тощая балерина принесла телефон на длинном шнурке.

– Это вас!

Бено поднёс к уху трубку, вытаращил глаза, встал по стойке смирно.

– Да! Конечно! Уже репетируем! К встрече готовы! Ждём с нетерпением!

Лишь закончив разговор, он кинулся к Берте, стал хватать за руки, затараторил:

– Послушайте, – говорил он. – Сюда едет полковник Бирке. Новый комендант. Он будет здесь через… Да что там, он почти приехал.

Берта не удивилась.

– Что же, пусть приезжает. У нас есть развлечения для всех родов войск.

– Вы его не знаете! Он маньяк! Он всё тут расстреляет – картины, людей, бутылки! Но главное – меня!

– Вас-то понятно. А бутылки за что?

– Вчера я пригласил его на репетицию. Адрес дал!

– То есть он едет к вам лично? Пять марок в кассу и шестьдесят минут любой кабинет в вашем распоряжении.

– Нет же, он едет смотреть репетицию! Не могу открыть всех деталей, но мы должны показать ему оперу!

Берта ухмыльнулась:

– За двести марок устрою что угодно. Музыка – торговое кредо нашего заведения.

– Двести марок? За одну репетицию? Это грабёж!

– Хорошо. Триста.

– Вы ополоумели? Кто вас учил торговаться?

– Предложение в триста марок закончилось. Новая цена – пятьсот марок! За спасение жизни совсем не дорого.

– Хорошо, хорошо, только давайте начнём немедленно!

Берта подбоченилась.

– Деньги вперёд!

– Я вчера поиздержался! Я приличный человек. Обслужите меня в кредит, под любой процент!

– Я вас за язык не тянула.

Берта вложила в рот два пальца и свистнула. В зал стали вываливаться сонные бордельеро, спрашивали, что случилось.

– Девочки, мальчики, на сцену! – приказала хозяйка. Работники ворчали, но повиновались.

Берта уселась за рояль.

– Макс, нам нужна опера про Вагнера. Срочно.

Макс думал не дольше секунды. Потом хлопнул в ладоши и запел на мелодию известной песенки «Облей меня, я вся горю»… Берта грянула аккомпанемент.

Этот текст навеки врежется в дирижёрскую память:

Наш Вагнер раз, придя домой, был очень удивлён;

В постели чья-то голова и на полу гондон

Велел жене он отвечать, секретов не тая –

Зачем чужая голова, где быть должна моя?

Ах, где ты голову нашёл, шёл бы лучше спать.

Кочан капусты там лежит, что принесла мне мать

Объездил Вагнер целый свет, в походах стёр трусы

Нигде он больше не встречал на кочанах усы!

Не сговариваясь, коллектив пустился в пляс. Вакханалию прервал Арнольд, принесший с рынка мешок еды. Он сказал:

– Там какой-то важный полковник приехал, с охраной. Кажется, будет работа!

Глаза Бено стали шире лица. Он бросился к роялю, отпихнул Берту.

– Все, у кого есть уши, помогайте! – воззвал дирижёр. – И да поможет нам бог!

* * *

Бено стал играть «Полёт валькирий». Эту мелодию знают даже те, кто считает Вагнера моделью стиральной машины. Матильда вытащила скрипку, контрабас подхватил, и даже Макс взял несколько чистых аккордов, хоть и предпочитал более сложные гармонии. Герда и Моника, не сговариваясь, принялись танцевать что-то древнегерманское.

Распахнулись двери. В зал вбежали автоматчики, заняли ключевые точки. Очень ловко, будто каждый день так делают. За ними, походкой демона и с таким же лицом вошёл полковник Бирке. С ним одноглазый адъютант. Музыканты старательно не отвлекались.

Неожиданно Матильда вышла вперёд и принялась петь на тарабарском каком-то языке, оперным голосом.

Бирке уселся за столик, даже покачал носком сапога в такт. Подозвал адъютанта и спросил вполголоса.

– Клаус, что это?

– Это бордель.

– Похоже на сумасшедший дом. Эта картина будет являться мне во снах как плата за грехи. В городе точно нет других музыкантов и дирижёров?

– Эти – последние. После вчерашней бомбёжки.

– Ну что ж. Чем хуже – тем лучше.

Бирке вскочил и стал аплодировать.

– Прекрасно! Мне всё очень нравится! Браво, практически! – сказал полковник.

Музыка остановилась. Бено не поверил ушам.

– Вам правда понравилось?

– Да! Это то, что нужно!

– Серьёзно?!

– Разумеется! Всё так свежо! Вы зря наговаривали на Вагнера! Мне ничуть не скучно!

– Видите ли, я как режиссёр проекта, внёс некоторые изменения.

– Можете не объяснять, я всё одобряю.

– Это модернизм, новое прочтение. Я подумал, валькирий должны играть настоящие чиновницы министерства обороны! Дочери бога войны.

– Полностью согласен.

– А бог Вотан – это олицетворение отца нации. У нас все артисты из народа. Всё просто – как устав караульной службы. Никакого снобизма. Солдаты сразу поймут главную мысль.

– Да замолчите вы! – не выдержал комендант. – Я сказал уже, мне всё нравится. Я прекрасно отличаю хорошую оперу от халтуры. Я семь лет отсидел в одной камере с кассиром берлинской оперы. Всё, что он мне пел, было намного хуже. И помните, до премьеры осталось три недели. Грустно будет не успеть.

– Насколько грустно?

– До боли грустно.

Бено хотел рассказать про передовой имперский стиль в современном искусстве, Бирке жестом ладони остановил словоплёта. Он пошёл знакомиться с труппой. Каждому пожал руку и посмотрел в глаза. Не все выдержали этот взгляд.

– А кого играет эта девушка?

Комендант показал на чёрную Герду.

– Это одна из наших валькирий, – заявил Бено. – Мы ещё не определились, какая именно.

– Только мне кажется, что она чёрная?

– Кто?

– Валькирия!

– Неужели? Я не заметил.

– Откуда вы родом, милая?

– Из Нижней Саксонии, – уверенно ответила танцовщица.

– У неё есть справка об арийском происхождении, – вмешался Макс.

– Да? Ну ладно. Всё равно это как-то… Постарайтесь не загорать в ближайшее время. И вообще, побольше сидите в здании.

Герда упёрла руки в боки, выставила вперёд ногу, но сказать ничего не успела, Арнольд уволок её за сцену.

Бирке остановился перед Бертой. Хозяйка скромно отвела глаза, загородилась шляпой. Бирке пытался заглянуть под поля.

– С таким ростом, мамаша, из вас вышел бы отличный гренадёр! Готовы во имя рейха сменить пол? – пошутил комендант. Клаус подобострастно хихикнул, показал всем что пора улыбаться.

– Шучу. Расслабьтесь, – махнул рукой полковник. – И что же такая фея делает в этом царстве греха?

Берта ответила фальцетом:

– Фея руководит царством греха.

– Разрешите представиться, полковник Густав Бирке. Для вас – просто Густав.

– Берта Амбуаз! Очень приятно, господин полковник.

– Просто Густав!

– Очень приятно, Густав!

– А как мне приятно!

Внезапно, Бирке шлёпнул Берту по твёрдой ягодице.

– Шалун! – ответила хозяйка борделя.

– Ещё какой! Заглядывайте в гости. Я покажу вам всю мощь нашей военной доктрины.

– Хорошо, Густав. Обязательно приду!

– Прощайте же!

– Всего вам самого распрекрасного. Пусть сдохнут все наши враги!

Комендант погрозил Берте пальцем, она не знала, как реагировать, просто поморгала в ответ. Так же дружно, как ворвались, военные удалились. Пропал и комендант, и все его подручные. Остался только липкий ужас.

– Надо будет натереть себя чесноком в целях женской безопасности – резюмировала Берта. Её пугала собственная популярность.

– Пойдёшь к нему в комендатуру? – спросил Арнольд.

– Никогда! Он растопчет мою молодость. Военным нельзя верить!

Бено не находил объяснений произошедшему. Он сказал:

– Я тоже ему не верю. По-хорошему, за наше искусство трястись бы нам сейчас в автозаке в направлении тюрьмы.

Берта отмахнулась.

– Как и любое итальянское изобретение, опера – полнейшая чушь. Знай себе, вой замогильным голосом.

– Но было же ужасно!

– Мой лысый друг. Запомните главный закон шоу-бизнеса. Любое представление обречено на успех, если в нём задействованы стройные женские ноги. Это вы ещё не видели, как мы лебединое озеро танцуем!

– И не хочу смотреть!

– Трус!

– Не трус!

– Заяц! Бздюк! Ссыкло!

– Хорошо, хорошо. Я посмотрю ваше лебединое озеро.

– То-то же!

* * *

– Моя сестра не будет петь в борделе! – возмутился дон Пепе.

– Это не просто бордель, а лучший в городе! – ответил Бено. Ряд удивительных везений подсказали дирижёру, что наглость – лучшее средство против смертельной опасности.

Дон Пепе несколько оторопел. Мало того, что дирижёр сам пришёл, он ещё и спорил, и чего-то требовал. Такой новый зять внушал уважение.

– Бордель – это условность, – говорил Бено. – Посмотрел бы ты, что творится в гримёрках парижской оперы! После неё любой бордель покажется монастырём! Как только ты согласишься на роль продюсера, бордель переименуют в театр! Потом будет премьера, сумасшедшие сборы, и я сразу отдам тебе долг!

Дону Пепе требовался руководитель отдела рэкета. По напору и наглости дирижёр подходил идеально. Появилась надежда, что со временем из зятя выйдет толк и помощник в бизнесе.

– Так и быть, – сказал мафиозо. – Я пошлю с тобой Тони. Он побудет продюсером.

– Но Тони садовник! Он даже не убийца!

– Никому об этом не говори. Пусть сделает страшную рожу и побольше верит в себя.

Услышав своё имя, Тони выполз из зарослей гортензии, в которой выстригал что-то геометрическое. Дон Пепе поманил садовника пальцем.

– Тони, мальчик мой. Пойдёшь в бордель. Представишься продюсером. Пригрозишь кому надо, надуешь щёки. Оденься поприличней.

Тони развёл руками, показывая свой костюм.

– Дон Пепе, – это всё, что есть. Свадьба, Рождество, похороны…

– Возьмёшь сюртук у Бено. Твоя задача превратить бордель в театр. Ты итальянец и можешь превратить в театр что угодно. Если справишься, сделаю тебя Uomini D’onore[2]. С богом, дети мои!

– Но Джузеппе! – возмутился дирижёр.

– Дон Пепе! – обрадовался садовник.

– Заткнитесь, или я закопаю вас обоих прямо под этой сливой! И да, Тони, подойди ближе, я должен кое-что рассказать тебе о хозяйке борделя, может пригодиться. Слушай…

* * *

По средам Берта устраивала подчинённым разнос.

– Вы – элита министерства культуры! Официальный бордель люфтваффе! Вам платят зарплату и премию за сверхурочные! Вам начисляют пенсию, страховку! Доктор Арнольд дарит мыло, бельё, презервативы! Это ли не рай для просвещённой женщины!

Услышав своё имя, Арнольд открыл глаза, икнул и заснул снова.

Берта продолжала:

– А какие клиенты! Истребители, перехватчики! В Париже женщины за таких доплачивают! На место каждой из вас я могла бы нанять по полсотни девственниц! Вот заявки только за последнюю неделю!

Берта потрясла исписанными листками.

– Спортсменки, аристократки, у некоторых зрачки в форме свастики! И не только зрачки! Вот Сильвия, 25 лет, 178 сантиметров, чемпионка по прыжкам! Не указано куда, видимо, прыжки вообще, не конкретные.

София, 22 года. Из семьи цирковых акробатов, блондинка везде. Боюсь представить, как красиво она смотрится под куполом цирка.

Мирабель де ля Трюи, 27 лет, графиня! Согласна сама себе платить зарплату! Стюардессы, медсёстры, учительницы младших классов! Я могла бы брать взятки за приём на работу! Но я вас жалею! И что получаю взамен? Лень и бездушное отношение!

Хозяйка подошла к Монике и сказала писклявым голосом, передразнивая девушку:

– Я не могу работать, у меня мозоль! Ух! – И Берта погрозила волосатым кулаком.

Отчитав как следует коллектив, хозяйка направилась к любимой своей кофемолке. И вдруг заметила в зале новое лицо. Молодой, скорее всего итальянец.

– Это клуб для военных авиаторов, – заметила Берта. – Вы лётчик?

– Меня зовут Тони – ответил гость. – Я представляю всем известную организацию, которую лучше не упоминать.

– М-мм, параноик? Занятно! А хотите побыть истребителем? Всего за десять марок узнаете радость полёта.

– В нашей организации за секс платят женщины.

– Мне плевать, какие правила в вашей психушке. Десять марок или убирайтесь.

– Я по серьёзному вопросу.

– У нас всё серьёзно. Певицы, гимнастки, танцовщицы. В крайнем случае – легкоатлетки. Смотрите сами. Моника, апорт!

Скучающая у барной стойки Моника послушно задрала ногу к потолку.

– Мне нравится ваш розарий, – признался Тони.

– Хватит ботанических метафор! Или делайте заказ, или проваливайте.

– Мой интерес не связан с девушками.

– Ага! Гитлерюгенд? Так бы сразу и сказали. Шорты, разбитые коленки? Костлявые попки?

Берта достала из-под барной стойки фотографии весёлых пионеров.

– Вообще-то я католик.

– Потому и предлагаю.

– Я по другому вопросу.

– Ну да, с таким выдающимся носом! Сама могла догадаться. Хотите снега? У меня лучший снег во Франции!

– Снег?

– Не знаю, как это по-итальянски. Мука, кокс, свежесть?

– У нас в Италии это называют кикером или воздухом. Нет, мне нужна опера.

Берта удивилась.

– Опера? Новый препарат или просто другое название? Это «Коричневый туман» или «Большая Гертруда»?

– «Большую Гертруду» в Италии называют лошадью, ковырялкой или просто скукой.

– А у нас перцем, харей и слоном.

– Удивительно! А как во Франции называют кристаллы?

– Льдом или стеклом.

– А у нас солью и фейерверком.

– Как приятно поговорить с образованным человеком!

У Берты улучшилось настроение.

– Что же такое опера? Её нюхают или колют?

– Её слушают.

– Закапывают в уши? Вива Италия! Только южане умеют так радоваться жизни!

– Опера – это когда люди поют со сцены.

Тони изобразил пузатого тенора и даже спел пару нот. Берта почесала голову под париком.

– Два шизика с одинаковыми фантазиями за два дня. Необычно.

– Простите?

– Вчера уже была опера. За триста марок можем повторить. Стандартные расценки для тематического корпоратива.

Тони улыбнулся. Непроходимая тупость голландцев ему казалась забавной.

– Вы не поняли. Я продюсер. Занимаюсь организацией шоу.

Тони надел шляпу с полями, какие носят гангстеры в Нью-Йорке.

Берта отодвинулась, посмотрела с тревогой.

– Точно больной! Арнольд, это к тебе!

Арнольд не сразу поднялся, а когда приблизился, было уже поздно. В горло хозяйке упирался раскрытый садовый секатор, оружие дурацкое и оттого вдвойне страшное.

– Велите сторожу сесть подальше, – попросил Тони.

Берта сделала знак, Арнольд отошёл.

Тони пальцем сдвинул парик на голове Берты.

– Я вспомнил, где видел эту милую улыбку и добрые глаза! – сказал Тони. – На объявлениях о розыске!

– Предупреждаю. Наше заведение курирует лично начальник тайной полиции!

– Тайная полиция защитит вас от пожара?

От отравлений, удушений, шальных пуль? А знают ли в полиции, что некий Бертран Пуанкаре, сбежавший из артиллерийского полка вместе с полковой кассой, выдаёт теперь себя за собственную сестру Берту Амбуаз, сбежавшую с любовником на Капри?

– Да вы подготовились! – сказала Берта с уважением.

Тони убрал секатор в карман.

– Я был в школе отличником. Так что там с оперой?

– Обожаю музыку!

Тони и Берта одновременно откинулись на спинки стульев, достали сигареты и закурили. Даже сигареты они держали одинаково, из чего ясно было – одного поля ягоды.

* * *

Следующим утром Берта шлёпала по коридору и стучала в двери номеров.

– Ватрушечки мои! Просыпаемся! Время петь оперу!

Сердитая, лохматая с утра Моника выскочила в коридор.

– Я не хочу! – возмутилась она.

– Кто не хочет оперу, тот поедет к пехотинцам! Встаём! Глаза рисовать не обязательно, но трусы наденьте. Всё-таки классическая музыка!

– Семь часов! – крикнул Макс из-за двери.

Из своей двери на цыпочках вышла Герда. В ночнушке, со сковородкой в руках, она устремилась вслед за Бертой и замахнулась.

– Я всё ви-жу! – пропела Берта, не оборачиваясь и не сбиваясь с шага.

Герда присела и быстро-быстро вернулась к себе.

* * *

Мотивационную речь Бено начал с главного, без лишних сантиментов:

– Мы поставим оперу! Вы – мои будущие артисты!

Артисты скривили носы.

– Это которое вчера было? – уточнил Арнольд.

– Вчера мы просто щупали рояль. Сегодня вы откроете себя с новой стороны!

– У меня все стороны открыты! – Герда покрутилась, задрала юбку и показала зад.

– Послушайте! Мне рукоплескали Ла Скала, Париж, Берлин и Вена. И ещё будут рукоплескать. Доверьтесь, и я стану вашим отцом в мире высокого искусства!

– У нас уже есть мать, нам её хватает с избытком! – объявил Арнольд. – В сравнении с Бертой вообще никто не мать.

– Подождите! Пусть расскажет! – вступилась балерина.

– Спасибо, фрау. Наша встреча – огромная для вас удача. Я могу научить петь любой предмет – стул, газету, хомячка. И даже таких калек, как вы, тоже научу.

– Удивительно. Трёх минут не говорит, а мне уже хочется ему врезать! – удивился Макс.

Арнольд, наоборот, не прочь был обрести новую профессию. Врач, плотник, пожарный, администратор и вышибала, он считал, что учиться никогда не поздно. Он поднял руку и подтвердил голосом:

– Я – за!

– Прекрасно! – обрадовался Бено. – Первый участник! Какие драматические амплуа вам ближе?

– В этом заведении я гинеколог. И пожарный. И вышибала. И дворник.

– А в музыкальном плане?

– Могу мести, тушить, лечить и вышибать под музыку.

– Понятно. Добро пожаловать! Кто ещё?

Макс подошёл близко, заглянул дирижёру в глаза, как заглядывают в тёмный скворечник.

– Уважаемый, здесь бордель! Когда эти женщины открывают рот, то виден асфальт!

– Фу, как грубо! – фыркнула Моника и бросила в Макса солонку. Тот увернулся.

– Хорошо, не асфальт. Ландыши и гиацинты! Вот эти картины на стенах, это похоже на оперу?

Бено улыбнулся.

– Дорогой друг. Я прекрасно отличаю вертеп от театра. Но я – Бенедект Фарнезе! В моих руках любой бордель станет театром! Короче. Завтра в десять, здесь же. Я принесу ноты. На сегодня достаточно, общение с идиотами быстро меня утомляет. Успешной вам работы!

Дирижёр был чем-то недоволен, хотя его даже не побили. Лишь только ушёл, Моника ударилась в воспоминания:

– А я в школьном хоре пела. Пока не залетела от завуча. Интересное было время!

* * *

Сострадательная Берта, хоть и выступала против постановки, выделила дирижёру комнату. Она вообще была сострадательным человеком. Покуда дело не касалось денег, конечно. Раз пьяный офицер стал лапать Герду как-то невежливо, особенно грубо. Девушка врезала кавалеру бутылкой. Офицер упал. Лёжа на полу, он вдруг засомневался, ухаживать ли ему дальше.

– Правильно, нахалов надо учить! – поддержала работницу Берта.

– Да! – крикнула Герда. – Пусть не думает, что за двадцать марок можно позволять себе грубости!

– Стоять! – скомандовала Берта. – Двадцать марок? Немедленно вернулась и попросила прощения у господина – кто он там? – майора! И сделала его счастливым! Через час зайду, проверю.

Герда в ответ фыркнула.

– Считаю до трёх, уже два, – сказала мамаша.

Танцовщица дёрнула плечиком, вздёрнула носик, скрестила ручки и сделала ещё десяток жестов, означающих крайнюю степень раздражения. Берта в ответ подбоченилась – и тем победила.

Девушка вернулась к пьяному майору. Улыбнулась дежурно, как кассир в гастрономе.

– Меня зовут Герда, в этот вечер я буду вашим ангелочком. Следуйте за мной. Можете ползком, если вам так удобней.

В другие, не связанные с деньгами моменты, Берта утверждала, что Герда ей как дочь. Показывала при этом руками довольно крупного младенца и всхлипывала.

* * *

Иногда Макс не выходил к началу программы. Зрители шумели, участники топтались в кулисах, шоу не начиналось. Берта говорила:

– Кажется, опять!

Дальше история развивалась по одному сценарию. Арнольд хватался за голову, бежал в комнату комика. Заставал того лежащим на диване, в халате, с картинно запрокинутой головой.

– О, нет, только не депрессия! – говорил администратор.

– Не шуми! Нельзя шуметь в комнате умирающего!

– А не хочешь ли пойти и умереть на сцене, при полном зале? Это ли не мечта артиста!

– Нет! Там я никому не нужен! Впрочем, как и здесь! – отвечал Макс.

Арнольд присаживался на край дивана и гладил ипохондрика по руке.

– Ну расскажи, что случилось.

– Мой талант меня покинул!

– Это невозможно!

– Вот задай тему для шутки!

– Венеция и гондольеры!

Даже ребёнок смог бы пошутить о гондольерах. Арнольд смотрел умирающему в рот, готовый хохотать и падать со стула. Но Макс лежал неподвижно, потом начинал рыдать вдруг, без предварительных даже всхлипов.

– Мой мозг мне не повинуется!

Комедиант зарывался в подушки, его плечи сотрясались. Арнольд гладил артиста теперь по спине.

– Такой большой мальчик, а плачет. Нехорошо!

Тут распахивалась дверь, заглядывала Берта.

– Ну?

Арнольд разводил руками:

– Сегодня его покинул талант!

– А в прошлый раз что было?

– В прошлый раз ретроградный Марс в Стрельце. И это не метафора.

Берта входила вся и поднимала Макса за воротник.

– Послушай, сучка крашеная, – говорила хозяйка, позёвывая. – Если я потеряю хоть одного клиента, ты до смерти будешь ссаться зелёными чернилами! Ты будешь вздрагивать от шагов в коридоре! Люди при встрече с тобой станут лысеть от ужаса! Я из тебя глаз высосу! Понял?

Макс прекращал рыдания, мелко кивал.

– А теперь собрал сопли, пошёл и очаровал наших гостей. И если хоть один не рассмеётся!!! – Берта показывала комику кулак.

Максу сразу становилось лучше. Он поднимался на ноги, сбрасывал халат, оказывался в надетом уже концертном костюме.

– Как моё лицо?

– Ты великолепен!

Макс выбегал вон.

– У тебя дар руководителя, – восхищался Арнольд.

– Я училась психологии у доктора Фрейда. Почти месяц. Потом он попросил меня вернуться в Голландию, а сам пообещал никогда сюда не приезжать. Во избежание конкуренции. После войны я открою клинику на базе борделя. На втором этаже, где сейчас садомазо. Ты не представляешь, сколько неврозов будет после войны. Золотое дно!

– Открой клинику сейчас. Мы все уже слегка нервные.

– Нельзя. У немцев сверхкомпенсация чувства неполноценности на почве зависти к пенису фюрера. Примерно за это они и расстреливают психоаналитиков.

– Чего?

– Ты не поймёшь. Это тебе не проституток спиртом протирать. Наука! Ну, пойдём, поржём. Макс уже начал.

* * *

Бено не знал отчего задержали шоу. Видел только как прибежал сияющий комик. Никто в зале и не подумал бы, что этот весёлый человек минуту назад лежал на пороге смерти.

– Привет, привет, мои бравые рыцари! Меня зовут Макс Лурье, я – ваше счастье!

Пьяный лейтенант крикнул из толпы:

– Иди в задницу!

– Поднимайся на сцену, я трахну тебя черенком от лопаты так, как это делали с тобой твои саксонские родители! – дерзко ответил конферансье.

В зале зашумели, друзья лейтенанта пытались остановить убийство.

* * *

– Пупсики мои! – обратился ведущий к военным. – Я знаю об армии всё! Это место, где спишь в обнимку с мужиками и всё равно не гомик!

– Шутить об армии просто. Многие генералы очень смешно шутят, несмотря на отсутствие мозга. Знаете, признаки современного солдата на восточном фронте? Седые волосы, вытаращенные глаза и умение гадить под таким давлением, что перелетаешь из своего окопа в соседний! Секрет наших военных успехов прост – родной командир значительно страшнее вражеского танка!

Из зала крикнули:

– А почему в армии нет женщин?

– Они не умеют одеваться, пока горит спичка! А ещё они забирают себе все колечки с гранат.

– Сам-то где служил?

– Помню только, что дело было в сапогах. Остальное отбили сержанты, чтоб не разболтал.

– Расскажи про собак в армии!

– Немецкие овчарки бьют других собак за то, что те не служили.

– А про артиллерию?

– Настоящий артиллерист, когда чихает, то откатывается на три метра назад. А когда на него орёт жена, артиллерист по привычке открывает рот.

– А как воюют французы?

– Французский солдат в 13 лет заканчивает школу, в 16 университет, в 18 становится художником, а потом 10 лет прячется от армии в лесу.

– А как воюют американцы?

– Однажды американцы высадились на японский остров. Сержант инструктирует бойцов. Говорит: «В воде бойтесь акул. На берегу не наступите на змею. Ягоды на острове отравлены. Воду не пейте, в ней лихорадка. В зарослях прячутся тигры и ядовитые пауки. Всё понятно? В атаку!»

Рядовой спрашивает:

– Скажите, сэр, нам точно нужен этот остров?

Из зала кричали:

– Выдумай новый анекдот, эти протухли!

Макс не смущался:

– Дураки вы! Вот будет у нас опера, узнаете, что такое настоящая тоска! Ни одной голой задницы, подпевать нельзя! Но это завтра. А сейчас – девочки, выпивка и никто в вас не целится! Радуйтесь, пейте, любите! Я, богоподобный Макс Лурье, весь вечер с вами!

Берта тоже похлопала и сказала Арнольду:

– Не представляю, что бы вы делали, если бы в коллективе не было психолога!

* * *

Иногда Матильда запиралась в своём номере и слушала. Звуки доносились отовсюду, на любой вкус. В зале грохотал рояль, в номерах ритмично трудились коллеги, где-то стонали, где-то пели, хохотали, аплодировали. Если какофония звучала тревожно, Матильда возвращалась в зал и внимательно разглядывала посетителей. Иногда шум не содержал в себе опасности. Тогда Матильда доставала из шкафа аккордеон, отвёрткой раскручивала винтики и разбирала инструмент. Внутри оказывалась портативная радиостанция, бутыль виски и бокал с толстым дном.

Сначала Матильда наливала щедро, до середины. Потом заводила патефон. Потом надевала наушники и, прихлёбывая, выстукивала сообщение.

– Лиса вызывает медведя. Лиса вызывает медведя. Ответь, лохматое чудовище.

Рация пиликала в ответ. Матильда умела понимать морзянку без записи.

– Медведь слушает, – отвечал невидимый собеседник.

– Медведь, как погода в зелёных дубравах?

– Лиса, дожди и туманы. Ничего нового.

– Медведь, забери меня в зелёные дубравы.

– Лиса, возьми себя в лапы. Как там зайцы?

– Зайцы ходят пьяные, хватают меня за задницу. Всё как обычно.

– Лиса, что известно о новых зайцах? Нужны номера дивизий и численность.

– Медведь, ушастые ублюдки все на одно лицо. Я не отличаю новых от старых. Медведь, я не выдержу, сбегу.

– Лиса, терпи.

– Пять лет терплю. Хочу домой.

– Не надо было грабить универмаг в Ист-Сайде. Теперь или тюрьма, или героическая служба в разведке. Мы же договорились.

– Медведь. В нашем борделе собираются ставить оперу.

– Лиса, ты трезвая? Какая опера?

– Неважно. Приходил очень важный заяц. Если я убью важного зайца, смогу вернуться домой?

– Лиса, никакой самодеятельности. Твоя работа – сбор данных.

– Чтоб вы все там сдохли, снобы! Конец связи.

– А ну-ка повтори, рыжая дрянь! Ты что сказала?

– Люблю, говорю. Скучаю. Отбой.

Матильда выключала сеть, убирала рацию, допивала виски, снова слушала шум, вздыхала и возвращалась в зал.

* * *

С прежним комендантом у Берты были прекрасные отношения. Дарственные талоны на обслуживание обеспечивали искреннюю, бескорыстную дружбу. Тот комендант прикрывал глаза на некоторые отклонения от устава бордельной службы.

От нового коменданта по спине тёк холодный пот и дрожали колени. Хотелось прыгнуть в окно и бежать, покуда ноги не сотрутся. Но бизнес не любит трусов. Ради процветания своего и девочек, Берта собралась в комендатуру. Пошла налаживать дружбу.

Комендант сидел за столом, но вскочил, лишь только Берта вошла. Настоящий джентльмен.

– Мадам! – воскликнул полковник.

– Густав! – выдохнула Берта. Она где-то читала, что с людьми нужно говорить их же языком, в том же тоне и манере. Схожесть вызывает симпатию. Ворчуны любят ворчунов, смельчаки – смельчаков, и только юмористы друг друга ненавидят.

Полковник поспешил навстречу, поцеловал руку, проводил к стулу, усадил.

– Я счастлив вас видеть!

– Я тоже немножко рада. Я даже вспомнила о вас. Два раза.

– Я бы хотел бросить к вашим ногам какую-нибудь небольшую страну. Что-то вроде Люксембурга.

В подтверждение своих слов Бирке откинул половинку глобуса – внутри нашлась накрытая поляна. Бутылки, сдоба, сыр, колбаса. Берта восхитилась:

– О боже, настоящий гастроном! Не знаю, что выбрать. Пожалуй, выберу всё!

Женщина разломила булочку, украсила её сыром и колбасой – всего побольше, и с аппетитом откусила.

– Мне нравится ваше жизнелюбие! – одобрил Бирке.

– Спасибо!

Разлили бренди, чокнулись, выпили. Не таким уж и страшным оказался комендант при ближайшем рассмотрении. Берта закинула ногу на ногу. И хоть рот был ещё набит, сказала заранее приготовленную фразу:

– Я пришла молить вас о защите!

– Ворота концлагеря открыты для ваших врагов! – заверил полковник.

– Отмените эту проклятую оперу!

– Что?

– Невозможно работать! Мы несём пользу Родине, не жалея вагин. И что? Сначала явился дирижёр, потом итальянский бандит. Оно нам надо? Мы государственные служащие! Солдаты морального фронта! Или аморального, не важно. Нам некогда заниматься ерундой!

– Прекрасно вас понимаю и поддерживаю, – заверил Бирке. – Но что же я могу сделать?

– Расстреляйте дирижёра и продюсера. Или повесьте. На ваш выбор.

Бирке нахмурился.

– К сожалению, не могу. Заказ на оперу пришёл сверху.

– В каком смысле? Насколько сверху?

– Выше не бывает.

Бирке кивнул на портрет вождя нации. Берте показалось, вождь с портрета кивнул утвердительно.

Хозяйка борделя не первый год на государственной службе. Примерно этого она и ожидала, хотя и надеялась избежать. Вздохнув, она полезла в сумочку и достала не самый тощий конверт. И сказала, понизив голос.

– Я всё понимаю. Ваша работа – следить, чтобы наши враги дохли с нужной скоростью. И мы, работники простыни и подушки, всегда готовы вас поддержать.

Говоря всё это, Берта сунула конверт в бумаги, лежащие на столе коменданта.

– Что это? – насторожился полковник.

– Где?

– В конверте?

– Деньги.

– Какие деньги?

– Деньги на танк.

– Какой танк?

– Тигр или пантера. Или ягуар. Что-нибудь кошачье, на ваш выбор. Мы, женщины, любим всё пушистенькое.

– Это взятка?

К такому повороту Берта тоже была готова. Она подпрыгнула от возмущения.

– Как вы могли подумать! Девочки собирали по пфеннигу, отрывали от завтраков! У некоторых ноги не сходятся от каждодневного усердия!

– Но что это значит?

– Это значит, что нельзя запретить человеку любить Родину тем способом, который ему ближе!

Берта попыталась забрать конверт, но Бирке перехватил руку.

– Нет. Мне дороги ваши отпечатки, – сказал он учтиво. И медово улыбнулся.

Берта тянула конверт к себе с необычной для женщины мощью.

– Я больше не хочу танк! – кряхтела она.

Бирке не сдавался.

– Тогда купите истребитель! – предложил комендант, багровея от натуги. Оба старались победить, ничего при этом не разорвав.

– Я расхотела технику! Планирую всё потратить на приобретение друга с генеральскими лампасами! – упрямилась Берта.

Бирке – вот что значит военный, – вдруг рванул конверт вдвое сильней, бумага выскользнула из пальцев, Берта осталась ни с чем. Если не считать потенциальное обвинение в коррупции, конечно. Довольный полковник откинулся в кресле.

– Думаю, что смогу вам помочь.

– Вы защитите моих девочек?

– Конечно! Я же ваш комендант! Вы в надёжных руках!

Берта сделала ещё один рывок, но Бирке оказался ловчее, успел убрать улику.

Хозяйке борделя пришлось притвориться, будто всё это было шуткой. Она улыбнулась и сказала, что будет ждать коменданта в любой момент. С нетерпением.

* * *

Чем хорош штаб, так это часовыми. Перед каждым Берта останавливалась со словами «боже, какая фактура». Каждому совала в карман визитку клуба и говорила:

– Вы – мой личный гость! Жду вас, рыцарь!

И смотрела так, будто этот часовой – единственный и неповторимый. Бродила по штабу, пока визитки не закончились.

* * *

Герда казалась темноватой даже с точки зрения модернизма. Бено трижды обошёл девушку, изучая её взглядом опытного коннозаводчика.

– Отличная мускулатура, осанка, некрупные суставы, – говорил он. – Выразительность, харизма. Но вот масть! Скажите, нельзя ли вас как-то перекрасить? Я не представляю, отчего валькирия могла бы так потемнеть.

Герда ничуть не смутилась. Она сказала:

– К твоему сведению, древние люди были чёрными! Белые возникли позже, как тупиковая ветвь эволюции! И один из отростков я сейчас намерена отсечь!

Чёрной молнии подобна, Герда бросилась на дирижёра, но убить не успела. Невесть откуда выскочил садовник Тони, расцепил клубок любителей искусства.

– Пусти! – сердилась Герда.

– Как продюсер, я должен следить за всеобщей дружбой. Что натворил дирижёр?

– Он хотел меня перекрасить!

– Бено, это невежливо. В опере есть роли для чёрных красавиц?

Бено не обиделся на Герду. У него большой опыт репетиций в разных театрах. Царапина на щеке и оторванный рукав – небольшая плата за творческий консенсус.

– У нас в основном валькирии. Их зовут Швертлейта, Хельтвига, Россвейса, Вальтраута и Зигрун. Есть ещё Брунгильда, но её будет петь Паола.

– Указания на цвет кожи есть?

– Вообще-то нет.

– Прекрасно. Только имена дурацкие. Сплошной какой-то хенде хох, – сказал Тони. – И даже лучше, если одна валькирия будет беленькая, а другая чёрненькая. А Матильда будет рыженькой. Зритель любит разнообразие!

– Пусть попросит прощения! – потребовала Герда.

– За что? – не понял Бено.

Тони дал дирижёру лёгкий подзатыльник:

– Не видишь, женщине грустно. Проси прощения!

– Мне не за что извиняться!

– Не капризничай!

Ещё подзатыльник.

– Я не помню, как её зовут!

– Это неважно, продолжай.

– Простите меня, пожалуйста!

– Скажи, что это было в последний раз! – не унимался Тони.

– Да. В последний раз!

– А теперь ты быстренько его прости!

Герда не стала ломаться.

– Ну ладно! – сказала она.

– Вот и хорошо! Мы же все здесь ради красоты собрались! Мы внутри одинаковые, как вишенки! Вишенки никогда не ссорятся!

Тони погрозил обоим пальцем, сам вернулся в первый ряд, уселся и закинул ноги на стол.

– Можете продолжать!

* * *

– Ну, как там новый комендант? – спросил Арнольд, встретив Берту у дверей.

– Все мужики – сволочи! – ответила хозяйка. – А я-то, дура, поверила!

– Деньги взял?

– Взял.

– Отменил оперу?

– Нет.

– Что будем делать?

– То же, что и с предыдущим комендантом.

Берта жестом показала, что свернёт полковнику шею. Арнольд мрачно улыбнулся. С детства мечтал быть пиратом и рад был практиковаться в грабежах и убийствах.

* * *

Полковник Бирке отметил высокое число сумасшедших в целом по городу, и особенно в борделе люфтваффе. Теперь явился этот итальянец. Молодой, крепкий, невменяемый. Нёс абстрактную какую-то чушь. Вот некоторые цитаты:

«Ночная кукушка всегда перекукует дневную».

«Ночь, граждане засыпают, просыпается сами знаете кто».

«Бог на небе, вождь в Берлине, а мы-то с вами тут».

Потом плюхнул на стол конверт. Бирке поднял брови.

– Тоже хотите танк? – спросил полковник.

– Танк? Нет, спасибо, – ответил Тони.

Бирке взял конверт, осторожно открыл, удивился ещё больше. Внутри было пусто.

– Но тут ничего нет!

– Конечно. В него нужно что-то положить!

– То есть я должен его наполнить?

– Ну, не я же, – Тони ухмыльнулся и достал сигарету.

– Напомните пожалуйста, вы кто?

– Антонио Скарпетти. Музыкальный продюсер.

– А в каких ещё областях вы продюсер?

– В самых широких.

– Например?

– У прошлого коменданта из депо пропало два паровоза. Так вот эту пропажу мы продюсировали.

Полковник посмотрел на бандита не без восхищения.

– Назовите причину, по которой я не должен расстрелять вас немедленно? – спросил Бирке серьёзно.

– Вы можете вырвать один одуванчик, но за ним придут другие. – Тони мотнул головой куда-то за спину. – Одуванчики как вид, бессмертны. А коменданты, если продолжать разговор в садоводческих метафорах, ужасно ранимы. Гибнут от любой случайности.

– Вы мне угрожаете? В моём кабинете?

– Какие угрозы между братскими странами?

Германия и Италия – родня навек! Ваш вождь помогает нашему и деньгами, и техникой. Надо поддерживать эту традицию на местах!

– А иначе – что?

– Не знаю даже. У вас не так уж много паровозов.

Бирке задумался. Потом открыл ящик стола. Достал протоколы допросов, чей-то глаз в банке, отрубленные пальцы, тоже в банке, топорик, шило, молоток, засушенное ухо. Больше в ящике ничего не было.

– Очень жаль, но денег я не приготовил, – сказал полковник.

– Ничего. Занесёте позже.

– Где вас найти?

– В борделе. У нас там музыкальный проект.

– Что вы говорите!

– Да! Будет настоящая итальянская опера! На премьеру приедет лично вождь нации. Я же говорю, мы серьёзные люди.

– А про вождя, разве это не секрет?

– Вам-то я могу рассказать.

– Обещаю молчать.

– Вот и хорошо. Заходите в любое время. И не смущайтесь так. А то зажатый какой-то, подозрительный весь. Расслабьтесь! Вы же руководитель, вас должны любить люди!

* * *

В подтверждение этой мысли Тони показывал на отрубленные пальцы, ухо и вырванный глаз. На прощание он хлопнул коменданта по плечу.

– Ладно, я побежал. Не прощаюсь!

Оставшись один, Бирке будто беседовал с кем-то невидимым. Поджимал губы и качал головой. Потом нажал кнопку селекторной связи.

– Клаус! Собирайтесь. Итальянская мафия пригласила нас на оперу.

– Какую?

– Нашу оперу.

– Подготовить группу захвата?

– Рано. Не все ещё собрались. Сначала насладимся музыкой.

* * *

Бено проявил чудеса риторики. И коллектив прекрасный, и постановка интересная, экзистенциальный модернизм. Публика прикормлена, декорации в стиле арт-деко.

Против Бено играл всего один факт, но очень неприятный. Как ни крути, он вёз жену в бордель с настоящими проститутками. Само приближение к такому заведению считается у женщин оскорблением почему-то.

Главное – выпихнуть Паолу на сцену, дальше должна сработать её наркотическая тяга к пению. После первой спетой ноты мозг певицы сменит систему ценностей. Только бы дотащить!

Машина тряслась на ухабах. Бено нервничал, Паола делилась подозрениями:

– Джузеппе сказал, это бордель!

– Раньше так и было. А до этого там был ещё склад и магазин. А теперь это театр! Подумай сама, разве может верховный главнокомандующий приехать в публичный дом?

– Если ты меня обманываешь…

– Как я могу обманывать любовь всей моей жизни!

– Мы знакомы всего год.

– А по ощущениям – всю жизнь.

Потом Паола увидела вывеску.

– Устрицы Берты? Это всё-таки бордель!

– Вывеску не успели сменить, – не сдавался Бено.

– И выглядит соответствующе!

– Здесь такие архитектурные традиции. Во Франции ещё хуже! Вспомни Версаль! Сплошные вензеля и завитки. Похабщина. Не обращай внимания, пойдём скорее внутрь.

* * *

Примадонна пыхтела, но в двери вошла.

* * *

Обстановочка внутри не способствовала планам дирижёра. Берта шпарила на рояле, девочки разучивали танец.

– Поднимаем ноги, коровы! – орала госпожа директор. – Зрители должны видеть ваши внутренние органы и вдыхать ваш аромат!

Бено стал хлопать в ладоши, привлекая к себе внимание. Музыка стихла, танец остановился.

– Господа артисты! – начал дирижёр. – Представляю вам бесподобную, неподражаемую Паолу Алерамичи!

– Отлично! Сменщица! Чур, я первая в отпуск! – воскликнула Матильда.

– Нет, Паола не такая. Она только поёт, – сказал Бено. – Просто спой им! Пусть они сдохнут от восхищения!

– Только поёт? Инвалид, что ли?

– Она примадонна, лучшее сопрано Франции!

Паола поднялась на сцену. Бено сам уселся за клавиши.

– Паола, пой!

– Что петь?

– Что-нибудь проникновенное. Прощание Травиаты.

– Но меня никто не слушает!

– Потому что ты не поёшь!

Бено сыграл вступление, Паола не спешила.

И тут в зал ввалились нетрезвые клиенты. Берта показала танковый жест «глуши двигатель».

– Репетиция окончена! Все за работу!

Шум, гам. Все забыли про Паолу. Девочки подсаживались на колени офицерам, пили на брудершафт, подставляли попки для игривых шлепков.

– Это всё-таки бордель! Ты меня обманул! – сказала Паола, медленно закипая.

Бено не стал в четвёртый раз играть вступление, побежал в зал, потребовал прекратить вакханалию.

– Одноклеточные! – говорил он. – Заткнитесь и слушайте! Это великая ария!

