Твои ровесники

Глеб Пушкарев

ДВА ПЕТРА ИВАНОВИЧА

Торопливыми по-стариковски шагами Петр Иванович входит в цех и останавливается, ослепленный солнечным светом. В огромные окна снопами врываются лучи солнца и, разбиваясь на тысячи мелких снопиков, отражаются на станках, металлических частях, на грудах свеженапиленного, оструганного желтоватого леса.

Петр Иванович прикрывает глаза ладонью, как козырьком, и сердце его болезненно сжимается: в цехе ни одной души.

«Неужели еще в столовой? — мелькает у него спасительная мысль, и он поднимает глаза на большие стенные часы. — Десять минут прошло…» Завертывает обшлаг спецовки, подносит часы к уху, прислушивается, смотрит на циферблат:

«Тоже десять. А в цехе никого».

Петр Иванович беспомощно оглядывается по сторонам и машет рукой:

— Дал же мне господь работничков…

Он выходит из цеха на площадку. И там никого. Он проходит дальше и видит: на солнцепеке прямо на земле лежат трое и греются, как котята. Чуть дальше еще двое играют в шашки на сосновой плахе. А самый малый — тоже Петр Иванович — лежит на крыше и целится из рогатки в воробья, удобно устроившегося на ветке тополя.

— Так! — говорит вслух Петр Иванович и вздыхает.

И разом оживает площадка. Кто-то засвистел громко и пронзительно за штабелями леса, откуда-то из щели, с заборов, из-за кладей леса посыпалась ребятня.

Пройдя степенно мимо начальника цеха, они вдруг бросались вприпрыжку в цех. А он стоял и ждал, когда самый малый — Петр Иванович — спустится по трубе с крыши и пойдет в цех.

Малый торопится, руки его скользят по трубе, того и гляди, что оборвется и упадет. Петру Ивановичу страшно за него, но парень уже на земле, отряхивает с себя пыль и деловито идет к цеху.

— Ну? — не то говорит, не то спрашивает Петр Иванович-старший.

Малыш чуть задерживается возле начальника цеха и вдруг сует ему в руки рогатку.

— Будьте уверены, Петр Иванович, не подведем. Провиноватились — сами исправим.

И, как все, вприпрыжку в цех.

Петр Иванович смотрит на часы — семнадцать минут. Качает головой. Медленно идет в цех.

Ослепительное солнце. Петр Иванович снова прикладывает ладошку к глазам и видит: все на местах. Ритмично гудят станки, поют пилы, шныряют рубанки, стучат молотки.

Петр Иванович идет по цеху, говорит сам с собою вслух, громко, не обращаясь ни к кому, но каждому кажется, что он говорит это для него. Старик доходит до станка самого малого, останавливается, чуть спускает очки на нос и долго следит за его работой.

Петр Иванович-младший поднимает голову, хочет что-то сказать, и вся физиономия его вдруг расплывается в широчайшую улыбку.

— Солнышко-то какое, Петр Иванович! Разве можно такое терпеть?.. Кончим работу, а солнышка-то больше уже и не будет. Когда его еще увидишь? В выходной? А выходных у нас уже три недели не было…

Петр Иванович теряется. Он не знает, что ответить. Прав ведь, шельмец. И все же ворчливо иронизирует:

— Пускай, видно, воюют там без снарядов, а мы будем на солнышке греться…

Петр Иванович-младший останавливает станок, обиженно отвечает:

— А бывало когда, чтобы мы не сделали своего?.. На солнышке чуток погрелись, так за это мы, может быть, двадцать процентов лишних дадим… Как, ребята, а?

— Почему не дать.

Петр Иванович-старший обескуражен. Он знает — раз ребята сказали, значит, сделают. А все же нельзя уступить: нарушена дисциплина. Уступить, значит — подчиниться ребятам. Он трясет бородкой и ворчливо бубнит:

— На словах все можно, а вот на деле как. Посмотрим…

Таким же сердитым Петр Иванович уходит к своему месту. Ребята видят его спину, сутуловатую, рассерженную, но не видят лица начальника. А Петр Иванович-старший из-под руки поглядывает на ребят, и под его седыми усами прячется улыбка: «Стараются чертенята».

До конца смены он не выходит из своего закутка, выдерживает марку обиженного. Ребята подходят к нему с необычайною робостью. Останавливаются в нескольких шагах и молчат.

— Чего надо? — Петр Иванович страшно суров.

— Кончил я, Петр Иванович. Можно переходить?..

— Переходи…

И снова отвертывается к столу.

С тетрадкой в руках обходит цех табельщица, вихрастая, косенки — хвостиками, голубенькая ленточка — веревочкой. А глаза острые, шустрые, готовы брызнуть смехом. Она подходит к каждому — в голосе строгость. Говорит мальчишеским баском:

— Сколько?

И сразу после гудка к доске.

Ребята на рысях сбегаются туда же. Вытянулись на цыпочках, следят за каждой цифрой и облегченно вздыхают, когда в их графе появляется цифра выше ста. Охнут и покосятся туда, где стоит сердитый Петр Иванович.

А Петр Иванович — сам как на иголках. Ему хочется заглянуть через ребячьи головы на доску. По работе он видел, что поднажали здорово, и боится торопиться: следят за ним ребята во все глаза. Петр Иванович видит, что табельщица подвела итоги, положила мел, вытерла тряпкой руки и вся ее курносая мордочка сияет. Ребята ответили на ее запись дружным гулом.

— Вот чертенята! — не выдерживает Петр Иванович и с трудом сгоняет улыбку с лица. — Ну, чего я с ними делать буду?

Медленно подходит к доске. Ребята насторожились. Понимают, что сейчас должна быть какая-то разрядка.

— Сто девятнадцать, — читает вслух Петр Иванович. Ему хочется рассмеяться, но надо во что бы то ни стало выдержать характер, иначе не будет с ними слада.

— Сто девятнадцать, — повторяет он медленно, как бы взвешивая каждую букву, — а сколько ты мне обещал?

Петр Иванович-младший расцветает снопом сияющих лучей.

— Поторопилась, Петр Иванович, табельщица немного. Один процентик в столах у нас остался. Мы его завтра отдадим. Он нам ни к чему.

Петр Иванович берет за ухо младшего, делает вид, что треплет:

— Выдрал бы я тебя, да…

— Советская власть не позволяет? — озорно смотрит на него младший.

— Марш домой! — притворно сердится мастер. — Согрешишь тут с вами.

Цех наполняется шумом, свистом, криками. Невольное молчание целой половины смены длинного дня разряжается освобожденной энергией. Петр Иванович смотрит на ребят и не может понять:

— Одиннадцать часов отстояли, а где же усталость у них? Ну и народец!

В прошлую весну Петр Иванович вдруг почувствовал, что живет он далеко от завода, и часы работы почему-то стали длиннее, и в контору на третий этаж стало чувствительно подниматься… Сначала Петр Иванович не мог понять, в чем тут дело, но в последнее воскресенье, когда копал в собственном огороде грядки, почувствовал необычайную усталость, присел на старый сутунок, хранившийся вот уже несколько лет на всякий случай, когда не будет дров, и на лбу у него выступила испарина.

— Понимаю! — горестно улыбнулся Петр Иванович, отставил в сторону лопату, завернул папиросу. — Теперь все понятно…

А за обедом, когда жена спросила его — почему он такой сегодня сумный, Петр Иванович вздохнул, почесал мизинцем под левым усом, что означало волнение, и приглушенно ответил:

— Вот она и пришла.

— Кто?

— Та, которая бывает после сорокавосьмилетней работы человека…

— Старость, что ли?

Петр Иванович не ответил, он не хотел вслух произнести этого слова, а жена рассмеялась:

— Только сегодня ее заметил? Я давно уже ее вижу и привыкла к ней.

— Ходить далеко на завод, — признался Петр Иванович. — На ногах стоять трудно…

— Всему свое время, — подсказала жена. — Находился за жизнь.

— Устал я, что ли?.. Отдыха хочу большого.

— В чем дело? Подавай в отставку и все. Пенсию дадут, домишко свой, коровка есть, чего тебе еще?..

— Сказала… А что я делать буду? Сорок восемь лет каждый день стоял на производстве и вдруг — ничего… Да я с ума сойду от безделья.

— Летом огородом займешься, зимой какую-нибудь работу на дому примешь… Вот оно и незаметно будет…

Петр Иванович покачал головой:

— Никак я этого принять не могу. В голове такое не представляется…

Не хотелось Петру Ивановичу признать себя стариком перед самим собой, а тем более — перед другими, а еще страшнее было сказать об этом в конторе. Как прийти туда и сказать — прошу уволить… А почему, спросят… И он должен будет сознаться: по старости…

Начинались жаркие дни, они утомляли Петра Ивановича. Чаще обыкновенного он садился завернуть папироску, отдохнуть. Проходя однажды по цеху, он услышал слова:

— Сдает наш старик. Сам не успевает и нас задерживает.