* * *

Пользуясь бегством дирижёра, на сцену вернулась Берта. Она осмотрела Паолу со всех сторон.

– Хочешь стабильную работу? Страховка, питание. Интеллигентный коллектив. Отпуск пять недель! Карьерный рост! По глазам вижу, тебе даже обучение не надо!

Вместо ответа Паола топнула ногой и побежала прочь. Бено увидел, бросился за ней, но тут же вернулся с отпечатком женской ладони на щеке.

– Твоя баба – настоящий бриллиант, – призналась Берта. – Освобожу ей лучшую комнату. Уговори её и получишь бонус. С полувзгляда видно, настоящий талант.

– Ещё бы. В парижской опере пела.

Тут пришла новая порция офицеров. Они махали купюрами, требовали музыки. Арнольд побежал собирать музыкантов. Начинался очередной прекрасный вечер.

* * *

По утрам Арнольд ходил там и сям, возил по полу мокрой тряпкой. Часто находил под столами то нож, то пистолет.

– Сколько мусора! Боже мой, сколько мусора! – ворчал администратор, складывая находки в мешок. Все находки он продавал мусорщикам. Ему казалось, в мире нет работы более выгодной и одновременно наполненной красотой.

* * *

После бегства жены Бено потерял интерес к опере и жизни в целом. Целые сутки он провёл, уткнувшись носом в барную стойку. Поднимался, только чтобы налить ещё. Заплаканным и посиневшим от горя, в венчике из пустых рюмок, нашёл его Тони.

– Ты ополоумел! Ты пропиваешь наш успех! – возмутился продюсер.

– Одна бутылка убивает лошадь. Я здоровей табуна лошадей.

Тони стал трясти дирижёра. Спросил, что случилось.

– Паола приезжала – и уехала. Без неё не будет оперы. Не знаешь, у кого можно одолжить место на кладбище? Кстати, ты садовник, у тебя должна быть лопата.

– Что сказала Паола?

– Если я правильно понял пощёчину, она не хочет петь в борделе.

– Начни оперу без неё!

– Как!

– Так, будто она тоже участвует.

– Не понимаю.

– Как только начнутся репетиции, она прибежит хлестать тебя по морде в знак согласия с общей концепцией.

– Ах, не утешай меня! На этот раз я погиб!

– Попробуй! Что ты теряешь?

Бено обвёл рукою зал:

– Тут не с кем петь! Вокруг ничтожества! Они ничего не знают о музыке!

– Научи их! Возьмём хотя бы это бледное привидение. Эй, подойдите!

Тони махнул рукой Монике. Девушка пожала плечами, но дисциплина есть дисциплина – подошла.

– Спойте что-нибудь. Не важно что.

Не тратя времени на кокетство, Моника запела «Padam, padam». Бено выдержал одну строфу.

– Как я и говорил, кошмар и ужас! – сказал он. Тони, ничуть не заботясь о чувствах исполнительницы.

– Вот и прекрасно, – ответил молодой человека. – Живо, научи её петь!

– Это невозможно!

– Ты Бенедикт Фарнезе или тромбонист второго состава?

– Но-но! Не заговаривайся!

– Тогда говори ей, что делать!

– Надо встать ровно.

– Делай, что он говорит.

Моника расправила плечи.

– Меня зовут Моника, – представилась она. Хотела добавить ещё «я буду вашим ангелочком в этот вечер», но не успела. Дирижёр перебил.

– Имя вам не нужно. Пойте. «Светлый союз ваших сердец нежным покровом любовь осенит…» – Бено напел вагнеровский свадебный хор.

– Я пела в школе, и наш завуч…

– Пойте!

Моника повторила музыкальную фразу. Голос у неё плоский, сдавленный.

– Фантастически плохо, – Бено даже удивился.

– Прекрасно! Тем заметней будет разница! – обрадовался Тони.

Бено поставил девушку перед собой, выпрямил, разогнул ей руки, ноги, стал объяснять.

– Смотрите сюда. Да не на мой нос, смотрите на вашу шею. Не знаю как, изогнитесь как-нибудь. Вы поёте горлом.

Дирижёр двумя руками схватил Монику за горло и немного потряс. Тони уселся в кресло, чтобы лучше видеть и не мешать.

– Вот, чувствуете, как горло напряжено? Расслабьте, расслабьте! – требовал Бено. У девушки от тряски чуть глаза не вываливались. Из-за кулис выглянул Арнольд.

– Милая?

– Идите, идите, не мешайте. Тут урок пения, – сказал ему Тони.

Мгновенно охрипшая Моника подтвердила:

– Загляни через пять минут, дорогой. На пять минут мне воздуха хватит.

Арнольд поворчал и скрылся. Бено не отступал.

– Расслабили? Теперь забудьте про горло. Петь надо совсем другим местом!

– Губами и языком?

– Фу, какая гадость! Тут у вас всех одно на уме! Вы должны петь трусами!

– Трусиками?

– Ну конечно! Раздевайтесь! Нет, бельё оставьте.

Бено опустился перед Моникой на колени, приложил ухо туда, где животик почти уже совсем закончился.

– Пойте!

– Светлый союз наших сердец нежным покровом любовь осенит!

– Я ничего не слышу! А звук должен рождаться отсюда, из лобковой кости!

Дирижёр потыкал пальцем в отпечаток своего уха и повёл палец вверх.

– Вообще-то, то что вы делаете, стоит 5 марок в час, – заметила балерина.

– Моё искусство не измерить деньгами. Потом расплатитесь. Так вот, звук поднимается до диафрагмы.

Бено ткнул девушку под дых, зашёл за спину, фамильярно приподнял Монике грудь, нащупал ладонями солнечное сплетение.

– Так. Теперь наберите воздуха. Надуйтесь, как лягушка. Только не вздумайте испортить воздух, я этого не выношу. Зафиксируйте. Вообразите себя бочкой. Вот такой вы должны быть всё время, пока поёте. Чтобы внутри было пусто и гулко.

– Я задыхаюсь!

– Терпите. Дышать будете после занятий. Звук минует горло, не задевая его и упирается… Откройте рот!

Бено вставил в рот Монике палец, чтобы коснуться нёба. Ему пришлось вывернуть руку.

– Вот сюда. Запомнили? Закройте рот. Отдайте палец! Всё, не шевелитесь. Показываю ещё раз, приготовьтесь.

Бено ещё раз проделал все операции, теперь намного быстрее. Палец к трусикам, пупку, грудям, губам.

Моника стояла, не шевелясь и не дыша. Практически голая, с вытаращенными глазами, она похожа была на фарфоровую куклу человеческого роста.

– А теперь – пойте!!! – приказал дирижёр.

Моника издала мощный и чистый звук, пронзивший всех, кто был рядом, и взволновавший находящихся вдалеке. Проснулся Макс, вздрогнула Берта, скорее спрятала рацию Матильда. Бено бросился на колени, прижался ухом к тому месту, которое называл источником звука.

– Вот! Да! Есть! Пошла, родная! Я слышу! Ещё! Да! Да!

Со стороны похоже было на счастливый финал долгой и затейливой прелюдии. Моника тянула ноту пока не закончился воздух. Потом глаза её закатились, девушка рухнула без чувств на руки подоспевшего Арнольда. Но тут же пришла в себя.

– Арнольд, ты слышал? Я пела!

Бено смахнул слезу.

– Боже! Как я всё-таки хорош!

– Будем честны. Это не ты хорош, а я! – возразил Тони.

Моника снова запела. Всё ту же ноту. Других она ещё не выучила.

– Возможно, мы открыли ящик Пандоры, – сказал Тони. – Её можно заткнуть, не нанося увечий?

Опытный Бено обрисовал дальнейшую судьбу новорожденной певицы.

– Через месяц она научиться делать паузы. Но совсем замолчать не сможет уже никогда.

– Браво! – раздался голос за спиной. Бено не сразу узнал, но почему-то испугался этого голоса.

Все обернулись. Совершенно один, будто не охотится за ним всё голландское сопротивление, в центре зала стоял полковник Бирке. Способность незаметно возникать за спиной честных граждан делает негодяя вдвойне противным.

– Какие успехи! Рад видеть, что моя опера не стоит на месте!

– Что значит, «моя опера»? – насупился Тони.

– То и значит. В этом городе всё моё. Дома, солдаты, воздух. Женщины. И опера. И вы.

– Это моя опера! Я продюсер! – упёрся итальянец.

– Поговорим об этом сразу после премьеры!

Они стояли нос к носу. Садовник в роли мафиози и полковник в роли хозяина мира.

Тут вышла Берта, увидела коменданта, хотела нырнуть обратно, но взяла себя в руки, натянула улыбку, распахнула объятия и шагнула в зал.

– Густав!

– Мадам!

Берта изобразила всю женскую вертлявость, на которую только была способна.

– Хоть я ещё сердита на вас, всё равно рада видеть. Скажите спасибо тому, что вы такой импозантный. Моё сердце тает от ваших погонов. Признайтесь, вы пришли меня порадовать?

– О да!

Берта игриво хлопнула полковника веером по орденской планке и хихикнула, как это делают девочки в предвкушении праздника.

– Подождите, не говорите, я хочу, чтобы все это услышали! Господин дирижёр, подойдите к нам. И вы, так называемый господин продюсер. Господин комендант сделает важное заявление!

Берта не могла скрыть торжества.

– В качестве анонса скажу, можете подходить с вещами. И подготовьте платки, будет прощание и слёзы.

Бирке повернулся ко всем:

– Господа, я – гауляйтер вашего департамента, полковник Бирке. Немецкое командование в моём лице одобряет и приветствует постановку оперы. Вы знаете, что на премьере будет важный гость.

– Что? Густав, что ты несёшь? Ты обещал всё отменить! – возмутилась Берта.

– Увы, мадам. Это выше моих сил. Оперой заинтересовались в Берлине, на самом верху. Впрочем, вы наверняка уже всё знаете.

Присутствующие озадаченно смотрели друг на друга, пожимали плечами.

Бирке повернулся к Бено:

– Это удивительно! Вы никому не растрезвонили?

– Вы же велели молчать!

– Я не думал, что вы способны на такую подлость.

– Сюда ещё кто-то припрётся? – вмешалась в разговор Берта.

– Не стоит так говорить о руководителе государства, – Бирке нахмурил брови.

– Так это правда?

– Я не понял, вы знаете или нет?

– Я ничего не знаю и крайне возмущена!

Все полковники – подлецы! Я вас никогда, никогда не прощу!

– Мадам!

– Нет!

Берта сказала: «Ах!», – отвернулась и пошла прочь. Ушла, впрочем, недалеко. Села возле кассы и стала слушать.

– Раз такое дело, как продюсер я требую финансирования. Нам нужны декорации, костюмы, оркестр! – сказал Тони.

Бирке достал из кармана конверт. Потряс его и вручил Тони. Садовник заглянул внутрь.

– Но здесь пусто!

– Вот именно!

Круша тишину подковами, комендант удалился.

* * *

Он сел в машину. Авто покатило прочь. Клаус вопросов не задавал. Терпел зуд любопытства, как и положено воспитанному адъютанту.

– Я даже не могу сказать определённо, поняли они, что я им сказал, или нет! – наконец признался Бирке.

– Думаю, поняли, но почему-то не удивились, – предположил Адъютант.

– Как бесит голландская эта водянистая лояльность! Никаких порывов, ни благородных, ни подлых, одна только толерантность! Где-нибудь в Смоленске бордель бы трещал уже от всяких партизан, диверсантов и прочих народных героев. Это же рейхсфюрер, а не бродячий цирк!

– Мне кажется, как раз цирк их бы заинтересовал. Может, вместо оперы привезём акробатов?

– Клаус!!!

– Простите, господин полковник. Прикажете всех арестовать?

– Рано. Вдруг проснутся. Притащат оружие, взрывчатку – вот тогда и возьмём этих сволочей в полном составе. Игнорировать такую приманку! Что за люди!

– Скажу честно, господин полковник, вы – гений!

– Это правда. Жаль, не все понимают.

* * *

– Матильда! Слыхала потрясающую новость? Угадай, кто собирается быть на премьере нашей оперы!

– Кто-кто. Председатель партии. Он же главнокомандующий, он же вождь и кормчий.

– Ты знала?

– Весь город знает. Жена дирижёра – Матильда для наглядности изобразила жену дирижёра – особу с чрезвычайным самомнением и задранным носом… – Так вот, жена дирижёра покупает чулки у Франсуазы с улицы Лепик. Все, кто ходит к Франсуазе, знают, какая шишка прибывает в наш клуб.

– А почему я не знала? – Берта развела руками.

– Потому что покупаете чулки у самодельных каких-то кампучийцев. Ходили бы к Франсуазе, имели бы подписку на лучшие сплетни города.

– Я не очень понял. Приезд Гитлера, это хорошо, или не очень? – спросил Арнольд. На этот счёт только Макс имел определенное мнение.

– Это полный капут, – сказал он. – Во всех смыслах.

* * *

В следующем же шоу Моника спела Хабанеру из «Кармен». Бено шпарил на рояле и подсказывал слова, потому что память у певицы оказалась никудышней. Совсем растерявшись в финале, Моника закончила песню танцем. Всё равно был фурор. Берта даже подумала поднять цену на услуги Моники. Поющих балерин в мире практически нет, а с доступом к телу так вообще одна, скорей всего.

* * *

Зрители были в восторге. Все кроме молоденького офицера, сидевшего в дальнем углу. Офицер этот не был мужчиной, он был женой дирижёра. Паола надела мундир, наклеила усы, волосы убрала под фуражку. И пришла проверить до какого скотства дошёл её муж. И убедилась, что хуже не бывает. Он поёт с проститутками! Что особенно противно, рожа довольная!

Увидев Тони, спешащего по мужским делам, Паола устремилась за ним. Тони понятия не имел, какой опасности подвергается, входя в безлюдный туалет. Лишь только расстегнул штаны, заскочила Паола и направила пистолет прямо в лоб садовника. Она старалась целиться, не отвлекаясь на дыру в костюме жертвы, но всё равно немножко отвлекалась.

– Слушай внимательно и не пытайся меня смутить вот этим. Застегни. Хотя нет, можешь оставить.

Тони не сразу узнал свою сестру во Христе.

Лишь хорошо вглядевшись он воскликнул: – Паола! Что за наряд? И где ты взяла пистолет?

– Одолжила у Джузеппе. Это чистый сексизм, делать такие тяжёлые пистолеты. Как будто у женщин нет потребностей в оружии.

– Его надо снять с предохранителя.

– Это как?

Тони показал, какой флажок следует передвинуть.

– Спасибо. Ты очень милый. Жалко, что мы не успели тебя приютить, – улыбнулась Паола. Но тут же взяла себя в руки. – А теперь хватит заговаривать зубы! Отвечай, чем вы тут занимаетесь?

Весь свой актёрский талант Паола пустила на сотворение решительного вида.

– Мы с Бено ставим оперу!

– Негодяи! И как успехи?

– Неплохо. Я руковожу. Бено учит петь девушек!

– Каков подлец! У вас ничего не получится!

– Почему?

– Потому что я тебя застрелю!

Тони пожал плечами. Слишком спокойно для приговорённого. Паола очень выразительно целилась.

– Почему ты не уклоняешься? Я вот-вот убью тебя!

– Нельзя уклоняться, когда в тебя целится женщина. Можно угодить под пулю, летящую мимо.

* * *

Хлопнула дверь, кто-то вошёл в помещение. Паола сделала круглые глаза. Оборачиваться не решилась.

– О боже, кто-то вошёл? Мужчина?

– Разумеется, это мужской туалет.

– Меня не должны здесь увидеть!

Из двух видов позора женщина всегда выберет тот который приятней на ощупь. Паола бросилась вперёд и стала целовать Тони, скрывая таким образом своё усатое лицо. Макс не ожидал встретить тут Тони, лобзающего небольшого офицера. Комик порадовался за итальянца, так быстро ставшего частью творческой богемы.

– О-хо-хо! Тони! Ты нашёл себя! Добро пожаловать в клуб!

Паола решила исправить ситуацию, сдёрнула с головы фуражку. Чёрные волосы рассыпались по плечам.

– Тьфу ты, извращенцы! – расстроился Макс.

Следом за комиком вошёл дирижёр. Увидел целующихся и тоже не смолчал.

– О! Новая услуга? Тони, расскажешь подробности!

Насвистывая какую-то сложную мелодию, Бено приготовился реализовать цель визита, но понял вдруг, что знаком с девушкой в офицерском мундире.

– Паола??? – удивился он.

Певица обернулась, вскинула оружие, навела на Бено. Потом на Тони. Потом на Макса. В некоторых обстоятельствах обилие выбора скорее раздражает.

– Клянусь, я жертва обстоятельств! – заявил Тони.

* * *

Только изрядно всех напугав и ни на что толком не решившись, Паола ответила на заданный вопрос.

– Да, это я! Хочу посмотреть, как у вас без меня ничего не получится!

Макс присел на стульчик, готовился к зрелищу:

– Семейная драма с пистолетами! Жаль, начало пропустил.

– Тебе не идут усы! – заявил дирижёр.

– Неправда! Мне всё идёт! – возразила певица. Но усы немедленно отодрала.

– Да, так лучше, – похвалил Бено. – А теперь объясни, зачем ты целовалась с садовником!

– Я не садовник. Я продюсер! – предупредил Тони.

– Да! Я целовалась с продюсером! У оперных певиц так принято! Ты же учил петь проституток! Признайся, ты испытывал при этом удовольствие?

– Как продюсер, я должен вмешаться. Дорогая Паола, мы тебя любим и уважаем…

– Даже не пытайся меня уговаривать!

– Не собираюсь. Мы с Бено решили поставить оперу без тебя.

– Что?

– Осторожно, у неё пистолет! – напомнил Макс. Садовник не испугался.

– Мы итальянцы, – заявил он, – одна-две пули нам не повредят. К тому же оружие не заряжено. Обоймы нет.

Эта новость сильней рассердила Паолу, хотя, казалось, максимум уже достигнут. Паола запустила железяку в голову садовника. Тот не пытался уклониться. Как и было обещано, оружие пролетело в метре от цели, врезалось в стену, и бабахнуло в потолок, разбив светильник.

Паола взвизгнула, присела и закрыла уши руками. Она не была уверена, что пуля не продолжает носиться по помещению и пыталась теперь уменьшить площадь поражения.

– Женщины в гневе ужасно доверчивы, – улыбнулся Тони.

– Мерзавец!

– Иди домой, Паола. У нас все роли расписаны.

– Дудки! Я буду петь! Роль Брунгильды моя! А ты – подлец!

Паола отвесила пощёчину Тони – тот принял оплеуху с некоторым удовольствием.

Вторая затрещина досталась Бено, – тот настолько привык, что не обратил внимания.

Потом Паола замахнулась на Макса – комик закрыл голову руками и крикнул:

– Я на твоей стороне, сестрёнка!

Паола фыркнула и выбежала вон.

– Не знаю, что там дальше в вашей опере, подготовка мне очень нравится, – заявил Макс.

* * *

Чем глубже женщина увязла в искусстве, тем ярче становится её характер. Например, Герда. Будучи простой служащей министерства обороны, была она вредной, но управляемой. И уж точно не пугала своим поведением. Но стоило дирижёру объявить бордель театром, Герда переменилась. Она встретила дирижёра в коридоре. Бено уступал дорогу, девушка её загораживала. Бено вправо – она вправо. Он влево – Герда туда же.

– Что такое? – насторожился музыкант. За годы брака он перестал считать всё непонятное женским кокетством.

– Не любишь чёрных? – спросила Герда вызывающе.

– Ничего подобного, – ответил дирижёр.

– Отвечай, расистская морда! – не отступала девушка.

– Вздор! Цвет кожи никак не влияет на музыкальные способности!

– Почему тогда ты не учишь меня петь?!

Бено почувствовал вдруг, что в живот упирается лезвие.

– Вот примерно поэтому, – вздохнул он. – Милая, обратитесь к доктору. Вам необходимо успокоительное.

– А ну шагай! – велела танцовщица.

– Куда?

– Будешь слушать мою лобковую кость.

Девушка затащила дирижёра за угол, пнула пару раз, чтобы слушался. Потом была возня, знакомые инструкции.

– Отсюда. Диафрагма. Откройте рот. Нёбо – как купол, – говорил Бено.

Ещё через десять минут ровный и чистый вой пронзил здание. Теперь и Герда запела.

Берта, Макс, Арнольд и Тони, игравшие в зале в карты, на секунду бросили своё занятие.

– Это Герда, – определил Макс. – Всё-таки лишила дирижёра девственности.

* * *

Чтобы стать музыкантом, нужно детство сгубить в музыкальной школе. Ни футбола, ни коньков, ни скакалок или воровства яблок в чужих садах – только ноты и ненависть к родителям. Потом музыкальное училище и консерватория. Двенадцать лучших лет жизни таскаешь какой-нибудь фагот, терпишь насмешки, не видишь радости, всё ради места в четвёртом ряду провинциального оркестра, где сумасшедший дирижёр будет называть тебя тупицей.

Бено умел управлять музыкантами, чью волю к сопротивлению родители уничтожили в раннем детстве. Проститутки – другое дело. Девушки даже не понимали музыкальных ругательств. К тому же они могли побить. Им не вдолбили с детства пиетет к дирижёрам. Бено решил пересказать труппе либретто, для начала. А когда в глазах вспыхнет интерес и любовь к музыке, как-нибудь наладится всё остальное.

Он собрал в зале всех. И сказал:

– Друзья мои! Мы будем играть оперу. Она называется – «Валькирия»! Это великое произведение! Неземная музыка прекрасного композитора!

– Короче! – перебил Макс.

– Да, конечно. Вот краткое содержание…

Бено старался говорить быстро и просто. Без подробностей, только суть. Он хотел, чтобы не было скучно. Но по глазам видел – всё наоборот. Этим тупицам недоступны истории хоть чуть более закрученные, чем школьное «мама мыла раму». Верхняя грань способности понимать у служащих министерства обороны оказалась ниже нижней границы простоты простейших либретто.

* * *

И никакая это не скороговорка, как выразилась Матильда. А совсем ведь простой и понятный рассказ. Слушайте сами:

Зигмуд в доме Хундинга встречает Зиглинду. Она – сестра Зигмунда, но не знает об этом. Зигмунд и Зиглинда влюбляются друг в друга. Муж Зиглинды Хундинг решает убить Зигмунда. Бог Вотан хочет спасти Зигмунда, потому что он – его сын. Он велит валькирии Брунгильде помочь Зигмунду в бою. Богиня Фрика, наоборот, на стороне Хундинга. Она велит Брунгильде помогать обманутому Хундингу, ибо узы брака священны. А Зигмунд с Зиглиндой и вовсе планируют инцест.

Хундинг догоняет Зигмунда, начинается драка. В неё вмешивается Вотан. Он бог, как вы помните, и легко разбивает меч Зигмунда, а Хундинга убивает движением руки. А Брунгильду решает наказать за непослушание, хоть она и любимейшая дочь. Вотан насылает на валькирию вечный сон в хрустальном гробу. Вечный сон закончится, когда Брунгильду поцелует настоящий герой, способный победить дракона, (это будет Зигфрид, сын Зиглинды, дитя инцеста, на секундочку.)

Вот такая вот простая история. Второстепенных героев Бено отмёл.

Слушатели потрясённо молчали.

– На каком языке он сейчас разговаривал? – захотела уточнить Герда.

– У моей бабушки был попугай, он так же умел трещать. Только у попугая смешно получалось, – сказала Моника.

– А мне кажется, я многое понял, – сказал Макс. – Там кто-то кого-то трахнул!

Будь на месте проституток выпускники консерватории, Бено раздал бы ноты, а потом орал бы, покуда всё само не наладится. Теперь же он только махнул рукой.

– Неважно. Начнём с главного! Попытайтесь запомнить мелодию.

Дирижёр уселся за рояль, стал играть «полёт валькирий». Тут же, в развевающемся плаще, с лицом валькирии и с такой же походкой, в зал вошла Паола. Проходя мимо дирижёра, она дала ему пощёчину. Рефлекторно.

– Узнаю любимую руку! – улыбнулся музыкант.

– Так это про вас рассказывала Франсуаза!

Вы – главная шлюха парижской оперы! – догадалась Матильда.

– Для вас я – Брунгильда! Любимая дочь бога войны, – сухо ответила Паола.

– Я тоже хочу красивый псевдоним! Если Брунгильда занята, можно я буду госпожой Эсмеральдой? – спросила Герда.

– А я хочу быть феей Динь-Динь! У неё коленки, как у меня! – заявила Моника и показала всем чудесные коленки.

Бено бросил играть, вскочил.

– Нет, нет и нет! У валькирий были следующие имена: Герхильда, Ортлинда, Вальтраута, Швертлейта, Хельмвига, Зигрун, Гримгерда и Россвейса. Выбирайте любые.

– Он опять говорит, как попугай, – насторожилась Моника.

Никто не захотел быть ни Зигрун, ни Россвейсой. Моника заявила, что будет Динь-Динь – и точка!

– Господи, куда я попала! – спросила Паола сама у себя.

– В бордель! – хором ответили присутствующие.

* * *

В тот же день Матильда срочно связалась с Родиной. Сотрудники контрразведки зафиксировали следующую непонятную беседу:

– Медведь, в наш город прибывает председатель партии зайцев! Он придёт к нам слушать оперу.

– Лиса, вернись к шифровальной таблице.

– Медведь, в край безногих лягушек приезжает суперзаяц. Главные уши страны. Мерзкие усики, истерики, фамилия на Г. Догадался кто это?

– Снова пьяная в эфире?!

– Медведь, я чиста как стёклышко. Мне пить нельзя, у меня лирическое сопрано.

– Лиса, я всё понял. У тебя стресс. Ничего не предпринимай. Срочно готовим твою эвакуацию.

– Медведь, я домой не поеду! Я хочу петь! У меня ария Герхильды!

– Лиса, не напрягай мозг. Больше гуляй. Мы тебя спасём.

– Медведь? Медведь?

Больше не было передано ни слова.

Начальник отдела прослушки все понял и сказал подчинённым:

– Эта Лиса точно пьяна. Но ещё более вероятно, это всё дезинформация. Они нас за нос водят, тратят наши ресурсы, несут чушь. Какой председатель? Куда? К нам?

* * *

Начальник обиженно скривился. Его спросили, не стоит ли стереть запись этой ахинеи.

– Нет, – сказал офицер. – Инструкции есть инструкции. Мы поняли, что они пытаются нас одурачить, вот что главное!

Для убедительности начальник поднял палец. Он велел продолжать слежку, а сам собрал вещи и пошёл на предоставленную командованием квартиру, отсыпаться.

* * *

Бордель был разбужен прекрасным женским дуэтом. Все поспешили к сцене. Кто-то нёс в руках недопитый кофе, а Матильда, например, глаз не докрасила. Так и пошла с несимметричным лицом.

Пели Герда и Моника. Бено дирижировал и одновременно артикулировал, показывая, как нужно искривлять рот, чтобы каждая буква звучала чисто. Ария закончилась мощным крещендо. Девушки заработали аплодисменты, сбежали со сцены несколько даже смущенными. Танцы в голом виде им сейчас казались куда менее волнующим действом.

– Это было прекрасно, маэстро! – сказала Моника и поцеловала Бено в щёку.

– Если бы я знала оперу раньше, не подсела бы на наркоту. Иди сюда, чмокну в макушку, – снизошла Герда.

Когда-то в центральной газете о Бено написали хвалебную статью. Так вот та статья и на треть не была столь приятна, как теперешняя помада на лысине.

– Это успех, господа! – сказал дирижёр. – Скоро мы исполним мечту всех музыкантов – наше творчество станет интересней ваших сисек!

* * *

Воодушевлённый больше нужного, Бено притащил ноты. Велел всем приготовить пюпитры. В ответ на просьбу при женщинах не выражаться, дирижёр пояснил: пюпитр – это не то, чем постоянно заняты мысли Арнольда, а просто такая подставочка для нот.

Разницу между настоящей музыкой и хаотической импровизацией, дирижёр решил показать на самом слабом звене, на гитаристе. Он попросил Макса исполнить что-нибудь эмоциональное. Макс, не чуя подвоха, сыграл песенку гибели японской девушки, влюбившейся в английского матроса. Проститутки стали раскачиваться и подпевать. Пели они деревенскими голосами, будто никто их ничему только что не учил.

– Всё правильно, так и должна звучать кухонная утварь, – сказал Бено. – Гитара, это не вполне инструмент, скорее дитя инцеста удочки и сковороды. А теперь сыграйте вот это!

Бено поставил перед гитаристом ноты. Он был уверен, теперь проститутки не только запоют, но и разрыдаются.

Макс смотрел в ноты. Ничего не играл.

– Ну же, смелее! – подбодрил дирижёр. – Не смущайтесь, хотя бы первые шестнадцать тактов!

Гитара молчала. Бено что-то заподозрил, убрал ноты. Макс вздохнул с облегчением, снова стал музицировать. Бено вернул ноты на место. Гитарист заткнулся.

– Удивительный феномен, – сказал дирижёр – Я предполагал, что гитара разрушает мозг, но не знал, что настолько… Вы не знаете нот!

Подоспевший Тони предотвратил избиение дирижёра.

– Никаких убийств до премьеры! – сказал он. – Перейдём к следующему инструменту.

Бено обиженно поджал губы.

– Хорошо. Кто у нас скрипка?

Никто не ответил. Матильда увлечённо пилила ногти.

– Я спрашиваю, кто играл на скрипке! Бессмысленно скрывать, я всё равно узнаю, кто это был!

Моника ткнула Матильду в бок, та очнулась.

– Моя очередь бить дирижёра? А ну иди сюда! – девушка встала и сделала несколько гимнастических движений для разминки.

Бено не испугался, сам подошёл, показал листы.

– Это партитура струнной группы. Скрипки, альты, виолончель. Дикари должны услышать Вагнера!

* * *

Какое-то время Матильда читала ноты как книгу. Шевелила губами, чему-то удивлялась, местами даже хихикала. Бено понял, всё наладилось. Прометей на подходе, скоро огонь согреет души.

– Сейчас прозвучит увертюра, – сказал дирижёр слушателям. – 136 тактов восходящих секвенций покачивающейся ритмической фигуры в размере 6/8, основанной на тоническом аккорде ми бемоль мажора. Фантастическая, неземная музыка! Пожалуйста, начинайте.

Матильда всё ещё двигала бровями и поджимала губы.

– Пожалуйста, начинайте, – повторил музыкант. – Престо, престо!

Матильда дочитала, поднялась и отвесила дирижёру звонкую затрещину.

Она ничего не стала объяснять. Просто забрала скрипку и ушла, обдав всех холодом презрения.

– За что? – удивился дирижёр. – У Вагнера нет ни одной похабной ноты!

– Не обращай внимания, – хмыкнула Берта. – Матильда всегда так делает, когда не хочет работать. Настоящая леди!

* * *

Жизнь среди сплошной красоты меняет человека. Тони сам не заметил, как попал в комнату Моники. Прижав девушку к стенке, ощущая под тканью тонкие косточки и лягушачью мускулатуру, он понял, что любит эту девушку целиком, как личность.

– Твои глаза как море! – говорил продюсер.

– Закапываю их белладонной. Берта говорит, женщина с горящими глазами лучше продаётся.

– У тебя губы Афродиты!

– Это герпес. Потом замажу.

– А бёдра! Это амфоры, полные нектара!

– Во-от! Скажи Берте, чтобы не называла меня больше тощей клячей.

Тони полез под подол, из чего следовало, что все его намерения чисты и серьёзны.

– Так-так. Вот тут начинается платная часть путешествия, – напомнила девушка. – Внесите пять марок в кассу, пройдите медосмотр и потом, с талончиком, ко мне.

– Какие деньги! Я сгораю от любви!

– Правда? Ну тогда другое дело, конечно.

– Спаси меня! Не дай мне сгореть за миг до счастья!

– Спасу, конечно. Но сначала задам вопросы.

Моника отстранилась и достала из тумбочки карандаш и тетрадь в розовой обложке.

– Сначала заполним анкету. Как ты относишься к браку?

– Я итальянец! Брак для меня священен!

– Очень хорошо!

Моника сделала пометку.

– А как ты относишься к детям?

– Я хочу шесть детей, или восемь! Чтобы куда ни повернись, обязательно упрёшься или в мальчика, или в девочку!

Моника поставила галочку.

– Подходит. О числе потом договоримся. Следующий вопрос…

– А не могли бы мы заполнить анкету потом, во время перекура?

Мало того что Моника в любви оказалась занудой, так пришёл ещё Бено, принялся колотить в дверь.

– Тони! Открой! Это я!

Двери в борделе пропускали звук совершенно без потерь качества.

– Уходи! – ответил продюсер, не повышая тона.

– Мне нужен оркестр!

– Проклятье. Зайди через сорок минут! Нет, через час. – Тони посмотрел на Монику. – Нет, через полтора часа!

Продюсер с новой силой набросился на артистку. Та ускользала со змеиной ловкостью и всё листала свою тетрадь.

– Живы ли твои родители?

– Господи, за что!

Бено кричал из-за двери:

– О, да! Его родители живы! И они выпороли бы сыночка, если бы видели сейчас!

Тони внутренне сквернословил, но при девушке отвечал как рыцарь:

– Бено! Иди играй с ребятами! Там есть гитара, пианино!

– Мне нужны валторны, арфы и виолончели! Ты продюсер или кто?

– Я найду тебе оркестр!

– И это не будут переодетые мафиози, отбирающие бриллианты у зрителей?

– Нет, это будут обычные мямли вроде тебя! Только уйди!

– Клянёшься?

– Клянусь!

– Я запомнил!

– Сейчас я выстрелю в дверь!

Было слышно, как Бено вздохнул и потопал прочь. Тони повернулся к возлюбленной.

Балерина перевернула страницу.

– В какой части Европы ты бы хотел прожить со мной жизнь, полную тишины и покоя?

– Зачем ты это делаешь? – удивился юноша.

– Я ищу мужа.

– И что?

Моника показала тетрадь, полную фотографий. Не самые приятные морды в военных фуражках.

– Вот, все они хотели на мне жениться. Но все они погибли.

– Все?

– Конечно. Неужели ты думаешь, что герой не ответит на письмо милой девушки по какой-то другой причине?

– А где, говоришь, тут у вас касса?

* * *

Все бордели прослушивает тайная полиция. Проститутки об этом знают, клиенты тоже, поэтому эффективность так себе. Главный результат – в интимных беседах, перемежающих пыхтение, много говорится о любви к вождю. Сколько ни заходил полковник Бирке в кабинет с магнитофонами, слышал только ритмичное движение и наигранные стоны.

– Мне нужны признаки покушения! – сердился полковник. – Их не может не быть! Упоминания взрывчатки, часовых механизмов, оружия! Покажите мне результаты!

* * *

Адъютанта больше интересовала литературная сторона вопроса.

– Вот интересная запись. Пятое марта, двадцать два ноль пять. Матильда Крипке и капитан Штольц. Она ему – «взорви меня, мой Зигфрид». Он – «взрыватель заело». Она – «давай покручу». Потом не идентифицированные шумы. Двадцать два сорок, Капитан Штольц сказал – «это был двухсоткилограммовый фугас». Матильда – «я была лучшего мнения о фугасах». После ухода капитана Штольца госпожа Крипке слушала оперу на патефоне.

Бирке прерывал адъютанта движением ладони:

– Не то. Давайте дальше.

– Моника Ковальчик лейтенанту Шпрее – какой кривой у тебя парабеллум! Тебя что, ранили в него?

– Чушь. Следующее.

– Герда Борман.

– В каком смысле – Борман?

– У неё такая фамилия.

– У чернокожей? Что ж, это многое объясняет. Что говорила?

– Она всех просит показать кинжал.

– Всё?

– Всё.

– Никакой выдумки! Так всё банально, так пошло! Продолжайте следить. В чём-нибудь они да проколются!

* * *

Матильда завела патефон, достала рацию, набрала секретный код, известный уже всем радистам министерства обороны. Потом обратилась по протоколу.

– Лиса вызывает Медведя!

– Привет, рыжая, – ответил Медведь. – Ты была права.

– Луковый суп на свином бульоне? Сама удивилась, настолько это вкусно!

– Я не про бульон. Суперзаяц действительно приезжает.

– Ты меня проверял?

– Это неважно.

– Нет, важно! Я хочу знать, с кем ты перестукиваешься за моей спиной!

– С Франсуазой, продавщицей белья.

– Значит, Франсуазе ты веришь, а мне – нет?

– Лиса, зелёные дубравы открывают охоту на суперзайца. Ты в деле?

– Все медведи – сволочи! Как ты мог?

– Прекрати на меня орать. К тебе придёт курьер, передаст инструкции и деньги. Постарайся быть на месте, а не как в прошлый раз.

– Я принимала ванну. Курьер мог бы и подождать.

– Всё, Лиса, конец связи.

– Медведь! Медведь! Рассказать, как я пою? Медведь!

Ответа не было. Матильда сняла наушники. Пряча рацию в аккордеон, она напевала арию Герхильды.

* * *

– Какой ты, к бесам, продюсер! Где наши костюмы? – возмущался Бено – Ты должен купить костюмы!

– Почему я?

– А кто, если не ты? Вагнер?

– Поступим проще. Пусть все наденут свои лучшие наряды!

– Какие? Трусики и бусы?

Бено показал на девиц, надевших к вечеру спецодежду.

– Трусики нужны будут в любом случае, – заметил Тони. А поверх мы наденем занавески! Практично и эффектно. В красном ты – бог, в зелёном – валькирия. Очень по-древнегермански.

Говоря это, Тони сорвал со стены штандарт с гербом страны, и замотался в него, хоть и не с первой попытки.

– Ну, как? Здорово?

Дирижёр схватился за голову.

– Я занавеску не надену! – предупредила Моника. – Красную ещё ладно, но зелёную – ни за что!

* * *

Раз в месяц почтальон приносил Матильде посылку. Макс шутил:

– Только Матильде её венерические заболевания присылают назад в посылках. Что в них особенного?

– Я уверена, это шоколад, – говорила Моника.

Матильда не снисходила до комментариев. Лишь однажды сказала:

– Внутри игрушечные медведи. Мне их дарит один идиот. Я их продаю на рынке по марке за штуку. Кто-то хочет?

Матильда вскрыла коробку, вытащила пару плюшевых медведей. Желающих не нашлось.

У себя в комнате девушка разложила мишек, прощупала всем пузики. Потом взяла нож и заколола животных без малейшей жалости. В первом медведе нашёлся пистолет, во втором пачка денег, в третьем конверт. Под койкой у Матильды есть чемодан, полный зверушек со вспоротыми животами. Три свежих трупа отправились к несвежим. Никакого сочувствия, или хотя бы грусти. Радистка взяла с полки яблоко и стала читать письмо. Вот что ей писали:

«Привет из зелёных дубрав. Твоя просьба присылать свинок отклонена. Фабрика игрушек в Саут-Хемптоне не умеет шить свинок. Только мишки Тедди. Обращайся с ними бережно, всё-таки национальный символ. Чтобы убить суперзайца тебе понадобятся пистолет и немного денег…»

Матильда уселась поудобней, включила торшер и приготовилась к увлекательному чтению.

* * *

В честь первой репетиции Бено надел белую бабочку, (белые в Италии носят аристократы, чтобы отличаться от официантов). Он сказал артистам:

– Сейчас мы рассмотрим первую мизансцену. Мне нужны Хундинг, Зигмунд и Зиглинда.

Конечно, никто не вскочил и не побежал записываться. Лишь пьяный Арнольд поднял руку:

– Я хочу!

– Вы? Нет. Видите ли, в театре есть понятие фактуры. Вы не подходите.

– Это почему?

– У вас такая внешность… Хундинг и Зигмунд богатыри, воины. А Зиглинда и вовсе женщина.

Не ваше амплуа.

– У меня отличная внешность!

– Согласен. Но вам больше подойдёт роль нибелунга Фафнера. Неброский, нахальный такой. Ваш типаж.

– Как Квазимодо?

– Поменьше размером.

– Согласен на нибелунга. Что надо делать?

– Фафнер поёт басом. У вас бас?

– У меня просто голос. Мужской.

– Спойте ноту «си».

Арнольд издал невнятный звук. Бено сказал – нет-нет – и задал правильную ноту. Арнольд попытался повторить, снова не попал.

– Странно, – удивился дирижёр. – А ну-ка, спойте «до». А теперь «ля». Никакой разницы. Хорошо, вам петь не обязательно. Просто говорите текст нараспев.

– Что говорить?

– Я нибелунг, не знающий любви, укравший злато Рейна.

– Мой герой богат?

– Да. Он украл всё золото. Жадная сволочь. Типичный карлик.

– Карлик?

– Ну да. Коротышка. Недомерок. Такой, как вы.

Мгновения не прошло, как пьяный, неповоротливый Арнольд уже сбил с ног дирижёра, взгромоздился сверху и принялся душить. Вид его был страшен.

– Ты назвал меня карликом? – рычал администратор.

Макс всплеснул руками, Моника схватилась за голову, Берта закрыла глаза, чтобы не видеть последствий такой фатальной ошибки.

– О боже! Он назвал Арнольда карликом! Его что, не предупредили?

– Он назвал Арнольда карликом! – нестройно повторил коллектив.

– Теперь сам виноват, – подвела итог Матильда.

– Какая непростительная оплошность! – поддержал Макс.

Бено хрипел, Арнольд рычал, оба катались по сцене. Берта разорялась:

– Что я, бедная женщина могу сделать со своим питбулем? Никому еще не удавалось разжать эти челюсти.

Некоторое время артисты наблюдали, как гибнет дирижёр.

– Нет ли у кого-нибудь кинокамеры? – спросил Макс. – Я бы с удовольствием запечатлел этот эпизод, чтобы пересматривать долгими зимними вечерами.

– Не узнаем теперь, чем опера закончилась, – расстроилась Матильда. Макс её успокоил:

– Я могу рассказать. Там всё дело в германских богах. Поскольку они бессмертны, ничего серьёзного с ними произойти не может.

Арнольд дотащил дирижёра до контрабаса и пару раз ударил головой об инструмент.

– Запомни, рост в человеке – не главное! – приговаривал доктор. – Главное – душа и доброе сердце!

– И преданность партии! – добавил Макс.

– Их надо остановить, – сказала хозяйка борделя. – Контрабас стоит огромных денег! Моника, птичка моя, давай!

* * *

Моника кивнула. Она сняла с ножки туфельку, задвинула под соседний стул. Сделала беспомощный вид и сказала, не повышая голоса.

– Кажется, я потеряла туфельку! Как же я без неё! Я же никуда не смогу пойти!

Арнольд мгновенно прекратил экзекуцию, замер как пёс, услышавший голос хозяйки.

– Ах, где же моя туфелька! – повторила Моника, даже не пытаясь нагнуться и посмотреть.

Арнольд отпустил дирижёра, спустился со сцены и подал Монике её обувку. Бережно, как драгоценнейшую из ваз.

– Ах, Арнольд! Спасибо, дорогой. Что бы я без тебя делала! Посиди со мной, мой рыцарь!

Вышибала сел рядом с девушкой, только что язык на плечо не вывалил от счастья. В любви он предпочитал обожествить женщину и бояться к ней притронуться. Такой вот милый извращенец.

* * *

Бено с трудом поднялся. Растёр травмированное горло.

– Я понял. Вы будете Хундинг и Зиглинда. Несчастный муж и красавица-жена.

– Но ведь Хундинг – богатырь? – напомнил Макс.

– Главное свойство всех богатырей – неизбывное желание убивать. Арнольд идеально подходит. Он злой, ревнивый и мнительный, как обезьяна. Настоящий ариец. Хундинга мы нашли. Теперь нужны Зигмунд и бог войны Вотан. Есть желающие?

Снова в зале молчание. Дирижёр добрался до стула, сел.

– Ну же! Мальчики! У нас есть поющие девочки, но они не споют басовую партию, даже если будут курить тридцать лет без перерыва. Мужчины, смелее!

Тони показал Максу глазами – «давай на сцену».

Макс ответил жестом – «хрен тебе».

Тони изобразил пантомиму, как отрывает чью-нибудь голову.

Макс сменил позу на нахально-вызывающую.

– Я могу спеть вообще за всех мужчин. У меня особый дар, – объявил комик. – Я пел партии всех животных.

– Ты работал в зоопарке? – удивилась Моника.

– В кукольном театре. Вот, например, песня ёжика!

И Макс пропел песню ёжика.

– Это кто тут весь в иголках на крылечко к нам пришёл!..

Бено прервал комедианта:

– В операх Вагнера не бывает ёжиков!

– Ну да, нибелунги же намного реальней!

– А ты можешь спеть как слон?

– Конечно! Я весёлый, толстый слон… – запел Макс глуховатым баритоном.

– Стоп! Достаточно! А теперь как кит?

Макс завыл нечленораздельно, подражая голосам китов.

– Я был лучшего мнения о китах.

– Да. Они настоящие маньяки.

Бено, взяв себя за подбородок, походил туда-сюда.

– Придумал! А попробуй спеть как линейный корабль «Бисмарк»!

– Но он же корабль!

– Но ты же артист!

Макс надулся и издал великолепную басовую ноту.

У Бено поднялись брови. Он обошёл Макса по кругу, осмотрел со всех сторон.

– Неплохо! Потом поставим что-нибудь из жизни военно-морского флота.

Макс сел на место:

– Я могу спеть. Но я не буду!

– Хочешь быть Зигмундом?

– Нет.

– Тогда Хундингом?

– Тем более.

– Хочешь быть богом?

– Богом? – Макс посмотрел в зеркало, висящее за барной стойкой. Отражение не могло принадлежать верховному богу, но какому-нибудь специфическому, связанному с пьянством и разгульной жизнью – вполне.

– Вот и славно! – хлопнул в ладоши Бено. – Так, в этом заведении есть ещё мужчины?

– Нет! – отрезала Берта.

– Всё равно какие. Больные, туповатые, со странностями. В немецких операх найдутся расстройства на любой вкус.

– Нет!

Ничего не поясняя, со стула поднялся Тони. Встал, и вышел на сцену.

– Что? – не понял Бено.

– Я буду… Кто там остался?

– Зигмунд!

– Я буду Зигмундом!

– Аллилуйя! – вскричал дирижёр. – Да начнётся опера! Сейчас мы пройдём мизансцены. Без пения и слов. Просто разучим движения и мимику. Итак, Зигмунд приходит в дом Зиглинды!

Дирижёр затащил Тони за кулисы, сам побежал к роялю, стал играть начало первого акта.

– Зигмунд, пошёл!

Тони вышел из-за кулис.

– Стоп!

– Что?

– Как ты ходишь!

– Ногами.

– У тебя походка мексиканского сутенёра!

– Ты сказал, я пришёл к женщине!

– Моника не проститутка! По крайней мере, до конца репетиции! Ты – рыцарь, а она – дама сердца! Ты ранен, тебе не до любви. Вернись и войди как положено.

Снова началась музыка. Тони пошёл, волоча ногу. Одной рукой он держался за стену, другой зажимал в боку воображаемую рану.

– Зигмунд падает! – скомандовал Бено.

Тони рухнул на пол. Бено прекратил играть.

– Нет же! В опере падают медленно. Сползают на колено, поют при этом. В лице страдание, руки взымаем к небу. Дальше выходит Зиглинда, видит лежащего рыцаря. …Зиглинда выходит. Зиглинда пошла! Где эта проститутка?

Моника встрепенулась.

– Это я, что ли?

Подскочила и пошла в сторону Тони, виляя бёдрами, сексуально ухмыляясь.

* * *

– И эта туда же! Ты – арийская жена! Тебя даже муж голой не видел! Не останавливаемся! Зиглинда увидела рыцаря! Не надо раздеваться! Изобрази испуг и волнение! Да, прямо в одежде! Хорошо! Зигмунд увидел красавицу и влюбился. Зигмунд, лежать!

Он влюбился лёжа!

Руководя постановкой, Бено сверялся с либретто, мурлыкал арии. В его мозгу разворачивалась настоящая опера.

– Дальше. Рыцарь жалуется на жизнь, копьё сломалось, Зиглинда подносит Зигмунду мёд.

– Мёд?

– Фактически это было пиво.

– Я не пью пива! Я итальянец!

– Входит Хундинг, муж Зиглинды! Видит в доме другого мужчину.

* * *

На сцену выбежал Арнольд, выхватил из-за голенища финку и по широкому кругу пошёл на Тони. Зло щурясь, настоящий уголовник. Тони не растерялся, грохнул табуретку об пол, отломил ножку, получилась дубинка.

– Лучше брось перо! – сказал Тони.

– Ничего, красивый мальчик, сейчас я сделаю из тебя некрасивую девочку! – ответил Арнольд.

Модернизм следовало пресечь. Бено побежал разоружать актёров.

– Но он ввалился к моей жене! – объяснял Арнольд свою сверхзадачу.

– Это опера! Здесь нужно спеть человеку своё мнение о нём и только потом убивать!

– Кстати! Мы же должны петь! – вмешался Макс. – Унылые такие длинные песни! Где они?

– А мне нравится! – сказала Герда. – Я люблю боевики. Драки. Погони.

Моника единственная понимала, какое чудо здесь творится.

– А как мне надо подносить пиво? – спросила она, чуть дыша от восторга.

Бено взял бутылку, изобразил трепет и волнение.

– Смотрите! Зиглинда смущена, перед нею красивый незнакомец. И с каждым шагом её волнение усиливается. Принимая чашу с мёдом, в нашем случае бутылку, Зигмунд касается руки прекрасной женщины! Искра любви пробегает из руки в руку! Их глаза встречаются… Они будто на цыпочки встали! Понятно?

Артисты кивали головами. Бено красиво всё показал. Но силы его вдруг закончились.

Дирижёр сошёл со сцены, показал коробку, принесённую загодя.

– Вот тут пластинки. В каждом номере есть патефон. Каждый должен выучить свои арии. Можете трахаться – и учить. Кто не выучит сейчас, поедет доучивать в подвалы тайной полиции.

Моника задала самый главный, как ей казалось, вопрос:

– А моя героиня изменит мужу с этим путником?

– Да. И даже забеременеет, – ответил дирижёр.

– Просто для меня брак священен. И я бы сама ни за что не изменила. Я бы сначала развелась.

Макс хмыкнул.

– О да! Мадам верность! Проститутка министерства обороны. Чтобы изменить люфтваффе, тебе нужно переспать со всем кригсмарине!

Очень спокойно Моника подошла и отвесила Максу пощёчину.

– Не понял?

– Она теперь аристократка, – объяснила Берта. – Вжилась в роль. Этот Вагнер удивительно липуч.

* * *

Капитан Клаус Шнитке целый день просидел в наушниках, прослушивая номера борделя. Сначала Вагнер не нравился. А потом что-то изменилось. Капитан стал подмурлыкивать и даже покачивал носком сапога в такт. Ближе к вечеру заглянул полковник Бирке. Жестом разрешил не вставать.

– Ну что там?

– Репетируют финал второго акта. Хундинг догоняет Зигмунда, Зиглинда выбилась из сил.

– Ваше мнение?

– Вагнер – гений!

– Да не о Вагнере! Как идёт подготовка к покушению!

Клаус в замешательстве.

– Пока никаких признаков.

– Что они делают?

– Слушают музыку!

– От вас никакой пользы!

Бирке надел на голову вторую пару наушников.

* * *

В комнате Моники вовсю громыхала опера. Моника подпевала, лёжа на спине, волосы её разметались по подушке. Лицо одухотворённо. Над Моникой в миссионерской позиции трудился героический майор, одержавший на своём Фокке-Вульфе больше ста побед. Он не чувствовал, что может победить Монику. Сильно мешал патефон, орущий в ухо. Офицер прекратил атаку.

– Я так больше не могу! – признался он.

– Пожалуйста, помолчи! – велела девушка.

– Давай поставим что-нибудь ритмичное!

– Ты мешаешь мне заниматься!

– Ты должна заниматься мной!

– Я занимаюсь тобой и фюрером!

– Не понял?

– Это его любимая опера.

Моника дотянулась до прикроватной тумбочки, достала портрет вождя, положила себе на грудь так, чтобы офицер оказался лицом к лицу с главнокомандующим. Это новое обстоятельство глубоко поразило лётчика. Удивляясь сам себе, он вдруг возбудился и за три минуты пережил одну из лучших эротических сессий в жизни.

– Скажи, классно? Слушала бы и слушала! – поделилась радостью Моника.

Офицер оставил девушке щедрые чаевые, ушёл и никогда никому не рассказывал об этом случае.

* * *

Бирке снял наушники с видом крайнего отвращения.

– Какая гадость!

– Будем брать? – оживился Клаус.

– Рано. Обязательно сохраните эту запись. Отличный повод для расстрела.

* * *

Копьё бога Вотана сделали из старой швабры. Наконечник вырезали из картона. Паола снова не пришла, Бено вызвался сам играть Брунгильду. Сказал, европейская публика обожает передовые решения в искусстве.

– Итак, я – Брунгильда, – сказал он Максу, размахивающему копьём, чтобы все видели кто тут бог.

– Ты что, беременна? – съязвил Макс.

– Не смешно! Смотри на меня с отцовской любовью!

– А у меня нет другой дочери, помоложе и женского пола?

– Будет, когда Паола не опоздает на репетицию!

Бено неуклюже перепрыгивал с места на место.

– Хойотохо! Хойотохо! Ай-яха! Ай-яха! – пропел он.

– У тебя оргазм?

– Это боевой клич древних германцев. Так написано у Вагнера!

– Твоя жена знает, как ты ведёшь себя в её отсутствие?

Бено не обращал на остряка внимания.

– После арии Брунгильды приходит богиня Фрика. Ревнивая и злая особа. Кто у нас Фрика?

Герда подняла руку.

– Чёрная богиня древних арийцев? Почему бы и нет? – согласился Бено. – Будешь играть злобную стерву. Ничего сложного. Просто будь сама собой.

* * *

Однажды капитан Шнитке застал полковника за сборкой взрывного устройства. Бирке сидел в очках, в рубашке с закатанными рукавами. На лбу обруч с увеличительным стеклом, в руке паяльник. Мина представляла собой ряд стальных банок, моток проводов, сверху прикручен был будильник. По довольному лицу мастера видно было, шарахнет как надо.

– Господин полковник, у лётчиков есть отличные бомбы.

– Не то. По осколкам найдут откуда бомба, кто продал и кому. Нам же нужна улика не против нас, а против местных негодяев.

– Уже известно, кто они?

– Уверяю, абсолютно все в этом городе мечтают убить фюрера.

– Можно поручить эту работу техникам.

– Ещё чего! Сборка мин успокаивает меня. Цели становятся чёткими, мышление ясным. Возможность взлететь на воздух – вот лучший допинг для мозга. Давайте, берите паяльник, попробуйте.

– Боюсь, я недостаточно аккуратен…

– Ерунда! Вы хотите рыцарский крест с дубовыми листьями?

– Хочу!

– Тогда идите сюда.

Клаус снял китель, закатал рукава и пошёл прояснять свои цели.

* * *

За неделю до премьеры в бордель заявились мастера, стали собирать навес. Принесли рулоны красного бархата, царские какие-то кресла. Возмущённой Берте сказали – это ложа для высоких гостей. Препятствование монтажу будет расценено как провокация.

– Вон отсюда! Прочь! Долой! – не унималась Берта.

– У нас приказ полковника!

– Здесь я полковник!

За шумом и скандалом не заметили прибытия коменданта.

– Мадам, простите мне эту маленькую вольность, – сказал Бирке. – Это подарок штаба вашему заведению. А эти цветы – лично вам!

И протянул какой-то веник. Берта так и не научилась ценить несъедобные растения.

– Мне от вас не нужно ни букетов, ни ремонта! Я доверилась, а вы растоптали моё сердце!..

Ещё Берта не научилась выжимать слезу в нужный момент.

– Но что случилось? Чем я навредил вам?

– Заведение теряет выручку! Скоро мы все умрём с голоду!

– Мадам, сюда едет руководитель государства! С ним адъютанты, высшие офицеры. За свидание с оперной певицей влюблённый генерал заплатит полсотни марок!

Берта перестала хныкать, посмотрела внимательно, не шутит ли полковник.

– Ваше заведение станет лучшим клубом атлантического побережья! – разошёлся Бирке. – Приедет элита! Аристократы из Берлина! Сколько сейчас стоит билет?

– Пять марок.

– А будет семьдесят! Или даже сто! Билеты станут перепродавать на чёрном рынке! Запись на год вперёд!

Берта чётко услышала звон кассовых аппаратов. Ей пришлось тряхнуть головой, чтобы морок развеялся.

Бирке снял фуражку, опустился на колено:

– Так примете ли вы от меня этот скромный букет?

– Ну, не знаю. Все полковники – хитрецы и обольстители!

Берта игриво шлёпнула полковника по макушке.

– Это розы?

– Скорее пионы!

– Ладно, давайте сюда. Густав!

– А поцелуй?

– Нет. Обида не настолько улеглась. Впрочем, как только билеты подорожают хотя бы до пятидесяти марок, вы сможете меня поцеловать, Густав.

Берта подмигнула, вильнула задом и пошла прочь.

– Будущая госпожа комендант? – спросил Клаус и подмигнул.

– Вот ещё! Мы арестуем её как соучастницу. Надо, чтобы старая дура не строчила жалобы. Не больше. А вот и наш дорогой дирижёр! – обрадовался Бирке, увидев вкатившегося в зал музыканта. Бено не поздоровался, настолько возмутил его навес.

– Это что за пошлятина? Колонны, бархат! При чём тут древний Рим!

– Не обращайте внимания. Расскажите лучше, как проходят репетиции.

* * *

Бирке взял дирижёра под локоть, подвёл к барной стойке, угостил рюмочкой.

– Прекрасные новости, господин дирижёр. Говорил о вас с министром культуры. Есть шанс перебраться в берлинскую оперу.

Бено мгновенно забыл, что дирижёр должен вести себя прилично. Он вскочил – сидеть не было сил – побегал взад-вперёд, размахивая руками. Потом вернулся к полковнику.

– Вы не шутите?

– Ну что вы!

– Это воскрешение! Я снова верю в человечество!

Последовал ряд театральных жестов. Дирижёр вытирал слезу и благодарно тряс полковнику руку. Бирке, кажется, рад был осчастливить служителя муз.

– Значит, я могу просить вас о крошечной услуге? – спросил военный.

– Разумеется! Пригласительные на премьеру, моё выступление на вашем юбилее – что угодно!

– Расскажите о странностях ваших артистов.

– О странностях?

– Возможно, они ведут себя подозрительно?

– Этого сколько угодно! Тут всё странно и подозрительно! В их поведении вовсе нет ничего нормального! Вы слышали шуточки Макса? Сплошные сиськи и задницы! А ведь он у нас древнегерманский бог!

А Моника? Выходит репетировать даже без юбки! Говорит, её ноги ещё ни одно представление не испортили. Герда ругается как портовый грузчик! Берта жадная, Матильда непредсказуемая, с дурным характером.

Бирке остановил поток жалоб.

– Я спрашиваю о другом. Нет ли в действиях артистов чего-то, что могло бы угрожать нашему гостю?

Бено растерялся.

– Не понимаю…

– Подозрительные разговоры. Возможно, вы слышали слова «грохнуть», «чпокнуть», «кокнуть», «зажмурить», «завалить», «замочить», «списать», «обнулить», «уделать»?

Бено стушевался.

– Ничего такого не слышал.

– А вы напрягите слух. Не многим выпадает место в берлинской опере.

– Я прислушаюсь, но…

Бено развёл руками.

– Что ж, не буду вас задерживать, – улыбнулся Бирке. – До премьеры пять дней. Поторопитесь.

И помните о моей просьбе!

Проходя мимо сцены, полковник вдруг заглянул за кулисы. Увидел на стене картину, отклонил полотно и посмотрел, всё ли за ним чисто. Он внимательно осмотрел люстру. Заметил торчащий из стены проводок, усмехнулся, потянул, но вытащил лишь кусок старой проводки вместе со штукатуркой. Выругался. И всё.

* * *

Сложно заснуть, когда со всех сторон стуки, шорохи и стоны. Бено ворочался до двух часов ночи, потом вскочил и возмутился.

– Никакого представления о ритме!

Он стал стучать кулаком в стену, задавая ритм:

– Вот так надо! Анданте! Девяносто ударов в минуту!

Звуки справа синхронизировались. Тогда Бено взял швабру и принялся стучать в потолок, задавая сложный синкопированный ритм, будто стучит ударник. Удивительно, соседи послушались, стали шоркать в какой-то сложной африканской гармонии. Вышло даже красиво.

– Ничего без меня не могут! – покачал головой дирижёр. Потом лёг и мгновенно заснул.

* * *

Ни на одну из репетиций Паола так и не явилась. В результате, если спросить артистов о внешности Брунгильды, каждый описал бы валькирию как невысокого мужчину с лысиной и животиком. Настолько все привыкли к дирижёру в роли мифической полубогини.

Каждый день, в полдень, Бено выносил патефон, ставил в углу сцены. Выходили участники шоу, начиналась репетиция.

– Что суждено твоей несчастной дочери? Скажи! – пел Бено, опускаясь на колено перед Максом.

– Я крепким сном сомкну твой взор. И кто тебя разбудит тому женой ты станешь, – отвечал комедиант, тоже в пении.

– Но если будет трусом мой жених! Молю, отец, укрой меня за пламенем, чтоб лишь герой отважный мог ко мне пробиться!

– Героя ты не заслужила! – отвечал Макс мятущемуся дирижёру.

– Тогда убей! – просил Бено. – Пронзи копьём! Но не позволь мне стать женою труса!

Макс брал лицо постановщика в ладони, смотрел с отцовской страстью.

– Прощай, мой светоч, моя радость! Мы расстаёмся, чтоб никогда не встретиться.

Тут начинались жаркие объятия.

– Мне не забыть твоих очей! – пел конферансье. – Отцово горе безутешно! В последний раз глаза я вижу, что дарят свет другим, не мне. Бессмертие снимаю я с тебя! Спи, моё счастье, нежный мой цветочек!

Макс долгим поцелуем целовал Бено в оба глаза. Потом, увлекшись, и в губы. Бено не капризничал, не возмущался. Медленно сползал на пол.

Арнольд говорил, что дирижёр в этом эпизоде ведёт себя как истинная баба. Неясно было, похвала ли это или осуждение.

Берта плакала. Говорила, что эти двое разрывают душу. Ещё называла постановку гениальной и потрясающей.

– Я ведь тоже мать! – вдруг признавалась хозяйка борделя. – У меня двое детей! Мальчик и второй тоже мальчик, вроде бы. Подозрения на третьего ребёнка не подтвердились, надо будет написать в Марсель после войны. Где они сейчас, мои милые кролики! Я бы никогда не поступила с ними так же! – и показывала на сцену.

За неимением хрустального гроба Макс тащил Бено на скалу, связанную из кучи тряпок. Там дирижёр художественно засыпал. Комедиант остриём копья обводил пространство.

– Огонь! Огонь! Приди, разлейся! Кто знает страх, тот не пройдёт здесь никогда!

Сквозь щели в полу поднималось пламя, созданное из крашенных губной помадой простыней. Музыка заканчивалась, бог уходил во тьму. Потрясённые зрители кричали браво и хлопали как сумасшедшие.

* * *

Афишу с анонсом оперы Паола увидела случайно. Не то чтобы забыла о своём участии, просто руки не доходили до борделя. Афиша была возмутительной. В центре, крупно – дирижёр Бенедикт Фарнезе.

Ниже подпись готической вязью:

Опера «Валькирия», Рихард Вагнер. Главная сцена клуба «Устрицы Берты».

Паола в ярости сорвала плакат.

– Ну я тебе устрою! – сказала она портрету мужа.

* * *

Иногда Тони сам просил Монику показать альбом с женихами. Густая ревность раскаляла страсть до вулканических температур.

Но сначала они вдвоём разглядывали чужие фото, лёжа в постели.

– А это кто? – спрашивал продюсер.

– Фриц, командир бомбардировщика.

– А это?

– Тоже Фриц.

– А этот, одноглазый?

– Тоже Фриц.

– Фрицы так и прут на тебя.

– У меня плохая память на имена. Я всех называю Фрицами.

– А меня как будешь звать?

– О, тебя я запомню. Ты – Зигмунд! У тебя есть фото, кстати?

– Фото – это слишком серьёзный шаг. Я не готов!

– Полчаса назад ты был готов на всё!

– Но мы ничего не знаем друг о друге! Да, мы переспали пару раз.

– Девять! И один раз у тебя не получилось! У меня всё записано!

– Но мы даже не говорили! Я тебя совсем не знаю!

– Хочешь проверить наши чувства?

– Хуже! Мне надо представить тебя маме!

– О мой дорогой!

Девушка попыталась обнять продюсера, он ответил на объятия, но потом встал и закурил нервно, хотя ничего такого ещё не случилось.

* * *

Паола прибыла в бордель как положено валькириям. Не вошла, а именно влетела, ворвалась. Вместо копья несла афишу наперевес. В лице – холодная ярость.

Бено искренне обрадовался:

– Любовь моя! Ты пришла! Это так мило! Я соберу труппу!

Паола развернула афишу. Показала на портрет в центре.

– Что это?

– Афиша.

– Что это?

– Какая-то шарада? Как же трудно с женщинами. Давай подумаем. Это бумага. Плакат. Печать высокая, офсетная. Список участников, дата премьеры. Я, право, не вижу в чём загадка.

Вместо ответа Паола зарычала от гнева:

– Я даже не упомянута!

Паола выдрала фотографию Бено, разорвала и ошмётки бросила в лицо мужу. Напрасно Бено частил что-то про фатальную ошибку, про мгновенное исправление и потрясающий сюрприз для зрителей. Певица повернулась на каблуках и ушла, громко цокая.

– Я сегодня же пришлю фотографа! – кричал Бено вслед. – И костюмера! Новые афиши будут повсюду! Любовь моя, ты не хотела бы познакомиться с труппой? Или что-то спеть?

Ответом был хлопок двери. Дирижёр опустился на колени, стал складывать клочки в карман. Не хотел, чтобы топтались по его несчастной морде. Пусть даже и порванной. Он ползал по полу, пока не упёрся в стройные ножки. Моника вышла послушать, что за шум.

– Я не очень разбираюсь в ваших семейных традициях, – сказала девушка. – Но выглядит, будто она вас бросила.

Бено не ответил. Моника присела на корточки, заглянула в лицо дирижёру.

– Некоторые женщины не ценят семейного счастья. А другие ценят. Нужно правильно выбирать. Скажите, вы внутренне семьянин?

Бено всхлипнул и кивнул.

– И вы теперь один?

Бено снова пожал плечами.

Моника присела рядом, погладила дирижёра.

– А вот, кстати, у вас есть ваше фото?

Ещё один кивок.

– Подарите?

Бено вытащил из кармана ошмётки фотографии и сунул в руку девушки. Когда он уходил из зала, плечи его вздрагивали.

* * *

Портрет дирижёра Моника аккуратно вклеила в альбом. Тони не понравилось расширение состава претендентов.

– Это что? – спросил он хмуро.

– Дирижёра бросила жена. А он семьянин. Хоть и лысый, и слегка старый. Зато одинок и не сбежит от любви.

– От какой любви?

– От любви всей своей жизни.

– Уж не ты ли эта любовь?

– Возможно. Он смог бы любить меня безумно, как и положено слегка потёртому мужчине.

– Но он старше в два раза!

– Я плохо разбираюсь в математике.

– Ну знаешь!

Внезапно рассердившись, Тони выскочил вон и хлопнул дверью.

Моника уселась удобней и начала листать свою тетрадь, здороваясь с каждым фото.

– Привет, Фриц! Привет Фриц! Привет Фриц! Привет, Бено!

* * *

– Итак, Брунгильда, то есть я, утешает своего Вотана, то есть тебя. Иди ко мне.

Бено сел рядышком, обнял Макса и запел.

– Отчего ты печален, отец?

Далее следовал нудный диалог. Макс объяснял Бенедикту, что вынужден убить родного сына. Того требуют старинные законы. Бено уговаривал не печалиться.

– Ну, улыбнись мне! Ведь с тобою я, дитя твоё! Твоя Брунгильда!

Далее, согласно либретто, дочь целует отца. Бено сделал всё, как велел автор. Макс ответил отцовским, как он считал, поцелуем.

Вдруг музыка прервалась. Все повернулись к патефону и увидели полковника Бирке.

– Бродит тут как призрак, – проворчала Берта.

– Простите, господа! Я прервал репетицию, потому что не мог не выразить восхищения. Браво, браво, браво! Потрясающе. Но разве Брунгильда не была женщиной!

– Женщина, как мы знаем, понятие растяжимое, особенно в театре, – принялся юлить дирижёр.

– Но вы же точно мужчина!

– Разумеется.

– Тогда что я сейчас видел?

– Вы про поцелуй? Это режиссёрская красочка, так скажем.

– Смело.

– Видите ли, у Вагнера нет прямого указания на то, что Брунгильда – женщина.

– Мне кажется или вы воспеваете мужеложество?

Только теперь Бено вырвался из объятий Макса.

– Да как вы могли такое подумать? Просто древние немцы очень любили своих детей! Что мы сейчас и показали.

– Хорошо, хорошо, – рассмеялся Бирке. – Я полностью доверяю вам. И прошу уделить мне минутку. Не волнуйтесь, господин бог, ваш дочь сохранит девственность для вас, – закончил полковник, чуть поклонившись Максу. От этого поклона у комедианта встали дыбом волосы. Он отчаянно захотел, чтобы его вовсе не замечали.

– Перерыв! – скомандовал дирижёр. – Готовьтесь повторить первый акт! Если вернусь, конечно.

Спускаясь со сцены, Бено подобострастно улыбался.

* * *

Они уселись за дальний столик. Бирке положил на стол конверт.

– Догадываетесь, что здесь?

– Отрезанные уши наших врагов?

– Это билеты в Берлин. Для вас и вашей супруги.

В этот раз Бено не спешил с восторгами. И был прав. Комендант немедленно потребовал душу.

– Надеюсь вам есть чем ответить? – улыбнулся Бирке.

– Пригласительные ещё не напечатали! Но как только…

– Вы обещали рассказать о настроениях в труппе.

– А, этого сколько угодно. Тони обещал оркестр и обманул, например. Берта обещала денег на декорации – тоже обманула.

– Не притворяйтесь бо льшим дураком, чем есть. Вы не пускаете слюни и не гадите в штаны, значит понимаете, о чём речь.

– Вы хотите, чтобы я оговорил артистов?

– Я хочу, чтобы вы с вашей женой были счастливы в Берлине. Или несчастливы в концлагере. В зависимости от того, друзья мы, или враги.

Бено хотел отхлебнуть пива, но пролил, руки дрожали. Бирке бросил дирижёру салфетку.

– Жду вас завтра в полдень с подробным отчётом. Хорошенько подумайте. Если не поумнеете, приходите с вещами.

Бирке похлопал несчастного по плечу.

– Господин дирижёр, возвращайтесь! Опера стынет! – кричали со сцены.

– Да, да! – Махнул рукой музыкант. Но встать не смог. Ноги не слушались.

* * *

– В опере девять валькирий. У нас антреприза, валькирия всего одна. Зато, это наша божественная Матильда! Сегодня мы будем летать по небу! Мы опробуем оборудование, скрученное из соплей и палок нашим великолепным Арнольдом, – провозгласил Бено. Артисты одарили мастера аплодисментами. Вышибала раскланялся.

Тони и Макс подцепили к тросам испытателей. Берта запустила проигрыватель. Зазвучал уже поднадоевший слегка «Полёт валькирий». Под сценой загудели моторы, тросы натянулись, Бено и Матильда воспарили.

В отсутствие семи сестёр, Матильда пела все арии одновременно.

– Хейяха! Хейяха! Хойотохо! Хойотохо! Лети ко мне, сестра моя! Куда так бурно ты стремишься!

Я жду тебя!

* * *

Девушка описывала в воздухе ровные круги. Складывала при этом красивые фигуры ногами.

Бено летал совсем не так изящно. Представьте парящий под потолком мешок картошки, вот это и будет дирижёр. Он ничем не махал, бился о стены и колонны и, кажется, снова плакал, вцепившись в тросы:

– Господи, я же не знал!

– Вес неправильно рассчитали, – предположил Тони.

– Просто он неправильно летает. Нужно рулить ногами! – сказал Арнольд и на себе показал, как, по его мнению, ласточки управляют полётом.

Музыка меж тем грохотала, Матильда пела: «Где ты, сестра моя! Не за тобой ли гонится отец наш?»

Никто не обратил внимания на капитана Шнитке. Офицер вошёл, устроился в правительственной ложе, достал из мешка мину и установил её под самым красивым стулом. И дальше, как ни в чём не бывало, стал смотреть репетицию.

Летящая по небу проститутка поразила капитана. Будто под гипнозом, он двинулся к сцене. Вдруг трос лопнул, пение перешло в визг, и Матильда рухнула точно в руки адъютанта, сбив при этом его с ног. Повалившись на пол, оба оказались лицом к лицу. Зал заметно кружился и покачивался. Будто из другого мира слышны были аплодисменты и крики «браво».

– Зачем в твоём глазу так много нежности? – просила Матильда.

– Вы очень красиво парили, – ответил Клаус. Он поднялся сам и помог Матильде. Девушка отряхнулась, снова посмотрела в одинокий капитанский глаз.

– Я пойду, пожалуй, – сказала она. – Мне надо репетировать!

Уходила она медленно, оборачиваясь каждый второй шаг.

Капитан Шнитке просидел в борделе до глубокой ночи. Иногда он вставал, будто готовясь к подвигу, но решиться не мог. Снова садился. И всё чего-то высматривал в коридоре за сценой, где не было ничего, кроме ряда белых дверей.

* * *

Матильда не была выдающейся красавицей, но мужики к ней липли. Вчера адъютант коменданта натурально сбрендил. Сегодня какой-то странный, с перевязанной щекой лейтенант. Говорит, хочу мадам Матильду и всё тут. Согласен на двойной тариф. Берта любила рыжую работницу, не пытаясь разгадать секрет её манящей силы.

– По коридору третья дверь направо, – сказала она перевязанному.

– Благодарю вас.

– Желаю поскорее вылечить зуб, господин лейтенант. С таким акцентом вас могут принять за англичанина! – пошутила хозяйка.

* * *

Матильда не сразу его узнала. А потом чуть не назвала по имени, забыв о прослушке. Вот бы в тайной полиции обрадовались, узнав, что в бордель заглянул некто Джанатан.

– Гутентаг. Ваш талон? – сказала Матильда, справившись с эмоциями.

Агент протянул талон.

– Справка от врача?

Посетитель отдал справку.

– Раздевайтесь. Ложитесь. Что с зубом?

– Это же я! Ты меня не узнала?

Матильда приложила палец к губам – т-с-с-с! Завела патефон, показала на стены – нас слушают! Жестом пригласила в кровать.

– Раздевайтесь, господин лейтенант. Устраивайтесь поудобней. Что привело вас в нашу глушь? – сказала она громко. И тихо добавила – ты какого хрена припёрся?

Связной был вежливым человеком. Сначала обратился к стенам с приветственными словами.

– Я слышал, вы ставите оперу! Я очень люблю оперы! Особенно Вагнера, чьё творчество отражает дух нашего времени!

Стены ничего не ответили, патефон грохотал.

Тогда связной наклонился к уху Матильды и сказал, почти не шевеля губами:

– Управление решило убрать вождя нации. Дело поручено тебе. Я должен посвятить тебя в детали и обеспечить всем необходимым!

Матильда тоже сначала поговорила со стенами.

– Я обязательно спою вам! – пообещала она с утроенной громкостью. – Но давайте же внесём свою лепту в борьбу с противными англичанами! Раздевайтесь!

Связной обрадовался, стал расстёгивать брюки.

– Даже не думай! – зашипела на него девушка. Контракт обязывает меня спать с немецкими лётчиками, но не с тобой. Зачехляй пушку. И вообще, никаких покушений! Мы тут искусством занимаемся.

Англичанин стал шипеть в ответ, что приказы не обсуждают, и что он тут главный.

Матильда вместо ответа обратилась к стенам.

– О боже, какой у вас маленький, смешной краник! Прям пипеточка! – сказала она так громко, что слышали не только в службе прослушки, но и в соседнем номере.

– У нас в люфтваффе у всех маленькие краники! – ответил офицер раздражённо. – С большими мы не помещаемся в «Мессершмитт»! То ли дело у англичан в «Спитфайрах» места полно! Можно хоть корабельные сосны с собой возить!

Вдруг он схватил непокорную шпионку за плечо, притянул к себе, стал грозить:

– Если не выполнишь приказ, о возвращении на Родину можешь забыть!

Матильда не испугалась. Она стала скакать на кровати, имитируя страсть.

– Прекрати меня смешить своей пипеткой! – говорила она между ахами и вздохами, срываясь иногда на хохот. В месте, где по её режиссёрскому замыслу положен был апогей, Матильда сама придвинулась к агенту и прошипела в ухо:

– Да подавись ты своей Родиной! Сам любуйся дождями и лужами! Я остаюсь! И я буду петь в опере!

Не дав времени ответить, Матильда распахнула дверь и завопила:

– На помощь! На помощь!

Капитан Клаус прибежал раньше коротконогого Арнольда:

– Что случилось, моя любовь!

– Он меня обижает! – девушка выкатила обиженную губку.

– Ах ты гад…! – взревел капитан.

Некоторое время немец и англичанин обменивались зуботычинами. Потом явился Арнольд, Берта подоспела. Не прошло и пары минут, как офицер с перевязанной щекой вылетел из дверей борделя, что твой дельтаплан. Следом летели его сапоги и рубашка.

* * *

Клаус присел на кровать к Матильде, взял её руки в свои.

– Что сделал с тобой этот негодяй?

– Он пытался заразить меня кариесом!

– Больше он никого не сможет заразить! Кажется, я выбил ему зуб. Надо было высчитать с него за услуги дантиста.

Некоторое время они молчали, с нежностью глядя друг на друга. Вдруг Клаус отпустил руки девушки, встал – руки по швам:

– Простите, фрау Матильда. Не смею вас больше задерживать.

– Останься, мой рыцарь! – попросила дама.

– Но у меня нет талона… К тому же я дал обет чистоты.

– У нас есть неиспользованный талон этого негодяя. Так что, юридически, ты сохранишь чистоту.

Матильда показала талон связного.

– Я не посещал доктора…

Матильда встала ногами на кровать, ногу на спинку, и пропела боевой клич валькирий:

– Хойотохо! Айяха!

Капитан Клаус Шнитке сорвал с себя фуражку.

* * *

– Я уверен, заговор есть! Его не может не быть! Это же отец нации! Председатель партии!

Полковник Бирке бегал по кабинету от двери к окну и обратно. Доклад адъютанта об отсутствии признаков покушения взбесил коменданта.

– Мы должны подстегнуть события. Клаус! Отправьте телеграмму!

– Куда?

– В рейхсканцелярию.

– Что написать?

– Что мы раскрыли заговор и готовы арестовать преступников.

– Кого именно?

– Всех, Клаус. Будем вязать всех подряд. Потом разберёмся. Выполняйте. Наши рыцарские кресты ждут нас!

* * *

Работа продюсером оказалась несложной. Просто ходи, руководи персоналом. Каждый день в искусстве, среди музыки и красивых людей. Когда в зале появился брюнет в дорогом гражданском костюме, Тони не сразу даже насторожился, настолько забыл о настоящей своей работе.

– Как дела, Тони? – спросил брюнет. – Дон Пепе скучает по тебе. Найди время, загляни к старику, – сказал незнакомец.

«Найди время» – означало «беги немедленно».

* * *

Дон Пепе курил в саду.

– Тони, мальчик мой, куда ты пропал? Помидоры не подвязаны, газон зарос как бродяга, где тебя носит? Присаживайся!

– Я продюсирую оперу, дон Пепе.

– В борделе?

– Теперь это театр. В нём живут музы.

– Я слышал, ты влюбился в проститутку?

– Ни в коем случае! Моя любовь – моя работа!

– Блондинка? Брюнетка? Сиськи есть?

Тони задержался с ответом, и тем подтвердил слухи.

– Тони, малыш, через месяц из простого садовника ты вырастешь в Caporegime. А там и до Consigliere недалеко.

– Что я должен сделать?

– Ты должен завалить синьора, который приедет слушать оперу.

Молодой человек захотел уточнить.

– Застрелить самого …? – чтобы не называть имя, Тони двумя пальцами изобразил усы и вскинул правую руку. Дон Пепе кивнул.

– Представляешь? Отцы достойнейших семейств поручили это дело тебе.

– Но как? Там же будет полк охраны?

– Всё продумано. Мину встроим в небольшую статуэтку. Внесёшь фигурку, поставишь где надо. Взведёшь будильник. Потом тебя эвакуируют.

– Но там мои друзья!

Джузеппе развёл руками.

– Мы позаботимся об их матерях!

– Я не могу.

– Что?

– Я не сделаю этого!

– Ты идёшь против семьи из-за проститутки?

– Никто не испортит мою оперу!

Тут, неожиданно для самого себя, Тони вытащил подаренный Арнольдом пистолет и направил на шефа.

– Ты где взял пушку?

– Одолжил у вышибалы. У него полно.

– Тони. Я сделаю вид, что ничего не было. Иди проспись и завтра приходи просить прощения!

Тони встал. Оружие опустил, но не спрятал.

– Не загоняйте меня в угол, дон Пепе, – попросил продюсер. Потом попрощался вежливо и вышел, пятясь, внимательно следя за действиями дона.

* * *

Телеграмма полковника Бирке вызвала некоторый переполох в Берлине. Её получил адъютант, похожий на Шнитке, только двуглазый. Шефом его был целый генерал.

– Срочная телеграмма из Дорхольма! Раскрыто покушение на председателя партии! – доложил адъютант.

– Разве председатель в Голландии? – удивился генерал.

– Точно нет. Я только что его видел.

– Что конкретно пишут эти наркоманы?

– Здесь написано, артисты оперы подготовили покушение на нашего вождя.

– Они считают, руководитель страны полетит на их оперу, как пчела на цветок?

– Отличная метафора!

– Есть ещё какие-то волнующие подробности?

Адъютант зачитал текст:

– Древнегерманские герои Зигмунд и Зиглинда заложили мину в правительственной ложе.

– Господи, благослови закон о легализации лёгких наркотиков!

– И не говорите, господин бригаденфюрер! Благодатная страна!

– Кто раскрыл «заговор»?

– Полковник Бирке!

– Я знаю этого маньяка. Срочно готовьте самолёт. Если его не остановить, он нам всю Голландию расстреляет. Вылетаем немедленно!

* * *

Выходя на сцену, Тони был черней тучи.

– Тони, дорогой, что такой мрачный? – встретил его Бено. – Ах, я понял. Ты в образе. Раненый рыцарь! Молодец, какое перевоплощение!

Дирижёр восхищённо погрозил пальцем. Тони выдавил подобие улыбки – и снова скис. Если бы бог войны Вотан существовал, он видел бы сейчас, что к премьере готовятся не только в центральном зале борделя. На каком-то складе, в подвале, дон Пепе беседовал с дюжиной брюнетов. Все мужчины в приличных костюмах. Они внимательно выслушали дона, покивали и достали оружие из больших зелёных сундуков.

На лесной поляне недалеко от Дорхольма. (Возможно, это единственный лес в Голландии) агент Медведь инструктировал четырёх десантников. Бойцы переоделись в немецкие мундиры и отправились в путь.

А вот к зданию борделя подъехала легковая машина и три грузовика с солдатами. Из машины вышли Клаус и Бирке, из грузовиков высыпали солдаты.

* * *

Бено объяснял правило оперных страстей – влюблённые должны сначала познакомиться, и только потом целоваться. Тони и Моника вроде бы поняли, но сдержаться не могли. К самому поцелую претензий не было. Языки, хватание за грудь, очень всё правдоподобно. Просто чуть позже начинаем. Понятно?

– Сюда, к очагу, чей бы он ни был! – в который уже раз пел Тони. И тут с грохотом вбежали солдаты, ужасно не вовремя с точки зрения контекста.

– Что это значит, Густав! – возмутилась Берта.

Бирке не счёл нужным отвечать. Всех, кто есть в здании он велел согнать в зал. Адъютант полковника вызвался лично участвовать в обыске. На ходу он отдавал распоряжения – кому в какую комнату врываться. Сам свернул в заранее намеченный номер. Там, с выпученными от ужаса глазами стояла Матильда. Аккордеон разобран, рация на столе.

Клаус зажал Матильде рот, показал – не кричи!

Только сунул рацию под кровать, распахнулась дверь, заглянули автоматчики. Клаус демонстративно сбросил на пол постельное бельё и махнул рукой.

– Здесь я сам проверю. Быстро в следующий номер!

* * *

Бено хвостиком ходил за комендантом.

– Господин полковник! Мои артисты отвратительные музыканты, но они честные, порядочные люди! Клянусь головой!

– Что ж, я забираю вашу голову!

– Но так нельзя!

– Поверьте, можно.

Дирижёр собрался с духом.

– Пусть я не поеду в Берлин, но оговаривать друзей не стану.

– Вы отказались не от Берлина, а от жизни вообще. Лечь!

– Что, простите?

– Я сказал лечь!

Бено лёг.

– Встать!

Бено, пыхтя, поднялся. Растерянно улыбнулся, посмотрел на труппу, увидел в глазах бесконечный страх. Господин комендант продолжил экзекуцию.

– Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь! Встать! На место, в строй.

Бирке подошёл, щёлкнул дирижёра по носу.

– Не обижайтесь. Я забочусь о вашей сердечной мышце. Но скоро позабочусь и о других органах.

* * *

Солдаты выволокли двух мужчин в исподнем. Других посетителей в борделе не оказалось. С утра их вообще не бывает. Посетитель постарше ругался и грозил, молодой явно трусил. Обоих поставили на колени, руки за головы. Бирке с довольным видом прошёлся перед задержанными.

– Мы точно знаем, в здании находится агент английской разведки. Очевидно, это кто-то из вас, – заявил он.

– Прекратите этот цирк! Я генерал Людендорф! – сказал более солидный арестант. – А это мой адъютант, майор Штольц.