Стало обидно. Захотелось остановиться, заметить, кто сказал эти жестокие слова, но вместо этого побежал быстрее дальше и несколько дней ходил под впечатлением глубокой обиды.

И все же с каждым днем убеждался сам, что «обидные слова» были настоящей правдой.

Махнул рукой и пошел в контору. В кабинете заместителя директора никого не было. Петр Иванович подсел к столу.

— Что скажешь? — спросил его заместитель.

— Просить хочу, Александр Владимирович, чтобы уволили меня с работы.

Заместитель поднял голову, и Петр Иванович не заметил в его глазах удивления.

— Давят года, что ли?

— Давят, Александр Владимирович.

— Слышал я про это, друг, а только жалко мне тебя отпускать. Сколько лет мы с тобою проработали вместе?

— Много, Александр Владимирович.

— Сразу не отпущу, — подумав, заметил заместитель. — Такого, как ты, не скоро найдешь. А хуже мне не надо. Не хочу.

— Я заявление написал, — сказал Петр Иванович.

— Давай!

Взял лист и, не развертывая его, положил в стол.

— Полежит. Когда надо будет, тогда и вытащим его на свет божий.

Петр Иванович вышел из кабинета и шел долго, медленно до дома. Дорога казалась бесконечно длинной и день каким-то хмурым, серым, хотя светило яркое солнце и на небе не было ни одного облачка.

Пришел домой, пообедал и сразу лег, хотя раньше никогда не отдыхал после обеда.

— Заболел, что ли? — забеспокоилась жена.

— Подал заявление.

— Сколько горя? — рассмеялась она.

— Много, — с грустью ответил Петр Иванович. — Сорок восемь годов у станка, и вдруг… ничего… Да как же жить после этого?

Шли дни. Прошел месяц, а замены все не было.

И вдруг, в воскресенье, когда после обеда Петр Иванович сидел дома за газеткой, в комнату ворвалось короткое, но жестокое слово — «война».

Петр Иванович встал, надел кепку, взял в руки палочку.

— На завод.

— Чего там делать? Сегодня все в лесу…

— Придут… Дело такое.

И действительно — в конторе были директор, заместитель, инженер, начальники цехов.

Петр Иванович сидел в кабинете заместителя и, мусоля карандаш, подсчитывал.

— Что получилось? — спросил заместитель.

— Семьдесят пять…

— Чего?

— Процентов рабочих должно завтра явиться в военкомат по моему цеху.

— Что же ты думаешь делать, Петр Иванович?

Старик улыбнулся.

— Где-то у тебя в столе есть мое заявление, дай-ка его сюда… Придется, видно, поскрипеть еще.

— Придется, — улыбнулся ему в ответ заместитель и, найдя заявление в столе, подал Петру Ивановичу. — Получай!..

Стояли холода. Вот-вот выпадет снег. А в цехе Петра Ивановича все еще нет людей. Огромный корпус казался вымершим. Нужны сотни людей, а тут два-три десятка…

Петр Иванович бродил по цеху, уныло качая головою. Натянув на себя спецовку, уходил в контору и в сотый раз приставал к заместителю директора:

— До каких же пор это будет? Люди приходят на завод, и ни одного человека вы не допускаете до меня. Все — другим цехам и ничего — мне.

— Ты можешь еще ждать, — сурово отвечает заместитель. — Производство у нас изменилось, мы будем давать новую продукцию. А пока новой продукции мы еще не имеем и не знаем ее, значит, ты можешь подождать.

— Подождать, — ворчит Петр Иванович. — На охоту ехать — собак кормить… Тогда поздно будет… Людей учить надо: ученые сразу не родятся…

— Ладно, — отмахивается от старика заместитель. — Придет твое время и скажешь. А пока и последних у тебя отберем.

— А я что?

— Закроешь цех на замок и будешь отдыхать, вроде отпуска.

В первый раз Петр Иванович серьезно обиделся на заместителя, поднялся, сердито посмотрел на него поверх очков и пошел в свой цех.

И вот однажды, когда Петр Иванович, зябко кутаясь в спецовку, бродил среди станков, распахнулись двери, и в цех ворвалась ватага ребят. В какой-то момент они заполнили все проходы, рассыпавшись с шумом и говором по цеху. Петр Иванович разбросил руки, как делают это хозяйки, когда им надо выгонять цыплят, забравшихся в комнату.

— Вы чего?

Тут к нему подошел человек в поношенном пальто, в шапке с подвязанными ушами, поздоровался за руку, сел на табурет.

— На экскурсию, что ли? — спросил Петр Иванович.

— Зачем на экскурсию? Вы просили рабочую силу, так вот, по наряду трудовых резервов я привел вам сто восемь человек.

— Ребят?

— Рабочих.

— Рабочих?

— По списочному составу…

— Мне не списочный состав надо, мне рабочих…

— Так они и значатся.

Петр Иванович уныло посмотрел на ребят. Один из них, засунув руки в рукава, присел на подножку станка и, казалось, задремал. На вид ему от силы можно было дать двенадцать лет. Петру Ивановичу жалко стало парнишку и обидно, что ему подбросили такой «списочный состав». Он поманил к себе малыша и спросил:

— Рабочий, говоришь?

— Третьего разряда.

— Вон как… А до станка дотянешься?

— К какому поставите. У большого я на подставке работал.

— А зовут тебя как?

— Петр Иванович Самойлов.

— Тезка, значит. Я тоже Петр Иванович, только Чугунов.

— Дружить будем, — обрадовался младший.

— Ах ты, шпингалет!.. А что же мы с тобою делать будем, Петр Иванович?

— Что фронт от нас потребует, товарищ начальник.

В глазах мальчишки искорки. Не поймешь, смеется или уж такой есть он в действительности.

Покряхтел Петр Иванович-старший, поворчал, но расписался в получении ста восьми человек списочного состава и отправил их всех в общежитие на устройство, а сам пошел в контору.

Заместитель, видя расстроенного мастера, улыбнулся и с хитрецою спросил:

— Отсердился или все еще в сердцах на меня?

Петр Иванович пробурчал что-то непонятное. Он хотел уже обрушиться на заместителя, но тот с такою же улыбкой продолжал:

— Получил списочный состав?

Петр Иванович раскричался:

— Я что вам — для насмешки дался? Хотите из меня директора детдома сделать? Может быть, вы хотите заставить меня заняться на лужайке детскими играми?

Заместитель поднял руку, как бы пытаясь успокоить расходившегося начальника цеха, но тот ничего не хотел слушать. Швырнул на стол списки состава и еще больше поднял голос:

— Я Советскому государству дал слово помогать в победе, а вы что хотите со мною сделать? Не к лицу бы сейчас шутками заниматься. Война…

Ударил ладонью по столу.

— Мне требуется поставить деревообделочный цех оборонного завода, за него я обязан отвечать, а не за детсад и не за детясли.

— Постой! — с трудом перекричал расходившегося старика заместитель. — Сам-то ты скольки лет пришел на завод?

— Я в ученики приходил… А это… — Он передразнил, — «списочный состав»… Мастера третьего разряда… Ах, боже мой… Специалисты…

Заместитель резко одернул его.

— Спорить мне с тобою некогда. Вот когда ты придешь ко мне и скажешь, что твои ребята не справляются с производством, что твой цех отстает и почему отстает, тогда я буду разговаривать с тобою серьезно.

— А если я потребую освободить меня от работы? Я в пионервожатые не нанимался.

— Освободить? — повернулся к нему заместитель. — Освободить в дни Отечественной войны? Так ты сказал или я ослышался?

— Постой! — снизил тон Петр Иванович.

— Мне стоять нечего.

— Обожди.

— И ждать нечего.

Петр Иванович махнул рукой.

— Поговорим после.

После разговора с заместителем директора Петр Иванович вернулся домой расстроенным. Он долго ходил по комнате, отказался ужинать. Ночью не мог уснуть, ворочаясь на постели.

— Заболел, что ли? — в десятый раз спрашивала его жена. Вставала, подходила к буфету, доставала какие-то пузырьки, капала в рюмку бурую жидкость и предлагала мужу:

— Выпей. От дум это помогает.

Петр Иванович махнул рукой.

— От дум я и сам как-нибудь избавлюсь, а в цехе-то кто у меня работать станет?

Садился на постели, молча сидел в темноте, тряс бородкой.

— Эх ты, старый мастер!.. Допустил до чего… Что же это, господи…

Утром встал измученный, неотдохнувший и на работу ушел раньше срока. В цехе никого еще не было. На столе лежали чертежи новых заказов. Не хотелось даже смотреть на них. Знал, что его «списочный состав» никогда не справится с таким заказом и это будет несмываемым позором для деревообделочного цеха, для него — старого мастера — Петра Чугунова.

Все же развернул чертежи, пробежал глазами по ним, усмехнулся:

— Дня через два будем просить новых рабочих или смены начальника цеха.

Не раскрылась, а будто разорвалась огромная дверь цеха, и в нее потоком ворвалась стая ребят. Ворвались с шумом, криками и всей массой устремились к нему — Петру Ивановичу, и у каждого свое приветствие.

Петру Ивановичу не хотелось даже поднимать головы, видеть эту шумливую галочью стаю и все же пришлось подняться и ответить не раз:

— Здравствуйте!

И сразу почувствовал себя беспомощным, бессильным против такой массы ребятни, с которой он не знал, как надо начинать работу, как расставить их по цеху, как, кому и какую дать работу, даже как с ними разговаривать: как со взрослыми или как с ребятами.

Заметил стоявшего в стороне с засунутыми в длинные рукава ручонками вчерашнего знакомого, своего тезку, и поманил его пальцем.

— А ну, подойди сюда.

— Есть, товарищ начальник! — Глаза у мальчишки шмыгают и горят задорным огоньком.

— Начинать будем, что ли? — спрашивает Петр Иванович и смотрит прямо в глаза мальцу.

— Всегда готов, товарищ начальник.

Петр Иванович невольно улыбается.

— Шило ты, погляжу я, парень. Вот на работе каким будешь?

— Служим трудовому народу, — отвечает парень.

— Ну-ну! А станок пускать умеешь?

— Третий разряд у меня.

— Возьми чертеж, — сухо говорит мастер и сует парню лист бумаги. — Проверим, какой у тебя третий разряд.

Парень лихо козыряет правой рукой и тут же говорит:

— К какому станку прикажете встать?

— Какой понравится, — отмахивается мастер.

Парень прошелся по цеху, приглядываясь к станкам, остановился перед одним из них, похлопал его рукой и громко сказал:

— Так и запишем: наш.

Старик-мастер, наблюдавший за мальчиком, даже вздрогнул:

— Вот чертенок… Понимает, какой надо взять.

А чертенок возился уже возле станка, рассматривал его в деталях, пускал станок на полный, средний и малый ход, прислушивался к звуку хода и, казалось, остался довольным. И только после этого развернул чертеж, рассматривал его долго, внимательно, вымеряя и что-то подсчитывая на листке бумаги.

Петр Иванович возился с остальными, распределял их по станкам, давал работу на пробу без чертежа, смотрел, как ребята пускают станок, как держат инструмент, а порою все нет-нет да и взглянет на тезку. Медленной походкой он обошел цех, приглядываясь к ребятам, завернул в свой закуток, заметил почти у самого стола Петра Ивановича-младшего.

— Разрешите, товарищ начальник.

— Ну? — Суховато, ворчливо произносит мастер. — Не выходит, что ли? Читать чертежи умеешь?

— Мало-мало маракую.

— Так чего ж тебе надо?

— Посоветоваться хочу, товарищ начальник.

— Ишь ты! — усмехнулся старый мастер. — Посоветоваться…

Младший подал деталь и чертеж.

— Может, ошибаюсь? Все же я впервые у вас.

И снова в его глазах мастер видит прыгающие искорки. Не поймешь: не то смеется, не то он на самом деле такой.

Петр Иванович взял деталь, чертеж, циркуль. Проверил по чертежу, посмотрел на тезку.

— Третьего, говоришь, разряда?

— Не заслужил? — с тревогой переспрашивает младший.

— Заноза, — отвечает старший. — Третьего, спрашиваю?

— Третьего.

— Заслужил.

— Значит, можно действовать?

— Действуй!

— Нарядик бы, товарищ начальник! У нас без этого не полагалось.

— Есть, — отвечает Петр Иванович-старший и смотрит поверх его головы. — Сколько же тебе дать?.. Ладно… — Он подает лист младшему. — Сыпь…

Младший выходит в проход. Он настолько мал, что его почти не видно из-за станков.

Петру Ивановичу некогда думать о шустром пареньке. Он снова идет в обход, всматриваясь в работу ребят, вслушиваясь в ход станков, проверяя готовые детали, сложенные ребятами на доски возле станков. Беря деталь, спускает очки на нос, часто кивает головой, но молчит и шагает дальше, усталый, утомленный бессонной ночью, бестолковым первым днем работы с ребятами. Он чувствует, что пока еще ничего не может сказать определенного, как будто среди ребят есть такие, с которыми можно работать; это его тезка — Петр Иванович, это высокий парень, который назвал себя Медведевым, это еще два-три, а дальше что? Дальше он пока ничего не видит и не знает. Целый день он расставлял, расспрашивал, объяснял… Среди «списочного состава» оказалось три девочки — Петр Иванович расставил их на подсобные работы, одну, особо шуструю, определил в табельщицы.

Стало для самого себя неясным, а что он скажет заместителю директора, если тот вызовет его и спросит: «А ну, как?»

Определенно подумал только о своем тезке: «Парнишка с хваткой. Из этого толк должен быть…»

Так он доходит до конца цеха одной стороной: возвращается обратно другой стороной, и у него создается впечатление, что его в чем-то обманули: вчера ему дали определенный брак, он шумел, кричал, отказывался принимать его, и вдруг это оказался совсем не брак. Выходит, что его обманули собственные глаза, которым он верил в течение шестидесяти трех лет.

Петру Ивановичу становится стыдно, он круто сворачивает из прохода в свой закуток, садится на табурете, завертывает папироску и глубоко затягивается. Чувствует страшную усталость.

Поднимает глаза, перед ним Петр Иванович-младший.

— Ты чего?

— Кончил.

— Кончил? — Петр Иванович-старший даже приподнялся с табурета. — Кончил?

— Так точно, товарищ начальник.

— Да я же тебе дал дневное задание.

— Уж больно хорошо станок поет, товарищ начальник, так вот и получилось.

— Сядь! — показал ему старый мастер на ящик.

Младший сел.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— На работе сколько?

— Год.

— Где же ты навострился так?

— Война научила.

— Верно, — соглашается старший. — Многому она научит.

Посмотрел на часы.

— Давай собираться, тезка, гудок скоро.

И вдруг ожил цех, зашумела, загудела ребятня, замелькали шапки.

Петр Иванович почти выбежал в проход, закричал:

— Не разбегаться! Чтоб у каждого станок был в порядке.

Торопливо шел между станками и видел: все как полагается. Пожал плечами.

— Ну, что ты скажешь? Не умею я с вами… Да ну вас…

Стало стыдно во второй раз. Боялся посмотреть на ребят, а те кричали со всех сторон:

— До свиданья, товарищ начальник.

Петр Иванович распрямился, поднял обе руки и только одними кистями махал им. И мелко, мелко смеялся про себя.

— Ну чего я с вами, чертенятами, делать стану. Не цех, а птичник… Галчата и только…

Петр Иванович не ходил больше в контору. Не хотелось встречаться с Александром Владимировичем. Стыдно было явиться к нему: накричал тогда Петр Иванович на него, а прав-то все же был он — Александр Владимирович.

Петр Иванович видел это теперь совершенно ясно. «Списочный состав» жестоко подвел его, но в хорошую сторону. Петр Иванович в тайнике души надеялся, что ребята сорвут у него работу и дирекция завода избавит деревообделочный цех от «списочного состава», а этот «списочный состав» оказался подлинно рабочим составом, с которым можно работать и хорошо работать.

Прохаживаясь по цеху, Петр Иванович останавливался возле каждого.

Петр Иванович не раз замечал, что многие ребята работают упорно и молча. Он остановился у станка одного из таких угрюмых, взял деталь, проверил ее размеры, положил деталь обратно, посмотрел на парня и спросил:

— Какие-то вы такие, словно кто вас обидел?

Парень удивленно вскинул на него глаза и коротко ответил:

— Немцы.

— А ты видал их когда-нибудь живыми?

— Добрая половина наших ребят смоленские… Все были под немцами.

— Вы? Были?

Он не сказал больше ни слова, не спросил ничего. Постоял еще немного и медленно пошел вдоль цеха.

Вечером этого дня заместитель директора спросил его:

— Ну, как?

— Свыкаться, как будто, начинаем.

Заместитель прищурил глаз.

— Может быть, недоволен чем?

Петр Иванович спокойно ответил:

— Пока ничего. Поспешишь — людей насмешишь. В прошлый раз погорячился, а сейчас обожду. Посмотрю, тогда и разговаривать стану.

И больше об этом разговора не начиналось.

А дни шли.