– Вы – генерал? Ну тогда я – Марлен Дитрих! – рассмеялся полковник.

Тут, весьма некстати, солдаты притащили мундиры и штаны задержанных, в том числе с генеральскими лампасами.

– Верните мой мундир, Марлен Дитрих! – потребовал Людендорф. – Я так понимаю, вы и есть полковник Бирке!

Пришлось просить прощения. Отводить высокопоставленное лицо в сторону, объяснять двусмысленность ситуации.

– Господин генерал. Эти люди уверены в визите Гитлера. Они готовят покушение. Я точно это знаю. Через три дня мы раскроем величайшее покушение в истории рейха! Три дня – ничто для истории!

– На вождя совершено двадцать восемь покушений. Интересно, чем ваше величественнее предыдущих? – генерал явно обиделся за израсходованный впустую талон.

– Я приглашаю вас к себе. Моя комендатура – ваша комендатура, – сказал Бирке. – Когда я открою все детали, вы встанете на мою сторону. Я собираюсь арестовать вообще всё голландское сопротивление.

Генерал попыхтел, но согласился. Бирке обратился к артистам.

– Господа, обыск закончен. Всё в порядке. В этот раз мы ничего не нашли. Можете продолжить репетицию.

У выхода офицеров догнал дирижёр.

– Господа, господа! Маленькая просьба! Нам нужен оркестр!

Военные обернулись.

– Какой оркестр?

– Не можем же мы петь для нашего гостя под фортепиано!

– Какого гостя?

Бирке показал глазами на небо.

– Ах, ну да. Чего же вы от нас хотите? – спросил Людендорф.

– Немножко музыкантов из числа арестованных! Мы их спрячем под сцену! Никто их не увидит! Вагнер сам так делал, у него оркестр не помещался в оркестровой яме!

Офицеры переглянулись.

– Я думаю, ввиду исключительных обстоятельств… – пожал плечами генерал.

– Мы сможем помочь. Эй, Клаус!

Клаус прекратил засыпать любовными жестами Матильду. Он знал восемь способов показать пальцами влюблённое сердце, оказывается.

– Возьмите список музыкантов, обеспечьте доставку и охрану.

Клаус достал блокнот и стал записывать, лишь иногда прерываясь на любовную мимику.

* * *

За день до премьеры, без всякого предупреждения, горожане стали присылать подарки. Итальянская диаспора презентовала борделю несколько статуй. Нагие богини в отличном состоянии. Если бы кто-то знал итальянскую блатную феню, то удивился бы переговорам грузчиков.

– Интересно, где Тони? Мог бы и помочь.

– Он предал наше дело.

– И влюбился в проститутку!

– Его убьют вместе с усатым негодяем. Он войдёт в историю.

* * *

Другой подарок сделали офицеры непонятного полка. Привезли деревянные скалы для декораций. Разговаривали тихо.

– Джон, ты не сбрил усы! Тебе же говорили! Немцы таких не носят!

– Не называй меня Джоном! Я – Зигфрид!

– Какой приятный бордель! У нас будет время на осмотр достопримечательностей?

– Нет! Никаких связей с женщинами на континенте!

– Я всё осмотрю за пять минут!

– Фрэнк, не позорься!

* * *

Ночь перед премьерой Берта объявила выходным днём. Клаус лично следил за отдыхом Матильды, прямо в её кровати, чтоб наверняка. Он поклялся не допустить ареста девушки. Не знал только – как.

Проще всего с утра явиться в штаб и застрелить коменданта. Адъютанта тут же схватят, будет очень неприятная неделя, потом расстрел как избавление. Матильда даже не узнает, куда делся влюблённый капитан. Решит, что и этот сбежал. И кому-то другому, не Клаусу, повезёт жить с Матильдой до старости. Наверняка это будет не герой, возможно даже француз. В ходе расследования выяснится куда капитан ходил, с кем спал, сыщики найдут мину и радиостанцию. Значит, и Матильде не спастись. Гибель маньяка Бирке точно не стоит жизней таких хороших людей, как Клаус и Матильда.

Ещё можно тайно вывести девушку из здания, отдать ей все деньги и приказать бежать куда глаза глядят. Спрятать у себя в казарме полноразмерную женщину не получится. Соседи засекут чулки среди покупок, услышат визг по ночам. Матильду будут искать, город перекроют, погони, обыски, в каждой подворотне тайная полиция. Все видели, с кем скрипачка дружила перед побегом. Плохой вариант.

* * *

Ещё способ – очищающий пожар. Поджог борделя избавит от улик, но не от подозрений. Узнают, кто бегал по зданию, призывал артистов спасаться. Сволочь комендант заподозрит Клауса в злонамеренности. Он уже подозревает. Вывод один – надо избавиться лично от коменданта. При этом выжить самому.

Во сне Матильда сбросила одеяло, по-детски разбросала ноги. Ради этой картины не жаль было сменить Родину, веру и даже национальность. Клаус поцеловал девушку, тихо натянул штаны и вышел в зал. Сначала вслушивался. Обычно в это время – три часа после полуночи – тут во всех углах охи, стоны, ритмичная возня. Но теперь тихо, артисты набираются сил перед шоу. Клаус прошёл в ложу, перевернул стул, отогнул несколько скрепок, снял обивку и замер. Под стулом было три мины.

– Целый выводок! Размножаются почкованием! – прошептал капитан. Бирке оказался прав, все хотят убить тирана. Но это уже неважно. Самый стойкий капитан интересуется политикой, лишь покуда не встретит главные женские ноги своей жизни.

Слева от аляповатой бомбы господина коменданта было прикручено взрывное устройство, похожее на стройную торпеду. Справа ещё одно, строгий параллелепипед, тоже с претензией на дизайн. К каждой мине прилеплена записка. Под изящной написали: «Феррари. Да здравствует Италия!» Под угловатой – «Астон Мартин. Англия, вперёд!» К мине полковника Бирке прилепили подпись «Опель. Убивает внешним видом».

* * *

Клаус отсоединил провода, открутил винтики, снял бомбы, стул поставил на место. Теперь нужен был мешок или ведро.

Мешок пришёл сам. Клаус не был трусом, но вспотел, услышав шаги в коридоре. Кто-то шёл сюда, пыхтя и шаркая. Три секунды напряжения закончились ничем – в зал вышел Арнольд.

Администратор нёс в руках щётку и мешок для мусора. Был он нетрезв и весел. Напевал, разумеется, Вагнера. Удивительно липучая музыка.

– Привет, господин капитан! – поздоровался Арнольд. Он не удивился, ибо привык встречать офицеров в исподнем в любое время, в любых местах.

Клаус кивнул, притворился пьяным и сонным.

Арнольд взобрался на сцену, стал орудовать щёткой. И как-то неловко толкнул статую, принесённую итальянскими друзьями. Статуя устояла, но в ноге её появилась трещина. Арнольд сказал «ай-яй-яй», потянул, подцепил ногтем. Полноги отвалилось. Там, где у людей квадрицепс, у статуи был тайник. Внутри нашлись пара пистолетов и граната.

Клаус помог осмотреть находку.

– Они всё время что-то забывают. Ножи, пистолеты, – объяснил Арнольд. – Но гранат ещё не было.

– Ты же не сдаёшь забытые вещи в стол находок?

– Ещё чего. Мусорщикам продаю. Это мой бизнес.

– Когда приезжают мусорщики?

– Каждый день, в пять утра.

Вдвоём они исследовали декорации, подаренные за последние сутки. Набрали два ведра разнообразного оружия. Администратор был счастлив. Клаус отказался от процентов, но велел избавиться от находок любым способом, как можно скорее. В зале не должно остаться ничего, способного причинять вред живым существам.

* * *

Днём опять репетировали. К шести часам стал стекаться народ. Присланный из комендатуры офицер принимал у входящих личное оружие.

Берта в кассе продавала билеты, банкноты не влезали в кассовый аппарат.

– Я обожаю Вагнера! – говорила хозяйка гостям, хотя те ни о чём таком не спрашивали.

Под сценой разместили большой оркестр, полсотни музыкантов в лагерных робах. Для лучшей слышимости в полу просверлили огромные дыры. Бено притащил большой пакет с едой, встал на колени и нырнул в одну из дыр. Огляделся, увидел знакомые лица.

– Привет всем! Как дела?

– Всё отлично! Спасибо за отпуск!

– Я вам бутерброды принёс!

Бросив музыкантам свёртки, Бено отыскал глазами своего альтиста.

– Здравствуй, Пьер! Марго велела передать, что любит, ждёт и протирает твой альт от пыли! А наш оркестр в тот день, когда тебя повязали, – весь погиб под бомбёжкой. Так что тебе крупно повезло! Ладно, надо бежать. Люблю всех! Скоро начинаем!

* * *

Офицеры рассаживались, косились на ложу. Под тяжёлым бархатом темно, не очень-то разглядишь содержимое.

Бено каждую минуту бегал смотреть на двери. Напрасно. Паола не явилась. Чертыхаясь и прося прощения у Вагнера, дирижёр стал натягивать костюм Брунгильды. Ровно в семь часов погас свет. Макс выбежал в центр сцены, точно в перекрестие прожекторов. Взмахнул рукой, проверил микрофон и заговорил:

– Как говорил доктор Фрейд дочке Анне, иногда банан – это просто банан. Так и у нас сегодня просто опера. Никаких вот этих вот – в качестве иллюстрации конферансье показал неприличный жест.

– Сегодня вы узнаете разницу между арией и оргазмом. Мне кажется, нет никакой разницы.

В обоих случаях, если хорошо получилось, закладывает уши. У девушек сильные голоса! Если на сцену выбежит мышь – вы все оглохнете! Как и во всей немецкой драматургии, в нашей весёлой опере будут убийства и трупы. Не вмешивайтесь, это всё разборки между своими.

– Как ему самому не надоели старые анекдоты! – волновался Бено, наблюдая за комедиантом из кулис.

– И не говори, настоящий талант! – поддержала Берта.

Макс продолжал конферанс:

– Поясню для уроженцев Баварии, будет много музыки и песен, но подпевать не обязательно, танцевать тем более. В какой-то момент под потолком полетят женщины, это не движущаяся мишень, не вздумайте палить. Если праздник покажется кому-то скучной четырёхчасовой тягомотиной, просто посмотрите на часы и убедитесь, что прошло всего десять минут. Впрочем, довольно слов! Да начнётся опера!

По просьбе Бено из лагеря привезли второго дирижёра. Сейчас его голова торчала в суфлёрской будке. Оркестру видны были только руки. Эти руки взмахнули, и началась музыка.

Бено поцеловал Тони в лоб и сказал:

– Помни, ты – Зигмунд, сын бога. Самый отважный и благородный рыцарь. Иди и надери этим дуракам задницы!

Потом пришёл черёд Моники. Она тоже заработала поцелуй и следующие слова:

– Ты – дочь бога! Мечта всех мужчин и мать величайшего героя!

– О, так мило!

– Это не мило, это правда! Иди и пой!

Арнольд успел нализаться, несмотря на слежку. Его выкатили на сцену, пусть выкручивается как хочет. Он и в трезвом виде так себе певец, и в сюжете неярок. Пусть зрители видят – Хундинг тот ещё козёл.

– Первый акт продержимся, во втором убийство Хундинга должно получиться даже лучше обычного, – сказал Бено.

Побелевшая от волнения Герда бегала за кулисами. Матильда, напротив, была абсолютно спокойна.

* * *

В середине первого акта сидящие в зале разом повернулись в сторону ложи. Не увидели, скорей почуяли, как внутрь вошёл офицер. Сел, не снимая плаща. Лица в темноте не разобрать. Зал в едином порыве вскочил, отсалютовал. Офицер махнул рукой лениво, зрители послушно уселись.

Арнольда, бубнившего текст исключительно с помощью святых угодников, вкатили обратно в кулисы. Поскольку в постмодернизме реальность не важна, а значимо только отношение к ней, администратору сказали, что он был великолепен и поздравили с премьерой.

В конце первого акта Моника повисла на Тони.

– Если Зигмунд здесь передо мной, Зиглинду ты видишь – она твоя! Сестру родную вместе с мечом ты нашёл! – спела девушка.

– Ты и сестра мне, ты и жена мне! Цвети же, вельзунгов род! – пропел Тони.

Жаркие объятия. Занавес.

В присутствии невидимого, но очень важного лица, никто не хотел прослыть невежей в искусстве. Грохнули аплодисменты. Офицеры кричали «браво» и свистели. Восторг длился бы ещё, но на сцену поднялся капитан Клаус Шнитке. Мрачнее обычного. Сделал жест, призывающий сесть и послушать.

– Прошу оставаться на местах! Зал оцеплен! В здании находятся заговорщики, планирующие покушение на фюрера!

* * *

В рядах зрителей сумбур, шум, бурление.

Со всех сторон побежали автоматчики, готовые пресечь любую подозрительную активность.

Высокий, стройный Клаус был похож на императора, останавливающего движением руки народный бунт. Зал стих. Клаус хотел сказать ещё. Ему не дали.

Сзади, разгоняясь, как лайнер на взлёте, с криком «а-а-а», выбежал режиссёр представления, Бенедикт Фарнезе. Он хотел врезаться в Клауса, сбить с ног. Капитан с ловкостью тореадора уклонился, и грузный дирижёр бухнулся со сцены лицом в офицерские сапоги первого ряда.

Тут же вскочил, полез на сцену. Он полуплакал, полукричал.

– Какое, мать твою, покушение! Какое, мать твою, покушение! Здесь творится музыка! Услышьте, дикари! Вы – чудовища! У вас ни души, ни глаз, ни ушей! Вы суккубы! Посмотри те на что-то, кроме себя! Что вам сделали музыканты? Они же дети! Они питаются небесным светом! Они не попадают в ноты и со странностями, но они творят красоту как умеют! Отлезьте от них, гниды! Ненавижу!

* * *

Последнее слово Бено повторил раз двадцать. Он тыкал пальцем сначала в Клауса, потом в офицеров. Досталось и Джузеппе, сидящему в зале с друзьями, и английским диверсантам в форме немецких истребителей. Последнее «ненавижу» дирижёр бросил ровно в правительственную ложу.

* * *

Там, под тяжёлым бархатом, зашевелилась страшная тень. Сделала шаг вперёд, скинула плащ и обернулась – ко всеобщему «Ах!» – полковником Бирке.

Комендант торжественно вышел к сцене. Он обратился ко всем, но смотрел в основном на генерала Людендорфа, сидящего в первом ряду:

– Господа, мы собрались сюда не ради оперы.

В этом зале не Вагнер главный, а я. Именно я, рискуя жизнью, разоблачил банду заговорщиков. Главарь сейчас раскрылся перед вами.

Вся так называемая труппа арестована за покушение на высшее лицо государства!

– Ох, прав был дон Пепе! Надо было его валить, – тихо сказал Тони.

– Эти люди, точнее нелюди, заминировали зал, – продолжил Бирке. – Не беспокойтесь, мины обезврежены, хотя и находятся здесь же. Я покажу их. Клаус, принесите стул!

Клаус принёс стул.

– Переверните.

Клаус перевернул стул. Комендант разрезал ножом обивку. Пустое пространство внутри стула оказалось действительно пустым.

– Клаус, вы идиот. Принесите другой стул.

Клаус принёс второй стул, в нём тоже ничего.

– Вы их в набивку зашили? Остолоп! – рассердился полковник. Он стал кромсать стулья, оба сразу. Пух летел во все стороны.

– Что он делает? – спросила Моника, сидящая в кулисах на полу вместе со всеми под охраной автоматчиков.

– Он ненавидит стулья, – ответил Макс. – Он всё ненавидит. Людей, дома, животных. Но стулья – особенно.

– Клаус, где мина? – гавкнул взмокший комендант. Голос и выражение его лица сулили гибель всему живому. Единственный глаз адъютанта даже не моргнул.

– Какая мина?

– Не придуривайтесь! Где взрывное устройство?

– Не понимаю, о чём вы.

– И тут предательство. Здесь должны быть тайники!

Бирке звериным глазом обвёл зал, взбежал на сцену и принялся колотить статуи. Гипсовые фигуры раскалывались, головы катились в зал, всё зря. Ничего, что могло бы угрожать Родине, изваяния не содержали. Подозрение могли бы вызвать вытаращенные глаза представителей итальянской диаспоры и открытые рты некоторых рыжебородых истребителей, но на них никто не смотрел.

– Это всё, господин полковник? – спросил генерал Людендорф.

Бирке выпрямился, посмотрел в упор на адъютанта.

– Это заговор! – сказал полковник. Он обратился к лейтенанту, командиру группы захвата.

– Лейтенант, арестуйте капитана Шнитке. А вы, Клаус, сдайте оружие лейтенанту.

– Отставить! – вмешался генерал. – Лейтенант, арестуйте полковника Бирке!

* * *

Дальше был некоторый сумбур. Комендант потребовал арестовать генерала Людендорфа, потому что вряд ли он настоящий, явился непонятно откуда и, возможно, является главой заговорщиков.

Клаус резонно заметил, что без признаков заговора у покушения не может быть главаря. Арестовать же следует господина коменданта, ввиду явных его галлюцинаций.

Командир группы захвата не привык думать, стоя на одном месте дольше трёх секунд. Он предпочёл бы сейчас оказаться в обычном, нормальном кровопролитном бою, лишь бы не принимать политических решений. Генерал, полковник и капитан по очереди требовали у него подчинения.

– Боже, какая драматургия! – всплеснул руками Макс. – Какой конфликт! Вот про что оперы нужно писать!

– Примерно поэтому я и сбежала из армии. Сбежала бы, если бы меня туда отправили, – поправилась Берта.

Клаус взял лейтенанта за пуговицу и сказал медленно и весомо:

– Я ваш непосредственный командир. Приказываю арестовать и взять под стражу…

И вдруг о чём-то задумался.

– Чего он тянет! Циклоп хренов! Здесь же не драматический театр! – волновался Макс. – Даже у Чехова нет таких длинных пауз!

– Арестовать… полковника Бирке!

Артистическая труппа взорвалась аплодисментами.

– Молодец!

– Отличный выбор! – радовались театралы.

– Вы страшно ошибаетесь, записывая меня в ненормальные, – сказал Бирке. – Донесение о подготовке покушения написано дирижёром этого вертепа! Это он доносчик и провокатор! Я реагировал на события, согласно должности.

Бирке вытащил из кармана конверт, достал пару листков, потряс в воздухе. Потом стал читать.

– За проявленные героизм и бдительность Бенедикт Фарнезе награждён рыцарским крестом. Также, в качестве поощрения со стороны министерства культуры, и с учётом многочисленных заслуг, Бенедикт Фарнезе назначается художественным руководителем Берлинского оперного театра!

– Ах ты, лысая сволочь! – сказала Герда, обращаясь в основном к дирижёру. Больше никто ничего сказать не успел. С необычным для творческого коллектива единодушием артисты кинулись бить руководителя. Их оттащили автоматчики. Помятый Бено остался сидеть на полу.

– Демон! Хитрый демон! – плакал музыкант. – Расстреляй меня здесь, я ничего не писал! Да, я слаб. Но я человек! Кстати, по поводу расстрела…

* * *

Бено что-то нащупал в кармане, поднялся на ноги. Вдруг выхватил из кармана пистолет и бах-бах-бах – разрядил оружие точно в полковника Бирке. Патроны закончились мгновенно. Пистолет щёлкнул зря и опустился. Дирижёра схватили, впрочем, он и не вырывался.

* * *

Удивительным образом, ни одна пуля не попала в цель. А пули были, Клаус снял фуражку, в ней темнела свеженькая дырка.

– Не холостые! Удивительно! Вообще ни разу не попал!

– Бено! Ты стреляешь как девчонка, но всё равно ты – итальянец! – сказал Тони одобрительно, – откуда у тебя пистолет?

– Паола принесла. Помнишь, убить нас хотела?

Отважный в камерах, Бирке сполз на пол, побелел и обмяк.

– Вот оно, отсутствие фронтового опыта, – сказал Людендорф. – Ввиду недееспособности господина полковника, я беру командование на себя.

Артисты загомонили. Стали благодарить генерала, называли защитником музыки и народа.

– Рано радуетесь, – ответил офицер. – Вы все арестованы.

Берта возмущалась, говорила, что тут очаг культуры. Генерал её не слушал. Он каждому ткнул в грудь пальцем.

– Вы арестованы за членство в мафии, – сказал он Тони.

– Вы – за мужеложество, – это Максу.

– Давайте назовём – за красоту и элегантные манеры! – предложил конферансье.

– Как угодно!

Потом генерал указал на Бено:

– Вас мы арестуем за покушение на жизнь офицера, пусть даже и сумасшедшего.

* * *

Герду – за подделку документов, Матильду – за работу на английскую разведку, Арнольда – за укрывательство дезертира. Досталось всем. В финале Людендорф стащил с Берты парик.

– Надо что-то объяснять?

Берта хмуро натянула парик на место.

– Но сначала я хотел бы досмотреть оперу. Господин дирижёр, мы можем продолжить?

Бено оглядел товарищей – в их лицах светилось что-то вроде воодушевления.

* * *

Когда в финале Макс движением копья поднял над сценой бутафорское пламя, зал вскочил, чтобы аплодировать стоя. После продолжительных, бурных оваций на сцену вышли автоматчики. Зрители стихли. Переход от радости к аресту вышел неловким. И тут, в полной тишине застучали каблучки. От дверей к сцене бежала Паола, на ходу даря улыбки офицерам.

– Очень хорошо, что вы меня дождались, – сказала женщина. Не так просто самой себе вертеть причёску. Парикмахеров всех пересажали. Если вы закончили первый акт, то даже и лучше, я выхожу в начале второго.

– Иди домой, дорогая. Ты опоздала навсегда! – сказал Бено очень спокойно.

– Ты гонишь меня из борделя?

– Пока ты не заявилась, тут был театр!

– Как ты со мной разговариваешь!

– Послушай, я только что сменил руководство города, как ты и просила. А теперь иди домой.

Может быть, и я когда-нибудь приду.

– Но…

– Ни звука! Я не хочу больше слышать от тебя ни звука.

В толпе зрителей Джузеппе подтолкнул локтем лётчика с перевязанной щекой. Сказал с гордостью:

– Мой зять! Вот такой мужик!

* * *

Летом сорок четвёртого года союзники высадились в Нормандии. Было много пальбы. Люди в зелёной форме били людей в сером, иногда выходило наоборот. Много домов порушили, гору всего переломали. В городе Дорхольм удивительным образом уцелел оперный театр. Весной сорок пятого года на небольшой его сцене ставили прекрасную оперу великого американского композитора Джорджа Гершвина. Произведение называлось – «Порги и Бесс». В самом начале, сразу после сцены в кабаке лирическое сопрано Герда с кульком вместо младенца пела знаменитую колыбельную:

– Лето в разгаре, жизнь прекрасна, рыбки резвятся и хлопок высок…

Макс в костюме негра каждый раз в этом месте прятал лицо в ладони, чтобы никто не видел его слёз. Все шмыгали носами. Даже здоровяк Бертран Пуанкаре в непривычном для себя мужском костюме тёр платком глаза.

Чёрный майор-артиллерист непонятной американской дивизии кричал из зала:

– Стоп! Стоп! Но почему все артисты белые? Это же Балтимор, штат Мэриленд! Тридцать пятый год! Там из белого только луна!

– Это чёртовы предрассудки! – кричала Герда. – Как не стыдно быть таким расистом! Это мои друзья! Их души не белее наших с вами!

– Давайте хотя бы вымажем их гуталином!

– Я сама вымажу тебя какой-нибудь дрянью, мистер шоколадка!

Офицер смеялся:

– Ладно, ладно, горячая штучка!

Герда щёлкала пальцами, задавая ритм и музыка рождалась заново.

К обеду приехали солдаты с повязками военной полиции, привезли дирижёра, сняли наручники. Бено тёр запястья и всем улыбался как блаженный.

– У вас два часа, – говорил строгий сержант.

Начинались массовые объятья, даже поцелуи.

– Господин дирижёр, ну как вы? Как тюрьма? Фашисты не обижают?

– Господин дирижёр теперь сам фашист! – шутил Макс.

– Мы будем называть тебя – главный заяц! – говорила Матильда. И добавляла в ответ на недоумённые взгляды. – Долго объяснять!

Бено рассказал, что у него всё прекрасно, судья дал десять лет.

– Но за что?

– Ну как же. Я придворный дирижёр тирана!

– Но ведь тиран не приехал!

– Всё равно я ставил для него оперу!

– Несправедливо!

– Как знать. Если бы он приехал, меня могли бы расстрелять.

– Десять лет, это дольше чем война! – вздохнула Моника.

– Начальник тюрьмы сказал, если генералу Паттону понравится наша опера, меня освободят досрочно.

– А Паттон-то приедет? Чтобы не вышло как в тот раз!

– У американцев полно генералов. Не этот, так другой заявится. Давайте скорей репетировать! С самого начала. Обожаю эту арию. Герда, солнышко, представь, что ты не просто чёрная, но ещё и несчастная. Поехали!

Все рассаживались по местам. Герда пела Summertime.

Свингеры

Мой низкий поклон Расе Букавичуте-Пеце и Андрейсу Экису.

Фото на обложке стоило своих денег. Хорошо удались энергичный прищур и мужественная лысина. Игорь сфотографировал себя с собственным же портретом в журнале и фото отправил другу, производителю мебели Бузыкину. Была надежда, что завистливый Бузыкин грохнется в обморок.

Игорь встал, потянулся.

– Что же всё так нелепо-то? – спросил он у Вселенной.

Потом вышел на террасу, раскинул руки и сказал гудящему под ногами городу:

– Ну что, Москва, сохла по мне? Снимай штаны, знакомиться будем!

И сделал бёдрами движение, заменяющее воротилам бизнеса глагол «вдуть».

* * *

Тем же вечером провизор Ирина на своём рабочем месте разглядывала покупателя.

Хороший аптекарь соединяет в себе врача и продавца. Он может судьбу предсказывать по внешнему виду, не то что покупку. Ира видела – этот парень пришёл за презервативами. Он девственник. Скорее всего студент-первокурсник. Похожий на складной метр, румяный от позора. Он мог бы сбежать, так и не решившись произнести название товара. Ирина считала, что любви заслуживают только храбрецы. Она не стала «догадываться», чего он хочет. Пусть наберётся смелости и скажет. Юноша трижды обошёл аптеку, читая надписи в витринах. Наконец, решился.

– Мне средства контрацепции, – сказал он, дымясь, как перегоревший чайник.

– Презервативы, что ли?

– Мне не нравится это слово, но от правды не убежишь.

– Китайские, немецкие, с запахом клубники?

– А в какой момент их надо нюхать? Неважно, впрочем. Судя по приросту населения, китайцы не знают всех тонкостей. Давайте немецкие.

Ирина положила на прилавок коробочку.

– Четыреста рублей.

– Каждый?

– Пачка.

– Тогда шесть пачек.

– ШЕСТЬ ПАЧЕК?

Парень задумался.

– Вы правы. Могут быть фальстарты. Дайте восемь.

– Да вы оптовик! Совет от фирмы: купите девушке подарок. Что-нибудь в утешение.

– Мудро! – согласился покупатель. – У вас есть флоксы или шотландский вереск? Я читал, запах этих растений будит в женщинах страсть.

Ирина обещала себе не орать на посетителей хотя бы первые три минуты.

– У нас аптека, а не секс-шоп, – сказала она строго.

– Не сдавайтесь, предлагайте! Подарок для прекрасной дамы!

– Вазелин?

– Ещё!

– Ну, не знаю. Возьмите шоколадный батончик!

– Да! Калории и выброс инсулина будут кстати!

Парень всмотрелся в бейджик.

– Спасибо, уважаемая Ирина! Меня зовут Иван, я поставлю вам лайк в трипэдвайре! И перескажу на форуме нашу беседу, чтобы все брали с вас пример!

– Ни в коем случае! – замахала руками провизор.

– Что ж, тогда просто благодарю. Отныне я ваш постоянный покупатель!

– Ни за что! Покупайте что угодно, где угодно, я не обижусь!

Ваня потряс покупкой, махнул рукой и вышел вон. Ирина пошла закрывать дверь. День был предпраздничный, короткий.

* * *

Ольга купила гору всякой чепухи, а настроение так и не улучшилось. Водитель тащил пакеты, спотыкался. Будучи неумехой в переноске кульков, он не сразу понял, какой рукой открыть хозяйке дверцу. Ольга не смотрела на водителя. Она сказала только:

– Дверь!

Мужик перехватил пакеты зубами, высвободил пальцы, открыл авто. Пришлось второй раз сказать: «Дверь!», потому что этот дурак сразу убежал к багажнику. Он вернулся, задницей закрыл, снова пошёл укладывать пакеты.

Ольга не видела, как водитель нашёл коробочку с салатом, раскрыл, плюнул внутрь и сложил обратно в пакет. За руль он уселся с лучезарной улыбкой.

– Куда теперь, Ольга Владимировна?

Стоянку освещал большой плакат. На нём совсем другая Ольга – добрая, счастливая. Удивительные чудеса вытворяет с людьми зубная паста, особенно в рекламных материалах.

* * *

Придя домой, Ира сунула в духовку курицу. А сама прилегла на диванчик. Тридцатого декабря ей особенно хотелось жить в Испании, в тихом месте, чтобы рядом был рынок с фруктами. А дом чтобы не на самом берегу, но и не вдали от моря. Ещё хотелось просыпаться, когда захочет она, а не будильник. И целый год не делать ничего. И чтобы британский актёр Колин Фёрт влюбился в неё, долго преследовал, а потом затащил в кровать, подлец. Чтобы всю душу вымотал домогательствами. У Ирины после мужа оставались силы и на Колина Фёрта, и на Хью Гранта.

Но мир таков, что домики в Испании покупают не простые хорошие люди, как сама Ирина, а нахальные и оборотистые. И это не совсем честно. Сладко обижаясь на судьбу, Ирина задремала. Ей снился пожар. Проснувшись, подумала – курица!!! На кухне дым, у куры ожоги, несовместимые с понятием «ужин». Спасибо, господи, что изобрёл пельмени.

* * *

Покуда в мире есть бабушки и скользкие поверхности, врач-мануальщик будет сыт. Муж Ирины Андрей так говорит каждый раз, когда жена недовольна браком. За день Андрей ремонтирует до 15 бабушек. При средней взятке 100 рублей набегает как раз на питание семьи. Плюс дешёвый алкоголь в страшных объёмах. Булькающую мзду Андрей отдаёт знакомому водителю «скорой помощи», за что ездит домой с мигалкой. Водитель жалеет Андрея. Говорит:

– Повесь в кабинете объявление, что деньги – всемирный эквивалент коньяка!

Андрей в ответ качает головой:

– Нельзя. Посадят.

– Слушай, старик, а шею мне почини? – вспоминает водитель. – Надави куда надо. А то хожу боком, как камбала. Продуло!

– Завтра, старик, всё завтра! Сегодня сил нет, – стонет доктор. Потом вываливается из машины и идёт к подъезду.

* * *

Журнал со своим портретом Игорь оставил в прихожей. Ольга пришла и ничего не заметила. Пришлось подать журнал ей в руки.

– Серьёзно? Хочешь удивить журналом? Меня??? – скривилась модель.

– Ну хорошо же получился!

– Глаза в кучу, нос засвечен! А ноги? Где ты видел такие ноги! Смотри сюда!

Ольга показала несколько модельных поз. Она прекрасно в этом разбиралась. Она колени колготочной компании, зубы известной зубной пасты, бёдра дорогого нижнего белья, глаза её и улыбку выкупил экологический фонд, борющийся за выживание комодского дракона. Её фирменный стиль – утомлённая гламуром женщина стекает с дивана.

– А мне кажется, красиво получилось, – настаивал Игорь. – Многие женщины хотели бы себе такого жениха.

Ольга так фыркнула, что Игорь всё понял про творческое одиночество. Он сел в кресло, отвернулся и стал читать интервью с самим собой.

– Хочешь посмотреть действительно красивую вещь? – спросила Ольга. Она будто готовилась распахнуть халатик, смотрела интригующе.

– Лучшую грудь русского кино? Валяй!

– Не угадал. Ещё попытка.

Когда Оля делает такую рожицу, сердиться на неё невозможно.

– О боже! Это как-то рифмуется со словом «сиська»?

– Дурак! Смотри!

Под халатом нашлось кружевное бельё. И всё. Никаких новостей.

– Похудела ещё на тридцать граммов? Я сразу заметил!

– Вообще-то, я бусы показываю.

Игорь не сразу выделил из общего ансамбля разноцветную полоску в несколько петель, свисавшую на грудь и животик. Сел ровно. Спросил деловито, будто уточняя контракт на поставку:

– Ты меня ими свяжешь?

– Мимо!

– Я тебя ими выпорю?

Ольга рассердилась, запахнула халат.

– Это авторские бусы! Я сама их делала!

– Они заряжены на вечную эрекцию?

– Секс ни при чём! Это мой новый бизнес.

– С голыми титями бусами махать? Креативно!

– Я хочу интернет-магазин авторской бижутерии! И ты поможешь мне его раскрутить!

– Ну, меня ты уже раскрутила. Давай-ка, избушка, повернись к Москве бусами, ко мне входом.

– Я серьёзно говорю!

– Я серьёзен, как надгробие! Поворачивайся!

– Сначала пообещай помочь с магазином.

Настало время мстить за обложку.

– Какая ты всё-таки скучная! – сказал Игорь, откидываясь в кресле. Он старался говорить той же интонацией, какой Ольга отзывалась о его фото.

– Эти твои бусы – унылое болото. Ты придумай что-то такое, от чего захочется всё бросить, сойти с ума, проснуться где-нибудь в стратосфере, с ногой жирафа в заднице! Чтоб Бузыкин сдох от ненависти к нашему пониманию прекрасного! Секс! Секс нужен!

– Ты больной!

– А ты… Бревно в бусах!

– А ты бабуин!

– А вот сейчас обидно было!

– Ну и обижайся!

Ольга завернула тело в кружева и ушла в спальню. Игорь стал листать телефон. Вдруг его глаза округлились, бизнесмен подпрыгнул.

– Что? Свинг в Бутово? Ну, Бузыкин!!!

* * *

Мануальный терапевт Андрей повесил куртку на вешалку, та рухнула с неприятным грохотом. Андрей осмотрел вырванный шуруп, решил сегодня ничего не ремонтировать.

– Я дома! – крикнул он внутрь квартиры.

– Не разувайся, мусор вынеси! – прилетело в ответ. Начинался диалог, в котором все интонации заучены, роли бесконечны как день сурка, некоторые называют такое общение скучным бытом, а на самом деле – это и есть семейный уют.

– Я уже разулся! – кричал Андрей, срочно снимая ботинки.

– Ну обуйся! – безжалостно советовала Ирина.

Пакет стоял тут же. Внутри белели куриные кости, снизу что-то натекло.

– Пакет наполовину пуст! Завтра вынесу!

Странно, но ответа не последовало. Андрей победно хмыкнул и понёс помои обратно, в кухню.

– Ты маме позвонил? – не отставала супруга.

– Завтра позвоню!

– А сегодня всё? День закончился?

– Сегодня – подарки и поздравления!

– Точно. Годовщина же!

Оказалось, в этом году Ира Андрею ничего не приготовила. Он ещё хуже, передарил ей бутылку кальвадоса, полученную в качестве взятки. Оба тут же друг на друга обиделись, разошлись по углам. Говорить им было решительно не о чем.

* * *

Ольга и Игорь тоже умели молчать. Среднее время мрачной тишины у них – четыре часа. Если только кому-то раньше не придёт на ум потрясающая идея. В этот раз первым прибежал мужчина. Вошёл в спальню, спросил:

– У нас есть молоток и гвозди?

Ольга подобралась.

– Предупреждаю! Я буду кричать! Тебя найдут!!!

– Дура! Картину повесить. Золотой квадрат. Как чёрный, только из нормального материала.

Игорь вытащил из-за спины произведение искусства – жёлтый прямоугольник в чёрной раме. Ольга не смолчала.

– Картина без голых баб? Что-то новое.

– У нас теперь всё очень целомудренно! Ничто в нашем доме не должно напоминать о сексе! Всю фаллическую символику, включая твой телефон, придётся выбросить.

– Не ной. Я тебе ни разу не отказала.

– И всё? Просто не отказала? За всё вот это? – Игорь обвёл руками жилище.

– Не смей попрекать меня деньгами!

Игорь взял себя в руки. Ссора не входила в планы.

– Ну, куколка моя, давай мириться.

– Куклы для секса не разговаривают. Так что ответа не жди.

– Я всё для тебя делаю. А что ты мне? Кроме позы морской звезды, конечно. И за роль весёлой наездницы тебе тоже пять с плюсом. Но этого мало! Мы должны развиваться!

Ольга стала точить ногти. Молча. Мужчина не отступал:

– Насчёт окружающих, кстати, Бузыкина пришила себе вот такие губищи и задницу размером с «Бентли»! Она теперь в море не тонет! Её волны на берег выносят. Всё ради мужа!

– Ради мужа! – подчеркнула Ольга и показала пустой безымянный палец.

– Не будь формалисткой! Я тебя люблю какую получил, с фригидностью твоей, с придурью твоей, целиком тебя принимаю!

– С придурью?

– Я это называю индивидуальностью и женственностью! А Бузыкины, кстати, занялись свингом! Мотаются куда-то в Бутово, меняются партнёрами! Вот где настоящая любовь! Настоящее доверие!

Мы тоже так могли бы!

– Хочешь с ними?

– Нет, конечно! Зачем мне они, если у меня есть ты! Я же тебя люблю!

– Я не буду сношаться со всеми явлениями природы, лишь потому что Бузыкины так делают!

Я – простая, русская модель. У меня другие ценности!

Ольга вскочила и, мысленно пробив гражданскому мужу череп, вышла из комнаты. Игорь увидел свой журнал на её тумбочке, улыбнулся.

– Уже согласилась, просто ещё не знает! – сказал он фотографии.

* * *

Ирина молчала полчаса или даже дольше. Ничего не изменилось. Никто не пришёл и прощения не попросил. Сама пошла в гостиную, а там любимый подлец включил детскую игру и преодолевает какие-то препятствия. Ирина встала между мужем и экраном.

– Скажи, я вообще для тебя существую? – спросила она с вызовом.

– Кто? – переспросил Андрей после изрядной паузы.

– Я!

– Что?

– Вот именно – что?!

Андрей наклонил голову, чтобы как-то обогнуть жену взглядом. Ничего не вышло. Пришлось смотреть на родное тело. О чём она спрашивала он не помнил.

– Нет, ты не растолстела! – сказал наугад.

– Андрей, посмотри на меня!

– О, нет. Ты снова про секс.

– Что значит «снова»? И почему таким тоном?

– Я же объяснял, у меня стресс и астения.

– А у меня гормональный шторм! Ты в загсе клялся быть мне мужем! В горе, в радости и в астении!

– Я и есть муж!

– Ты холодный мрамор! Мне что, на панель идти за чувствами?

– Не надо.

– Отчего же? Надену маску, намажусь антисептиком и пойду!

– Никуда ты не пойдёшь!

– Ты прав! Я приведу мужчину сюда! Ты заодно посмотришь, как они выглядят. Ничего если мы займём супружескую кровать? Сегодня мне понадобится простор!

– Путана!

– Импотент!

Излив хотя бы часть наболевшего, Ира вернулась в кухню. На прощанье хлопнула дверцей шкафа. Створка, вместо того чтобы захлопнуться, отвалилась вовсе.

* * *

Покупатель презервативов Иван говорил по телефону, оглядываясь на дверь – не подслушивает ли мать. Говорил тихо, прикрывая рот ладонью.

– Встречаемся у дверей общежития. Девочки готовы? Иванова и Перфилова? Просто спросил, в процедуре инициации фамилия не важна. Да, я всё купил.

– Иван, обед на столе! – донеслось из кухни.

В кухне идеальный порядок, шведский стиль, минимализм. Никакой лишней посуды. Две кружки, две ложки, две тарелки. Жестяная баночка с заваркой ровно в центре полки и больше – ничего. Мать нарядилась для корпоратива, поглядывала на часы и курила в вытяжку. В Ваниной тарелке дрожало что-то зелёное, непрозрачное.

– Что это? – спросил Иван.

– Это твоё здоровье.

– Я хочу жареной картошки!

– Откуда такая тяга к саморазрушению?

Мать потушила сигаретку, стала мыть чашку.

– Ты квантовую электронику сдал?

– Доцент Штольц назвал меня богом!

– Бог тут один, это я. До шести отдохни, потом садись за механику сплошных сред. Перед сном можешь почитать Кафку. И позвони Алёне, расскажи ей о своих чувствах. Текст лежит на столе.

– Алёна страшная!

– Дочь профессора Стенфорда не может быть страшной. Она с изюминкой!

– Там сплошной изюм!

– Тебе нужно молодое женское тело. Алёна меня устраивает.

– Это противоестественно.

– Мы созванивались с её родителями, Алёна готова. Можем назначать помолвку. Нельзя, чтобы ты сгубил себя, спутавшись с каким-нибудь исчадием пединститута!

– Ты хочешь от меня избавиться!

– Мне пора. Вернусь утром. Или в понедельник. Новогодний корпоратив чреват чудесами.

– В институте прикладной математики? Опять напьётесь и будете решать теорему Ферма!

– Каждый год на корпоративе я умудряюсь НЕ выйти замуж. Кто не отбивался от пьяного профессора Розенблюма, тот ничего не знает о чудесах.

Мама надела пальто бордового колера и вышла. Ваня вылил ужин в раковину. Потом вернулся в комнату, надел шлем Дарта Вейдера и взял световой меч. У него появилось время для себя.

* * *

В том же доме, в соседней квартире, вдруг раскрылась балконная дверь и мужская рука вытолкнула Светку. Одеться девушка не успела, стащила только простыню, в которую теперь и куталась. Дверь закрылась. Светка постучала в стекло.

– Почему снова я? Пусть она на балконе сидит! Эй! Одежду, одежду отдай!

Дверь открылась на мгновение, из комнаты вылетел ком тряпок. Но брошен слишком сильно, перелетел через перила и рухнул вниз.

– Это же Кельвин Кляйн! Был… – ахнула Светка.

Весь ансамбль упал на Татьяну, мать Ивана. Она как раз вышла из подъезда. Подняла голову, но никого не увидела.

– Совсем с ума посходили на своём карантине, – рассердилась женщина. Потом села в такси и уехала.

* * *

Ольга надела туфли д’орсе, красное мини-платье, привела в порядок лицо и волосы. И вышла в гостиную.

– Ты ж моя умничка! – обрадовался Игорь. – Не обязательно было так наряжаться, кстати. Возможно, нам встретятся простые люди. Какие-нибудь водители трамваев. Мы не должны их шокировать.

– Неважно где я, важно, кто я! – ответила Ольга. – И ты зря обрадовался. Я с тобой не поеду. Застегни платье!

– Всё будет как ты захочешь, – улыбнулся Игорь. Однажды Ольга целилась в него из пистолета, а он всё равно стоял на своём решении. Ужасно упёртый.

Молния на платье начиналась от копчика. Игорь застёгивал медленно, двумя руками, придерживая и поглаживая платье, наслаждаясь каждым сантиметром, целуя все позвонки по очереди, от самого нижнего, отвечающего за страсть, до самого верхнего, который воплощает изящество.