Без четверти восемь распахивались двери, и весь галчатник разом врывался в цех, с шумом, криками приветствуя Петра Ивановича. Петру Ивановичу давно бы пора было привыкнуть к этому шуму, но он всегда вздрагивал, и ему казалось, что это ворвались не ребята, не его рабочий состав, а какая-то взрывная волна, готовая все смести и разнести на своем пути. И он выходил из закутка, вернее, выбегал с раскинутыми руками, словно стараясь предотвратить неизбежную гибель всего цеха. Потом махал рукой и ворчливо отзывался на приветствия ребят:

— Потише бы вы! Эк, как расшумелись!

А ребята расходились по своим местам, к своим станкам, подносили материалы, выкладывали инструменты, просматривали задания на день.

И ровно в восемь цех вступал в жизнь.

А к концу дня Петр Иванович с обычным для него волнением подходил к доске показателей. Вихрастая девчонка из «списочного состава» подводила итоги. И если отбросить самые первые дни, когда Петр Иванович распределял ребят по станкам, проверял их работу, знакомился со всеми, то за последние две недели выработка ниже ста процентов ни разу не снижалась. Были такие ребята, у которых она доходила до 110—115 и больше. И впереди всех всегда шел Петр Иванович Самойлов — младший. Близ него стояло имя Медведева.

Петр Иванович-старший, взглянув на итоговую цифру, удовлетворенно переводил глаза на ту сторону, где должна быть фамилия младшего, и ребята замечали, как улыбка пряталась у него под усами. Значит — доволен.

У него стало привычкой несколько раз подходить за день к станку своего тезки и спрашивать:

— Идет?

— Как по маслу, Петр Иванович!

— Ну и хорошо.

Кивал бородкой, поднимал очки и отходил дальше.

Его тезка шел впереди, хотя ростом он был меньше всех. И в то же время Петр Иванович-старший замечал, что работа младшего идет скачками, неравномерно. Временами можно было видеть его вялым, забывчивым. Порою у него останавливался станок, и сам он будто проваливался куда-то, а потом появлялся вновь, и станок начинал гудеть напряженно, захлебываясь.

Как-то раз Петр Иванович из разговоров ребят услышал, что отец у его тезки был на фронте, но что с ним произошло — он недослышал. Расспрашивать не решился. Думал, что будет такое время, когда младший сам придет и расскажет ему все.

А Петр Иванович-младший все больше и больше свыкался с цехом, чувствовал себя здесь, как в семье. Петр Иванович-старший замечал, что в минуты особого оживления парень бросал станок, срывался с места, куда-то исчезал, и его звонкий голосок слышался то там, то тут.

Видя, что тезка вернулся на место, Петр Иванович подошел к нему:

— Другим мешаешь и дисциплину нарушаешь.

— И они меньше нужного не вырабатывают.

— Но могут сделать больше. Фронт требует от нас одного: давай, давай. Давай.

— Вам все больше да больше…

— Вон как! — удивился старший. — Фронт, значит, обожди.

Младший замолчал, но за этот день он выработал больше обычного.

И все же они поссорились.

Станок у младшего шел на полном ходу, а самого его не было. Петр Иванович заглянул за станок, но и там его не было. Прислушался: голос младшего звучал где-то в конце цеха. Петр Иванович прошел туда. Младший сидел на станине в окружении таких же ребят, чувствовавших себя настолько непринужденно, что они не заметили даже, как к ним подошел мастер. Младший, разводя руками, рассказывал что-то очень смешное…

— Понятно!..

Ребята повскакали с мест. Младший поднялся с пола, хотел что-то сказать, но промолчал. Он видел, как побледнело лицо начальника цеха:

— Там без снарядов, а мы хаханьки…

И пока младший шел по проходу к своему станку, Петр Иванович, следуя за ним, бубнил:

— Станок на ходу, без присмотра, а хозяин гуляет… Да я завтра же напишу твоему отцу, как ты здесь работаешь.

Малыш остановился, взглянул на своего начальника. Петр Иванович даже отступил: в глазах малого горела ненависть. Рывком он остановил станок и будто провалился куда. Петр Иванович огляделся кругом, заглянул за станок, в проход — нет. Петр Иванович прошел в уборную, в умывальник, вернулся в цех, заглядывая за станки, — младшего нигде не было. И только через несколько минут он все же нашел его: тот сидел на станине, вжавшись в станок, и все его маленькое тельце вздрагивало от беззвучных рыданий.

— Ну? — растерялся начальник и начал вытаскивать тезку из-под станка. — Эх, друг! Разве можно так?

Он не знал, что делать, как вести себя: быть ли строгим начальником цеха, обратиться ли в няньку. Заметив любопытный взгляд из-за соседнего станка, крикнул:

— Ну-ка, Сашок, дай сюда воды!

Напоил тезку, намочил ему голову, приказал пареньку:

— А ну, еще!..

Взял кружку, присел рядом с тезкой, теплым, волнующим голосом спросил:

— Ну, чего ты? Ведь сам виноват…

— Виноват.

— Так в чем дело?

— Может, я забыть хочу, а вы…

И снова заплакал. Старик взял его голову обеими руками, повернул к себе, посмотрел в глаза:

— Ничего не понимаю.

— Отца на фронте, а мать на моих глазах… Я видел, когда ее убивали. И меня хотели, я убежал…

Петр Иванович прижал мальчика к своей груди.

— Не знал я, мальчик… Прости…

Он поднялся с пола.

— Иди, умойся… Отдохни сегодня, завтра наверстаешь. Ты ведь такой… — Он постарался улыбнуться. — Сердитый на работу.

Прошел в свою конторку и долго сидел там, не выходя в цех. Видел, как младший подошел к станку, пустил его в ход. Станок работал на предельном напряжении.

В феврале не было ни одного выходного. Фронт требовал вооружения, вооружения и вооружения. Цех Петра Ивановича Чугунова едва справлялся с требованиями к нему других цехов. Ребята видели солнце только в те минуты, когда шли на обед. А тут в марте, когда солнышко потеплело, снег начал пропитываться водой и расползался под ногами, стало известно, что завтра выходной день. Ребята подняли такой гам, что Петр Иванович, забыв все, выбежал в проход.

— Пожар, что ли?

— Выходной, Петр Иванович! Ура-а-а!

— Ах, чтоб вас, — махнул руками старый мастер и поднял палец кверху. Ребята смолкли.

— Если завтра выходной, то сегодня надо поднажать так, чтобы завтра чувствовать себя спокойным, знать, что у вас все сделано, нет никакой задолженности государству… Принажмем, ребята? Как вы думаете?

И ребята закричали:

— Обязательно!

Все это происходило в обеденный перерыв. А после него старый мастер видел, с каким подъемом работали ребята. Ни разговоров, ни смеха, ни перебранки, ни одного лишнего движения или хождения по цеху. Гудит цех, и лица ребят сосредоточены, серьезны, как будто для них ничего больше не существует, кроме работы.

В конце дня табельщица записала в итоге: 131 процент.

— Ну, архаровцы! — рассмеялся Петр Иванович, а ребята, натягивая на себя кто шубейку, кто спецовку, кто старое пальтишко, с боевой песней выходили из цеха, не забыв прокричать:

— До свидания, Петр Иванович!

— Ну, народец! Да когда же вас усталь возьмет? Пять недель проработали без отдыха и хоть бы что…

— А мы сейчас на субботник, — как бы подсказал Петр Иванович-младший. — Двор пойдем убирать и дрова пилить.

— Врешь ведь? — взял за подбородок тезку мастер. — Присочинил?

— Прямо туда и направляемся, — ответил младший и побежал вслед за ребятами.

Петр Иванович заглянул на минутку в контору, а затем прошел в общежитие ребят. Уже темнело. Огромный двор был освещен двумя огромными электрическими лампами. В свете фонарей Петр Иванович увидел ребят, разбившихся на две большие группы…

— Смирно! — крикнул паренек в спецовке и старом красноармейском шлеме. И Петр Иванович видел, что к нему приближается группа ребят с топорами и пилами. Впереди них шагает его тезка — Петр Иванович Самойлов.

Заметив мастера, он крикнул ребятам:

— Сми-ирно! Начальство слева!.. Дай ножку!.. Привет начальству!

И ребята заорали на всю площадь:

— Здравствуйте, Петр Ива-но-вич!

— Разбойники! — рассмеялся Чугунов и присоединился к группе ребят. Они прошли двор и остановились возле штабеля бревен. Как мураши, ребята растащили бревна по снегу, и пять пар пильщиков принялись за распиловку их.

— А мне что делать? — спросил Чугунов.

— Отдыхать.

— Когда все работают, и я должен…

Младший задумался.

— Принимайте мой пост, у меня есть другое дело.

И не успел Петр Иванович принять командование над пильщиками, как младший исчез и через несколько минут вернулся с ребятами, таща за собою пару больших саней.

— Свозить в сарай надо, а то растащут…

— Ведь завтра выходной, — заметил Чугунов. — С утра бы куда лучше дрова пилить.

— Нет! — запротестовал младший. — Выходной — это наш день, и никто к нему не должен прикасаться.

— Что же ты будешь делать завтра?

— Читать можно.

— Любишь?

— Очень.

— Со школой как?

— Только пять и удалось закончить… С осени в вечернюю поступать стану.

— Справишься?

Младший как будто удивился.

— А как же я дальше буду жить с таким образованием? Голова у меня есть, значит, справлюсь.

И вдруг закричал ребятам:

— А ну, веселее! До ночи немного осталось.

Петр Иванович-старший вернулся домой поздно. Рассказал жене о субботнике.

— Двенадцать часиков простояли у станка, питаются невесть как, а пришли домой, дрова начали пилить, двор убирают, песни поют… А этот, самый малый, говорит, что учиться еще будет… Разве я могу с таким образованием жить?.. Да будь ты неладный, козявка такая. От земли три вершка, а ишь чего, размышляет… Нет, в наше время люди меньше были… Эти все понимают и все объяснить могут… Хороший народ растет…

Все новости в цехе узнавались в обеденный перерыв. Так было и на этот раз. Стояли последние дни апреля. Завод напрягал все силы, чтобы дать к празднику Первого мая как можно больше готовой продукции.

И вдруг за несколько минут до начала занятий после перерыва ребята закричали «ура», послышалась возня. Петр Иванович выскочил в проход и сразу остановился: перед ним в воздух взлетел Петр Иванович-младший. Он перевернулся и снова взлетел вверх. А ребята орут, сбиваются в кучу и видно, что каждому хочется принять участие, хоть разок, да подбросить своего товарища в воздух.

Петр Иванович-младший взлетел еще раз и опустился на руки ребят. Стоял растрепанный, раскрасневшийся, будто виноватый. Заметив начальника, шмыгнул носом и скрылся за станком.

«Натворил опять что-то», — думает Чугунов и подходит к ребятам.

— Чего опять распетушились? — стянул вниз очки и, поводя головой, вглядывался в ребят.

В один миг они окружили своего начальника, сдвинулись. Вот-вот он взлетит на воздух, как и его тезка. Петру Ивановичу стало даже страшно, холодок пробежал по спине: убьют! Любя сделают, а убьют!

И он попятился назад.

И Петр Иванович-младший вылез из-за станка, мордочка смеется, даже не смеется, а расплылась от удовольствия. Глаза горят, и он кричит ребятам, размахивая руками, словно дирижируя:

— Качать его, ребята!

— Я тебе покачаю, — грозит кулаком старший. — Троньте только меня! — А сам прижался к станку, вцепился в него руками. — Вот скаженные, да вы что? Белены объелись?

— Ура! — заорали ребята.

Мастер втиснулся в станок, ища спасения. Видел лукавую мордочку тезки, выглядывавшего из-за станка, закричал ему:

— Выручай, тезка!

Самойлов перемахнул через станок и спрыгнул между ребят.

— А ну! — голос суровый, не терпящий возражений. — Пошумели и достаточно.

Сразу все стихло.

Петр Иванович забыл о своем страхе, подумал о младшем: «Это сила… Одно слово, и все молчат… Командиром будет».

Вылез из-за станка, почесал пальцем под усом.

— Чего вы раскричались?

Младший вытянулся перед начальником, щелкнул каблуками и отрапортовал:

— Разрешите, товарищ начальник деревообделочного цеха, от имени списочного состава поздравить вас с приказом директора завода.

— Какой приказ?

— У кого приказ? — провел глазами по рядам младший. — У Соловьевой? Читай!..

Вихрастая табельщица выдвинулась вперед, вынула из-под фартука переписанный карандашом лист бумаги и начала читать нараспев, останавливаясь не на точках и запятых, а на концах строк.

— У меня не весь он, а только где про нас…

Директор завода поздравлял рабочих с праздником Первого мая, с перевыполнением правительственного задания и особо выделял работу деревообделочного цеха. Дальше в приказе отмечалось, что лучшие работники завода будут награждены подарками, и в числе лучших по деревообделочному цеху стояло двое: начальник цеха Петр Иванович Чугунов и токарь третьего разряда Петр Иванович Самойлов.

Петр Иванович-старший протянул руку младшему:

— Вот за это поздравляю.

Ребята закричали «ура».

Чуть в стороне стоял Медведев. Он не разделял восторга ребят. И когда ребята кричали «ура» Петру Ивановичу-младшему, он, отойдя к своему станку, процедил сквозь зубы:

— Подумаешь… Герой нашелся…

— И подумаем… А тебе до него далеко, — обиделся за товарища Сашок. — Он везде первым…

— Захочу и перегоню его в два счета…

— Чего раньше не хотел? Хотельщиков всегда много бывает, а вот исполняльщиков меньше…

Медведев сплюнул сквозь зубы. Его задела за живое благодарность директора Самойлову. Медведев на пять лет был старше Самойлова и считал себя первым человеком в цехе.

— Поберегись, Петенька… Посидишь еще у меня в хвосте…

Мастер посмотрел на часы.

— Знаете что, товарищи! — Он в первый раз за все время совместной работы назвал ребят товарищами. — Давайте-ка поднажмем сегодня ради праздника. Если цех наш идет впереди, так мы к празднику еще добавим. Как вы думаете? А? Лишний процентик в нашей работе — лишняя сотня снарядов на фронте. Чувствуете, в чем дело?..

Ребята разошлись по станкам, не дожидаясь гудка.

В этот день они дали на пятнадцать процентов выработки больше против обычной сверхплановой выработки. В клеточке Петра Ивановича-младшего табельщица поставила «204», а в клетке Медведева цифра снизилась на одиннадцать процентов. Обида мешала ему работать.

— Перегоню! — поддразнил его Сашок.

— Я за справедливость! — огрызнулся Медведев. — Раз со мною так, то и я буду по-своему с вами…

— Вон как… — вскипел Сашок. — Не погладили тебя по головке, так ты заводу пакостить и фронту мешать…

— Тебя не спросили.

— Сам спрошу. Комсомолец ты, так изволь ответить, почему в такой день у тебя выработка снизилась на одиннадцать процентов? Спрошу. На комсомольском собрании спрошу, — повернулся и пошел из цеха. Медведев остался стоять как оплеванный.

В клубе завода проходило торжественное заседание. В президиум были избраны оба Петра Ивановича. Ребята из деревообделочного задавались:

— Из одного нашего цеха двое и оба Петра Ивановича.

А когда кончили доклад и председатель заводоуправления начал раздавать подарки, в числе первых был вызван Петр Иванович Самойлов. Он чуть выше стола, и это вызвало движение в зале, легкий, хороший смешок. И вдруг поднялись такие аплодисменты, что на время прекратили собрание. И больше всего шумели и аплодировали ребята своему герою из деревообделочного цеха. А старшие, видя необычайно маленького героя производства, поддержали ребят. Зал затихал, но вспыхивал где-нибудь в одном углу один-другой хлопок, и зал снова шумел, аплодировал, кричал.

Председатель заводоуправления пожал руку Петру Ивановичу-младшему, показал глазами на зал:

— Видал, как чествуют! Придется тебе, парень, однако, выступить и поблагодарить их за такое к тебе внимание.

Петр Иванович огляделся и несмело сказал:

— Если полагается, так что же…

И, не дожидаясь предложения председателя, вышел вперед стола президиума, и сразу стало страшно. Но вгляделся в глубь зала, увидел своих. Чуть усмехнулся и шагнул к самому краю сцены.

— Очень уж вы хлопаете мне много… А только это неверно. Хлопать надо всем нашим ребятам сразу. Наш цех передовой, так и в приказе указано. Значит, я не один, а они все… — И он провел рукой по залу. — А почему он передовой? Вот я спрошу, а кто руководит им? Петр Иванович — очень замечательный человек. Хоть он и сердитый с виду, а ребят любит здорово и горой за них стоит. Ну, и мы его, конечно… любим… А за подарок спасибо… Будьте уверены, не подведем. За всех ребят говорю, не за себя.

Повернулся и пошел к своему месту.

Зал гудел от аплодисментов.

Утром голос Петра Ивановича-младшего гудел на все общежитие:

— Вставай… День мировой… Золотой… А солнышка сколько… За год его столько не было…

Ребята повскакали с постелей, хотя после вчерашнего торжественного заседания, концерта и кинокартины хотелось еще спать и было очень рано.

Вскакивали и бежали умываться. Завтрака еще не было — рано.

Высыпали на площадку перед общежитием, как воробьи на жердочке, расселись по бревнам, раскатанным возле дома.