Ольга не отстранилась.

– Я иду ужинать, – сказала она очень холодным голосом.

– Отлично! В ЦДЛ или в «Турандот»? А можем в «Белугу».

– Сегодня я ужинаю одна! Мы с тобой слишком разные.

Сказав эти гордые слова, женщина ушла с террасы. Игорь и тут не растерялся. Он плюхнулся в кресло, спиной к остальной квартире. Поставил бокал так, чтобы видеть в отражении балконную дверь. Взял телефон, номер не набрал, просто приложил аппарат к уху. И сказал громко:

– Сань, привет! Слушай, ничего не выходит с сериалом. Ага. Бизнес на пределе. Да, отдавай роль Бузыкиной!

Он видел как, отражённая в стекле бокала, в дверной проём вернулась Ольга. Стояла, слушала.

– Конечно, ещё поработаем, – пообещал Игорь темноте. – Ага! Обнял-поднял-на место поставил!

Я тебя тоже цэ! Пока!

И спрятал телефон.

– С кем ты разговаривал? – спросила Ольга.

– Саня Цикавый звонил. Продюсер наш. Неважно.

– Ты отдал мою роль Бузыкиной?

– Кто я такой, чтобы роли раздавать? Просто денег мало. Крокодил не ловится, не растёт кокос. Подслушивать, кстати, нехорошо. И ты что, не пошла ужинать? Пойди поешь, мы не настолько обнищали.

– Ты меня шантажируешь? Боже, как низко!

– Да, я низок. Это ты пари шь над миром, широко раскинув ноги по просьбе рекламной компании! А мы тут, внизу возимся.

Ольга сама себе наполнила бокал и залпом выпила.

– Что бы ты сейчас ни сказал, чтобы ни придумал, я никуда не поеду. Я не буду трахаться с кем попало!

– Не надо с кем попало! Только с тем, кто понравится! Причём, я буду рядом!

– Я сказала – нет!

– Да что же ты такая…!

Игорь даже подскочил от возмущения. Постучал себя по лбу, но грубого слова не сказал.

– Какая? Тупая?

– Недоверчивая! Я же исполняю все твои желания. Я даже не против, если ты развлечёшься с незнакомым нам пока, я уверен, хорошим человеком.

Игорь вернулся в кресло, принял позу непонятого художника. Нога на ногу, рукой прикрыл глаза. Как бы потрясён.

– Невозможно жить в клетке, чьи прутья обжигают крылья! – сказал он.

– Что ты несёшь? Пыхнул, что ли? Нет, зрачки нормальные.

– Ладно. Поэзия не прокатила. Применим кризисный менеджмент. Смотри сюда.

Игорь вывалил на стол фрукты из вазы, отвечающей в доме за здоровое питание. И стал складывать по фрукту, пока не вышла отдельная горка.

– Смотри, вот яблоко. Это твой интернет-магазин. Эта груша – твоя главная роль в сериале. Мандаринка – тот домик в Ницце, помнишь? Домик тянет на две мандаринки, если честно. Даже на три. Дорогой, зараза. Дальше, секс с приятным незнакомцем – тоже яблоко. Наша свадьба, где всё как ты захочешь – это ананас. И ещё три желания на выбор, его обозначим виноградом. И в отдельной куче – альтернатива!

Игорь отщипнул ягоду от виноградной грозди, положил отдельно. Движением напёрсточника предложил выбор.

– А вот это – это твоё возвращение домой, в Рязань, в хрущёвку. И никакого свинга. Приедешь и сразу в монастырь, не заходя к маме. Там к тебе станут прикладывать паралитиков для исцеления. Возможно, к тебе выстроится целая очередь! Заметь, я на тебя не давлю! – глумился Игорь. – Стать иконой стиля или просто иконой, чтоб тебя бабушки целовали – вот твой выбор. Я приму его, каким бы диким он ни оказался.

Оля взяла виноградину, осмотрела со всех сторон и запустила ею в Игоря. Потом взяла яблоко и крупно откусила.

– Но как я, Ольга Залесская приду в дом какого-то сантехника и скажу – привет, давайте трахаться?

– Не надо ничего говорить! Сантехник всё поймёт по глазам! Когда придёт в сознание, конечно!

Ольга не выдержала, самодовольно хохотнула.

– Думаешь, будут обмороки?!

– Бери выше! Инфаркты! Инсульты!

Ольга подвигала губами, бровями. Прошлась туда-сюда.

– Хорошо, я поеду. Но только, чтобы тебе стало стыдно! И трахаться я не буду!

– Ты богиня! Я умру за тебя! Я весь мир брошу к твоим ногам!

Схватив приготовленный заранее планшет, – знал, гад, что победит, – Игорь стал искать объявление.

– А ты негодяй! – восхитилась Ольга.

– Ради тебя я готов на любые подлости! Абсолютно!

* * *

Андрей гонял по экрану машинки с таким невозмутимым видом, будто никто в этой же квартире не хотел бы его поколотить. Когда Ира вошла, он даже наушники не снял.

– Я написала объявление на сайт свингеров. Отправляю? – спросила женщина, не повышая голоса.

– Что? – переспросил доктор.

– Кивни, если понял!

Андрей кивнул.

Ирина пожала плечами и нажала «отправить». Потом подошла и пнула мужа. Андрей, так и быть, снял один наушник.

– Повесь дверцу и прикрути вешалку! К нам приедут люди.

– Воропаевы не люди, а паразиты!

– В том-то и прелесть свинга, что неизвестно кто приедет.

– Какого свинга?

– Вот ты дремучий! Свинг – это обмен партнерами.

– Зачем обмен?

– Не навсегда, не радуйся. Для удовольствия.

Андрей поставил игру на паузу. Окончательно содрал с себя наушники. Увидел планшет в руках жены.

– С ума сошла? А меня спросить?

– Я спрашивала. Ты кивнул.

Доктор вскочил.

– И что ты написала? Пара извращенцев ищет новые венерические заболевания?

– Я написала, ты нас вылечишь, если что.

– Никогда! Никогда в нашем доме не будет свального греха!

– Не грех, а свинг. Какой ты у меня не современный!

Ира поправила Андрею причёску. Андрей взъерошил волосы, чтобы было ещё лохматей и пошёл в коридор, стучать молотком по стене в знак протеста.

* * *

К каждому объявлению прилагалось фото.

– Что ж все страшные такие? – расстроился Игорь. – И далеко так! Архангельск, Рыбинск, Сыктывкар. Москва – пуританский город!

Планшет пискнул, показал новое объявление.

– О! Свеженькое! Люберцы! Страсть на фоне ковра! Дорогая, ты боишься клопов?

Ольга не ответила.

– А они тебя?

Игорь тут же стал набирать номер.

* * *

Вдруг зазвонивший телефон вызвал переполох. Оба супруга уставились на аппарат с одинаковым ужасом. Звонили настойчиво. Андрей первым очнулся, схватил телефон, побежал в ванную и там заперся. Ирина чуть замешкалась, в результате вынуждена была биться в дверь.

– Отдай телефон! – сердилась женщина.

– Что, жить не можешь без вибрирующих устройств? Нимфоманка!

Ирина вздохнула и несильным движением бедра выбила дверь.

– Прекрати ломать нашу квартиру! – взвизгнул доктор.

– Странно, что здесь есть что ломать, при таком-то хозяине!

Борясь и тряся друг друга, супруги вывалились в комнату. Вдруг Ирина чуть присела, ловко развернулась и бросила мужа через бедро. У того только ноги свистнули. Хорошо, люстру не задел. Грохнулись на пол. Телефон выпал и сразу вернулся к хозяйке.

– Ты снова это сделала! – сказал Андрей похоронным голосом.

– Никогда не пытайся отобрать телефон у чемпиона Люберец по самбо среди девушек!

Тот, кто звонил, не дождался. Сбросил вызов. Ира посмотрела на мужа недобро.

* * *

– Идиоты какие-то, – резюмировал Игорь на другом конце не сложившейся беседы, – зачем давать объявление, если не собираетесь отвечать?

– Аллилуйя! – пропела Ольга.

Телефон тут же зазвонил в ответ. Игорь схватил трубку, принял позу мачо и заговорил медовым голосом.

– Алё!

* * *

Ире пришлось зафиксировать мужа ногами и рукой. Такой приём в октагоне называется «рычаг локтя». Жертва может только верещать и биться, как окунь на песке.

– Добрый вечер! – сказала Ира низким голосом.

– Я по объявлению. Насколько понимаю, Чебурашка и Гена ищут друзей? – Игорь тоже придал тону глубины.

– Какая точная метафора! А вы, я так понимаю, Лев?

– Я больше не буду вырывать телефон! Обещаю! – просипел Андрей.

Ирина распустила захват, пересела на диван. Андрей опять пошёл в коридор и принялся колотить вдвое громче прежнего.

– Мне надо починить всё, что ты разрушила! Включая наш брак! – крикнул он. Ира поморщилась и плотнее прижала телефон к уху.

– У вас там грохот, это энергичные бобры затеяли ремонт? – поинтересовался Игорь.

– У бобров приступ трудолюбия! Неважно. Мы с Геной будем рады подружиться и с вами, дорогой Лев, и с вашим дружочком Тобиком.

– С Тобиком?

Игорь оглянулся на Ольгу. Та сидела с прямой спиной, скрестив руки-ноги, медленно закипая.

– Я не настолько помню классическую литературу… Тут скорей весёлый тигрёнок.

– Я заинтригована! И жду с нетерпением нашей встречи.

– Тогда мы едем к вам!

– К нам? Прямо сейчас?

– Вы сказали – с нетерпением. Или зоопарк закрывается?

– Нет, нет! Записывайте адрес!

* * *

Ваня сделал несколько изящных взмахов мечом. И вдруг услышал на балконе подозрительный шорох. Такие звуки могли бы напугать и более крупного студента, чем Иван. Натянув шлем поглубже, перехватив потвёрже меч, он пошёл смотреть что там.

Завёрнутая в простыню Светка нашла на балконе лыжу. Попыталась стучать ею в дверь соседнего балкона, но вышло только поскрестись, как котик.

Небеса были добры. Соседи услышали. На балкон вышла фигура с чёрным ведром вместо головы, со светящейся палкой в руках. Видимо, сумасшедший. Чёрные прорези уставились на девушку.

– С наступающим! – поздоровалась Светлана.

Шлем в ответ кивнул.

– Зачётная маска! Защищает от всего, наверное? Вирусы такого должны бояться.

– Вирусы нельзя напугать, – ответило ведро. – У них нет гиппокампа.

Светка глупо моргала в ответ.

– Гиппокамп – это отдел мозга, отвечает за страх.

Светка продолжала молчать.

– Мозг – это орган. В голове.

– Очень умный, да?

– Мой ай-кью сто семьдесят. Я физик-теоретик. С точки зрения зрителей сериала Воронины – я за гранью нормы.

– Я так и подумала. Вашему мозгу это ведро очень подходит.

– А вы – попробую угадать – без одежды, на балконе – видимо, гуманитарий! Возможно даже, педагог!

– Я скорей Снегурочка. Заледенела уже вся.

В сложном положении оказалась. Не в смысле беременности. Это вообще не дай бог.

– Главное, не пытайтесь спастись, прыгая вниз на доске, чтобы резко от неё оттолкнуться перед приземлением. Если только вы не можете отталкивать предметы со второй космической скоростью…

Ваня издал ряд звуков, заменяющих ему смех.

– Физики всегда смеются над человеком, попавшим в беду?

– Простите. Позвольте вас утешить полезной информацией. Люди охотно помогают молодым и голым женщинам. Вас непременно спасёт какой-нибудь рыцарь. Надо просто подождать. Думаю, минут сорок.

– А давай, ты будешь моим рыцарем! Поухаживай за мной какой-нибудь одеждой!

– Я?

– У тебя точно сто семьдесят?

Ваня шлёпнул себя по лбу.

– Просто рыцарь – воинская специальность, я себя не идентифицировал как…

– Свитер принеси, ботаник!

Ваня убежал, мгновенно навёл в шкафу бардак, вернулся с ворохом одежды.

– Вот отличный пуловер. Я взял на себя смелость поухаживать за вами также штанами и носочками.

– Обожаю физиков!

Ваня старался не подглядывать, как одевается Светка, но всё равно чуть-чуть подсмотрел. Ему понравилось, как плавно девичье бедро переходит в колено внизу и в попу наверху. Наверное, у такой девушки не было отбоя от достойных женихов, среди которых могли быть и джедаи, и космические принцы.

– Как рыцарь, я обязан предложить вам кофе. Перелезайте ко мне!

– Не-не-не! Я высоты боюсь!

– Хорошо. Тогда я принесу кофе сюда, а вы пока прогоните паука, который спускается к вам с торшера.

С диким визгом Светка перемахнула перегородку между балконами. И повисла на Ване, загораживаясь от торшера. Ваня подробно ощутил, каковы на ощупь напуганные девицы. В голове его засвистели птицы средней полосы, от зяблика по соловья.

– Где паук? – спросила Светка страшным шёпотом.

– Я его выдумал, – признался студент.

– Как это?

– Женщинам свойственна арахнофобия. Я воодушевил вас на прыжок.

Светка слезла с Вани, несильно шлёпнула по груди.

– Ты дурак? А если бы я разбилась?

– Ерунда. Человек в состоянии аффекта почти неуязвим. Кофе?

* * *

Игорь старался не превышать скорость. Он очень хотел доехать. Выехали из пафосного центра, миновали приличные районы, потом тесные малосемейки, потом кольцевую дорогу, уходящие за горизонт панельные шеренги. Деревья выродились в кусты, отдельные мусорники развились в обширные свалки. Приближение к границам обещало множество приключений.

– Ты же не называл им моё имя? – волновалась Ольга.

– Ну что ты. Всё продумано. Никаких паспортов. Хозяина зовут Гена, его жена – Чебурашка.

– А я?

Игорь улыбнулся.

– Ты – Тигрёнок. Потому что коготки.

– Мы что, в детский сад едем? А тебя как зовут?

– Я – Лев!

– Ну конечно. Могла бы сама догадаться. Слушай, а если они там калеки безногие? Их придётся перетаскивать или к потолку подвешивать, я не знаю… и отказаться неудобно.

Игорь неопределённо пожал плечом.

– А если они видео запишут тайно, а потом выложат на весь мир? – не унималась Ольга.

Игорь молча вёл машину, лишь взгляд стал твёрже.

– А если её муж влюбится в меня и ну преследовать как маньяк? А если они гномы или эльфы какие-нибудь? Ролевики! Или вообще трансгендеры?

Тут Игорь взорвался. Но не возмущением, а восторгом:

– Ты за секунду перечислила вообще всё, о чём я мечтал! Калеки, маньяки, видео! Какая ты заводная! Поехали скорей! Обожаю тебя!

Машина увеличила скорость.

* * *

Андрей включал и выключал свет, у мозгоправов такое называется невротической реакцией. Бубнил при этом:

– Не хо-чу. Не хо-чу. Не хочу и не буду!

Он потащился в ванную, пристроился сзади к жене, чистившей зубы с небывалой яростью.

– Ты готов? – спросила Ира.

– Котик, я тут подумал. Давай проведём этот вечер вдвоём. Только ты и я.

– Не гунди. К нам едут люди.

– Я обещаю секс. Сегодня же. В крайнем случае, до конца недели. Просто мне нужно настроиться.

– Приведи себя в порядок. Заодно и настроишься. Давай, чтобы ни запахов, ни лишних всяких… ты понял. Не хочу за тебя краснеть.

– Говоришь как твоя мать.

– Маму не трогай! Это святая женщина!

– Если она святая, то я выбираю ад!

– А я сказала, не трогай маму! Дубина рязанская! И бельё чистое надень!

Ирина вытащила из ящика рубашку, зло бросила прямо в лицо.

– Чистое бельё. Всё как перед расстрелом, – вздохнул доктор.

* * *

– Ну вот, приехали. – Игорь оглядел окрестности с радостью пионера, проникшего в опасный лес.

– Где мы?

Ольга не спешила отстёгивать ремень безопасности.

– Люберцы! Конечная!

– Мне страшно!

– Ты же из Рязани! Ты упырей и леших должна щелбаном убивать! Пойдём, пойдём. Аборигены полюбят тебя, белая госпожа! Жвачку?

* * *

У входа в подъезд валялись какие-то тряпочки.

– Смотри-ка! Настоящий Кельвин Кляйн! С Черкизона! – обрадовался Игорь. – Тут всё такое элитное, оборжаться!

* * *

Человеку, долго сидевшему на ледяном балконе, нравится вообще любая квартира с положительной температурой. А у Вани, кроме отопления, был ещё неплохой ремонт и мебель. Света осмотрелась, кивнула в сторону портретов на стене.

– А твои предки живут отдельно?

– Это Нильс Бор, Эйнштейн, Планк и Фарадей. Великие физики. Я был бы рад жить с ними, но это невозможно. Долго объяснять.

– Твоя жена любит порядок!

– Я не женат. Брак разрушает мозг учёного.

– О как! А ты случайно не гомо, так сказать, сапиенс?

– Я весьма сапиенс, но ничуть не гомо. Если правильно понял твою трактовку дарвинизма.

Войдя в кухню, Светка отметила: на сушке две кружки, две ложки, две вилки, заварной чайник стоит на салфеточке.

– Ну и чья тогда вторая чашка? – спросила она.

– Со мной живёт женщина, – абстрактно признался Ваня.

– Понятно, – Светка могла поклясться, что ничем не выдала разочарования.

– Через год мы расстанемся, всё уже решено. Раньше я не могу её бросить.

Теперь Светке пришлось скрывать радость.

– Сложная жизнь, да? Понимаю. Ну, тогда я – Светлана!

Иван чуть поклонился.

– Иван!

– А у тебя есть водка? Я замёрзла страшно!

Хозяин задумался.

– Водка ускоряет кровоток, но это мнимое тепло. Разве что мы её вскипятим. Хочешь горячую водку?

– Не обязательно горячую. Также сгодится бренди или коньяк.

– Послушай, Светлана. Сколь бы ни был жалок твой мозг, им стоит дорожить. Ты представляешь, сколько нейронов убивает каждая рюмка?

– Если рюмка такая опасная, тащи стакан. Я в этом смысле настоящий демократ.

Ваня пожал плечами, полез куда-то в шкафчики. Нашёл за кастрюлями пыльную бутыль.

– Все яды мы храним в этом углу, подальше от пищи, – кричал он из глубин мебели. – Главное, не перепутать водку с отравой для мышей!

– Можем проверить? В доме есть хомячок или попугайчик?

– У меня есть пьющие соседи, но выборка не релевантна. Судя по поведению, у них иммунитет даже к азотистым ипритам. Не говоря уже про висмут и мышьяк. Да здравствуют производители этикеток! Водка! Хранилось для компрессов!

– Наш случай!

Порывшись ещё немного, Ваня выудил рюмку.

– А себе? – спросила Светка строго.

– Я не замёрз.

– Ты мужик или где?

– Какой нелепый аргумент! Даже не знаю, что возразить. Что же, будьте моим проводником в тернистом лесу алкоголизма!

– Всё, проведу, покажу. Пристегнитесь. Взлетаем!

Ваня посмотрел содержимое рюмки на свет.

– Представляю, приезжает моя… женщина, а я на полу такой, сижу, бородатый, во вчерашней майке, даже не ужинал! Обхохочешься! Йо-хо-хо, как сказал бы торговец чёрным деревом Себастьян Перейра!

* * *

От звонка в дверь Ира подпрыгнула, побежала зачем-то в кухню, потом назад, сделала круг по гостиной, задержалась перед зеркалом, поправила прическу.

– Ну что же, шоу маст бегин! Прости меня, Господи!

На пороге стояла прилично одетая пара, в руках шампанское и тортик.

– Чебурашка? Как говорится, отворяй ворота! Пока в обычном смысле… – пошутил Игорь.

– Отворяю-отворяю! Во всех смыслах!

Гости вошли, стали раздеваться. Ольгина шубка пробила Ирине сердце. Принимая ценный наряд, чтобы повесить на вешалку, провизор не выдержала, тайно запустила пальцы в мех и сделала движение, каким массируют котов.

– Входите, гости дорогие, – вещала хозяйка. – Чувствуйте себя Будьте-как-дома. Мы детей отправили в деревню. Вся квартира в нашем распоряжении!

– Детей? Зимой? На дачу? Вы их ненавидите? – удивился Игорь.

– Ну что вы, там у нас свекровь.

– А, так вы ненавидите свекровь! Другое дело!

– Я не хочу чувствовать себя как дома, я хочу выпрыгнуть в окно, – зашептала Ольга в ухо Игорю.

– Обещаю месяц СПА со скрабом! – ответил он.

Вошли, разулись. Стали друг друга купать в радушии и приветливости.

– Так вот вы какие, дорогие Лев и Тобик!

– Не поняла, а Тобик кто? – насторожилась Ольга.

– Тигрёнок! – поправил Игорь. – В версии с Тобиком вечер может не сложиться.

– А я вас где-то видела! – Ира всмотрелась в Ольгу.

– Уверяю вас, это была не я!

Ира пожала плечами, полезла в груду обуви, выдернула две пары тапочек. Положила перед гостями.

– Такая старинная обувь! Боюсь испортить! – сказала модель.

– Не бойтесь. Они старые!

– Ну, я это и имела в виду…

Ольга оглянулась на Игоря, ему всё нравилось. Он уже переобулся.

– Да не бойтесь вы! Мой муж – врач! У нас грибка нет! – успокоила Ира.

– Слышала, родная, у них грибка нет! Его вытеснили полноценные грибы! Мухоморы и опята. Будет чем утром закинуться!

Ольга фыркнула. Погружение во мрак средневековья не казалось ей хорошей идеей. Зато Игорь резвился.

– Шу-чу! Мухоморы вырастут только у меня!

У тебя проклюнутся милые лисички! Да ладно, купим тебе новые ноги, ещё длиннее!

Ольга сунула ногу в тапочку, будто в пасть удаву.

– Где можно вымыть руки? – спросила она.

Ирина неопределённо очертила в воздухе какой-то шар.

– Ванна здесь. Муж скоро выйдет. Он у меня ужасно чистоплотный!

– А какой дизайнер! Мебель хенд-мейд! Всё на конторском клее! – похвалил Игорь.

– Что ж мы топчемся! Руки можно и на кухне вымыть!

– А по нужде куда? Тоже на кухню?

* * *

Ваня разглядывал бутылку, нюхал рюмку. Он заметно порозовел и развеселился.

– Ничего не чувствую. Водка бывает поддельной?

– О, да! – сказала Светка, явно зная суть вопроса.

– Удивительно! Подделывать культурные скрепы! Куда катится мир!

– Давай по второй. Да не тяни ты, гляди, как надо.

Светлана лихо закинула рюмочку. Ваня вытянул губы трубочкой и осторожно попробовал. Закусили печеньем. Повторили. Вдруг Ваня встал, прошёлся. В глазах его вспыхнула радость новых открытий.

– Какая ложь! – заявил он. – Алкоголь не убивает память и мышление, но обостряет их! Я вдруг вспомнил анекдот, который специально учил на случай безумной вечеринки, вроде нашей. Приходит к психиатру человек – на голове антенна, на ушах бекон, на груди змея. Говорит: доктор, я пришёл к вам по поводу моего брата!

Ваня стал хохотать. Сам, один.

– Понимаешь, он ненормальный, бекон на ушах! – объяснял молодой учёный. Снова сорвался в хохот.

– Какой там брат тогда! Вообще без ушей!

Светлана смотрела с опаской. Столько радости с двух рюмок она ещё не встречала.

– Что-то мне жарко, – сказала она. – Я сниму штаны. Ты не против?

– Я только за! Я и сам, признаться, ощущаю некоторое обрушение моральных нормативов.

Ваня расстегнул на рубашке пуговицу. Девушка пошла куда дальше – скинула брюки, забралась с ногами на стул, приняв одну из тех чудесных поз, в которых фотографируются «целомудренные» девочки в трусах. Ваня поправил очки. Он старался не таращиться на Светкины коленки, но всё равно таращился.

– Прости, но эта твоя женщина, она тобой манипулирует! – заявила Света после второй печеньки. Ты такой тюфяк! В хорошем смысле.

– А я считаю, – признался Иван, – вы, Светлана, очень чистый, открытый и искренний человек!

Я вас ужасно уважаю!

– А как я тебя уважаю! Ты, не зная даже, что я Козерог, так точно меня понимаешь! С первого взгляда. Вот чего я сейчас хочу?

– Надо подумать. Ты девушка, вокруг зима… Ты хочешь на Мальдивы!

От восторга Светка захлопала в ладоши.

– Как ты это делаешь, колдун! Угадал на сто процентов, я хочу в душ! Угостишь мылом и полотенцем?

Ваня вскочил, указал путь к ванной. Девушка исполнила книксен, как она его понимает.

– Я выдам вам сорочку! – фонтанировал Иван. – Я читал, женщины обожают ходить в мужских сорочках на три размера больше. Это подчёркивает их хрупкость!

– Точно! Обожаем! А смешно ты с пауком придумал!

Ваня и раньше слышал, как в душе льётся вода. Но сегодня ему казалось, что прекрасней этих звуков в мире и нет ничего.

* * *

Оставив гостей разглядывать книжный шкаф, Ирина вернулась к двери ванной, потрясла ручку.

– Немедленно выходи! Что ты там делаешь? Идиот!

– Я в содомии не участвую! – глухо ответил муж.

– Я снова выбью дверь, тебе будет стыдно!

Андрей хмыкнул, отложил альманах «Современная геронтология», намочил под краном руку и вышел. На нём были спортивные штаны с пузырями и кофта с полосками в стиле «гоп-стоп». Он подал Игорю мокрую руку. Игорь гадливо вытер ладонь о штаны.

– Так понимаю, Гена?

– Почему Гена? Я Андрей!

– Да вы затейники! Крокодил Андрей! И образ так точно подобран! Дорогая, знакомься. Возможно, он и в штанах крокодил! Это же бесценный опыт! Запомни каждое мгновение!

Почему-то Андрей смотрел на Ольгу пристальней, чем позволяла вежливость. Какое-то потрясение было в его глазах, будто увидел марсианку с синей кожей.

– Ты?

– Я… – Ольга ответила неопределённо, будто хотела рассказать, что шла мимо и вдруг упала сюда, как в нору.

Из коридора вбежала Ира, расшумелась.

– Какое «ты»? Ты что напялил? Это его шуточный новогодний костюм. Он сейчас переоденется. Правда, дорогой?

– Да. Конечно, – вдруг согласился муж. И снова заперся в ванной.

– У него что, понос? – расстроился Игорь. – По какому принципу вообще здесь очередь в туалет формируется?

– Говорю же, он страшный чистюля. Просто маньяк, – пожала плечами хозяйка.

* * *

Ваня снова шептал в телефон, оглядываясь теперь уже на дверь ванной.

– Я не могу прийти! На мой балкон запрыгнула женщина. Нет, не галлюцинация. Я надавливал на глаз, изображение раздваивалось, значит, объект реален. Двадцатый этаж. Да не знаю, тупо повезло! Всё, она идёт! Привет Ивановой и Перфиловой!

Услышав шлёпанье мокрых ног по паркету, Ваня спрятал телефон. Вошла Светка, розовая, босая, в просвечивающей рубашке, на голове тюрбан из полотенца.

– А я тоже наукой занимаюсь, – заявила девушка. – Угадай, какой?

«Алхимией, раздел приворотные зелья» – хотел пошутить Иван, но сдержался. Вряд ли Светка смотрела сериалы про ведьм и драконов, а без них шутку не понять.

– Ты – точно не математик. Я видел женщин-математиков. Дефиниция «женщина» там вообще зря приделана.

– Не думай о других бабах, угадывай меня!

– Скорее всего, ты геофизик или климатолог. Эти примитивные сферы естествознания будто созданы для красавиц.

– Спасибо. Ты опять угадал. Я – будущий педагог.

– Ой-ё… – сказал Ваня. Светка решила, так звучит восторг.

– Да-да! Учусь на втором курсе, но уже многое знаю. Например, если ребёнок не слушается. Что мы делаем с этим маленьким шалуном? Давай, ты – ребёнок, садись. Мне нужны очки и указка. Педагог должен выглядеть солидно.

Светка надела Ванины очки и взяла световой меч. Жестом усадила юношу за письменный стол. Ваня глядел заворожённо. Ему с детства хотелось чего-то такого, и вдруг всё исполнилось.

– Подождите, ученик, я немного волнуюсь. Первый урок всё-таки, – Светка поправила тюрбан. Потом сбегала на кухню, опрокинула в себя ещё рюмочку. Прибежала назад.

– Ну вот. Теперь лучше. Как ваша фамилия, ученик?

– Федулов.

– Мы будем учиться писать букву «Ф»!

– Я уже умею!

– Не спорьте с учителем!

Светка шлёпнула по столу световым мечом. Ваня от неожиданности подпрыгнул.

– Не бойтесь, Федулов, я помогу. Буква «Ф» похожа на филина. В центре мощный клюв, по бокам большие глаза. Ваша «Фэ», если честно, похожа на другое. Впрочем, вам ещё рано знать такие метафоры. Ого, какая у вас мускулатура, Федулов! – отметила педагог, водя рукой ученика по странице.

Они вместе переписали много интересного из алфавита. Иван с точностью до миллиметра понимал расстояние до Светкиной груди, бедра и колена. Её волосы касались его щеки. Потом азбука закружилась, небо и лампа опрокинулись. Шлем Дарта Вейдера смотрел на происходящее бесстрастно, где-то вдалеке падала мебель.

– Немедленно поставьте педагога на место! Федулов! – требовала преподавательница нетвёрдым голосом. Урок закончился внезапно и очень неформально.

* * *

Ольга с Игорем осмотрели содержимое серванта. Книги, фильмы на DVD, фото щекастых детей.

– Всё как у твоей мамы в Рязани. Дежавю! – Игорь пощёлкал ногтем по стеклянным полкам.

Тут из ванной повторно вышел Андрей, одетый торжественно.

– Ну вот, это моя обычная домашняя одежда, – соврал он.

– Ничего себе, – сказала Ольга. – Я бы вас не узнала. Если бы знала раньше.

– А я бы вас точно узнал. Если бы знал раньше, – ответил хозяин со значением.

– Вот видите, как хорошо, что мы незнакомы…

Игорь стал открывать шампанское.

– Не бойся, – сказал он Ире, закрывшей уши в ожидании хлопка. – Умелый бармен убивает до трёх люстр за один Новый год!

– Обожаю пену от шампанского! – призналась Ира.

– Тогда можешь пить пену, остальное выплёвывать.

Выпили. Игорь похвалил бусики Ирины.

– Какая импозантная вещь! Самодуй?

– Что вы! Это мы в Анапе купили!

– Как ловко вы похвастались отдыхом эконом-класса!

– Можем себе позволить!

– А мы не можем! Нельзя делать вид, будто мы разорились. Конкуренты не дремлют.

– Мы никогда не проводили время так креативно, – призналась хозяйка. – Вы введёте нас в курс дела?

– Дорогая, ты давишь на людей, – вмешался Андрей. – Может, они не хотят вводить!

– Отнюдь. Мы с радостью введём! – Игорь поднял бокал. – Ну, за роскошь человеческого общения!

– Экзюпери сказал эту фразу совсем по другому случаю.

– Помню-помню! Удав съел слона, принц полюбил лисёнка. Давайте новые извращения отложим до следующего года. В этом хватит уже инцестов.

Вы читали, кстати, братьев Гримм? Там столько идей для вечеринки заложено! Обхохочешься!

Присутствующие не прочь были бы выпить за что-то другое, но спорить не стали. На правах тамады Игорь обратился к Андрею.

– А вы чем занимаетесь, когда не приколачиваете полки?

– Он мануальный терапевт. Разгибает бабушек, – подсказала Ира.

– Надо было идти в урологию. Там тоже надо разгибать, но платят лучше. Жили бы сейчас в центре, наняли бы мебельщика толкового. Он бы всё вам тут приколотил.

– Зато я, как врач, знаю секретную точку на теле. Если надавить, человек умрёт. И никаких следов убийства! – сказал Андрей.

– Хороший бизнес-план для встречи с богатой старухой. Если не встретится богатая, можно пригласить на лечение сто бедных. Тигрёнок, слышишь?

Имитируй оргазм достоверней. Наш крокодил – страшный человек!

– Я чай поставлю! – сказала Ира.

– Я тебе помогу! – поднялся Андрей.

– Вдвоём? У вас там что, самовар с четырьмя ручками? Дрова не рублены, вода в колодце? Бросайте вы эти Люберцы, переезжайте в центр! – призвал Игорь.

Путь на кухню пролегал мимо вешалки. Ира не выдержала, снова вцепилась в шубу. Потом, была не была, примерила.

– У тебя что, аффект? Вернись в сознание и повесь животное на место, – зашипел Андрей.

– Как думаешь? Это норка?

– Это песец. В широком смысле.

– Я красивая?

– Если и да, то дело не в шубе.

– Купишь мне такую?

– На что?

– Продадим что-нибудь.

– Если под «что-нибудь» ты имеешь ввиду тёщу, то хоть завтра!

– Или накопим!

– Хорошая мотивация жить и трудиться ещё триста лет.

– Напомни, почему я вышла за тебя?

– Я не смог убежать.

– Дурак!

– Ах, как ты права, дорогая!

* * *

После урока чистописания наступила весна, к весенним птицам в голове добавились слоны и носороги. Ваня не хотел шевелиться. Он хотел бы сейчас двигаться со скоростью Света, чтобы время навсегда остановилось. Гостья его не была столь же блаженна. Ей не то чтобы не понравилось, просто что-то озадачило.

– У тебя с твоей женщиной, кажется, давно не было секса, – сказал она.

– Ага, – ответил Иван. Он сейчас на любой вопрос ответил бы «ага».

– Минимум полгода, – не унималась Светка.

– Даже дольше!

– Такой ураган!

– Ага.

– Всё-таки юная и перспективная учительница младших классов, это вам не завуч третьей свежести. Или кто там она у тебя?

– Точно!

– Когда я выйду замуж, у нас с мужем секс будет каждый день. Утром и вечером. Ты хотел бы так же?

– Ещё бы.

– Ещё у нас будут дети. Тебе нравятся дети?

– Это неизбежное добро, я бы так их назвал.

– Из них вырастают физики!

– Тогда нравятся.

Немного полежали молча. Было тихо, тепло, спокойно. Потом Светка вспомнила, о чём ещё хотела поговорить.

– А ещё мой муж никогда не выгонит меня на балкон. А я его буду за это любить.

– Я тебя тоже никогда не выгоню на балкон.

– Ты очень хороший.

Светка положила голову Ивана себе на живот. Погладила. Был он какой-то одинокий, неухоженный эмоционально. Но с хорошим потенциалом.

– А где твои родители?

Тут Иван занервничал. Поднялся. Надел очки. Потом снял очки.

– Они на Крайнем Севере. Учёные.

– А твоя женщина, где она сейчас?

– Уехала на два дня. Конференция.

* * *

Розенблюм оказался особенно несносен. Таня забрала подарок и уехала домой. Сослалась на головную боль, не дослушала даже обещание коллег застрелиться, как только она их бросит. Тихо пришла домой, разделась и стала задумчиво смотреть в холодильник. Ровный белый свет успокаивал. Старое варенье, яйца, майонез и брокколи как бы напоминали, что есть в мире ингибиторы обратного захвата серотонина и кроме тех, что выписывают психиатры.

В десяти метрах от холодильника, отделённая стеной и дверью, Светка уловила какой-то флюид.

– А хочешь, я тебе картошку пожарю?

– Хочу! – обрадовался Иван.

– А картошка есть?

– Это мы узнаем, когда откроем ящик для овощей. Картошка Шрёдингера. Она как бы есть и в то же время её нет.

– Если всё-таки нет, то сбегай в магазин. А я душ пока приму.

– Второй раз за день на улицу! Революционный хаос какой-то!

– Вы, учёные, смешные. Как у вас только ракеты взлетают?

Ваня побежал на кухню. Светка развалилась в кровати. Осмотрела интерьер новым, хозяйским взглядом.

* * *

Пили шампанское, потом ели торт с чаем. Потом Ира разрешила мужикам курить на кухне. Игорь вытащил электронную сигарету. Андрей включил вытяжку, нашёл спрятанную на чёрный день пачку «Явы».

– Ну что, мунуальный терапевт, обогатим пульманологов? – веселился Игорь.

– Курение снижает потенцию, – назидательно сказал доктор.

– В книжке прочитал или из личного опыта?

– У женщины своей спросишь потом про мой опыт.

– Вот ты дерзкий! Как воздушный десантник! Ты мне нравишься!

– А ты мне – нет.

– Я за этот вечер фильм своей подруге купил, с режиссёрами, массовкой и прокатом.

– То есть она всего этого не хотела? – уточнил Андрей.

– Она хочет сниматься в кино, собственный магазин и замуж. Такая вот дорогая забава. Но я могу себе позволить. Она любит сильных мужчин. Даже жёстких!

– На неё непохоже.

– Тебе-то откуда знать?

– И действительно…

– Я думаю, у вас ничего не выйдет. Ей знаешь, какой мужик нужен? Дикарь! Тарзан!

– Это ты, что ли?

Ответ был слишком очевиден, Игорь просто подмигнул.

– А что твоя любит? Унылых нищебродов?

– Моя сама из тебя вытрясет, всё что ей надо. Даже не переживай.

* * *

Девочки в гостиной допивали чай, откусывая от тортика крохотные кусочки. Улыбались друг другу как нежнейшие подруги.

– Какой у вас замечательный сервиз! – похвалила Ольга.

– Кузнецовский фарфор! Только для самых дорогих гостей! Бабушкино наследство, – похвалилась Ирина.

– И вы его для нас выставили? Как приятно! Мне вообще нравится ваш стайл! Наверное, трудно постоянно реставрировать старину?

Стороннему слушателю показалось бы, что в комнате вдруг выключили отопление.

– Мне ужасно повезло с мужем! – сказала Ира. – Такой рукастый! Всё делает! Причём доктор! А вы что, не замужем?

Ольга пожала плечами, показала голый без кольца и оттого особо беззащитный палец. Второй раз за день.

– Знаете ли, боюсь осесть, превратиться в домашнюю клушу. Только не примите на свой счёт, упаси боже, вы то женщина современная!

– Да-да, я понимаю, – сказала Ира и отложила торт.

– Мой Игорь богатый человек, совсем не домосед. Мы стараемся раз в месяц хотя бы выезжать на море.

Я обожаю Индийский океан! Только что вернулись с Сейшел. – Ольга раскинула модельные руки, чтобы показать, как любит Индийский океан. – Потом дефиле всякие. Съёмки в сериалах. Простите, у вас другая жизнь, выглядит, будто я хвастаю… Но я так живу!

– Ну что вы! – успокоила Ирина. – Просто у нас разные ценности! Для нас главное счастье – дети! Сейчас они на даче, там зимой прекрасно! Будет с кем поговорить в старости. Как посмотришь на пожилых актрис, забытых, воющих от одиночества в каком-нибудь Зажопинске! Ужас!

– Может, вы и правы. Лучше сразу родиться в Зажопинске и просидеть там всю жизнь. Тогда и помирать не обидно! И вспоминать нечего.

Женщины по-прежнему улыбались друг другу. По окну ползли морозные узоры.

* * *

Ваня вбежал на кухню, бегло поздоровался с матерью. Полез в ящик, где овощи хранятся.

– Привет, мам. У нас есть картошка?

– Почему ты не спишь? – удивилась Таня. – И почему ты голый? И зачем тебе картошка?

Только тут Таня заметила свитер и штаны на полу. На столе две (!) немытые чашки, две рюмки, два стула отодвинуты. И стойкий запах преступления над этим всем.

– Ты что, пил??? – спросила мать таким спокойным голосом, что стало страшно.

– Кто??? Я???

– Ну и кто она? – Теперь Таня говорила не только спокойно, но ещё и медленно.

– Давай я отвечу на вопросы в порядке их поступления, – ответил Иван, меняя цвет с белого на красный и обратно. – Мне нужна картошка. Она источник крахмала. А заходил Антон, сокурсник. Ты его не знаешь.

– Ты разделся чтобы выпить с Антоном водки? Ты врёшь мне? Мне???

В физико-технологическом институте нет предмета «как обмануть слишком умную мать». А зря. Не придумав лучшего, Ваня подхватил тряпки с пола и побежал к себе. Татьяна рухнула на стул в картинной позе – глаза закрыты, руки на коленях. Так её никогда раньше не предавали.

Одежду Ваня метнул в Светку.

– На балкон, срочно!

Светка села в постели, захлопала ресницами, разложила прекрасные колени.

– Что ты сказал?

– Не время уточнять семантику слова балкон! Просто спасайся! – Ваня заполошно натягивал майку. Попытался надеть на гостью брюки, она вывернулась.

– Я на балкон?

– Там моя женщина вернулась!

– И что? Она людоед? Маньяк?

– Зависит от ситуации. Всегда нужно допускать, что мы не всё знаем об объекте наблюдения.

– Уже прошло два дня?

– Какая же ты болтушка! Услышь меня! Нелинейность времени обернулась против нас! Осталось примерно пять секунд. Беги! Я постараюсь её задержать!

– Ты гонишь меня на мороз? Ты! Почти отец! Моих почти детей!!!

– Чтобы что-нибудь родить, нам нужно дожить до утра!

Засунув Светку в свитер как кролика в мешок, Ваня побежал обратно в кухню.

– Она в спальне? – спросил мать ужасно спокойным голосом.

– Кто?

– Прекрати паясничать! Я пересчитала тапочки, одной пары не хватает.

– Может быть, Антон унёс? – Ваня решил биться, покуда хватит сил. Он читал, именно упорство спасало некоторых космических героев.

– Призрачный Антон надел призрачные ботинки поверх реальных тапочек? Есть в этой лжи что-то трансцедентное! С дороги!!! Я иду в спальню!!!

– Там нет никого!

– Не лги мне!

– Я не лгу, я лишь утверждаю, что часть пространства, именуемая в данном контексте моей спальней, не содержит в себе гостей в тапочках, в трусах или без таковых.

– Не смей использовать святые принципы детерменирования математических феноменов для своей грязной лжи! Где эта змея???

Оттолкнув сына, Таня направилась в спальню. Ваня посеменил следом.

* * *

Некоторое время Игорь рассматривал проигрыватель.

– Антиквариат! – восхитился он. – Настоящий «Шарп»! Под такие ещё французы Москву брали!

Он нажал кнопку, поцокал языком в ответ на хруст и щёлканье. Магнитофон прокашлялся и запел. Игорь вышел на середину комнаты, протянул руку Ирине.

– Пасодобль? Танец страсти?

– Уже бегу! – поднялась хозяйка.

Некоторое время эти двое танцевали под скептические взгляды вторых половин.

– Чебурашка, ты колешься! – вдруг заявил бизнесмен.

– Ты что! Я ненавижу наркотики! Моя весёлость от природы!

– Ты меня колешь, грудью!

– А, это брошка. Муж подарил.

– Муж любит боль? Тигрёнок, врежь ему! Порадуй человека! Если что, моё стоп-слово – «валенки»!