— Я так полагаю, — рассуждал Петр Иванович-младший, — двора нашего на пять домов хватит. Кончаем мы работу в восемь, а летом солнышко без малого до одиннадцати бывает… Если нам тут волейбольную площадку организовать, так мы еще после завода поиграть можем. Правильно, ребята?

— Футбол лучше, — возразили с соседнего бревна.

— Футбол, — запротестовал Самойлов, — ему тут простора мало… Его туда, — он показал на поле за территорией двора. — Только ведь, ребята, за нас никто ничего делать не станет. Самим придется площадку готовить.

— Ну и что?

— А то, что приниматься за это дело надо будет.

— Два праздника у нас.

Петр Иванович-младший задумался.

— Отставить!.. Праздник для отдыха… Предлагаю после завтрака уйти всем в лес. Щеглы там, ребята, птицы разные… Поют…

Глаза сразу загорелись, весь подался вперед, зашептал:

— Тут за лесом озерко есть. Рыба в нем водится… Утки бывают. Может, подстрелим одну или две, и рыбы половить можно… У меня вот что есть!.. — И он вытащил из кармана большую новую рогатку. — Если бы подстрелить утку, суп можно сварить, а то столовская затируха надоела.

Помолчав, добавил:

— А вечером площадку ладить станем.

Вдруг сорвался с места.

— За мной, ребята! Звонок на завтрак был.

И первым ворвался в столовую.

Праздничные дни мая, промелькнувшие так солнечно и ярко, ушли далеко, забылись. А в те дни ребята бродили по лугам, жгли костры у озерка, лазили в камыши в надежде подстеречь зазевавшуюся утку и подстрелить ее из рогатки. Вернулись с лугов только к вечеру, а после ужина строили площадку для волейбола. Раза два после праздников успели даже сыграть на площадке, и на этом кончилось все.

Каждое утро радио приносило все новые и новые, все более тревожные вести: враг идет по Украине, враг рвется к Волге, собирается захватить Кавказ. Советские войска отступали под его натиском, отступая, требовали от тыла: «Снарядов! Вооружения! Боевых припасов! Скорее и больше!»

— Слыхали? — спрашивал каждое утро начальник цеха, и они отвечали только кивками головы, молча расходясь по своим местам.

Как-то получилось само собой, что в эти дни ребята начинали работу минут за десять-пятнадцать до гудка, а в обеденный перерыв со всех ног бежали в столовку и возвращались так же до гудка и без отдыха становились на свой пост. А бывали такие дни, когда обед приносили им в цех, и ребята ели его тут же у станка, без перерыва работы. Гудок объявлял конец дня, но его не слыхали: работа продолжалась.

На доске показателей в эти дни появлялись новые цифры, которых раньше не знавал цех: 160, 163, 165, 169… И в отдельных клетках: 190, 201, 217… Впереди, как всегда, был Петр Иванович Самойлов.

Он похудел, осунулся, под глазами появились синие круги, и в то же время он рос, вытягивался. Короткими становились брюки, широкими стали в поясе, отчего все время приходилось подтягивать их.

Ребята смеялись:

— Срежь у пояса, подшей внизу, будет как раз…

А радио продолжало волновать, приносить тревожные слова: «Страна в опасности! Враг рвется к Волге, к Сталинграду! Враг на Кавказе!»

Заводоуправление требовало:

— Напрягайте силы! Больше продукции для фронта!

В иные дни приходилось забывать, что кончился день и начинается ночь. Бывало, что ребята отдыхали каких-нибудь полчаса-час и становились на ночную смену.

— Какой ты красивый! — неожиданно для себя самого однажды вскрикнул Петр Иванович, заметив ввалившиеся глаза, бледные щеки своего тезки.

Озорная улыбка пробежала по лицу младшего. Сощурил глаз и, будто не обращаясь ни к кому, ответил:

— Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

— Это ты к чему? — опешил старик.

— Насчет красоты… Поглядели бы вы, товарищ начальник, в зеркало… Соревноваться с вами могу… Тоже, лучше не надо…

— Думаешь? — растерялся старик.

— Вижу, Петр Иванович.

Старик махнул рукой:

— Нам с тобою не жениться. Ладно и таким. Фронт бы вовремя обеспечить нашей продукцией, вот что важно.

В августе Петр Иванович-младший пришел в закуток к старшему. Тот заметил в глазах тезки необычный огонек, как будто произошло что-то большое, а может быть, даже торжественное. Тепло спросил младшего:

— Сказать что-то хочешь?

— Очень хочу.

— Садись… Поговорить по-людски и то некогда.

— Не могу сидеть.

— Волнуешься?

— Не знаю… Может, и так.

— А ты спокойнее… Ну и в чем дело?

— Вчера, Петр Иванович, меня приняли в комсомол.

Мастер опустил очки, положил обе руки на плечи мальчика, глубоко, серьезно посмотрел ему в глаза и сказал:

— Честным будешь. Верю в тебя.

— Я, Петр Иванович, хотел согласовать с вами одно дело.

— Ну?

— Решили мы с ребятами мою бригаду перевести на фронтовую и дать обязательство выполнять все задания не меньше как на 180 процентов… Прошу принять нашу заявку, — он подал мастеру свои обязательства.

Петр Иванович посмотрел листок, подумал, спросил:

— А Медведев как?

— Не пойму… Комсомолец, а нас сторонится, разговаривать не хочет со мной…

— А с комсомолом согласовал это? — переспросил мастер.

— Да. Мне предложили перейти с бригадой на «фронтовую» и вызвать на соревнование другую такую же бригаду. Какую — не знаю еще…

— Может, Медведева?

— Не пойдет у нас дело с ним, Петр Иванович. Он глядит на меня, будто враг я ему, выскочкой хочу быть… В таком разе у нас не соревнование будет, а склока… Толку что? Говорят, хорошая бригада есть в сборочном цехе, может, ее мне вызвать? Там такие же, как и мы.

— В добрый час, — похлопал по плечу младшего старший… — В добрый час, а что касается меня, так всегда помогу…

В тот же день вечером в цехе впервые вышла «Молния». В ней говорилось о создании новой фронтовой бригады в цехе, что эта бригада вызывает на соревнование такую же бригаду из сборочного цеха и что 21 августа в помещении комитета комсомола назначается встреча обеих бригад для обсуждения условий соревнования.

«Молния» призывала молодежь:

«Организуйте комсомольско-молодежные бригады! Своей замечательной работой старайтесь завоевать почетное место на заводе».

Листовка кончалась стихами:

Клянемся священными именами

За Родину павших героев своих

Нести высоко комсомольское знамя

И множить великие подвиги их!

Трудно забыть Петру Самойлову и его бригаде этот день двадцать первого августа, когда они прямо из цеха после работы вместе с Петром Ивановичем и представителями молодежи цеха прошли в помещение комитета комсомола, где их ожидала бригада сборочного цеха, тоже во главе со своим начальником.

Расселись по разным сторонам комнаты, не соприкасаясь, не вступая в разговоры, как будто собрались две враждующие стороны. Петр Иванович-старший подсел к столу секретаря комитета комсомола и что-то подсчитывал на листке бумаги. Петр Иванович-младший шептался со своими друзьями. В сторонке, в полутемноте сидел Медведев, равнодушный ко всему, не связанный ни с кем. Бригадир сборочного цеха Андреев переговаривался со своими ребятами. Видно было, что обе бригады волнуются и не могут скрыть своих чувств, а может быть, не знают, как начать разговор, встречу.

Но вот поднялся со своего места секретарь комитета комсомола, вышел на середину комнаты, где стоял длинный стол, покрытый синим тяжелым сукном, улыбнулся дружески всем, как старый знакомый.

Разбросил руки, как бы приглашая тех и других к столу.

— Что ж, товарищи бригадиры, будем начинать. Прошу, товарищ Самойлов, сюда, на эту сторону стола со всеми членами бригады, а вас, товарищ Андреев, сюда.

Поднялись бригадиры, поднялись члены бригад, все такие же неуверенные, не знающие, что делать дальше. Секретарь взял бригадиров за руки, сблизил их, сказал:

— Пожмите руки! Друзьями должны быть, а сейчас вы словно надулись друг на друга.

И, подталкивая остальных, говорил:

— Все, все! Это теперь ваши лучшие друзья. Задача у всех вас одна: добиться большего, лучше помочь фронту. А добиться этого можно только дружной совместной работой. Не мешать, а помогать друг другу, вот задача соревнующихся. А кто из вас победит, покажет будущее, но никакой обиды у побежденных к победителям быть не может.

Петр Иванович-младший пожал руку Андрееву, его товарищам и стал в сторонке, рассматривая новых друзей. Андреев был намного старше его, рослый, плечистый, против него Петр Иванович чувствовал себя мальчишкой. Видимо, об этом же подумал и Андреев. В его голове мелькнуло: «Шкет, а лучший на заводе работник… Вот и поди с ним»…

Пожав друг другу руки, члены бригад рассаживались за стол. В узком конце заняли места секретарь и начальники цехов. Рядом с ними — бригадиры. В конце стола — приглашенные гости.

Петр Иванович-младший почувствовал, что волнуется, что забылись все слова, которые он приготовился говорить, все условия, которые надо предъявить соревнующейся бригаде. Нащупал в кармане листок с условиями, несколько успокоился. Заметил, что над столом секретаря во всю стену шел лозунг, сделанный огромными красными буквами на полотнище:

…НАШИ СЕРДЦА НЕ БУДУТ ЗНАТЬ ПОКОЯ, ПОКА ХОТЯ ОДИН НЕМЕЦ ТОПЧЕТ НАШУ ЗЕМЛЮ; НАШИ РУКИ НЕ БУДУТ ЗНАТЬ ОТДЫХА, ПОКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ ЭТА ВЕЛИКАЯ БОРЬБА; НАШ МОЗГ НЕ БУДЕТ ЗНАТЬ УСТАЛОСТИ, ПОКА ИНТЕРЕСЫ РОДИНЫ ТРЕБУЮТ ОТ НАС НЕУСТАННОГО ТРУДА…

«Неустанного труда… — повторил про себя Петр Иванович-младший и подумал: — А все же легче восемь лишних часов у станка выстоять, чем тут разговоры вести».

Секретарь открыл собрание. Он говорил о советской молодежи, о заводских бригадах, о задачах, стоящих перед комсомольцами и молодежью, о необходимости скорейшего разгрома врага.

Говорил горячо, поворачиваясь то к одной, то к другой бригаде, словно ища у них подтверждения своих слов, и кончил тем, что предложил, не теряя дорогого времени, перейти сразу к обсуждению условий вызова на соревнование «бригадой товарища Самойлова бригады товарища Андреева».

— Ну, кто самый смелый?

И, как всегда бывает, никого смелого не оказалось, никто не начинал говорить. Секретарь рассмеялся:

— Если с такой же смелостью пойдет у нас и соревнование, то, пожалуй, недалеко мы уйдем…

— Я самый смелый, хотя и не самый младший, — поднялся вдруг со своего места Петр Иванович-старший.

Посмотрел на своих ребят, затем на бригаду сборочного цеха, и лукавая улыбка спряталась под усы.

— Мои герои начинают соревнование, они и в ответе первыми должны быть. Я с ними работал, за них мне отвечать, за них и краснеть, если провалят соревнование… А только я хочу верить, что они не подведут меня, не опозорят старика Чугунова. Я бы хотел, чтобы они возвеличили меня на старости лет… Ведь если, скажем, наши в соревновании пусть даже не победят, а станут настоящими мастерами производства, так и за это хвала им, и тогда в нашем цехе легче будет создавать новые такие же бригады… Как ты думаешь, Медведев, верно я говорю?

— Верно, — мрачно отозвался Медведев.

— Не подведут? — продолжал он смотреть на Медведева.

— Не должны.

— Верно. Я также думаю. А сейчас пожелаю тем и другим успеха в работе… Давай, Петр Иванович, начинай. Вызвался, так и отвечай за все…

Петр Иванович-младший поднялся со стула. Знал, что надо сказать какие-то слова, они были им заготовлены, а вот сейчас все куда-то исчезли и никак не хотели вспомниться.

«Ладно!» — решил он про себя и вынул из кармана лист с условиями соревнования.

— Говорили достаточно, — сказал он, — так я предлагаю прочитать наши условия и обсудить их. Чего зря терять время… Тоже после работы всем отдых нужен… Предлагаю обсуждать по пунктам.

Только в одиннадцатом часу на больших листах бумаги, заполненных условиями договора, члены бригад по очереди ставили свои подписи. Последними скрепили их бригадиры.

Затем снова стояли друг против друга и жали руки.

— Поздравляю! — кивал головою председатель.

А Петр Иванович-младший, спускаясь уже с лестницы, заявил вдруг Андрееву:

— Наговорили много, чтобы на полчасика раньше, в кино бы можно было успеть… Сегодня душа у меня раскрылась широко, требует чего-то, а чем ее успокоишь?.. Ну, будем здоровы. — Наспех пожал еще раз руку Андрееву и скатился вниз по барьеру лестницы.

С улицы донесся его голос:

— Может, на речку, ребята, пойдем? Костры жечь можно, песни петь…

Газеты, радио говорили об одном: советскими войсками закончено окружение немецких войск возле Сталинграда. Враг понес огромные потери и начал отступление на запад…

— Как? — с сияющими глазами, собрав свою бригаду, почти кричал бригадир. — Как, говорю, ответим на это дело?

Подошел начальник цеха.

— Чего митингуешь? — Вид суровый, а под усами улыбка.

— Спрашиваю ребят: ответим или нет на Сталинград?

— Без этого понятно, — послышался голос.

— Не сомневался, — кивнул в его сторону Чугунов. — Сколько вчера было?

— 201.

— Значит?

— Сколько? — повернулся к своим ребятам бригадир.

— 230.

— Крепко?

— Крепко.

— Товарищ начальник цеха, примите заявку.

— Есть, товарищ бригадир.

Петру Ивановичу хотелось рассмеяться, уж очень серьезно ведется разговор, и нельзя: обида будет. И он — шестидесятичетырехлетний старик — должен выдерживать такой разговор — с кем? — с мальчишкой четырнадцати лет. А вид у него… Вихры всклокочены, глаза горят, весь в движении…

И все же Петр Иванович замечает, что мальчишка устал, ему надо отдохнуть, подкормиться… И остальные ребята такие же уставшие, переутомившиеся. Ясно, что все недоедают, недосыпают, а полны азарта, устремления вперед. Нелегко дается им соревнование со сборщиками. Приходилось отдавать производству последние силы, часто забывая об отдыхе. И все же в первый месяц перевес оказался на стороне сборщиков.

— Как? Как, я вас спрашиваю, сдавать станем, — поднялся бригадир.

И сам испугался возможного ответа: он видел, что ребята устали, из них ничего нельзя уже больше «выжать». И продолжал сниженным голосом:

— Подумать надо, ребята. Может быть, мы чего-нибудь не доглядели. А это задерживает работу.

Ребята разошлись по станкам.

А через два дня бригадир ходил сияющий:

— Перевысили, ребята! Не сдать бы только дальше.

Видимо, что́-то нашли, даже сами не могли сказать, что, но работа вдруг сдвинулась с места и общим потоком пошла значительно успешнее, без особых усилий, напряжений. А еще через несколько дней бригада Петра Самойлова далеко опередила сборщиков и закрепилась в своей выработке. В начале октября она закончила годовой план.

Так было. А в дни победы у Сталинграда бригада Петра Самойлова несколько дней подряд вырабатывала по 241 проценту.

По всем цехам висел приказ Сталина, отпечатанный крупными буквами на огромных листах бумаги:

В РЕЗУЛЬТАТЕ ДВУХМЕСЯЧНЫХ НАСТУПАТЕЛЬНЫХ БОЕВ КРАСНАЯ АРМИЯ ПРОРВАЛА НА ШИРОКОМ ФРОНТЕ ОБОРОНУ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ВОЙСК, РАЗБИЛА СТО ДВЕ ДИВИЗИИ ПРОТИВНИКА, ЗАХВАТИЛА БОЛЕЕ 200 ТЫСЯЧ ПЛЕННЫХ, 13 000 ОРУДИЙ И МНОГО ДРУГОЙ ТЕХНИКИ И ПРОДВИНУЛАСЬ ВПЕРЕД ДО 400 КИЛОМЕТРОВ. НАШИ ВОЙСКА ОДЕРЖАЛИ СЕРЬЕЗНУЮ ПОБЕДУ. НАСТУПЛЕНИЕ НАШИХ ВОЙСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

Петр Иванович-младший слышал этот приказ по радио, читал в газете, на улицах города и все же не мог спокойно проходить мимо плакатов, развешанных по заводу.

«Наступление продолжается, — в десятый раз повторял он про себя эти слова и улыбался своим мыслям. — Продолжается… Хорошо. Придумать бы что-нибудь такое… Изобрести бы какую-нибудь необыкновенную машину, которая, скажем, одна работала бы за целую бригаду…»

Но ничего такого не придумывалось, а тут окликнул его начальник цеха, посадил на табурет и, не глядя на него, спросил:

— Вот что, Петр Иванович (начальник цеха звал его так с момента подписания договора со сборщиками), кто бы мог заменить тебя в бригаде, если, скажем, ты вдруг завтра заболел?

— Сашок. Деловой парень.

— Ладно… Так вот, считай, что ты завтра заболел.

— Это как? — поднялся с табуретки бригадир. — Вы что, кудесник?