– Ты такой спонтанный.

– А ты такая глобальная!

Сделав несколько странных движений ногами, Игорь обратился к мрачным Оле и Андрею.

– Молодые люди, развлекаемся через «не хочу»! Пригласите друг друга на тур вальса! Тигрёнок, покажи кавалеру шпагат, ворвись в его влажные сны!

Ольга нехотя поднялась, стащила с дивана Андрея, стала его танцевать, иначе не скажешь. Он пытался держать дистанцию, но Ольга прижалась сама и руку партнёра перевела со своей талии на нижний этаж. Видимо, хотела разозлить Игоря.

– Андрей, прекрати, – зашипела Ирина, глазами показывая на зад конкурентки. Андрей поднял руку в положение «мораль и целомудрие». Ольга снова вернула всё на место.

– А как долго обычно длится прелюдия? – спросила Ира.

– Хочешь прийти скорее к третьей базе? – Игорь никуда не спешил, ему всё нравилось, он готов был к любым идеям. – А давайте поиграем в бутылочку! – предложила хозяйка.

– Я знаю несколько игр с таким названием. Часть из них небезопасны, – заметил Игорь. – Какую выберем мы?

– Ту, в которой крутишь бутылку, на кого горлышко покажет – того целуешь.

– Понятно, вариант для пятиклассников. Ребята, все встаньте на коленки!

– Похабщина! – возмутился Андрей.

– Идиотизм! – поддержала Ольга.

– В бутылку от вдовы Кличко могут играть только взрослые, состоявшиеся люди с ясным сознанием и твёрдой волей. На колени, я сказал!

Расселись, стараясь не встречаться глазами. Допив остатки шампанского, Игорь крутанул бутылку. Горлышко указало на Иру.

– Этот миг ты запомнишь навсегда! – сказал богач и вытянул губы. Ничего потрясающего не вышло, просто чмокнулись. Ира перехватила бутылку.

– Кто хочет со мной целоваться, загадывайте желание. Я кручу! – сказала она, выразительно глядя на мужа. Однако горлышко повернулось в сторону Ольги. Девушки коротко поцеловались под комментарий о внедрении европейских ценностей. Потом целовались Оля с Игорем, без энтузиазма. Потом целоваться выпало мужчинам. Игорь потянулся, Андрей стал отпихиваться.

– Я знаю точку, если надавить, сразу паралич, – напомнил доктор. – Остаток жизни будешь моргать как живой!

– Да шучу я! Что ты за доктор? Ты же должен добро нести!

– Парализовать тебя – это добрый поступок.

Зато Андрей с Ольгой вдруг присосались плотно.

– Андрей, ты что!!! – возмутилась Ира.

– Эй, клопы! Втяните хоботки! Тигрёнок, фу! Выплюнь каку!

– И правда, дурацкая игра! Плохого понемножку, я считаю. Андрей!!!

Эти двое целоваться перестали, но ещё какое-то время смотрели друг другу в глаза. Как будто есть между ними что-то, чего другие не знают.

– А мануальщик-то не промах! Прикидывался васильком! – смеялся Игорь. – Что ж, властью, данной мне мной же, предварительные ласки объявляю оконченными! Чебурашка, настало наше время!

Ира потребовала погасить свет. Потом пошла, но не навстречу впечатлениям, а прочь от них. Она пряталась за ёлочку, за шкаф, проявляла удивительную ловкость. Её с Игорем диалог ничем не выдавал страсти.

– Чебурашка, я хочу тебя!

– Меня?

– Не тупи!

– Прямо сейчас?

– Предлагаешь отложить на год?

– Может свет выключим?

– Уже выключили!

Полной темноты не получилось. Рекламная вывеска за окном превращала вечеринку в фильм ужасов с синеватыми лицами и ничуть не помогала в ловле женщин.

– Ну и где наши смешные меховые ушки! – волновался Игорь. Ира перемещалась в пространстве неслышно, и сразу на большие расстояния. Игорь стал терять терпение.

– Чебурашка, я объясню правила. Суть не в том, чтобы измотать противника. Просто иди на голос. Или посиди на месте.

Врезавшись головой в столик, богач сел на пол и сказал:

– Шли годы. К старости у льва и аппетит угас, и рефлексы. Короче. Где наша спальня?

Андрей указал ладонью куда-то вдаль.

– Только осторожно. Диван не прочный.

– Здесь вообще всё так зыбко! Всё так переменчиво! Не оргия, а квест в гробнице фараона!

Андрей взял жену за руку и руку эту вручил Игорю, подлец.

– Андрей? – только и спросила преданная женщина.

* * *

Бизнесмен оказался крепким. На плече отнёс добычу, куда показали.

– Не надо! – причитала женщина.

– Что не надо?..

– Ничего! Я не готова, я стесняюсь…

– Меня стесняться не следует.

– Я замужняя!

– Я и сам почти женат! В том и проблема! Давай же выполним свой свингерский долг! Один день остался! Ты ужасно сексуальная. Я должен был это сказать.

– Слезь с меня!

– Хочешь сверху?

– Я хочу с Андреем.

– Фантазии отложим до завтра. Погрузимся в реальность.

– Точно! Отложим до завтра! Не думала, что однажды скажу такое.

За каждую пуговицу сражались, как за родную землю. Целиком блузку снять не удалось, только распахнуть. Открывшиеся просторы поражали величием.

– Вау!

– Никакое не вау!

– Как у тебя тут… красивые какие!

Ира снова попыталась высвободиться.

– Я не хочу! – говорила она. – Это неправильно!

– Хочешь! Просто сама ещё не поняла! – настаивал Игорь.

Потерпев фиаско в атаке с фронта, Игорь пошёл в обход. И нашёл странную конструкцию, нигде раньше не виданную.

– Что это? – поразился он.

– Чебоксарский трикотаж. Тепло и удобно. И животик поддерживает.

– Никогда не целовал ничего чебоксарского!

Однако и тут была яростная оборона. Нападающий был не просто отброшен, но и вовсе скинут с кровати.

– А ты горячая штучка! – восхитился Игорь, потирая ушибленный бок. – Тебе не хватает визуальных возбудителей, – заявил он тоном тренера по плаванью. – Смотри!

И стал раздеваться.

– Немедленно надень штаны! – велела Ира страшным басом.

Игорь не слушал. Оголился и встал ногами на кровать. Ира закрыла лицо руками. Игорь решил, это победа.

– А я говорил. Твой мир не будет прежним!

* * *

Таня ворвалась в спальню. Кровать была примята, но пуста. Впрочем, что там примята – настоящий кавардак в постели.

– Я же говорю, нет никого! – сказал Ваня, вбежавший следом. С подозрительным облегчением сказал.

– Она на балконе!

– Какая дикая идея! Не думаешь же ты, что я могу выгнать на мороз голую женщину! Не открывай! Ты простудишься!

Когда мама вышла на балкон, Ваня зажмурился.

– Правда никого. Странно. – Хмыкнула Таня.

– Как никого? – Ваня побежал, осмотрел свой балкон и два соседских. Ничего не найдя, побледнел, губы его задрожали.

* * *

Андрей за руку привёл Олю в детскую спальню. Дверь запер на ключ. Ольга прошлась по комнате, взяла с полки матрёшку.

– Помню! Она стояла в серванте у бабушки! Как бабушка?

– Улетела на небо к дедушке. На прощание сказала – борщ в холодильнике!

– Смешная.

– Ещё сказала, будет за нами присматривать.

– Думаю, как раз сейчас она отвернулась.

– Но мы же не будем это делать?

– Разумеется. Это было бы смешно!

– Мы же не дети малые?

– В отличие от некоторых.

– Да и как можно? После стольких лет?

– Я бы и не смогла. Мы совсем чужие.

– Я не смог бы к тебе даже прикоснуться. Даже одним пальцем.

– И поцелуй ничего не значит.

– Это было сплошное притворство.

– Мы просто дразнили наших дураков.

– Потому что мы вредные…

* * *

Говоря это, двое подходили друг к другу ближе. Говорили всё тише. Потом вдруг прикоснулись губами – и упали. Где-то за стенами и дверями визжала Ира.

* * *

Она так и не разделась. Просто прыгала, имитируя бурный секс. Игорь с самым серьёзным видом смотрел на эту акробатику.

– Ты спятила? – спросил он.

– Прыгай со мной! Давай! Почему я одна должна за нас обоих в постели отдуваться! Ну же! Покажем этим извращенцам настоящую страсть!

Ирина продолжила скачки. Игорь накрылся одеялом, сел удобней.

– А давай всё то же самое, только голой?

Ира на мгновение перестала прыгать, наклонилась к Игорю.

– Тебя вообще не волнует, что там происходит?

– Да что там происходит? Преферанс раскинули небось, рубятся на щелбаны.

– Тихо! Давай послушаем!

Ира выскочила из кровати, приложила ухо к двери, стала слушать.

* * *

Ваня увидел внизу на тротуаре, у самого подъезда, разбросанные какие-то тряпки.

– Всё пропало! – сказал он.

– Что пропало?

– Она ушла по балконам!

– Кто ушёл? Ты что, с кошкой водку пил?

– Или вознеслась. Ибо ангел. Возможно, она уже полюбила другого! Такие как она на дороге не валяются!

– Они валяются по балконам! Это намного прибыльней!

Татьяна затащила сына обратно в спальню. Он рвался на волю.

– Я её никогда не увижу! – причитал он. – Я её никогда не забуду!

– Это зависит от того, какие заболевания в наш дом принесла эта проститутка! Может, встретитесь ещё у венеролога!

– От проститутки слышу! – донеслось из-под дивана. Зашуршало, завозилось, и миру явилась Светка, лохматая и недовольная.

– Света! – всплеснул руками юноша.

– Ага! Так вот ты какая! – сказала мать.

– Да! Я вот такая!

Иван сделал важное лицо. Встал в третью позицию.

– Дорогие дамы, позвольте вас друг другу представить.

– Сидеть! Молчать! – рявкнула Таня. – Я хочу знать, как это зло проникло в мою квартиру!

– Мы встретились случайно… – начала Светка.

– Вопрос не тебе! Мне интересно, что нам споёт вот этот фавн! – сказала Таня, как бы передавая микрофон сыну.

– Света не зло, а педагог! Она воспитывает маленьких шалунов! – стал объяснять молодой человек.

– Боже, какая лексика!

– А я не фавн и требую уважения к нашим чувствам!

За такие слова Ваня схлопотал от матери оплеуху. Вложенные в удар эмоции сбили юношу с ног.

– А о моих чувствах ты подумал? Сатир! Признайся, ты спал с ней?

– Ни за что! Да как такое в голову могло прийти!

– Ах ты гад! – воскликнула Светка и засветила парню по второй щеке, хоть он и не собирался её подставлять.

– Не смей распускать руки! Ты совратила ребёнка! – Таня перевела огонь на потенциальную невесту.

– Ничего себе ребёнок! Полная тумбочка игрушек!

С этими словами Светка вытащила из тумбочки и бросила на диван россыпь презервативов.

– Что это? Иван! – задохнулась мать.

– Я готовился к встрече с Алёной! Как ты и велела.

– Ты собирался мне изменить??? – удивилась Светлана. – После всего, что между нами было???

– Как готовился? Не понимаю. Она твой инструктор? Ты нанял путану?

Мать осматривала резинки со всех сторон, будто желая найти в них ответы.

– Не хотел ударить в грязь лицом. Всё-таки дочь профессора Стерфорда…

– Что? Я – инструктор???

– Ну помнишь, мы решили, ты – мой педагог!

За эти слова Ваня получил третью оплеуху.

Он упал навзничь, закрыл лицо руками и попросил женщин какое-то время драться между собой. А он лично хотел бы полежать в нокдауне.

Светка швырнула в Ваню немецкую контрацепцию, изделия разлетелись по комнате.

– Прекрати разбрасывать эту дрянь! – потребовала мама.

– Это не дрянь! Это наши запасы! Как только они закончатся, у нас пойдут дети!

По темпераменту женщины стоили друг друга. Таня попыталась треснуть и Светку, та ловко уклонилась.

– Я вам покажу детей, – грохотала мать.

– Вы ему родить никого не сможете! Вы даже сексом с ним не занимаетесь!

– Вот тут я бы хотел кое-что пояснить! – пришёл в себя Иван.

– Молчать! – крикнули женщины хором.

Потом была тишина. Таня смотрела гневно, Света – яростно, Ваня – с ужасом.

– Сюжет куда интересней, чем я предполагала! – сказала мать. – И что же вы намерены делать?

– Я буду бороться за наше с Ванечкой счастье!

– Что ж, тогда извольте пройти на кухню, где мы продолжим наш диспут.

И с этими словами вышла. Светка погладила побитого, пожалела и поцеловала.

– Господи, как ты с ней живёшь? – спросила она.

– Бойся её как я боюсь, и тогда, возможно, уцелеешь!

– Не дрейфь! Педагогика великая наука! За мной!

* * *

Долго не могли отдышаться. Потом болтали о таких пустяках, что сразу забывали о чём разговор.

– Зря ты не пришла на нашу свадьбу, – вдруг вспомнил Андрей. – Стол был отличный. А драка какая в финале! Мануальщики против анестезиологов! Всё пропустила! Сейчас бы жили нормально.

– Из нас двоих нормально живу только я. Расскажи лучше, как познакомился с Чебурашкой?

– Я поехал за тобой в Москву. Думал почему-то, что найду тебя сразу. А ты, лишь меня увидишь, тут же одумаешься. Тут, конечно, никого. Но я устроился работать в поликлинику, ночевал в кабинете поначалу. Ирка пришла с растяжением после соревнований.

Я её лечил. Как-то слово за слово, сказала, что я хороший доктор. А я сказал, что ночевать негде. Вот и вся история.

– Быстро всё забыл?

– Ничего не забыл. Просто какая разница, на ком жениться, если невеста не ты.

Ольга провела пальцем по щеке бывшего жениха. Будто поблагодарила за что-то.

– И куда ты предлагаешь уехать теперь? – спросила она.

– В Рязань! Я, между прочим, хороший врач. Без куска хлеба не останемся.

– Меня с хлеба разносит. Предпочитаю морепродукты.

Ольга вдруг разозлилась. Резко поднялась, стала одеваться.

– Я так рада была сбежать в нормальную жизнь! Прочь от нищеты, от проклятого родного города! Ни одного хорошего воспоминания? Ни за что не вернусь!

– А как же любовь?

– Любовь, мой милый, надо заслужить! Что ты сделал, чтобы тебя любили? Лёг на диван и снял штаны?

– А тебя за что любить?

– Да я вкалываю, как чемпионка мира! С меня косметологи кожу сдирают раз в неделю! Мне сласти только снятся! Я живу в спортзале! Я за это тело кровь проливала!

– Кровь???

– У зубного. Неважно. А ты? Какое право ты имеешь требовать любви! Ленивый, нищий подкаблучник!

– Но тебе же не нравится этот твой хлыщ. Ты и его не любишь!

Ольга села. Посмотрела с такой жалостью, что Андрей съёжился.

– Этот хлыщ надёжней танка. Небо обрушится, но он меня не бросит, вытащит из любой задницы.

А с тобой я как на доске в океане. Ты не мужик, ты – кораблекрушение!

Помолчали.

– Я столько лет ждал тебя, – сказал Андрей. – Но тебя больше нет. Ты призрак. Красивая тень. Вот и всё что осталось от моей принцессы.

* * *

– Ничего не слышно! Вот гады! – Ира от досады грызла ноготь. Игорь не выдержал, подошёл и приобнял партнёршу сзади. И тут же поплатился. Через мгновение тренированная рука схватила за горло, бросила на пол. Ноги, плечи, всё тело будто попали в пасть крокодила. Будто Ирина не женщина, а сетчатый питон в очках.

– Арбузы! Моё стоп-слово – арбузы!! – хрипел насильник.

– Как арбузы? Были же валенки? – Ира даже распустила захват от удивления.

– Валенки на низших уровнях боли. Перед самой смертью уже – арбузы. Не думал, что так быстро доберёмся.

– Прости. Рефлексы. На меня нельзя давить, – запоздало предупредила чемпионка по самбо среди Люберец.

– Что это было?! – спросил Игорь, хрипя.

– Бросок через спину с захватом локтя. А потом удушающий.

– Звучит красиво, но по ощущениям – кошмар собачий. Всё. Я больше не хочу секса. Что это за фиолетовые шары у вас летают по квартире?

Игорь сделал несколько взмахов перед собой, будто отгоняя призраков.

– Что ты сказал? Ты меня не хочешь? – вдруг замерла Ирина.

– Не выношу домашнее насилие. Харассмент – не моё. Особенно когда он в отношении меня.

– А как же моя грудь! Ты говорил, красивая! Посмотри!

– Кровь к глазам вернётся, тогда посмотрю.

– Ты считаешь меня толстой?

– Я считаю тебя чокнутой.

Ира густо засопела. Задрожала губой. Потом обхватила подушку и часто задышала.

– Вот и Андрей меня не хочет! Меня никто не хочет!

– Почему же никто? Тебя психиатры хотят!

– Ну всё. У меня паническая атака.

– Эй, эй, не вздумай тут лопнуть и всё забрызгать! – предупредил Игорь. Он подсел ближе и осторожно погладил чемпионку по спине. Так, чтобы поглаживание ничем не было похоже на давление.

– Наверное, я на него давила! Я вела себя как отец, а должна была как мать!

– Слушай, я не специалист в психоанализе.

– Говори со мной! Рассказывай что-нибудь, срочно!

Ира дышала всё чаще. Лучше ей не делалось. Игорь пожал плечами, стал говорить:

– Курс доллара поднялся до ста рублей. Волатильность бивалютной корзины повысилась.

– Да! Да! Ещё!!

– Рынок казначейских облигаций стабилизировался после вливания ликвидности.

– Теперь расскажи про себя и свою швабру.

– Ну, я работал, работал, а потом купил город Усть-Лабинск. Теперь вот, король хлеборобов. А пшеница, это что?

– Что?

– Вторая нефть! А Олька моя родилась в Рязани. Сбежала со свадьбы. Приехала в Москву.

Внезапно Ира перестала задыхаться. Сказала басом:

– Повтори!

– Всё сначала? Я король. Олька родилась в Рязани. Волатильность повысилась.

– Вот дрянь!

– Я тоже не люблю волатильность.

– Тварь!

– Не настолько! Думаю, к февралю стабилизируется.

– Сколько лет Ольке?

– Говорит, тридцать три. Думаю, тридцать семь. Слушай, может, тебе к доктору? Он таблеточку даст… Полежишь, мультики посмотришь!

– Они знакомы!.. – сказала Ира, страшно блеснув глазами.

Игорь пощёлкал перед её носом пальцами.

– Чебурашка? Ты там с кем сейчас дружишь?.. – спросил он ласково.

– У Андрея была любовь в Рязани. Она не пришла на свадьбу, потому что встретила какого-то жлоба с огромным таким… кошельком. Они все спланировали!

Ира бурей поднялась и вылетела вон. Игорь улыбнулся ей вслед.

– Какая интересная женщина. Главное, в последний день! Так не вовремя встретились!

Он тоже поднялся и, кряхтя, побрёл следом за этой сумасшедшей.

* * *

Татьяна села во главе стола. Молодые осторожно устроились рядком, сбоку.

– Предложи Светлане кофе, – велела мать. – Кем бы она ни была, мы должны оставаться людьми.

– Как вам, Светлана, наша квартира?

– Хорошая.

– А как вам мой Иван?

– Трусоват немного. Это ничего, все умники тюти. Но я его защитю, если что. Защищу.

– В этом мы сходимся. Но только в этом! А теперь расскажите, где и когда вы начали выслеживать Ивана?

– Не следила я!

– И как же вы в таком случае попали на балкон? Только не говорите, что вас ветром случайно занесло, как Мери Поппинс.

– Не попинс я, и не случайно. Я была в состоянии аффекта. Пауков боюсь.

– У неё арахнофобия! – поддержал Иван.

Таня даже не посмотрела в его сторону.

– Вы запрыгнули на двадцатый этаж, спасаясь от паука?

– Он был на соседнем балконе. И я тоже. То есть его не было, Ваня всё придумал.

– Тут некоторая путаница с деталями, – снова вмешался Иван.

– Мальчик мой! – горько сказала Татьяна. – И ты ей веришь?! Что же, я сама расскажу, что случилось. Светлана нашла твой адрес в деканате. Узнала за взятку фамилию самого перспективного студента. Несколько уроков скалолазания – и всё! Марш Мендельсона, пожизненное рабство!

Ваня будто увидел Светку впервые.

– Света, это правда?

– Да как вам не стыдно! – Девушка даже вскочила от возмущения. – Да, я не вполне бескорыстно принимала ванну. Но чтобы лазить по балконам, до такой подлости я не дошла!

– Мне должно быть стыдно? – переспросила Таня. – Это я подпрыгнула на шестьдесят метров вверх за добычей? Это я совратила интеллектуальную элиту страны? Хищница! Акула!

– А вы… Вы удерживаете в заложниках беззащитного мужчину! Я найду его родителей, они живут на Крайнем Севере, всё расскажу, они вас в шею выпрут!

– Прелестно! Напомните, почему Иван не живёт с родителями?

– Потому что он не маменькин сынок! Он серьёзный учёный!

– Я всё-таки поясню! – Иван снова поднялся, но права разговаривать не получил, сел на место.

– Не смей портить драматургию этого вечера! – прикрикнула Татьяна. – Это же Мольер! Шекспир! Итак, Светлана, вы готовы сразиться за Ивана?

– Так-то я противница насилия, но могу и врезать, если надо, – уверила девушка.

– А представляете ли вы, что такое жизнь с учёным? Сколь тяжёл этот крест!

– На вид килограммов восемьдесят!

– Ваша жизнь превратится в хаос! Бельё, документы, мебель, всё будет исчезать, взрываться, громыхать и портиться! Он не умеет ничего! Вы готовы стать поводырём, кухаркой, прачкой и психотерапевтом?

– О, я знаю психотерапию! Там надо кивать и говорить, что Ванечка самый лучший!

– Не лишено смысла. Но он совершенно дезадаптивен. Он слишком талантлив, чтобы жить самостоятельно!

– В постели всё было отлично! Остальное вылечим!

– Рада слышать. А вы не боитесь, что однажды этот инфант встретит на балконе другую голую женщину, и забудет о вас, как сейчас забыл обо мне!

– Кто любит – не забудет. У меня ноги, грудь и темперамент! А вам, с вашим характером, лучше найти для любви какого-нибудь лесника одинокого. Слабовидящего и глухого, желательно.

– Не забывай, что говоришь с потенциальной свекровью! – Таня добавила в голос металла.

– Это кто свекровь? Ты-то? Ха!

– Да. Я – мать Ивана! Хоть он и рад был бы об этом забыть!

– Ваня? Чего она несёт?

– Да, Иван, не молчи! Представь меня своей невесте!

Иван в очередной раз поднялся со стула. Было видно, он не ждёт от жизни ничего хорошего.

– Светлана, познакомься, это моя мама, Татьяна Ивановна. Мама, это Света, девушка с балкона.

Некоторое время все молчали. Потом Светка спросила:

– Я для тебя девушка с балкона? И всё?

С фальшивой улыбкой Татьяна распахнула объятия, но обнять не решилась, просто пожала Светке руку.

– Очень, очень приятно, – сказала она. – Как хорошо, что мы пришли наконец-то в точку бифуркации. Иван, кого же ты выберешь? Меня, родную мать? Или голозадую Мери, принесённую ураганом?

Иван смотрел в пол. Ответил не сразу. И эта пауза хоть как-то была в его пользу.

– Я выбираю тебя, мам.

– Что? Громче!

– Я выбираю тебя, мама.

Светка поднялась, тряхнула подсохшей причёской.

– Что-то засиделась я. Пойду. Спасибо за чай и другие напитки. И за душ. Было весело. Обещаю помнить вас какое-то время.

– А ну-ка сядь! – рявкнула Татьяна. И стала ходить по кухне. Даже метаться, местами.

– Боже мой, как мне стыдно! – говорила она. – Как мне стыдно за собственного сына! Эта девушка билась за тебя с самым страшным врагом в её жизни, с родной, возможно, свекровью! Меня целый институт боится! А она не испугалась! Встала и нахамила! И ты так позорно слился! Не знаю, Светлана, теперь вы сами вольны решать. Хотите – прощайте это растение. Хотите – нет. Ваше право. А впрочем, вместе это решите.

– Я всё-таки пойду, – сказала Светка. – Свитер одолжите? Потом пришлю.

– И ты её не удержишь? – обратилась Татьяна к сыну.

Ваня глаз не поднял. Было слышно, как в коридоре хлопнула дверь. Юноша вздрогнул и опустил нос ещё ниже. Какое-то время мать и сын сидели молча. Потом Татьяна сказала:

– Ты не спросил, отчего я так рано вернулась. Розенблюм в этом году осатанел. Я сломала ему нос и уехала.

И стала курить в вытяжку. Эта вытяжка, кстати, вообще ничего не всасывала. Дымно стало и на кухне, и в квартире вообще.

* * *

Детская спальня оказалась заперта. Ира колотила в неё руками и ногой. Потом табуреткой. Дверь оказалась крепче всей мебели в этой квартире и прочней вообще всего.

– Они заперлись! Понимаешь, что это значит? – шумела Ира. Игорь пожал плечами.

– Ну, не сексом же они там занимаются. Это было бы глупо. Мы же здесь, чтобы понимать друг друга и выслушивать.

Гость достал телефон, включил камеру.

– Смотри, Бузыкин – говорил он кому-то невидимому – как люди оттопыриваются! Вот он, настоящий отдых от забот!

– Немедленно откройте! – требовала хозяйка. – Андрей! Я знаю, чем вы там занимаетесь!

Вслед за табуретом о дверь разбился стул. Не находя на чём бы ещё выместить гнев, Ира схватила Олину шубку.

– Вооот, вооот он, песец армагеддона!

– Бузыкин! Люберцы рулят, Бутово дисквалифицировано за скуку! – хохотал богач.

Ира оторвала от шубы рукав, потопталась, потом принесла дарёную на годовщину бутыль кальвадоса, вылила на шубу и подожгла.

– Это тебе от Гринписа! За пальмовые рощи, за всемирное, сука, потепление!

– Самка хоббита поджигает своё жилище, чтобы оно не досталось другой самке! – комментировал Игорь.

Только теперь раскрылась дверь. Из спальни походкой хорошо отдохнувшей королевы выплыла Ольга. За ней – слегка помятый хозяин.

– Прелюбодеи! – тыкала в них пальцем Ира.

– Кошёлка! – отвечала Ольга, не повернув головы.

Ира бросилась на мужа.

– Ты привёл эту сколопендру в наш дом! Оскорбил святость нашего жилища!

– Строго говоря, это ты её привела.

– Не смей оправдываться! Кобель!

Выходя уже, Оля стянула с трюмо визитку доктора Тюрина, с телефоном и временем работы. Просто положила тихо в карман. Повернулась и сказала с достоинством.

– Я своё выступление закончила. Дорогой, жду тебя внизу. Тут такой запах… – и поморщила носик.

– Я так и знал, что она тебе не даст, – сказал Игорь Андрею.

– Не очень-то и хотелось, – не смутился доктор.

– Ребята! Я так вам благодарен! Насмеялись, развлеклись! Отличный вечер! Без обид! Очень всё по-московски получилось, никакого бизнеса, одно только личное! Всем чмоки! С наступающим! Тапочки я себе оставлю!

И ушёл вслед за своей сколопендрой.

Дымную шубу Андрей утопил в ванной, потом сунул в мусорный мешок. И тут же вынес мешок на помойку, никаких «завтра». Проветривал дом, вышел на балкон подышать. На соседнем стояла соседка, Таня. Она преподаёт в каком-то институте. Вместе закурили.

– С наступающим!

– Вас также!

– Извините за шум – сказал Андрей. – У нас вечеринка была предновогодняя.

– Не беспокойтесь, я не слышала ни звука.

У нас и самих были гости. С неба свалились, натурально. Настоящий праздник устроили. А вы хорошо посидели?

– Просто замечательно. Танцы, общение. Люблю эту предновогоднюю пору. Чудо на чуде. Новые встречи, старые знакомые. Вообще год хороший выдался.

– Следующий, я уверена, будет ещё лучше.

Балкон Андрея был слева от Таниного. На тот балкон, что справа вдруг вышел мужчина в одной майке. Долго топтался, осматривал удивлённо старый торшер, будто за тонкой палкой могло бы спрятаться что-нибудь размером с человека.

– Простите, – обратился к Татьяне тот сосед, что справа. – Вы тут девушку не встречали? Такую, легко одетую… Может, к вам перелезла?

Таня посмотрела на соседа справа с презрением, что ли. Видимо, они не дружили. Прежде чем ответить, целых две затяжки сделала. Потом только сказала очень членораздельно:

– Никаких девушек мы не встречали. Мы своих девушек храним дома, а не на морозе.

При упоминании мороза Андрей подумал, что может простыть, вернулся в дом и не узнал, чем закончился разговор.

– Ну как ты? – спросила Ирина. Было видно, она готова к любому ответу.

– Дура ты. Но я тебя люблю.

– А я-то тебя как!

* * *

У подъезда Ольга остановилась. Быстро переписала номер с визитки в телефон. Имя контакту приделала – «Маринка маникюр». Услышав шаги Игоря, бросила визитку в снег.

– Я так устала! Поехали скорей домой! – сказала она искренне, ибо чувствовала себя разбитой вазой.

Уже дома, на подземном паркинге, Оля с Игорем вдруг стали выяснять отношения.

– Скажи честно, вы переспали? – спросил он.

– Ещё чего!!! Кто он, и кто я!

– Обещаю не ревновать.

– Да меня бы вырвало! Ты же его видел!

Игорь, вроде бы, успокоился. Вздохнул расслабленно.

– У нас тоже ничего не было. У меня, кстати, талант к психоанализу. Потом расскажу. Но главное, я не смог тебе изменить! Всё упало – и конец!

– Ну, конечно.

– Мне не веришь – поверь ему!

Игорь вынул из кармана коробочку, раскрыл, внутри сверкнул прозрачный камень.

– Это тебе. Здоровенный обручальный бриллиант с небольшим добавлением кольца.

Ольга взяла украшение, надела на пальчик, полюбовалась.

– Вот так? В машине, под подъездом? Да ты романтик! Хорошо хоть от Люберец отъехали.

И вернула кольцо Игорю.

– Не понял… – растерялся жених. Ольга хмыкнула. Забрала красоту обратно.

– Так и быть, возьму. Заслужила в тяжёлых боях. На всякий случай, никакого отношения к свадьбе кольцо не имеет.

– Снова не понял.

– А ты постарайся понять. И, кстати, ни слова больше про Рязань! Это лучший город в мире, потому что я там родилась! Понял, хамло Усть-Лабинское?

Игорь расплылся в улыбке.

– Мы такие с тобой одинаковые! Люблю тебя!

– А я тебя – ненавижу! Убить готова!

– Обожаю, когда ты сердишься! А давай прямо тут, в машине!

– Ты больной!

– Да почему больной? Мы весь вечер хранили друг другу верность. Скопилось же всякое в душе… Давай, снимай порты…

Ольга покачала головой.

– Да исправит горбатого мануальщик! Пойдём домой! После душа обещаю рассмотреть твою заявку.

* * *

Светка шла одна по ночному городу, куталась в руки и плакала. Вдруг сзади затопали. По шагам слышно, мужчина. Один. Светка внутренне сжалась приготовилась сначала орать, потом царапаться. Накопившейся ненависти к мужикам хватило бы на расчленение трёх мелких насильников или одного крупного. «Только тронь меня, гнида, мигом без глаз останешься», – подумала Светка. Догонявший набросил на Светкины плечи куртку. Покосилась – точно Ваня, как и загадала. Юноша ничего не сказал. Подстроился к шагу, шёл молча.

– Чего надо? – буркнула девушка.

– Тебя надо.

– Ты что, сбежал?

– Ушёл через дверь. По балконам испугался как-то.

На перекрёстке парочку настигла каршеринговая машина, преградила путь. Опустилось стекло, за рулём нашлась Татьяна Ивановна.

– Поехали, – говорит, – снусмумрики.

Светка пообещала себе однажды тоже научиться говорить так, чтобы каждое второе слово было непонятным.

* * *

– Как он меня уговаривал! – рассказывала Ира. – Хватал за всякое. «Скажи да», – говорит, – я тебя украду!» Я говорю, на кой ты мне сдался, кошелёк на ножках? У него натурально стручок гороховый между ног. Да я и не смотрела, впрочем. Говорю, я замужняя женщина и люблю мужа! А свои миллионы засунь себе в щель для писем. Не поддалась, в общем.

Ира переложила с места на место какие-то тряпки, убрала посуду, потом подсела к мужу, заглянула в глаза.

– А вы до какой базы дошли?

– Понимаешь, Ирк… – начал было доктор. Жена перебила:

– Ничего не объясняй! Я тебя знаю! С твоей-то порядочностью! Ты даже взяток не берёшь, не то чтобы трахаться в родном доме! Я просто хотела, чтобы ты ревновал! И сама вляпалась! Так глупо вышло!

– Я только тебя люблю, – признался муж.

– А я только тебя.

И стали они есть конфеты с кальвадосом.

Маша, дача, карантин и прочее

В детский сад с немецким уклоном наняли воспитательницу из Германии. В ней всё было прекрасно – опыт, фигура, хлыст, знание военных маршей. Из недостатков – она не знала русского. А родители не знали немецкого.

Собственно, тут рассказ можно было бы и заканчивать. Понятны уже все коллизии и перипетии, видна и развязка, в которой знамя победы втыкают педагогу ровно в отверстие для втыкания знамён.

Но я всё равно изложу все подробности. Мне сказали недавно, наибольшее потомство оставляют самые нудные мужчины, а это как раз я.

Так вот, матери одного мальчика казалось, что воспитатель не должен так клацать зубами в приветствии, даже с учётом немецкой фонетики. Создавалось впечатление, будто её Димочкой тут недовольны. Для уточнения контекста наняли переводчика. И это была как раз моя дочь Мария. Она знает почти весь немецкий язык, русский и многое ещё из мата, очень кстати. Стороны сошлись на нейтральной полосе, в песочнице, под грибком.

Воспитательница напала первой, как в 41-м.

– Ваш сын не умеет себя вести! – сказала она. – На уроках он прячется под стол, катается по полу и визжит. Это неприемлемо! Вон из нашей немецкой культуры!

Мария чуть смягчила перевод. Она сказала так:

– Ваш Димочка – чудесный, умный мальчик. Настоящий жизнелюб. Не легче ли ему будет в русском садике, среди себе подобных?

Димина мама тоже пришла в песочницу не ради поцелуев с языком. Она готова была сейчас взять рейхстаг, унести и потом смонтировать у себя на даче. Она сказала:

– В том-то и дело, что Дима умный! Это у вас занятия тупые! Ребёнку скучно!

Дочь Мария не выносит ругани. Она и эту фразу смягчила. Сказала:

– Нам очень нравится ваш садик. Посоветуйте, как развить усидчивость!

Разговор длился целый час. Мария в одиночку, как хитрый Штирлиц боролась за мир, переводя педагогику с языка десантно-штурмовых бригад на язык играющих в траве щеночков. Приведу ряд примеров.

Сначала реплики немки, переводом:

«Его боятся даже психиатры» – «Мы очарованы его харизмой».

«Бить горшком детей, это что?!» – «Он несомненный лидер».

«Он всех достал, он идиот!» – «Его смех как колокольчик».

«У него руки, голова, поведение, всё растёт из жопы» – «Ему с трудом даются прописи».

* * *

Теперь реплики мамы:

«Ваше место в лагерной охране!» – «Мы благодарны за терпение!»

«Я плачу по шесть сотен в месяц не для того, чтоб слушать этот бред».

«Кто ищет – вынужден блуждать, как сказал великий Гёте».

Постепенно мать убедилась, дело всё-таки в фонетике. У немцев даже слово «бабочка» (Schmetterling) звучит как Panzerkampfwagen I V, средний танк. В душе воспитательница – человек. А над прописями правда стоит поработать.

Немка тоже подметила, у этих русских за внешней грубостью много скрыто теплоты и смирения.

Маша получила за работу вместо двадцати евро пятьдесят и ещё шоколадку. Противники не то чтобы полюбили друг друга, но хотя бы не поубивали. Димочка был выпорот на всякий случай тем же вечером.

А теперь новогодний тост!

Друзья мои! Прошедшему 2020 году с трудом давались прописи! Мы все очарованы его харизмой! И конечно, его смех – настоящий колокольчик! Простимся же с ним без обид. Зачем-то он был нужен.

* * *

Объявили карантин. Лара с утра читает новости, потом бегает по квартире с криком «Мы все умрём».

Я пробовал бегать и кричать вместе с ней. Она сказала, это никакая не поддержка.

Тогда я сказал: «Зато мы умрём вместе!» Лара спросила не идиот ли я.

Тогда я встал на её пути и раскинул руки. (Непросто остановить горящую какой-нибудь идеей женщину).

Я сказал:

– Мы уедем на дачу до 2030 года!

Наша дача на краю земли. Через пять километров конец мира, Литва и прочие искривления пространства, свойственные дальним рубежам вселенной. Мы будем выращивать там репу и брюкву, что бы эти слова ни означали. И станем охотиться на зайцев, чтобы кормить их и отпускать. А пока пойдём в магазин, купим там вообще всё.

Взяли шесть пачек масла и четыре сырка. Потом закупаться надоело. Половину сырков съели тут же, остатки сложили в морозилку до трудных времён, наступивших тем же вечером, при чаепитии. Сырки заледенели, их было трудно грызть.

Переходим к социальным вопросам. За неделю мне позвонили вообще все знакомые. Каждый сказал, что любит меня, несмотря на все мои минусы. Каждый рассказал о планах вируса на мировое господство, какие у этой дряни привычки и духовные ценности. Я вскрикивал «не может быть» и «ничего себе» для каждого рассказчика. И считаюсь теперь интересным собеседником.

В пятый день карантина я полюбил путешествия.

В шестой день обнаружил, что слушаю песни Андрея Губина.

В седьмой день мне приснилась Николь Кидман.

На десятый день моя собака сказала мне, что никогда не считала Ницше серьёзным философом.

Раньше она кидалась на деревья и заборы. И в любой команде слышала только «бежать отсюда срочно». Прохожие думали, это собака моих врагов, настолько у нас разные характеры.

Сейчас при слове «гулять» она прячется под диван и щёлкает оттуда зубами. Она не знает слова «карантин» и не понимает, за что её постоянно выгуливают. И почему все её любимые вдруг сидят дома, гладят животное и делятся макаронами по-флотски. Она лижет те же места и ворует кости из помойки, как и десять лет назад. Но полюбили её только теперь. Непонятно.

Так же и я в детстве искал связь между успеваемостью и правилами прыжков по трещинам в асфальте. И находил!

Умные люди говорили: если Земля пролетает через космическое облако двоек, как ни наступай на трещины – от своей не увернёшься.

Но мы (я, Лара и овчарка) не сдаёмся. Мы считаем, если лизнуть ноосферу в нужное место, жизнь непременно наладится. Собака наша яркое тому доказательство.

Всех люблю, людям и собачкам лучи добра и гигиены.

* * *

Лара обожает топить печь и смотреть в окно на дождь.

На вопрос «где брать дрова», Лара говорит «в лесу». Золушка собирала, значит и я смогу.

Я видел в телевизоре, Золушки собирают в лесу аккуратно напиленные веточки, колечко, принца или волшебную гусыню.

Реальный хворост сильно отличается от голливудского. Тяжёлые какие-то деревья, таскать их неудобно, пилить трудно. И ещё эти клещи. Даже мне, гетеросексуалу, принц показался бы лучшей находкой.

Для розжига возьмите огнемёт, а дрова выбросьте подальше. В жизни эти советы не работают. За день работы кочегаром я получил лишь облако едкого дыма и комментарий, что нормальный мужик давно бы всё тут обогрел.

Я позвонил на лесопилку, представился мужиком. Мне сразу привезли воз палок всяких и обрубков. Водитель грузовика сказал, это лучшие в мире дрова. Их надо сложить и сушить в течение года. Как греться пока дрова не высохли, – ничего не сказал.

Тогда мы купили опилочные брикеты. (На лесопилке единицей измерения чего угодно является грузовик. Думаю, заказать у них пирожных «корзиночка с малиновым желе»).

Снова приехал водитель, сказал, что брикеты надо хранить в сухом помещении, иначе они превратятся в сырые дрова, которых и так уже девать некуда, после первого грузовика.

У сантехников свои взгляды на уют. Моя идеальная дача состоит из душа, бойлера, биде и унитаза. Гадить и мыться, мыться и гадить – вот два глагола, делающие человека личностью. Я бы и отопление построил. Но… «Никогда это чудовище не ступит на наш порог», – сказала Лара, имея ввиду котёл – красивый зелёный параллелепипед с чёрными дверцами.

Поэтому мы топим печь. Ныне, присно и вовеки. Извините, я должен сменить тему, слёзы душат.

* * *

За три недели на даче обнаружил вот что: если мужчину запереть с каким-нибудь предметом надолго, то этот предмет, или животное, или женщина покажется Орнеллой Мутти.

Робинзон не жил в карантине, поэтому не называл своих коз Любочка, Зинуля и Агафья Тихоновна. И никак к ним не приставал, уверяет книга, если только у глагола «доить» нет дополнительных значений.

Ещё у нас есть баня. А за лесом магазинчик, где продают розовое анжуйское. После бани под вино соседский трактор тарахтит уже не противно, как-то даже осмысленно. И сам я, ломая в ду́ше лёд, чувствую, что не зря родился.

А теперь простите, трактор возвращается. Нам с собакой нужно пойти, погавкать. Никаких других развлечений до осени не предвидится.

* * *

Однажды Витю укусили сразу 14 клещей.

Он ходил в лес совсем не за этим. И не ждал от кустов орешника такого негатива. Для здоровья Витя помазал клещей зелёнкой и сел спокойненько чистить грибы. Всякий русскоговорящий мужик необъяснимо уверен в своём бессмертии.

В день Армагеддона Витя почешет живот, скажет «щас разберёмся», и правда разберётся. Он пройдёт по темноте, давя пауков тапочками, и вкрутит лампочку надежды. И перед расстрелом он не станет рыдать, заламывая руки, а только мрачно скажет «так что, полдника не будет?».

Женщины любят таких, как Витя.

* * *

Теперь обо мне. Я живу на даче уже 54 дня 20 часов и 18 минут. Свежий воздух можно добывать прямо из меня. Лара запретила мне дохнуть от мороза, как сделали наши помидоры. Также, мне нельзя синеть пятнами.

Здесь много воинственных насекомых. Иногда мне хочется порыдать, заламывая руки, но куда ни повернись, везде стоит и смотрит моя жена Лариса. В её присутствии я сразу чешу живот и шучу про полдник.

Почему-то Лару не кусают насекомые и даже коза включительно. Ледяной душ она называет тёплым. Картошка ей заменяет помидоры, мясо и вино. По документам Лара девочка, нежное создание. Но внутри она лохматый гунн и выросла в степи, питаясь нечищеными грызунами.

Когда-то я полюбил её за красоту и жизнелюбие. Я не знал, что женюсь на частном случае дикой природы. И вынужден теперь имитировать здоровье, отвагу и ненависть к удобствам.

Однажды мы поехали на машине в магазин. Только разогнались – с салонного зеркала спускается паук. Не крупный, по меркам юрского периода. Лапы, хелицеры, улыбка, усталые морщинки вокруг глаз. Висит, раскачивается.

А я же у нас мужик, вот мне с ним и биться.

Говорю:

– Лара, приготовься, я оторву паутину, а ты открой окно, и мы выбросим паука.

В нашем «Ситроене» кнопки стеклоподъёмника перед глазами, Лара сто раз их нажимала.

Лара говорит: – Хорошо, я готова.

Я отрываю паутину от зеркала. С этого момента паук в моей власти, а я – в его.

– Открывай окно! – кричу.

– На какую кнопку жать? – кричит она.

Паук быстро бежит вверх по паутине, чтобы откусить мне руку.

Обычно Лара жмёт всё подряд. Радио, кофемолка, принтер, стиральная машина, тостер – ни разу Лара не побоялась случайно катапультироваться или запустить ракету «Тополь». Просто жала на все выпуклости без разбора. А тут вдруг задумалась о смыслах.

В левой моей руке руль. В правой ниточка, по которой взбирается смерть. Я срочно пересказываю пиктограмму на кнопке – усечённый прямоугольник со вписанным белым квадратом и чёрным треугольником вершиной на зюйд-ост – именно так французы представляют открывающееся окно «Ситроена».

Паук с ходьбы переходит на бег. Лара спрашивает, что такое усечённый прямоугольник. Я перехожу на визг. Лара хватает книгу Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска» и бьёт меня, в надежде, что и пауку достанется.

На войне это называется friendly fire. Так уничтожают неприятных союзников под предлогом недоразумения.

С точки зрения придорожных коров мы беспричинно остановились, побегали вокруг машины и поехали дальше. Многие семьи выглядят со стороны весёлыми затейниками, а на деле их терзает белая горячка. Меньше всех в тот день пострадал Збигнев Бжезинский.

А теперь ещё немного о Вите, грибнике. Чтобы понравиться жене, он читает две умные книги в день. Жена его – юрист по авторскому праву. Также Витя готовит блюда с кардамоном, шафраном и базиликом. Вчера звонит, говорит:

– Я долго жил и понял, просить почесать спинку можно только в самом крайнем случае.

И вот тут я с ним глубоко согласен.

* * *

Близорукий человек не может разглядеть бегущую мышь в деталях.

Нормальная реакция – сомневаться, была ли мышь вообще, или это пыль, или недосмотренный сон.

Если же дачник отчётливо различает мимику мыши, глазки и реснички, значит домашнее вино всё-таки больше галлюциноген, чем витамины.

Заряжая мышеловку, я чувствую, что рождён для большего. Мне стоило бы написать изящный сценарий или сварить щи, которые всем понравятся. Но отвлекаться нельзя. Мышеловка разбивает в пыль любую добычу, будь то собачий нос или пальцы сочинителя коротких рассказов.

Скорость размножения мышей 1*10 (в степени n-1), где n – число месяцев. Это значит, через год на нашей даче будет сто миллиардов мышей. Четырёх я уже убил, сами считайте, сколько осталось.

С косулями схожая история. Летом они ходили по трое, мы за ними гонялись. А вчера заявилось стадо в 60 бойцов. Мы, цари природы, заперлись и смотрели в окна, как пустеет по осени сад. Бэмби съели розы вместе с шипами, схрумкали деревья, теперь хищно смотрят на сарай и дрова.

Капканы ставить нельзя. Первой в них вступит собачка, потом я, потом сосед, электрик. Он ходит через наш участок осматривать столбы. Видеть в холодце отрубленные ноги электрика, или собачьи, или свои – не за тем я рос и хорошел.

Лара придумала натянуть верёвки между деревьями. Косули же не умеют перелезать через верёвку. Особенно, если она белого цвета.

Мне неважно, каким бессмысленным способом моя жена сбрасывает избыток двигательной активности. Белые верёвки с висящими на них косулями – отличный повод поговорить о дизайнерском оформлении участка.

Смотрите:

Если косуля поскачет в ночь и останется без головы, это будет романтизм, как у Майн Рида.

Голова электрика отдельно от ускакавшего в темноту тела в комбинезоне – это модернизм как у Беляева.

Собачка без ушей, а также я мордой в грядку, запутавшийся в белых верёвках, – это постмодернизм как у Лимонова или Воннегута.

Вот о чём думается вечерами на осенней даче, взаперти. Этой осенью должен был случиться мой концерт в Кишинёве. Но сгорела филармония. Чудесная, уютная, как в старых фильмах. Намоленная. Пропали четыре рояля, инструменты без счёта, аппаратура, касса. Таких жёстких карантинных мероприятий я нигде ещё не встречал.

В этом здании я впервые обнял 500 человек за сорок минут. Сейчас за такое сажают. Упорно верю, что наши невстречи окажутся дурным сном. Всё равно однажды куда-нибудь сбегу, поверну время вспять. Потому что обниматься – это нормально.

* * *

Я говорил продюсеру, что вообще-то карантин.

Он сказал, наш план надёжен как чугунный шар и настолько же изящен. На автобусе въехать в Беларусь, там в коровьих копытах по дну реки перейти границу. На той стороне белый «Хендай», водитель Ашот отвезёт на концерт. Всё! Что тут может не получиться?

Лично у меня может не получиться всё. Меня пять раз штрафовали за мусор, брошенный в неправильный контейнер. Раз в жизни я проехал на розовый свет, за мной сразу погнался броневик, полный автоматчиков.

Я сказал продюсеру:

– Гена, мне нельзя всё незаконное. Давай концертировать после пандемии. Как раз за эти триста лет я научусь выговаривать букву Р целиком.

Гена велел мне не ссать. Поезд заблудится, такси сломается, ямщик замёрзнет, – и только коровьи копыта воссияют над миром. Они бессмертные. Их ЦРУ использует, для гарантии успеха.

При моей всей аполитичности, я откуда-то знаю, что коровы не нарушают границу. То ли дело косули!

Нет, сказал Гена. Косульи копыта острые, такие крупные творцы, как я, и с косульими копытами увязнем в земле по колено. Цепочка скважин в сторону границы – это подозрительно. Медвежьих копыт, слоновьих или шагающего экскаватора у него не оказалось. Да и зачем? Лёха, Славик, Димон, Фифа, Батон, Жанна Станиславовна сто раз ходили в коровьих, только осанку себе улучшили.

* * *

Мне стыдно быть трусливей Жанны Станиславовны. Поэтому я купил визу и сел в автобус. На границе сказал, что еду к другу писать сценарий фильма про белорусскую свадьбу.

Пограничный лейтенант заявил, для въезда в такую серьёзную страну нужны основания посолиднее.

Он принял меня за уличного бойца с режимом. Довольно лестное мнение. Я сам не ожидал, что столь спортивен в глазах лейтенанта.

Он аннулировал мою визу и велел убираться домой. Желаю ему встретить хорошую женщину, которая будет требовать обоснований для посещения лейтенантом спальни, кухни и вообще.

За меня вступилась очередь. Особенно украинец Василий.

– Пустите режиссёра! – кричит. – Сатрапы! Душители! Мы разнесём вашу халабуду!

Василий велел мне нырять под шлагбаум, пока он будет бить батальон охраны. Украинцам вообще справедливость дороже удобств. Лучше пять лет отсидеть за разгром пограничной заставы, чем скучно ехать в автобусе, считают они. Потом пришла его жена, спросила «ты шо тут», и революция рассосалась. Из жены Василия получился бы неплохой продюсер.

Моя история стала резонансной. Со всех сторон таможенного пункта мне понесли чай, курить и бутерброды. Литовские пограничники пропустили домой без очереди. Милый дальнобойщик подбросил до автовокзала, водитель автобуса провёз без билета. Всем, у кого нет друзей, я советую для начала получить в дыню от деспотии. Коммуникации тут же наладятся.

* * *

Нам с режиссёром Андрейсом Экисом в искусстве особенно интересна простая женщина с коленками и пупком. Если сюжет тормозит, мы пишем «на героине остались только трусики». И сразу динамика появляется, интрига, достоверность.

За лето мы продали два фильма. Это значит, наши ценности не чужды зрителю.

Я человек зажатый, деревенский. Говорю Андрейсу – почему в наших фильмах все спят со всеми? Не слишком ли это новаторски? Что скажет жюри в Каннах?

Он отвечает – мы же, сука, творцы! Расправь крылья! Позволь матери невесты трахнуть жениха!

Я позволяю, и происходит чудо! Зять и тёща, сцена в тамбуре, динамика и достоверность пробивают потолок.

Сейчас мы пишем кино про свадьбу. Ищем подходящие истории. Первую рассказал Андрейс.

– Мой дедушка при Сталине отсидел 15 лет. Вернулся в Ригу, узнал, что бабушка живёт с каким-то портным. Сел в кафе напротив дома, отправил бабушке записку. Всего два слова: «Я вернулся».

Через десять минут портной вышел вон.

Дедушка поднялся в квартиру и за следующие тридцать лет ни разу не спросил бабушку, каков портной был в смысле юмора и отношений.

Моя жена говорит, эта история про величие духа, а не про неумение формулировать проблему, как я предположил сначала.

Сам-то я сын сварщика, сантехник. Раз в полгода, навеселе, я требую доклада обо всех, кто был у неё до меня. Жена отвечает с присущим ей благородством:

– Вячеслав, ступайте в пень.

Я тоже знаю одну историю. Мой прадедушка Тимофей с прабабушкой Наташей родили пятерых детей. А потом их семью раскулачили, дали по 12 лет, развезли по разным лагерям. Бабушка и дедушка ждали встречи, даже не болели, так хотели увидеться. Вернулись с разницей в неделю. Три дня не могли наглядеться друг на друга. На четвёртый день бабушка умерла. Сердце остановилось. Хотя правильней сказать – замерло.

Дедушка похоронил жену и в тот же вечер тоже умер. Теперь они сплетничают обо всём в своей тёплой вечности. Без всякого снобизма. Ибо зачем ещё любовь, как не для тихой болтовни.

* * *

Косули доели яблоню сорта «Медуница». Раньше Лара любила косуль. А теперь сказала в их адрес такое, что подпрыгнули даже неживые предметы.

На нашей даче все чего-то жрут. Тля смородину, скворцы черешню, клопы редиску. Мы с собакой едим печенье. Нам бы тоже хотелось растительной пищи, но вершина пирамиды тут не мы, а косули. Мы их тупо не можем догнать.

Ещё кто-то сожрал розу. В каталоге волшебных существ Гарри Поттера есть раздел «существа, выпивающие радость». Так вот, розу съели дементоры.

Дача нашей мечты целиком состояла из цветов и фруктов. Свежий воздух планировался, но без этого побочного аппетита, из-за которого каждое чаепитие превращается в жор с тремя переменами блюд. И все тропы здесь ведут к холодильнику.

Однажды ночью, устав от еды на минутку, Лара вышла покурить. И посветила фонарём в темноту. Из темноты на Лару смотрели десятки глаз. Лара не успела сосчитать точно, потому что сразу запустила в глаза фонарём. Так мы узнали, что нас по ночам обступает кто-то с хорошим зрение. На всякий случай теперь Лара курит исключительно днём.

По поводу сожранной яблони. На ценнике было написано – ПЕРСИК. Я сказал «денег нет абсолютно». А Лара сказала «ну папочка, это же персик».

Дома стали читать инструкцию. И там, польским по белому, написано было что это яблоня сорта «Медуница».

Чтобы продать кассиру назад его кривую палку, фразы «мы думали, что это персик» оказалось недостаточно. Посадили, короче, в хорошем месте. Дерево выпустило десять листьев. Потом пришли глаза и всё сожрали.

У меня есть арбалет, второй фонарь и отличный план. Я дождался ночи, сказал «скоро вернусь» и тревожно посмотрел вдаль. Ещё сказал, что яблони должны приносить нам хотя бы мясо.

Лара в ответ отобрала стрелы. Спросила не дурак ли я. Нельзя стрелять в глаза, если только мы не хотим кого-нибудь поранить. Лучше бы забор построил, чем в индейца играть.

Необходимая длина забора – 240 метров. Такой стоит как три наших дачи. Его сопрут обязательно. А косули останутся. Тем более дементоры.

Вернуться в город мы тоже не можем, несмотря на очевидные плюсы такого решения. Лара сказала, что слишком любит дачу, чтобы бросить её вот так, недоеденной.

Сам я сбежать не могу, цепь от батареи к ноге слишком железная. Остаётся сидеть, писать сценарии и смотреть в окно, как косули жрут природу.

* * *

Один гость нашей дачи заметил в кустах крупное животное. У зверя горели глаза, а из пасти свисала нога лося. В поздних пересказах свисал уже целый лось. Гость спросил, часто ли в нашем районе находят опустевшие дома, где вся семья пропала, хотя ужин ещё дымится. Я сказал – не волнуйся. Положи под подушку топор и ложись спокойно спать. Наверняка это была кошка, преломлённая темнотой и ужасом до нужного размера.

На другого гостя с берёзы рухнула личинка и укусила за грудь. Третий уверял, что бил комара лопатой и только лопату погнул. Четвёртого дождевой червяк обвил за ногу и тащил в нору.

В 70 километрах от Риги, уверены гости, начинается Африка и Стивен Кинг. Друзья приезжают, хохочут на все джунгли и колотят в дверь с криком «мы знаем, вы дома!». Нет такой дали, в которую не попрётся горожанин ради жареной свиньи.

Итак, ночью приходило чудище, а утром пропала наша собака.

– Кошка значит? – спросила Лара так, будто я отрицаю существование чупакабры.

Лара рассматривала три версии пропажи пёсика. Распределим их по степени вероятности.

1. 5 % – собака вознеслась, потому что ангел.

2. 15 % – собака заблудилась во ржи и крутит головой, не зная куда идти.

3. 80 % – собаку унёс айгамучаба, конголезское чудовище с глазами на ступнях.

Лара бегала по полям, звала собаку по имени, по батюшке и по матушке. Пищала ее любимой резиновой свинкой. Залила слезами овдовевший поводок. У деревенского погоста встретила соседку Таньку, узнала новости. На соседнем хуторе сучка, у сучки течка. Сучка в данном случае не ругательство, а половой признак. Хотя и ругательство тоже. Танькин самец таксы уже неделю там стоит в очереди, но не продвигается из-за малого роста. Танька вынуждена сама лаять по ночам, изображая хорошо охраняемое хозяйство. Одинокой женщине вообще трудно на селе.

Наш пёс вернулся к полудню, потрясённый. Выпил ведро воды без закуски. Раньше он любил только свою резиновую свинку. Мы думали, в породе «бельгийская овчарка» ключевое слово «бельгийская» и лишних вопросов не задавали. Теперь же он узнал, как прекрасны крестьянские собаки в разгар сенокоса. Налёт цивилизации был сорван. Из пахнущего шампунем европейца он превратился в гетеросексуального увальня, возможно тракториста.

Каждое утро, лишь рассвет позолотит теплицу, он бьётся в дверь головой.

Выпуская безумца на волю, Лара спрашивает:

– Опять к своей шлюндре?

Собака отвечает взглядом:

– Мам, я на полчасика, там все ребята будут, Фантик, Батон, Мухтар, Арнольд Петрович.

На третий день он вернулся на трёх лапах. Настоящая свадьба была, с дракой. Укусили в заднюю пятку. Наверняка такса, подлец.

Лара ругала жениха. В каждой женщине хранится стандартное обращение к блудному сыну, будь то кот, собака или муж. Запись включается автоматически и не меняясь уже пять тысячелетий.

– Где ты шлялся? – голосила Лара. – Тебе плевать на мать! Ты ж у нас теперь взрослый! Казанова! Семья для тебя пустое место! Кто эта дрянь, с которой ты сношался?

Глагол «сношаться» слишком лёгок для описания лета на даче, с её ветром, птицами, загорелыми у реки ногами и лосем, свисающем из пасти.

При этом, если я ухожу в лес, никто не волнуется и не перебирает мои рубашки с ностальгией. Жена считает, в некормленом виде я сам страшней айгамучабы, и вообще всех в лесу. И это приятно, конечно.

* * *

Этот кот страшно породистый, хорошая родословная для котов большое горе и прощание с яйцами. Этому к тому же вырвали когти и выгнали с выставки из-за болезни сердца. Дома его били другие коты. Маша изрыдалась, слушая его историю. Забрала себе. Звонит, счастливая.

– Отец, наша семья увеличилась на три килограмма! У нас теперь малыш! У него оранжевые глаза! Мы купили ему лоток, песок и пёрышко!

Слушая эту короткую новость, я распаковал валокордин, потом запаковал обратно.

Я сказал:

– Знаешь ли Маша, что такое кот? Это 15 лет без права путешествий! Диван и берёза за окном – вот теперь твоя ойкумена! Тёплые моря только в кино! И кому ты нужна будешь, с котом на руках, если что, в свои девятнадцать! Что же ты молчишь, Мария?

– Слушаю.

– Где ты сейчас?

– В магазин ходила. За песком и лопаточкой.

И начинает реветь.

Никак не запомню, что животные, гости и дача – это радость, радость и радость, – а не пыль, шум и неудобства.

Прости, говорю, Маша. Поздравляю. Кот – это мощный рывок в развитии семьи. Он – гроза мух и пауков. В домашних ссорах он всегда на стороне сосиски. Кот сам по себе любовь, уют и чувство юмора. В голодный год он пара беляшей. Из него растёт отличная герань, если похоронить под окном.

Маша успокоилась, сменила тему.

– Говорили с подругами о трансцендентном.

Я рассказала свой опыт общения с потусторонним – как одна бабка нашипела на меня в церкви.

– За что?

– Я неправильно кланялась.

– Что ж. Всюду есть ханжи и злопыхатели. Хорошо, что мы не такие.

– Вообще-то, это ты на меня тогда шипел. Но подругам я сказала, что незнакомая бабка.

И это правда, я постоянно шиплю. На котов, на пыль, что не люблю гороховый суп и ещё, если кто-то путает «надеть» и «одеть».

Однажды мы с Машей зашли в церковь. Вдруг Маша преклонила колено и взмахнула рукой в сторону иконы. Я же – нет бы поддержать, – стал язвить, что так кланяются только Дартаньяны и только в советских фильмах.

* * *

Иногда мне кажется, я лично набросал в океан кульков, уничтожил дюгоней, а теперь пытаюсь запретить котов. По крайней мере, очень на меня похоже.

Вчера звонила Маша. Долго говорили, я хвалил её и во всём поддерживал. Особенно понравилась идея завести ослика. Отличный план, я считаю. Только бы не плакала. Простите меня, дети.

* * *

Мой папа дрался, пил и сидел в тюрьме. Он обеспечил маме широкую психологическую практику. Сейчас, терапевтируя брошенных женщин, мама не вполне понимает, в чём проблема.

Вот звонит пациент Оля. Говорит: – Умираю, муж ушёл.

Мама отвечает:

– Поздравляю, Оля! Поездки, театры, вязание кукол, чёрная магия – весь мир теперь перед вами!

Но Оля хочет мужа обратно – и всё. Много лет она о нём заботилась, ограничивала в еде и в сексе, мешала играть в компьютер и водила на концерты. Он сделал вид, будто движется от обезьяны к человеку и вдруг свинтил к какой-то дуре, променяв духовный полёт на низменные удовольствия.

Мама сказала:

– Оля. Не спрашивайте, какую часть в жизни мужчины занимает секс. Спрашивайте, какую часть в сексе мужчины занимает жизнь.

Оля просила побольше консультаций. Часть из них проходили на природе. Оля потащила маму гулять туда, где раньше выгуливала мужа. Также, она запретила жирную пищу и прописала маме фортепианные концерты. Мама на всё пошла из сочувствия к женской упёртости.

Мама говорила:

– Один брак – как дача в Нижнем Хрюкино. А много браков – как путешествия по миру. Новый муж не возникнет, покуда старый не съехал.

Оля не хотела других мужей. Израсходовав аргументы, она объявила:

– На мне венец безбрачия!

– На мне тоже! – обрадовалась мама. – Это наш дар! Мы сёстры в венцах! Можем днём ходить в пижамах, питаться сыром, рыбой и оливками. У меня в доме порядок, наведённый ещё в 1993-м! Если бы кто позвал замуж, я бы в обморок упала от ужаса!

Так сказала мама и стукнула воображаемой туфлёй по воображаемой трибуне. Оля поверила. Но тут подошёл какой-то пенсионер, спросил:

– Надя?

– Ну, Надя.

– А я Костя!

Этот Костя был соседом 40 лет назад, и тогда уже влюбился. Надя состояла в браке с моим папой-уголовником и Костя этот смотрел издалека, не решался подойти. Зато теперь рад встрече и хочет жениться. Провидение, добрый рок, всё такое.

Надя оттащила жениха в сторону. Говорит:

– Костя, у нас сеансы терапии по 12 километров, мне после них замуж вообще не хочется. Я клиентку уговариваю в том, что брак – вчерашний день. Ты очень некстати, Костя!

Костя ответил:

– Ничего, я дождусь тебя на другом конце аллеи! Главное – мы встретились!

И ушёл, счастливый идиот. Всю терапию сломал. Оля заметила, что её психолог никакая она не сестра по венцу безбрачия. Кругом враньё и подставы.

Мама говорит, вчера Оля пыталась огреть трубой новую бабу бывшего мужа. Когда не вышло, поклялась сбить машиной. Южная кровь провоцирует женщин на удивительно красивые поступки.

Я говорю:

– Мама! Плевать на Олю! Я поведу тебя к венцу! Давай же планировать свадьбу!

– Да я Костю этого почти не помню, – говорит мама. – Если и выходить, так за Сергея Палыча. Или за Антона, военного лётчика.

В этом году маме исполнится 79. Она практикующий психолог, бегает за троллейбусами. Я многого о ней не знаю, кажется.

* * *

У Маши есть одновременно Друг и Жених.

И это два разных человека.

Маше 19, она ужасно честная. Рассказала Жениху про Друга, который просто товарищ.

Когда этот просто товарищ вдруг признался в любви, Маша ответила «Вапще-то я не одна. Давай расстанемся, хоть это было бы грустно».

Но Друг согласился лишь дружить, никому не грозить, не умолять и не обещать повеситься.

Друг приходит в книжный магазин, где Маша работает продавцом. И часами делает вид, будто читает. Русского языка он не знает, потому что молодой латыш. Он дарит Маше сласти. Здоровенные такие мешки. Пожирая шоколад, я радуюсь тому, как хорошо умеют дружить современные дети.

Иногда Друг не выдерживает и снова признаётся в любви. Как женщина, Маша склонна прощать слабости такого рода. Друг устроился на вторую работу, чтобы тратить на Машу вторую зарплату. Он присылает десять СМС в день, в среднем. В трёх признаётся в любви, в остальных предлагает поездки, концерты и рестораны.

Я был против Друга, но все эти сласти, цветы, вторая зарплата, программа развлечений… Что я мог поделать? Я лишь слабый отец, моё сердце не из железа.

Ещё Друг ездит в Литву закупаться дешёвыми продуктами. И он – лучший студент на курсе.

Теперь вернёмся к Жениху. Хороший, домашний мальчик. Интроверт. Идеальный выбор для домашнего садоводства. Он не шлёт СМС потому что весной 2019 года говорил уже что любит. Если что-то изменится, обещал рассказать.

А в Машиной крови присутствуют следующие виды предков: турки, болгары, украинцы, мордва и ашкеназы. Общительность и дружелюбие у Маши от золотистого ретривера, хотя не представляю на каком этапе случилось это вкрапление. Когда Маша смеётся, в доме потеют стёкла. Из всех кактусов Маша могла бы выращивать только те, что реагируют на любовь немедленно.

Устно Жених готов отвезти Машу, куда она попросит. Хоть в спортзал. Только пусть скажет заранее.

Турки, болгары, мордва и украинцы в этот момент говорят спасибо, им никуда не хочется.

– Не надо нам таких жертв – добавляют ехидные ашкеназы.

Ретривер вздыхает и кладёт морду на лапы.

Я сам живу с татаркой. Моя жена телепортируется в то место, куда я иду, чтобы комментировать меня, мои намерения, образ жизни, и указать чем мне лучше заняться. Я радуюсь каждой нашей встрече, ибо любовь многолика.

Я думал, что понимаю замкнутость Жениха. Но однажды, после пяти дней совместного проживания он сказал, что Маши ему много. Она постоянно чего-то хочет и встречается везде. Не говоря уже о раздражающих мелочах, говорить о которых нельзя ввиду её вспыльчивости.

Просто так сказал, в режиме саморефлексии.

Маша не обиделась. Спокойно вернулась домой и немножко проплакала до утра. Сказала: ему надо от меня отдохнуть. И три дня не надоедала. Просто ходила по квартире с телефоном. Вдруг позвонит. Гуляла одна, случайно добредала до его дома, непредумышленно заглядывала в окна. Он там сидит в наушниках, играет в Dota. Не пишет, не звонит.

Снова плакала.

В этом месте мой внутренний отец вскипает. Мне хочется взбежать по бетонной стене, выбить раму, найти на кактусе глаза и посмотреть в них со значением.

Жених молчал 96 часов. Потом прислал СМС:

«Завтра в спортзал, или работа?»

За то же время Друг прислал целую Британскую энциклопедию. Половина писем про любовь, в остальных шутки, уговоры поехать в Литву, в аквапарк и на день рождения к весёлым людям.

И угадайте, кто на 8 Марта подарил букет роз, а кто прислал смешную открытку про Розу Люксембург?

Я не должен вмешиваться. Это не у меня одновременно Жених и Друг. Поэтому я не стал читать лекцию по теории брака. Я вытолкал Машу из дома. Я кричал ей вслед:

– В Литву! В Аквапарк! На день Рождения! И не смей возвращаться несчастной!

Мне жалко всех троих. Готовлю окрошку со слезами, переживаю, отчего в одном мужчине нельзя совместить ум, щедрость, красоту и удобную квартиру в приличном районе.

Когда-то ты была маленькой. И не было горя горше, чем лопнувший шарик.

Я куплю тебе миллион шариков. Только будь счастливой. Пожалуйста.

P. S. Обеих касается, кстати.

* * *

В нашей школе был кабинет по ремонту зубов. В нём пытали детей без учёта успеваемости. Дети проклинали день, когда у них выросли зубы. Все просили обычных розог или обезглавливания. Но администрация никого не щадила.

А потом семиклассник Алексей прокусил бормашину. Не побоялся легированной стали, рискнул эмалью. Он всегда был гордым.

Другие дети плакали беззвучно, только не Алексей.

Ах, как он орал! Учащиеся роняли мел и забывали свои имена. Луна меняла орбиту от этого крика. Китайские палачи, подарившие миру пытку «укус морской щуки», так и не добились от клиентов ничего похожего.

Алексей не ждал, когда начнётся боль. Он орал сразу после «ну-с, приступим».

Но однажды крик его оборвался без обычного грассирующего затухания. Из кабинета вышел мальчик, здоровый и весёлый. Лишь чуть порозовевший от борьбы. Дядя доктор попрощался с Алексеем такими словами, что росшее тут же лимонное дерево усохло.

С точки зрения школы Алексей был герой, молодец и крокодил. Починить бормашину не смог даже военрук, известный сталинский палач.

Остаток детства мы росли счастливыми. И напротив слова «дупло» писали в тетрадях ассоциативно не «инквизиция», а «совы» или «белочка».

Прошли годы. Теперь в зубных кабинетах не стыдно лететь на Сатурн, такой в них космос.

А видели бы вы зубного врача моей старшей дочери!

Анечка, 162, 28, волосы каштановые, гостья из будущего. Вид на дерзкое её колено снимает боль, выключает память и совесть.

Я записался к ней из любви к фантастическим фильмам. Мне нравится, когда семьсот граммов лишнего веса придают женщине смысл и харизму.

Анечка нашла во мне четыре больных зуба. За четыре сеанса мне предстояло показать ей всё своё остроумие, щедрость, готовность обсуждать сериалы и жениться. Аня не дала мне много анестезии, потому что лекарства – это вред. Благодаря её жадности, я показал также своё мужество.

Началось сверление зуба. Скоро семиклассник Алексей стал мне родным и понятным человеком. Аня спрашивала, отчего я так верчусь и откуда такие крупные слёзы. Ей нравились мои попытки отвечать сквозь десять её пальцев у меня во рту.

На втором зубе я показал, как люди отламывают ручки кресла.

– Вы напряжены. Вам больно? – спрашивала Анна, держа меня за язык теперь уже и ногой.

В тот день я мысленно добежал до Сатурна на руках.

В третий день я отвечал на все вопросы только «мамочки». Я морально перерос секс, деньги и пирожное-корзиночку с фруктовым желе. Догорели галактики, вечность закончилась, и только сверление длилось и длилось. В тот день я с Анной развёлся. Она даже не знает.

Четвёртый зуб понёс в соседний кабинет к доктору Швайцеру. У него вовсе нет никакой внешности, один сплошной опыт. С ним не стыдно быть собой. Я приготовился орать и перекусывать стальные инструменты.

Но доктор Швайцер опытный дрессировщик. В два укола он разделил мои душу и тело, вынул череп, починил и вставил обратно. Дух мой, никак с зубами не связанный, смотрел на это дело со шкафа.

Моя стоматологическая ориентация теперь – лысые старички. Анечке же мы желаем встретить киборга-мазохиста и экономить на нём лекарства сколько влезет. Я даже ревновать не буду.

Иллюстрацию вставлять не могу, меня от них трясёт.

До свидания.

* * *

Женщины считают свои фантазии невероятными. Один журнал писал, если бы мы, мужчины, узнали содержание, то поседели бы и грохнулись в обморок. Ниже шёл список сюжетов.

1. В электричке.

2. Внезапно.

3. Свинг.

4. Пилот и стюардесса.

5. Плётка и ругань.

6. Обмазаться шоколадом.

7. Все сразу.

8. То же что в п. 7, но на розовых лепестках.

Дальше текст обрывался, потому что наборщик, мужчина, уснул. Это была самая скучная статья об извращениях. Всё, что женщины считают увлекательным пороком (секс с незнакомцем, например), для мужчин просто секс.

В дамских фантазиях фигурируют цвета и торшер. Женщина точно знает, какую одежду с неё сорвали. Мужчина вспомнит только, что были трусы. Должны были быть.

Зато строка из песни «целовать песок, по которому ты ходила» для мужчин не поэтическая метафора, а быль из детства. Мужчина может искренне поцеловать статую в парке. Я сам в 12 лет был влюблён в скульптурную группу «Весна» напротив оперного театра. Бессердечная, холодная каменюка, как выяснилось при знакомстве.

Женщина не может разглядеть групповуху в пятнах Роршаха. Мужчина не может увидеть что-то другое.

Пляжный волейбол для женщины – просто спорт. Она не заснёт с трусами любимого человека под подушкой. В её голове полно чепухи и мало действия.

Вот история про это. Знакомый директор уговорил жену на секс втроём. Жена не хотела, но директор умел мотивировать. На одну чашу весов он положил приз – автомобиль, а на другую – вечный упрёк.

Он выполнил тысячу условий. Нашёл честную, скромную студентку. Не проститутку, согласную на секс втроём за деньги, а порядочную девушку, нуждающуюся в деньгах. Купил номер с видом на сосны. Заказал еду из ресторана. Он полностью оплатил вопросы морали.

И вот они собрались. Женщины сели по разным углам и молчат. Моргают. Богач намекнул, что пора бы стать распущенной и не играть словами. Девочки ответили, что Цветаева имела ввиду другое.

Было слышно, как за холодильником зевают тараканы.

– Почему бы нам не раздеться? – спросил директор прямо.

Дамы разделись. Как в бане. Сложили тряпочки и снова уселись в кресла.

Директору пришлось подать пример. Начал с жены, в знак уважения. Представил вдруг как выглядит его зад при взгляде из кресла студентки. Возможно, стоило нанять слепую девушку.

Отложил жену, перешёл к нанятой работнице. Теперь на зад смотрела жена. Ракета страсти, упала, даже не подпрыгнув.

Директор спросил, не хотят ли девушки заняться друг другом?

Те ответили – спасибо, что-то не хочется.

Сильно не хватало порнографической лексики. Директор попросил их хотя бы погладить друг друга. И не как котика или собачку, а вот так – и что-то показал глазами.

Девушки даже не ответили. Одна в окно смотрит, вторая маникюр ковыряет.

– Что ж всё так нелепо-то? – удивился директор. Плюнул и стал одеваться.

Жена спросила, всё ли ему понравилось. Ей было бы приятно знать, что он доволен, ведь все его мечты исполнены.

Сам по себе этот вопрос глубоко удовлетворил директора. Теперь он любит рыбалку. Ради неё не надо бриться хотя бы. И если в рыбной ловле не скрыто чудо любви, то я не знаю, чего ещё вам надо.

* * *

Я сказал: человек покорил Луну, мамонтов и Наталью Водянову не для того, чтобы пресмыкаться перед газоном.

Лара сказала, сегодня я предам газон, а завтра приведу в дом чужую голую бабу.

А я ответил, преследовать людей за ненависть к лопате – расизм.

Мы быстро вспомнили все нанесённые друг другу раны. Мы выскакивали из машины курить. Трижды произнесли слово «развод». Мы стали такими вежливыми друг с другом, что замёрзли лужи.

И при этом всём мы ехали в Нарву. Там нас разместили в лучшей гостинице, угостили лучшим рестораном, а мы всё равно молчали и смотрели в пол. Причём у меня была недовольная рожа, а у Лары прекрасные недовольные глаза. Наш мир – газон, плывущий на черепахе – шёл ко дну. Увлечённые обидой, мы не заметили, как согласились на экскурсию.

Александр – лучший экскурсовод мира. Он пришёл на работу в шлеме и в латах. За поясом меч, топор и кинжал. Завуч местной школы. Первым делом он взобрался на памятник и оттуда спрыгнул на меня.

– Вот так же чувствовали себя крестьяне, когда викинги прыгали на них с бортов своих боевых драккаров, – объяснил Александр, когда ко мне вернулось сознание.

У него полные карманы артефактов. Ларе он дал потрогать монеты и украшения, а мне – наконечники стрел и боевые топоры.

Потом Саша разыграл сценку «сожжение ведьмы на ратушной площади». Зачитал приговор, изобразил по очереди судью, толпу и ведьму.

Он кричал и мучился в огне так убедительно, что безлюдье центральной площади в этот солнечный день не казалось нам странным. Сашу слышно за три квартала. Каждое воскресенье, после его крика «сжечь ведьму», жители Нарвы говорят жёнам одинаковую шутку: «Смотри-ка, весь город тебя знает!»

Экскурсия набирала обороты. Мы сдали экзамены на средневекового сапожника, узнали стоимость коня, глушили рыбу каким-то бревном и строили крепость. Шли годы, началась война со шведами. Мы штурмовали редут от имени преображенского полка. Саша велел свинцовые пули держать за щекой. Также, за щёку следовало прятать деньги. Очевидный вывод, что Нарву населяли хомяки, Саша отверг.

Через три часа экскурсии началась Вторая Мировая. Пулемёт MG-42, мины, штыки и гранаты не поместились в Сашиных карманах, пришлось бежать к багажнику его авто. Отбивая атаки превосходящего противника, мы отступали к реке, потом наступали, целились в памятник. Пусть не сразу, но победили немцев. В опустевшем ноябрьском парке нас догнала милая женщина с усталыми глазами. Она сказал Саше: «Ну-ка домой, обедать! Попрощайся с ребятами!»

– Экскурсия окончена! – объявил Саша.

Мы с Ларой бросились обниматься. Столько пережили за 11 веков, какие газоны! Спасибо, что живые!

На прощанье Саша крикнул:

– В историческом смысле Нарва не хуже Лондона!

И помахал нам топором. Мы согласились. Глупо спорить с человеком, носящим в карманах краеведческий музей.

Ну и вот. Вчера устроитель моей английской гастроли попросил что-нибудь написать для лондонцев про их замечательный город. Я сразу сел и написал вот это.

* * *

Мать хотела, чтобы Полина иссохла и состарилась над учебниками. Но у Полины к 18 годам выросло всё для поцелуя. Срочно хотелось применить. Мать возражала. Она сама прикрыла однажды глаза в поцелуе, а когда открыла – 20 лет куда-то делись.

Полину сослали в Англию. Во фразе «языковой барьер» мать видела слово «барьер», в основном. А надо было – «языковой». И эта ошибка аналитического отдела стоила победы. Беседуя в одном баре о девичьей чести, Полина не смогла подобрать слов, вскочила на стол и танцем высказала недосказанное. И сразу получила ряд серьёзных предложений.

Полина выбрала молодого инженера Эндрю. Он работал на военном заводе. Его уволили раньше, чем он закончил фразу «моя русская невеста».

Он допускал, у Полины может быть мать. И она может приехать. Возможно даже, останется на ночь. Никуда не денешься, за красивыми ногами всегда следует какая-то неприятность. Во-вторых, канал «Дискавери» уверял: русским душно в Лондоне. Через день мать сбежит назад, к родным берёзкам и ручьям. Вот такой вот доверчивый человек Эндрю.

Он ожидал увидеть усталую женщину с добрыми глазами. Реальная мать оказалась крупней и глаза скорее безумные. Её не интересовала история страны. Она не хотела возвращаться в тайгу. Она превращала в тайгу всё, во что приехала. Начала с мелочей. Приготовила ряд блюд из несовместимых продуктов и заставила съесть. Высадила помидоры во дворе. Переставила мебель нелепейшим образом. Отодрала модные серые обои, прилепила оранжевые дули на зелёном фоне. Сказала, интерьер должен внушать оптимизм. Эндрю хотел спросить иронически, чем отличается мамин оптимизм от паранойи, но не решился.

Ещё мать пыталась сажать берёзы силами зятя. Канал «Дискавери» не говорил, насколько душно бывает Лондону вокруг одной единственной мамы.

Эндрю спросил у Полины:

– Как твоя матушка выдерживает тоску по Отчизне? И стоит ли так себя мучить?

– Дорогой, не сердись на неё, – ответила Полина. И закинула ногу на ногу. И дорогой перестал сердиться. За эти колени не жаль было ни Родины, ни принципов.

Стояла жара. Премьер-министр просил экономить воду. Англичане перестали поливать траву. Мать клялась, что тоже не поливает. Но мокрый шланг и счётчик воды уверяли: врёт! Отрицание фактов в её культуре считалось не враньём, а гражданской позицией. Полине всё чаще приходилось закидывать левую ногу на правую и наоборот. Эндрю с трудом выносил изумрудный позор перед своим домом.

– Завтра патрульный вертолёт будет расстреливать всех, кто поливает газоны, – сказал зять за ужином. – Так решило правительство.

– Как это мудро! – ответила мать. Ей не жаль было автоматической поливалки. Что угодно за радость укрощать зятя.

Английский муж считается у нас скорее пакетом акций, чем мужчиной. И как ни глупо мыть посуду государственной облигацией, мать не могла сдержаться. Ибо зачем ещё оно, если его нельзя перевоспитывать?

Наслаждение могло бы длиться вечно. Но вдруг закончилась виза. Мать приготовила праздничный ужин. Вдруг наколдовала хреновуху. Хрен английский, сказала, водка тоже.

Несмотря на общую атмосферу горя, Эндрю много шутил. После первой рюмки вспомнил как ему не нравились обои, вначале.

После второй спел песню «ложкой снег мешая, ночь идёт большая».

После третьей угрожал застрелиться, если мать не останется в стране нелегально.

Утром он вёз маму в аэропорт, не тормозя на светофорах. Он готов был сесть в тюрьму, лишь бы счастье улетело. Потом, конечно, писал трогательные письма, называл маму мамой. Холодца просил прислать, лицемер.

Практика показала, 2501 километр – прекрасное расстояние для родственной любви. Путешествовать надо туда, где вас ещё никто не знает. Примерно поэтому я и собрался в Англию. Приходите 7 февраля обниматься.

* * *

Лена испекла пирожки. Четыре разных начинки: рыба, капуста, грибы, баранина. Огромная миска.

Народ воодушевился. Молодец, Лена! Рукодельница! Какие с капустой?

Лена сказала, вот эти. А эти с рыбой. А эти с бараниной и с грибами.

Для нас все пирожки на одно лицо. Это для Лены они как дети, со своим характером, начинкой и выражением глаз. Лена нечётко показала, где кто. Случилась неловкая пауза.

Грибы были бы кстати. Многие хотели бы посмотреть в Новый год комедийную какую-нибудь галлюцинацию или боевик. У Лены спросили прямо, в каких пирожках какой сюжет.

Лена снова ответила неопределённо. У неё старое программное обеспечение. Вот тут, говорит, грибы, тут капуста, рыба, баранина. Раз начав, она должна всё перечислить. Аудитория же к четвёртой начинке не помнит предыдущие три. Праздник же. Диалог повторялся бесконечно.

– А ты, Лена, та ещё напёрсточница! – сказал один шутник.

Лена обиделась. Она старалась, начинки крошила. А в ответ насмешки.

Шутник раскаялся и укусил пирожок наобум. И сломал зуб. Ему сказали, какой ты счастливый, Витька. Не глядя, нашёл монету, запечённую на счастье. Одно слово, бизнесмен.

Кроме шутников и бизнесменов, за каждым столом найдётся женщина-ангел, которая всех мирит. Она успокоила Лену и наврала шутнику, что зуб цел. Она сказала, а давайте гадать по начинке! Пусть грибы сулят нам волшебные путешествия, капуста будет к деньгам, баранина к нежданному развитию ума. Рыба к любви.

Никто не стал спорить с транскрипцией рыбы. Женщина-ангел должна говорить слово «любовь» хотя бы раз в час, иначе помрёт.

За каждым столом есть также женщина-хвастунья. Наша захотела рассказать о Барселоне. Случай с пирожками навеял.

Хвастунья гуляла в каком-то испанском парке. Вдруг что-то мокрое и вонючее пролилось на неё. Подбежали две женщины, сказали – это птицы нагадили!

Нашлись вода и тряпочки. Женщины быстро отмыли хвастунью от денег и документов. Мокрая и нищая пришла она в полицию.

– Вас ограбил футболист? – спросил полицейский.

– Нет.

– Заблудившийся турист с картой?

– Нет.

– Милая цветочница?

– Нет.

– Женщины и птицы?

– Да!

– То-то же! – обрадовался полицейский.

Он гордился знаниями и опытом. Он не побежал с пистолетом в парк. Но пообещал послать специального лектора, который подарит воровкам брошюру о радостях честной жизни.

Мы все ужаснулись содомии, царящей, слава Деду Морозу, не у нас. В их Барселоне футболист бегает вокруг вас с мячиком, турист не знает куда идти, цветочница суёт в лицо фиалки. Итог один – очень чистые карманы. В роли птиц, кстати, выступают цыганские дети с брызгалкой.

Тут женщина-ангел призналась, к ней тоже подходили цветочницы. Это было в Севильи.

– Обворовали?

– Ещё чего! Я крикнула им «а ну-ка на хер отсюда», они и отстали. – Так сказала женщина и добавила рефлекторно: – Любовь!

Все согласились, что Испания и пирожки – лучший способ открыть для себя новых людей – бизнесменов, ангелов, футболистов, цветочниц. Новый год вообще развивает всесторонне, ум тоже. Причём ум вскоре рассасывается, а баранина, рыба, грибы и капуста остаются с нами навсегда. Обожаю этот праздник.

* * *

Вите 8 лет. Его пригласили играть в театре. Роль не сложная, сын Медеи. Во втором отделении Медея выносит убитого ею ребёнка. Это и будет Витя. Ему надо красиво обвиснуть – и всё.

Напомню сюжет. Ясон влюбился в Главку. Медея в ответ убила детей. Другого способа выразить грусть не придумала. Мне кажется, написать такое мог только законченный мужчина и немножко идиот. И это всё, что нам стоит знать о древнем греке Эврипиде.

Критически важен вес артиста. Медея не должна хрипеть, кряхтеть и спотыкаться. Ей положено легко вынести и показать. Витя идеально подошёл. Он талантливый, а главное – худой.

Больше всех обрадовалась Витина мама. Она позвонила всем. Даже свекрови. Бабушка ответила, что Витин талант целиком от папы, а от матери у ребёнка только нос набок. Неважно. Всё равно счастье в дом.

Вместе ходили смотреть спектакль с предыдущим мальчиком. Он играл ужасно. Обвисает будто без внутреннего монолога. И на поклон не вышел.

Режиссёр сказал, в их театре бешеный расход детей. Дети постоянно вырастают. Ясон, для сравнения, играет сорок лет без всяких признаков распада. Про Медею вовсе говорят, что она настоящая, с тех ещё времён сохранилась. Она режиссёра поправляет словами «всё не так было».

Спектакль потряс Витю. Он сказал, что ему не хватит таланта. Мать успокоила, обвисать можно и со средними данными.

Витя стал много есть. Пришлось ограничить, чтобы не вылетел из искусства раньше времени.

Он вскипятил градусник, симулируя простуду, жаловался на давление. Мечтал о каком-то пожаре. А в театре вдруг упёрся – не буду играть и всё.

Мать объяснила: такой шанс раз в жизни выпадает. Это же честь! Все будут гордиться Витей! Лучший театр в Выдропужске!

Витя сказал, плевать на гордость. Он просто не хочет умирать пока что.

Некоторое время мать хлопала ресницами.

А Витя разошёлся. Сказал, не настолько это великая пьеса, чтобы убивать по ребёнку за спектакль. И маменька могли бы поменьше любить театр, а побольше его, Витю.

Тут все стали смеяться. Мама обняла Витю и назвала дурачком. Сказала, мы же не семья шахидов, мы гордимся живыми. В театре вообще никто не умирает взаправду. Всё только врут и притворяются. Витя тоже будет притворяться. Иначе мама первая бы не пустила Витю в артисты.

Тут пришёл режиссёр и научил так обвисать, чтобы зал рыдал и верил.

Ну и вот. Прошло 16 лет. Сейчас Витю зовут работать программистом в Google, а он отказывается. Устроил театр в старой кочегарке. Притащил фонари, стулья, тряпки. Набрал где-то тощих истеричек. Все вместе ставят «Галатею». Курят и матерятся без меры. Мать называет Витю шибанутым театралом. Но глядит с бесконечным восторгом.

* * *

Парикмахера Таню звали замуж, чтобы не платить за стрижку, в основном. Трижды грабили. Лишь умение поджечь струю лака для волос спасало бизнес.

Однажды сквозь Танину парикмахерскую пробежал человек с топором в спине. Следом пробежал его лучший друг со вторым топором в руках. В тот день Таня захотела уехать на юг. Туда, где права человека распространяются также и на парикмахеров.

Проще было бы притащить юг в Подмосковье, но Таня справилась.

В новой стране ей предложили две работы: в мужском салоне и в передвижной парикмахерской для собак.

Салон не подошёл. Там эпилировали зону бикини геям. Если дёрнуть гея за волосы в паху, оказалось, он орёт как простой мужик. Взвесив условия труда, Таня подумала «люблю собак!»

Ей выдали фургончик с ванной, феном и косточками. Первая собака-клиент жила в роскошном доме. Дверь открыла горничная. Таня сказала, стрижка собак, заказ номер такой-то. Горничная пожала плечами и отвела Таню к огромному людоеду. Таких редко стригут из-за высокого расхода парикмахеров. Других собак в доме не было.

– Обед! – обрадовалась собака.

– Как быстро пронеслась жизнь! – удивилась Таня.

Клиентка щёлкала зубищами. Она не хотела стричься. Но всегда хотела съесть парикмахера.

Горничная помогать отказалась. С её слов, зверь был послан на землю воздать людям за грехи. В день, когда лопнет его цепь, погаснет солнце. Горничная не хотела бы торопить события. Но согласилась отправить в Россию останки парикмахерши, если таковые случатся. Она сварила кофе и села смотреть как тёмные силы едят дураков.

Таня называла пёсика зайчиком и пусиком. Предлагала колбасу и деньги. Показывала на местной кошке плюсы современных стрижек. Собака не слушала. От каждого её рывка город чуть-чуть сползал к морю.

Таня пробовала гладить собаку лопатой и чуть не потеряла руку.

Горничная вскакивала и кричала: «Брава торрера».

Таня не хотела славы. Ей нужны были деньги. Вдруг она расплакалась. Опустилась на землю и рассказала, что такое декабрь. И какая это грустная хрень, мужчины Нечерноземья. И как дорого бывает обороняться лаком для волос. И как кричат эпилируемые геи.

По Таниным слезам собака всё поняла про город Электросталь. И подошла, и поцеловала Таню в мокрый нос. И постриглась потом с некоторым даже удовольствием.

Позвонили из диспетчерской. Спросили, почему шпиц из дома № 7 до сих пор не стрижен. Так Таня узнала, что перепутала дома 7 и 17. Она сбежала, не подумав даже, что стоило вытереть отпечатки и пристрелить горничную.

Хозяин большой собаки удивился, когда увидел. Он выращивал боевого мутанта на случай войны. Но неведомая сила, притворяясь женщиной, пришла и постригла оборонный проект как простого ёжика. Что это, если не насмешка над военными доктринами некоторых южных стран?

Хозяин приезжал знакомиться с Таней, но замуж не позвал. Хоть мы все были бы не против. Ссыкло средиземноморское.

Теперь декабрь. В Танином саду плодоносят апельсин, лимон и что-то белое. Два её бульдога жрут, храпят и мусорят не хуже обычного мужа. И только очень капризный человек захотел бы чего-то ещё.

* * *

На даче завелась мышь. Лара говорит, что я, как мужчина, должен «поймать эту дрянь, пока она не съела нашу дачу».

Я просто уточнил, должен ли мышей ловить кот, или всё-таки я?

В отсутствие кота его обязанности переходят ко мне, пояснила Лара. Спать, жрать и гадить я уже научился, пришла пора охотиться. Или я не чую запах дичи? Где мои инстинкты?

Для меня дичь начинается с медведя. Но Лара не хочет ждать, когда из щелей полезут медведи. Она пригрозила позвать на помощь соседа Янку.

Этот Янка портит мне всю дачу. Он и траву косит, как Зевс, и коров не боится, и дрова ворует лучше меня. Теперь он ещё и мышелов.

Я купил дудочку а-ля происшествие в Гаммельне. Сыграл «куда уходит детство», потом полонез Огинского. Мышь не отреагировала. Зато пришла соседка, предложила добить того, кого мы тут режем.

Тогда я собрал ловушку из труб и противовесов. Инструкцию нашёл в «Ютубе». Ролик называется «40 мышей за три минуты». Приманку мы купили в магазине. Лара выбрала для мыши кукурузные палочки за 1 евро. Я сказал «жирно будет» и взял овсяные хлопья за 30 центов. Продавщица решила, я жалею для Лары кукурузы. Она впервые увидела такого жмота.

«Ютуб» рисует мышей тупыми тварями. Это не более чем голливудский штамп. Настоящая мышь знает физику и умеет читать. Она экстраверт, выходит к нам смотреть на огонь в камине, садится в центре комнаты. Ловушку из труб и палок она посетила, всё съела и вышла с чувством глубокой признательности.

Тогда я купил ловушку из клейкого картона. Мышь должна была прилипнуть.

Всё разложил, насыпал хлопьев. Мышь сожрала и картон, и клей, и хлопья. Такой прекрасный аппетит у человека.

Я изучил все виды капканов. (Некоторые бьют по пальцам просто так, от скуки). Я ночевал на кухне с арбалетом. Слышал ироничный смех из-под камина. Для нас с мышью эта дача стала слишком тесной.

А потом она утонула. В унитазе. Сама.

Когда у Лары хорошее настроение, она говорит, что мышь хотела пить и поскользнулась.

Если Лару рассердить, то мышь утопилась, потому что жить со мной невыносимо.

На самом деле, сработала дудочка. Не сразу, потому что я не Диззи Гиллеспи, и не могу топить клиентов с двух нот.

Так впервые кто-то сдох от моей музыки, как и предсказывала Лара.

* * *

Сами вы мужчина![3]

Я сижу дома, немножко работаю, много готовлю. Жена возвращается поздно, сердитая. Ест из кастрюли руками, не замечая, как тонко играют базилик с тимьяном. Уверяет, я сговорился с налоговой инспекцией портить ей нервы. Ей ещё повезло, что я лысый. Не могу переложить локон слева направо и ждать эмоциональной оценки.

Очень хорошо также, что у меня, как хозяюшки, нет сисей. Иначе я бы трогал себя за грудь целыми днями, забросив прочие дела.

Отработав много лет сантехником, я стал ярым феминистом. Выступаю за право женщин долбить бетон перфоратором. А знаете, как ведёт себя канализационный трос, когда заклинит? Он хочет убить своего сантехника. Бешено вращается и колотит железной ручкой. Чтобы выжить, надо уклоняться и прыгать как д’Артаньян. В спортзалах такое называется кроссфит и стоит огромных денег.

Несмотря на возможность бесплатного спорта, феминистки редко выбирают профессию «сантехник». Им больше нравятся «банкир», «депутат» и «менеджер купания в Индийском океане».

Феминистки уверены, эти профессии мужчины распределяют тайно, по пятницам, в гараже, сравнивая длины своих шпаг. Я, впрочем, хотел поговорить о кастрюлях.

Друг Валера сказал жене (своей), что она преувеличивает сложность ведения домашнего хозяйства. И выжил после этой дерзости. Но вызвался принять гостей, включая тёщу, с ужином и напитками. И честно рассказать потом, было ли трудно.

Жена Елена пообещала в случае его победы не требовать помощи, когда Валере некогда. То есть никогда не требовать. Кто прошёл через брак, тот понимает, эти двое поставили жизни на кон.

Мусорное ведро не вошло в договор. Оно, по сути своей, от бога, должно выноситься, когда ты намылил голову, наколол сосиску или прицелился в фашиста. Встать с дивана и выйти голым в ураган – вот наша национальная идея, наша скрепа и устой.

Квартиру Валера убрал по укороченной программе. Запихнул всё в шкаф ногой. Что станет с человеком, который отопрёт дверцу шкафа под таким давлением, Валера не подумал.

Он всё купил заранее. В день Х проснулся рано и до вечера бил посуду, обжигался и заклеивал порезанные пальцы.

Женщина готовит легко: два листика, три дольки, пять капель, слеза и лепесток. Чем меньше салата, тем он вкуснее.

Валера не такой. Он собрал все листики, все дольки, сыр, помидоры, сухари, литр масла и половинку свиньи. Такой салат, попав в человека, проламывает весы до первого этажа. Пароход, заправленный таким салатом, срезает излучины рек по полю. И не всякая бетономешалка согласится провернуть это вкусное блюдо.

Вторую полсвинью Валера запёк в картошке с чесноком и перцем. Полтора часа ушло на хирургическое разделение еды и противня, сросшихся в единый феномен.

Потом концентрат борща. Валера добавлял и добавлял компоненты. Мясо, лук, помидоры, всего казалось маловато. В результате, вода тупо не поместилась. Автор требовал считать борщ не твёрдым, а просто густым.

На десерт был сварен барбадосский ромовый пунш. Горячий алкоголь кого угодно превращает в человека. Тут просится шутка про тёщу, но слишком жирно просится.

Жена Елена говорила гостям:

– Валерочка сам готовил. Такой молодец!

И добавляла шёпотом: «Активированный уголь, имодиум, противосудорожное, аптечка, всё наготове. Просто моргните».

Умные гости хвалили угощение. Тупые ели молча. Валера следил за количеством съеденного. Людей без аппетита записывал в подлецы, скоты и мрази.

И вот настало время пунша. Валера внёс чашу. Гости сказали: «Оооо!»

Это значило – цвет напитка прекрасен, и запах, и эти фрукты! Скорей наливай, прекрасный хозяин!

Валера сделал шаг, споткнулся и – ааах! Все шесть литров выплеснул на так называемую маму практически бывшей с этого момента жены.

– Отличный пунш! – заметила тёща, рефлекторно облизывая причёску. – И температура удачная. И аромат.

Гости вскочили, стали успокаивать Валеру и маму, стараясь к ней не прилипнуть. Валера повернулся к жене, сказал:

– Ты! Ты подставила подножку!

Елена вскочила:

– Ты параноик! Неудачник! Совсем спятил!

И убежала плакать в спальню.

Теща говорит:

– Это подло, Валера. Любой может споткнуться. Но зачем говорить ТАКОЕ?

И показала глазами на спальню.

Вместе отмывали тёщу, пили за дружбу и победу. Супругов заставили целоваться. Вечер закончился хорошо, про уговор не вспомнили.

А недавно Валера рассказал: Лена призналась! Была-таки подсечка! Лена сама не знает зачем. Разум в женском организме редко чем-нибудь управляет. В отличие от любви, которая на всё способна. Хорошо ещё не застрелила.

Лена сказала:

– Ты сам виноват! Если бы ты выиграл спор, я бы ужасно обиделась! Думать же надо головой, прежде чем так хорошо всё делать!

– Как ты могла! – кричал Валера, не слишком уже сердясь.

А теперь, внимание! Женский ответ!

– Ты облил тёщу горячим и липким варевом! На глазах у всей родни! Разве не об этом ты мечтал последние 15 лет? Чем же ты теперь недоволен?

Валера вынужденно признал, что праздник удался.

Всё это – яркий случай полового диморфизма. Справиться с домашним хозяйством мужчина может. А остаться после этого невиновным – нет!

Тут мне следовало бы взять перфоратор и многозначительно пойти долбить бетон. Но не могу. Плов готовлю. Вечером придёт жена, разберёт мои ошибки. Я похвалю её за ум и знания. Потом мы откроем вино. В общем, всё хорошо у нас.

* * *

Один мужчина заметил, что жена использует секс как снотворное. И страшно оскорбился. Он думал, их связь держится на неземных наслаждениях, разработанных им лично. Он считал себя орудием любви, от которого нет спасения.

Сначала он тыкался носом в различные её суставы, называл жену лисёнком и рыжиком.

Потом развивал сюжет. Поглаживал там и сям и вдруг – колючий поцелуй в южный полюс. Жена иногда хохотала, иногда взвизгивала. Не знала, как реагировать на счастье.

Потом кульминация. Четыре минуты ярости, рык! Фестиваль силы и выносливости!

Кто не понимает, четыре минуты – это два раза по две или восемь раз по полминуты.

И вдруг всё оказалось ложью! Пятнадцать лет эгоизма и двуличия! И эти её слова – «ты мой сладкий!..» Столько лет она недоговаривала главное: «…а теперь иди, побегай с ребятами, мама хочет отдохнуть».

Мир взорвался после слов «согрей меня, а то не спится».

Чисто механически, на прощание, он поцеловал жену куда надо. Кульминация растянулась на рекордные 4:30. Не мог сосредоточиться.

В финале она назвала его сладким, отвернулась и заснула. Холодная, фригидная змея.

Обидней всего в кровати, когда ты горишь чистым пламенем любви, а тебе навстречу распахивают ноги из одолжения!

Мужчина объявил целибат. Навсегда. Чтоб она поплясала, как та стрекоза на морозе. Он верил, что сможет. В конце концов, самое несгибаемое в любом мужчине – именно воля!

Ломка началась с отрицания. Он убеждал себя в расстройстве слуха, думал, что ослышался.

Потом гнев. Хотелось нагрубить. Может даже, разбить тарелку.

Потом чувство вины. Он ведь мало старался. Следовало дарить бусики и куда-то втягивать живот. Бриться чаще. И картину эту хренову прибить.

Потом молчал опустошённо, смотрел в окно. Жить не хотелось.

Потом принял себя нового, непорочного. Выбросил фото Моники Беллуччи. Наверняка такая же дрянь.

Короче, тяжёлые выдались шесть часов.

Она пришла с работы и не заметила даже, что уже в разводе. Спросила, чего кислый. Ничего не кислый, разумеется. Всё очень хорошо. Даже картошку почистил.

Потом 23:30, критический момент. Она говорит:

– Ну иди, я тебя жду.

А он такой ехидный:

– Что, бессонница?

– Нет, вообще-то.

Выложила из-под одеяла красивую ногу и сразу захрапела. Мелодично так, по-женски. Его снова потрясли отрицание-гнев-вина-торг-принятие, только теперь он уложился в минуту. И решил «какого хрена!». Полез, потёрся носом о суставы и назвал её рыжиком. С тех пор по вечерам готовит потрясающий кофе во имя великой бессонницы. Потому что в любви важен не повод, а результат.

Теперь давайте перенесёмся в юность и сменим пол персонажей.

Приходит Маша, рассказывает:

– Я ему отправила 14 СМС, он ответил только на 7. Значит, не было никакой любви? А только эгоизм и двуличие? Дважды пересчитала, всё точно, 14 и 7. Потом сердилась, вспоминала грубые слова. Потом корила себя за неумеренность. Потом ревела. Но теперь понимаю, ничего не изменишь. Надо принять неизбежное и разойтись.

– А он знает, что разводится?

– Нет. Сидит, в танки играет.

У меня самого простуда, кашель, голова протекает. Я в аэропорту пил морс со льдом. Теперь пневмония. И я готов поддержать любое решение, только отстаньте. Из последних сил объясняю:

– Маша, не спеши. У парней тоже бывает фантазия. Проживи с ним 15 лет, это будет лучшая месть. За все выдуманные тобой обиды он себя накажет сам. Со временем.

Маша всё взвесила и сказала «хорошо». Приготовила мидии с брокколи в сливочном соусе, сложила в баночку и пошла мириться.

* * *

Нас позвали замуж. Это финал. Я прошёл Игру!

Пошаговая стратегия ОТЕЦ начиналась с простых заданий. Нащупать и соединить в темноте две фигуры. Помню, было много радости.

Теперь же, на высших уровнях – нуар и треш. Я плету интриги, слежу за кустами в бинокль, не сплю вообще никогда.

Пару дней назад так называемые дети пошли гулять в лес. И случайно вышли к моргу. И тот, кого я называю про себя «потерпевший» сказал:

– Маша, вот если бы я позвал тебя замуж возле морга, ты бы что ответила?

Маша отвернулась, пряча побежавшую через лоб строку «Mission completed».

Она сказала:

– Это оскорбление ты смоешь своей заботой и подарками лет через пятьдесят только.

(Мало кто знает, на что готова Маша за простое яблочное пирожное и капучино).

Мне запрещено называть кавалера жертвой. Поэтому ниже будет много местоимений.

Он спалился. Как минимум единожды. Он подумал слово «свадьба». И теперь пробует это слово на язык.

Морг встретился случайно. В соседнем лесу, в лабиринте осенних аллей, есть также больница, хоспис и кладбище. Куда ни приди, предложение руки и сердца прозвучит двусмысленно. Зато сколько места для английских шуток про синеватых свадебных гостей, мало едящих и всем довольных! А песня Баскова «Все цветы для тебя», исполненная на кладбище? В наше время не умели любить так остроумно.

Он живёт в соседнем доме. Маша натолкла в овсянку мёду с яблоками, понесла Ему завтрак. Был сильный ветер. Овсянка окаменела, как девонский аммонит. Я кастрюльку потом отмывал стамеской. Потерпевший всё сгрыз. Это ли не лучшая похвала хозяйке! Любить, не жалея зубов!

Из новых элементов периодической таблицы Маша готовила также сырники, манку, кабачок и блинчики с мясом. В ответ он сделал ей предложение у дверей морга. Может, и не хотел этим ничего выразить, но всё-таки выразил.

В нашей семье никто не повар. За исключением меня в день сотворения щей. Все хвалят мои щи не потому, что я занимался греко-римской борьбой и склонен к ярости. Там много вкусного. 11 ингредиентов, 70 % мяса. Каждая вторая кастрюля успешна. У ракеты «Протон» удачных пусков больше, но она сама проще. В ней всего три части – железо, топливо и космонавты.

Иногда Маша говорит своему мальчику:

– Это что! Вот мой отец варит супер-щи! Однажды он уедет на дачу, а щи останутся. И тогда я тебя угощу. В этот день ты всё поймёшь про моё детство. Узнаешь родню и предков. История восточных славян отпечатается в твоём мозгу с первой же тарелкой. Вот такое это блюдо!

В конце фразы Маша жалобно всхлипывает на всякий случай.

Вчера она сказала, Он придёт. Не забирайте суп с собой на дачу. Не знаю, откуда в Маше такое бесстрашие. Ни разбойников, ни свадебных авантюристов у нас в роду не было.

Сейчас три часа ночи. Я, как последняя проститутка, готовлю идеальные щи. Старые вылил, в них было три изъяна. Всё ради мальчика, который позвал нас замуж в сослагательном наклонении перед воротами морга.

У меня 82-й уровень. Что ты делаешь со мной, Игра, прекрати.

На картинке простая сицилийская студентка несёт завтрак своему жениху Ихтиандру.

* * *

Маша поступила в институт. Её группа едет в лес, знакомиться. Маша требует с меня коврик, спальный мешок и алкоголь.

Я сказал:

– Коврик и алкоголь нужны тем, кто хочет сломать свою женскую судьбу. Для начальной дружбы хватит обмена книгами. У нас прекрасная библиотека, писем Чехова двенадцать томов. Можешь привести домой краснеющего очкарика. А лучше молодую преподавательницу. Нет ничего приятней дружбы под присмотром отца. Я лично куплю вам кефир, если хотите безумств. Кто не считает кефир алкоголем, может идти спорить об этом с дорожной полицией.

Но в Маше что-то сломалось. Она просится в лес с другими дураками. Говорит, что ей 18. Купила три литра сангрии в пачке. Взрослая жизнь или даже замужество ожидало её в те выходные.

Поездку придумали «какие-то второкурсники». Везут «куда-то». Еврейские матери просят сначала их зарезать, а потом уже идти в такой поход.

Я выдал Маше нож-выкидуху и шило. Сказал, когда потеряешь выкидуху, вонзи шило в бедро насильнику и немного покрути.

И обнял дочь на прощание.

Маша сказала:

– Ну папа!

И уехала. Обещала писать часто-часто.

Первое СМС пришло через час.

«Здесь 50 девочек и 2 мальчика. Запись на изнасилование закрылась мгновенно. Староста говорит, мест нет даже за взятки».

Второе СМС:

«Какие-то бородатые мужчины гоняются за девочками».

Третье СМС:

«Шучу. Мы сами тут за всеми гоняемся».

Больше писем не было.

Когда-нибудь, будучи глубоко беременной, Маша будет скучать по трёхлитровым пачкам сангрии.

Вернулась через два дня. Недовольная. Говорит, дурацкие посвящения. Поедание нутеллы из детских горшков, ориентирование в купальниках. Игра в города на раздевание. Вообще всё на раздевание. Или вот, например, задание: поэтически воспеть любую часть тела соседа. Следующее задание – поцеловать воспетое. Мальчику № 2 выпало целовать палец ноги девочки. Дошутился, сказала Маша.

Я подозреваю, мальчик доволен. Возможно, именно немытый палец ноги станет осью его эротических фантазий. И вообще ребята хорошие подобрались, удачный институт, я считаю.

Но Маша говорит – ужас! Позор, а не сверстники. Как ты был прав, отец! Все шутки про зады. Где конкурс средневековых танцев? Где викторина по поэзии Серебряного века?

То ли дело на соседнем факультете. Подружка рассказала. Тоже ориентирование, но ночью, абсолютно голыми! Никакого ханжества, ноль полумер. Ещё там красили акварелью соски. Сплошные творчество и доверие! Подружка в полном восторге. Надо было поступать на математику, эх.

В наше время за дружбой отправляли на картошку. Очень скучно. Первые одиннадцать томов Чехов написал именно на картошке, я уверен.

До сих пор некоторые сокурсницы вспоминаются мне исключительно в четвероногом виде. Встречая их потом прямоходящими, я вынужден был знакомиться заново.

То ли дело теперь. Жёлтые соски – Света, красные – Людмила. Легко и приятно запоминается. Завидую, короче, современной молодёжи.

* * *

Дочь Мария на себе изучает устройство любви. Застал её в восемь утра, в прихожей, в красных трусах, рыдающей сквозь макияж. Говорит:

– Сейчас пойду, верну ему ключи от его квартиры.

Обычно ключи дают, чтобы кто-то поливал цветы. Но Маша и дома-то цветов не поливала. Интересно, на что рассчитывал этот мальчик?

Маша сказала, что это не трусы, а «шорты для бега». Всё равно многовато голых ног. Если бы мне в таком виде возвращали ключи, я бы оторвал себе руки, лишь бы не прикасаться к связке.

Когда мне отдавали ключи, самый большой ключ оставил синяк на моём лице. По форме он был как бы от старинной крепости, на самом деле от гаража. Завидев этот символ разлуки, друзья говорили мне вместо «привет» – «о, тебе ключи вернули!»

Я запретил себе паниковать. Просто парень оказался маньяком, или роботом, или умер – в жизни случаются вещи пострашнее. Например, муж моей тётки болел за «Манчестер». С её слов, любой другой недостаток был бы лучше этого.

Я обзвонил знакомых женщин и спросил абстрактно:

Если какая-то бытовая размолвка, например под кроватью вашего мужчины расчленённая проститутка, и он «не знает» как эта дрянь сюда попала, – что бы вы сделали?

Второй вопрос: незнакомая девушка (18 лет, 167, 57, блонд., полгода в отношениях) рыдает в прихожей, в трусах и в макияже. На что лучше ставить, на развод или на свадьбу?

Маша сказала, что вернётся через десять минут. Но ни через одиннадцать, ни через даже двенадцать не пришла. Я порывался пойти следом, помочь отдать ключи. Маша сама ни голову свернуть не умеет, ни топор метнуть как надо. Потом, на вопрос прокурора откуда эти сожжённые города, я бы ответил прямо – «все отцы в нашей родне так расстаются с любимым парнем».

Лара не пустила меня и отобрала боевые вилки. Она сказала:

– За десять минут ключи вернуть невозможно. Сначала женщина должна объяснить свою позицию. Причем так, чтобы он понял, астрология – это серьёзная наука, и в лифте целоваться надо каждый раз.

(Маленький лайфхак для парней: если хотите сохранить отношения – тупо ничего не понимайте. Перебивайте докладчицу, сбивайте с мысли, отвлекайтесь на котят и радугу. Женщины и сами так делают, когда не хотят понять устройство судового дизеля.)

Домой в тот день Маша не вернулась. Прислала СМС – «помирились!».

Оказалось вот что:

Они хотели вместе побегать с утра. Но не договорились где и во сколько. И ещё, Маша не взяла с собой телефон. Поискав друг друга в разных местах в разное время, каждый пошёл своей дорогой.

А теперь следите за пальцем.

Сначала он звонил, но Маша не брала, потому что телефон дома.

Потом Маша звонила, но он был в душе.

Тогда Маша обиделась и перестала брать трубку.

А когда через 16 (шестнадцать) минут обида прошла, он уже сам обиделся и не брал трубку целый час.

И конечно, жить с человеком, который не отвечает на звонки любимой женщины нет никакого смысла.

Тут-то Маша и пошла возвращать ключи, но получила только два новых засоса. Вот так чьё-то неумение запоминать важные детали делает седым даже лысого отца.

Я всё важное теперь записываю прямо в «Фейсбуке».

Например:

Никогда, никогда не соединять в одном предложении слова «послушай, любимая», «весы» и «эклеры»!

* * *

Одна взрослая дочь ходила печальной. Её абстрактный отец спросил почему ты грустная.

– Понимаешь, мы вроде бы предохранялись… – ответила дочь.

Всё сделалось вмиг голубым и зелёным. Прошли апатия и зубная боль. Путешествовать расхотелось. Пропал интерес к развитию дачи. Запас денег из нормального стал ничтожным.

Чтобы стать отцом, достаточно поздравить с 8 Марта случайную женщину.

Чтобы НЕ стать дедом, нужно носить ожерелье из человеческих ушей, и раз в месяц бегать по району с окровавленной саблей.

Знакомый мафиозо говорит, женихи его дочери даже цветы дарят в костюме радиационной защиты.

Наш абстрактный отец не вступил в мафию, когда звали. И теперь пожинал плоды. Он сказал взрослой дочери:

– Давай без глупостей. Что принесёшь – всё будет наше. Ребёнок – это не конец света, несмотря на схожие признаки.

Отец вспомнил, как готовить домашний творог с бананом. И что, если у ребёнка холодные ладошки, значит температура растёт.

Он наметил себе переклеить обои. Кроватку купить по объявлению. Записаться в детский сад. Договориться о скользящем графике на работе. Гулять с коляской собрался в сквере за школой, где насрано, но зелено.

Женщины любят ёмкие фразы. Предложение «Мы вроде бы предохранялись» круче романа «Гордость и предубеждение», в котором за 600 страниц ни одной действительно неловкой ситуации, а всё только шуточки и танцы.

Также женщинам нравятся двойные смыслы. Например, шутка о бурундуке. Напомню:

Абстрактная женщина сказала мужу:

– Юра! У нас две полоски!

– Две полоски? Ты купила бурундука?

Тут мужчины пожимают плечами, потому что не знают, как выглядит тест на беременность. А женщины хохочут.

Через три дня взрослая дочь сообщила своему абстрактному отцу:

– Бурундука не будет.

Заметьте, эта фраза круче уже двух романов. В ней сначала всё случилось, а потом всё рассосалось.

А отец-то уже сделал мысленно ремонт, установил кроватку, составил меню, где 100 % витаминов. Он приготовился не спать до 2024 года. В четвёртый раз отучился в школе (тоже мысленно). Вырастил из сюрприза хоккеиста или балерину.

Целая жизнь вдруг развеялась. Снова можно было ехать на дачу, пилить старую яблоню. Только зачем это всё, без бурундука.

Теперь, если спросить, как провёл выходные, абстрактный отец изможденно падает лицом в стол. И молчит. Он не умеет изъясняться так ёмко и многозначительно, как это делают женщины.

* * *

Маше 18. У неё свидание. Напялила самые облегающие штаны.

– Что это? – спросил я. – У нас два прадеда священники, один академик и один цыган. Откуда эта тяга к пороку и голым ягодицам? И где ты взяла грудь? Тебя же примут за женщину, которая хочет любви!

Я предложил одеться просто и эффектно: свитер до колена, лыжные штаны. Рассказал правила свиданий для женщин.

1. Первый поцелуй не раньше помолвки.

2. В подъезды не входить.

3. Ницше не обсуждать.

4. Домой не позже семи.

И это ещё повезло, что я отец-пофигист. Будь я мать-истеричка, правила были бы намного жёстче.

Когда-то и на мне лежал покров невинности. Но однажды провожал Юлю, и неведомая сила затянула меня в подъезд и отцеловала там до синяков.

Мужчины не любят целоваться дольше четырёх часов. Начинают возиться, просятся присесть, отвлекаются. Я навсегда запомнил все трещинки в этом подъезде и как по-разному булькали его радиаторы.

На второе свидание Юля пригласила к себе. Как воспитанный гость я принёс подарок – книгу «Камасутра». Подарил, а сам сел в ногах, стал смотреть как Юля читает. Она прочла все триста страниц. И ничто в её лице не поменялось. Она сказала: ну всё, прочла. Некоторое время мы сидели молча. Потом я предложил выйти в подъезд, поцеловаться. Тут припёрлась её бабушка, наше время истекло.

В третий раз я пришёл рассказать о Фридрихе Ницше. Начал с цитаты:

«Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. И потому он ищет женщину, как самую опасную игрушку».

И вот вам превосходство немецких техник над индийскими: минуты не прошло, Юля всосала мой язык в себя. Да с такой силой, что другие мои органы устроили пробку в районе горла.

– Вот так выполняется настоящий французский поцелуй! – сказала Юля, игриво меня оттолкнув. Следующие четыре часа мы высасывали друг из друга языки, кто дальше, с какой-то даже яростью. Чмоканье сотрясало округу. А потом оказалось, что Юля курит, и мы расстались.

Всё это я подробно изложил Маше, как пример ненужного молодёжного пыла. Заодно объяснил, что целоваться надо без слюней, короткими очередями, слегка привлекая и одновременно отталкивая жертву. Губы должны быть чуть напряжены, тренироваться лучше на помидорке. Помидорка вот, бери, дарю.

Маша ответила:

«Возлюби ближнего своего» – это значит «Оставь ближнего своего в покое!».

И ушла. Судя по цитате, Ницше они уже прошли.

Я подглядывал сквозь занавеску. У кавалера шарфик, шапочка, перчатки, притворяется приличным, усыпляет бдительность. Формально, пошли выгуливать пёсика. В мирное время наша собачка ходит противолодочным зигзагом, брызгая на мир из пипетки. Тут же её потащили как банку за свадебной машиной. Она билась о деревья, – всем плевать. Настолько интересный разговор сразу начался.

Влюблённые гуляли четырнадцать часов. Вернувшись, собачка выпила свою миску и оба унитаза. И два дня при слове «гулять» бежала под кровать и там о чём-то причитала. И я её прекрасно понимаю. Вид со стороны на зрелые чувства кого угодно сделает неврастеником.

* * *

Раньше Маша училась в престижном лицее имени Фейербаха. Там сочинения про лето суть список курортов. Кто посетил одну Болгарию, того даже не били, настолько жалко человека. У Маши есть лакшери-мать, она очень кстати протащила дочь по всем Европам, кроме Кишинёва. Она зорко бдит за уровнем позора.

Лицеисты ездят на машинах. Никаких троллейбусов, электричек и осликов с тележкой. Одна девочка стеснялась приезжать с мигалкой. Говорила отцу, надоела твоя «скорая помощь», хочу на «Хендае», как простушка. Капризная дрянь, мы считаем.

У меня на работе тоже есть ассенизаторская бочка с жёлтыми маячками. Мы с детьми тоже могли бы показать уровень, но избегаем дешёвой популярности.

В этом году, неожиданно для всех, Маша перевелась в вечернюю школу. Она не глупа и не беременна. Просто решила закончить экстерном. Это запрещено везде, кроме вечерней школы.

В вечёрке меньше лицемерия. Там каторгу чёрных зимних утр не называют счастливым детством. Там признают, что среднее образование придумал Торквемада. И чем быстрее ребёнок отсидит, тем лучше.

Я помогал Маше собрать портфель на первое сентября. Положил нож, перцовый газ и словарь блатной фени. Пистолета не было, да Маша и не знает с какой стороны из него стрелять.

Про топор она сказала: «Ну папа…» А я ответил: «Не папкай!» И заплакал.

В первый же день Маша услышала, как завуч говорит:

– Дорогие дети, курите на территории школы за сараем! Не ходите за забор, там вас могут замести менты!

Очень трогательно. Сейчас мало где так заботятся об учениках.

С Машей сразу подружился один мальчик. Он рассказал, как колол в вену чернила из ручки. Таким было условие карточного долга. То есть хороший мальчик, держит слово. Сначала он потерял сознание, а потом ничего, даже приход был.

Другой учится только в хорошую погоду. Он работает дворником и в снегопад уходит махать лопатой.

Соседка по парте соблазнила ученика сварщика. Ловкий ход, завидная партия.

Некоторые школьники уже отсидели в тюрьме. Это серьёзные люди с заточками. Благодаря им на уроках тихо, как в камере.

Есть в классе отличник, победитель олимпиад. Днём он работает на стройке. Родители сказали, что не могут его содержать. На первую зарплату мальчик купил в ломбарде телефон за 30 евро и очень им гордится.

Маша говорит, люди в вечерней школе интересные. Дебилов даже меньше, чем в лицее Фейербаха.

Когда валокордин заменил в моём рационе хлеб, я потребовал возврата в лицей, к его обычным наркотикам. Но Маша сказала:

– Мы же с тобой простые люди. Не в понтах счастье.

И тем растрогала до слёз.

Я не бывал богат и вряд ли буду. Денежный поток есть врождённая благодать, как синие глаза, кудрявые волосы или фамилия Ротшильд. Его на тренингах не вымолишь.

Моя первая жена ушла, лишь почуяв мой рок.

Вторая, хвала небу, чутка к недорогим формам счастья.

Она знает, как хорошо залезть после мороза в горячую баню.

Или взять вина, рыбы, и все выходные провести в обнимку.

Или, если в кино свадьба, и кто-нибудь плохой на заднем плане умер.

Мои небогатые друзья очень хорошо в этом разбираются. Они говорят:

– У нас на даче света нет, воды нет, зато какой воздух! Мечтаем провести там лето!

Для сравнения, богатые друзья жалуются:

– Какие французы противные! Весь наш Париж изгадили!

Бедные:

– Ходили на салют, как красиво, боже мой!

Богатые:

– Омар не вкуснее рака, тупо обдираловка.

Бедные:

– Хорошо быть сантехником, всегда при деньгах.

Богатые:

– Да какой ты сантехник! Врать научись, писака хренов!

И обещают познакомить с каким-то чёртом в качестве образца.

Ещё про счастье: менял я бабушке сифон. Она говорит:

– Этот новый сифон невероятно красив! Белый, как снег Джомолунгмы! Бог среди сифонов!

Она сварила кофе и напекла блинов. Потребовала, чтобы я отдыхал после изнурительной работы (три минуты в тёплой ванной). Рассказала про соседа (чудесный, только пьёт) и что топят теперь отлично, главное валенки не снимать. Мы сидели на кухне, пили кофе и любили весь мир.

Но чемпион по счастью малых форм, конечно, мой друг Саша Нитунахин.

Послали нас затыкать фонтан. В субботу, утром, в супермаркет, полном истеричек.

Я искал уважительную причину не приехать, например угодив под поезд.

А Саша Нитунахин в ту же субботу, к тому же фонтану прибыл в отличном настроении.

С коньяком и горячими бутербродами. Говорит:

– Не спеши. Пошли они все в жопу!

И вот у нас коньяк, закуска, вид на текущую воду. Заведующая магазином красиво падает в обморок и тут же встаёт, чтобы снова упасть. А мы сидим, у нас праздник труда. Только после третьей рюмки Саша говорит – пора! И шагает в магазин как в пропасть.

Уверяю, многие из вас лучше бы шагнули в пропасть. Я люблю Нитунахина за ту безмятежную улыбку, с которой он погружается во что угодно.

Теперь мораль. Друзья мои! Счастье – не «Инстаграм» с красивой жопой, а мясной салат на вашей личной кухне! И сегодня моя кухня будет островом удовольствий во всемирном океане неважно чего.

* * *

Я проверил ваши фото. На меня подписаны сплошь красотки с чудными ногами, глазами, шеями. А мужчины – все киноактёры с умным взглядом. Вы добры, мудры и хвалите меня не в ответ, а только если заслужил.

Один мой приятель владел искусством комплимента в такой степени, что три его любовницы терпели друг друга, законную жену и ещё залётных всяких шмар. Когда он умер, на погосте сломали забор. Провожающие не поместились на кладбище, хоть и занимали исключительно стоячие места.

Я тоже хотел прослыть милым. Для этого, теоретически, нужно подойти к любому негодяю и похвалить, например его костюм. Негодяй в ответ похвалит причёску. И тьма типа рассеется.

На практике негодяй кричит «денег нет!» ещё до моего «здрасьте».

А я слишком закатываю глаза, заявляя, что рад его видеть. И мы расстаёмся глубоко недовольные общением.

Не в силах изменить себя, я взялся за дочь. Я сказал:

– Маша! Только злым девушкам нужен фитнес. Добрые девушки льстят, не вставая с дивана. И потом рожают умных детей от красивых мужчин. Вот и всё, что нужно знать филологу о теории происхождения видов Чарльза Дарвина. Лепи комплименты тупо, нелепо, смешно, безрассудно и будь счастлива!

Маша послушалась. И вскоре получила три приглашения замуж, в том числе одно скандальное.

Скандальное вышло вот как.

Была латышская свадьба, много народа. Чтобы всех передружить, тамада придумала игру «Тайный поклонник». Правила туманны, сумрачны и липки, как кошмар алкоголика. Каждый гость берёт из шляпы бумажку с именем и в течение свадьбы льстит всем подряд, но особенно тому, чьё имя выпало. Победа не важна. Главное, что хаос добра и энтропия морали украсят свадьбу лучше кокаина.

Маше выпало хвалить некого Оскара. Средних лет, четырежды отец, лишний вес, бизнесмен.

Маша сразу сказала, что дети Оскара умные, а сам он отличный папаша.

Через час заметила, какие сильные у него руки.

В середине банкета художественно описала цвет глаз Оскара и в целом выражение лица.

Во время танца поразилась умению наступать на ноги не больно, а с каким-то мужеством и надёжностью.

Потом окажется, Оскара не предупредили. Когда все слушали правила игры, он парковал машину. Мужчина просто заметил, что вечер хорош. Наконец-то он удачно шутит. Пластика наладилась и понимание. И одна блондинка разглядела в нём поэта. 20 лет, русская, спортивная, глаза голубые. Весёлая, очень мило не произносит «Л», получается «свадкая бувочка».

Латыши не привычны к похвалам. Здесь даже спасителю мира скажут: «Смотри, чтоб зад не треснул, благодетель». Вот это «благодетель» и будет комплиментом.

И где-то в районе выноса торта, по совету внутреннего виски, Оскар встал на колено. При всех. И сказал, что всё решено. Любовь то-сё, две половинки, сердце не обманешь, ты моя янь и пусть общество нас осудит.

От лица общества в круг вышел Машин жених Карлис, 187 см, кость широкая, взгляд удивлённый. Подошли братья Карлиса, Гунтис и Кристап.

Подоспела жена Оскара, четырежды мать, баржа по гороскопу.

Подтянулись работники кухни. Все устали от лжи и лицемерия. И не прочь были найти виновных в победе демократов Пенсильвании. Тут-то и началась реальная свадьба.

Гостей из Риги срочно отправили домой. Лишь бережное отношение к столичной родне отличает латышские свадьбы от русских или индийских. (Потом расскажу). Дальше нужно показывать с песнями и в танце, поэтому заканчиваю болтать. Всех люблю, вы все офигенные, честно.

Сноски

1

Берлин! Когда я слышу это имя, то с удовольствием смеюсь! (Первые слова знаменитого марша.)

2

Рядовым солдатом.

3

Один испанец, выходя из женского туалета.

Content

Слава Сэ
Маленькая опера

Маленькая опера

Свингеры

Маша, дача, карантин и прочее

Сноски