— Кудесник!.. На день вперед могу видеть…

Петр Иванович-младший сразу обратился из бригадира в обычного мальчишку с широко открытыми от удивления глазами и даже ртом.

— Ох, Петр Иванович, чудите однако?

— С чего мне чудить? Говорю, что вижу.

— Значит, я завтра заболею? — уже с некоторой тревогой переспросил его младший.

Петр Иванович усмехнулся, почесал пальцем под усом.

— Я сказал тебе: считай, что заболел… Понимаешь?

— Ну?

— Вызывают меня завтра по делам на весь день, и кто-то должен будет меня заменить в цеху?

— Медведев. Он бригадир и самый старший из нас.

— Думаешь?

— Он это сможет, раз самый большой в цехе.

— Кулаком, что ли, испугает?

— На это он не пойдет.

— А все же я думаю тебя оставить.

Петр Иванович-младший осмотрелся кругом, как бы ища спасения, и вдруг рассмеялся.

— Ему я по пояс, а он мне в подчинение? Не выйдет, Петр Иванович. Смешно будет.

— Чудак. Да ведь это только на один день.

— Я от этого не вырасту, а он меньше не станет, Медведев. Ему это подходит.

— А если в конторе на тебя указали?

Лицо Петра Ивановича-младшего залучилось, сморщилось, и он затрясся от хохота:

— Придет директор… Мне мастера… Он туда-сюда, а мастера не видать… От стыда лопнуть можно.

И сразу оборвал смех, обратился к начальнику цеха:

— Разрешите идти? Как бы там без меня чего ребята не натворили.

Так и не пошел, а утром на месте Петра Ивановича-старшего стоял Медведев.

Он был неприветлив, суров, говорил нехотя, а когда ребята подходили к нему с чертежами, за справками, начинал кричать:

— Работнички! Такого пустяка не понимаете. — Тыкал пальцем в чертеж, но ничего разъяснить не мог, и ребята расходились по своим местам, пыхтели над чертежом или шли к Петру Ивановичу-младшему.

— Покажи.

Тот останавливал станок, всматривался в чертеж и давал совет.

— Дуй! А то у меня тоже стоит станок.

За этот день цех снизил выработку на семь процентов.

— В чем дело? — спросил Медведева начальник цеха. Тот пожал плечами.

— Видно, я недостаточно с ними был строг. В следующий раз учту это.

Из намеков ребят, из подслушанных у станков разговоров Петр Иванович понял, что Медведев сразу взял неправильную линию и тем самым оттолкнул от себя ребят.

Петр Иванович подходил к бригаде своего тезки и видел улыбающееся лицо бригадира, такую же улыбку у его ребят. И Петру Ивановичу самому хотелось улыбаться. Он наблюдал за тезкой. Когда у кого-нибудь в бригаде станок начинал делать перебои, затихать или брать неровные, ускоренные темпы, бригадир поднимал голову, долго прислушивался и спокойно говорил:

— Слышишь? Так и станку заболеть недолго.

Станок выправлялся, брал нужный тон и успокоенно шел дальше. Видя все это, начальник цеха понял отчетливо, что Медведев ему не замена. Медведев — гордый и самолюбивый человек, не умеющий ладить с другими, привлечь к себе людей, научить их работать. Он может только командовать. Такой быстро перессорит ребят между собою и сорвет всю работу.

— Не годится! — решает вдруг Чугунов и быстро уходит в закуток. Садится на табурет, закуривает папиросу.

Все это делалось не просто из любопытства старого мастера. Несколько дней тому назад его вызвал к себе заместитель директора и без особых предисловий заявил:

— Решили тебя снять из этого цеха.

— По старости? — в голосе явная обида.

— Постой, — опомнился председатель. — Верно, что я начал неладно: получилось, будто мы тебя выбросить хотим… нет, друг. Есть распоряжение открыть при заводе новый цех сложных деревянных конструкций, а кроме тебя некому его организовывать. Сам знаешь…

— Знаю, — проворчал Чугунов. — А вот кого вы на мое место к ребятам поставите, хотел бы я знать?

— Это твое дело. Ты хозяин цеха, ты и выдвигай себе замену.

— Из ребят?

— Ясно. Из твоего «списочного состава».

Петр Иванович обиделся.

— Ты, Александр Владимирович, это брось. Я своих ребят ставлю выше многих твоих взрослых. Ребята ребятами, а цех-то у меня передовой…

— Значит…

— Ничего не значит. На работу ребята мастера, а вот руководить… — Он вдруг рассердился, — не дам!

— Это что еще за фокусы? — удивился заместитель.

— Не дам и все: цех развалите и парня испортите — загордится, и больше он уже никуда.

— Не из других же цехов ставить к тебе человека. Он ничего не понимает в твоем производстве.

— Не дам калечить ребят! — упорствовал Чугунов.

Заместитель развел руками.

— Не видал тебя таким.

— За ребят драться буду.

Заместитель рассмеялся.

— Ладно. А если так, Петр Иванович. Цех начнем создавать через десять дней. За это время ты сам подготовишь кого-либо из ребят, а потом месяца полтора, понадобится, а то и два, будешь работать по совместительству здесь и на новом месте. Вот у тебя и вырастет человек.

Старик заколебался.

— Так еще можно попробовать.

— Кого же тогда?

Старик задумался и сразу заулыбался:

— Кого ж? Петра Ивановича.

— Младшего? — заулыбался в свою очередь и заместитель. — Смышленый парень. Видел я на днях его бригаду. Дружная. Работают все, как друзья, и бригадир у них такой же друг, а слушаются они его с первого слова. Видимо, доверяют ему во всем и ценят дружбу. Ну, как?

— Обожди, Александр Владимирович. Такие дела в пять минут не решаются. Посмотрю на деле, тогда и скажу.

И Петр Иванович решил сначала посмотреть на практике, кто же больше подойдет на должность начальника цеха. Тезка подсказал ему Медведева. Теперь ясно, что Медведев с этим не справится. Он может развалить все дело. А справится ли Петр Иванович-младший?

— Умеет, чертенок, людей в руки взять и организовать их, подчинить себе. Так сделает, что тот не заметит, и недовольства никакого нет. Наоборот, его же и любят…

Вышел из закутка и крикнул тезку:

— Зайди ко мне!

Бригадир вытянулся перед начальством.

— Не думал я, что ты меня обмануть можешь.

— Я? — попятился Петр Иванович-младший. — Я?

— Ты.

Младший побледнел.

— Не бывало такого.

— Ну-ну, — испугался старший. — Я пошутил.

— Я все от души делаю, — почти прошептал мальчик.

Старик привлек его к себе, и они сели рядом на лавку.

— Обманул ты меня с Медведевым. Никуда не годится твой Медведев. Зазнайства у него много и пустой гордости. Сделать ничего не сделал, ребят от себя отпугнул и на семь процентов цех снизил. Дело это?

Младший промолчал.

— А что, тезка, если я совсем уйду от вас?

У младшего не нашлось даже слов ответить. Расширенными глазами он смотрел на мастера, как бы не понимая сказанных начальником слов.

— От нас? — выдавил он из себя слово.

— Да.

— Тогда и цеху не бывать. Не всякого ребята полюбить могут…

— Любить? — переспросил старик.

— Ясно. Почему вас все слушают — потому что любят. Сошлись у вас брови — значит подтянись… Опустились — значит начальник доволен. Вот оно что…

Петр Иванович рассмеялся.

— А если я оставлю после себя человека с такими вот бровями?

— Одних бровей мало, — возразил младший. — Бровями душа командует… А если вы пойдете от нас… — он задержался. — Возьмите и нас с собою, Петр Иванович… Мы все с вами хотим…

— Не выйдет, — вздохнул мастер. — Не выйдет потому, что начальником цеха решено сделать тебя.

— Меня? — Петр Иванович вырвался из рук старшего. — Меня?

И вдруг слезы полились из глаз на спецовку.

— Зачем смеетесь? Разве мало было у меня горя? Вы еще…

Повернулся и пошел.

— Постой! — сурово окликнул его старик. — Вернись!

— Без меня ребята могут…

— Ничего не сделается… Ты сказал, что никогда не допустишь обмануть меня, так и я тебе заявляю, что я никогда тебя не обманывал и не хочу обманывать. Есть такое решение, и сегодня вечером мы должны будем пойти с тобой в контору.

— Я не хочу, — зашептал мальчик. — В цехе я со всеми друг, со всеми товарищ… А разве так можно будет… Они станут думать, что я хочу в начальство лезть, что я над ними командовать хочу… Петр Иванович, не хочу я… Не хочу… Они мои товарищи…

Утром по цеху был отдан приказ. Ребята встретили его криками «ура». А потом, остыв, начали разные разговоры. Больше всех шумел Медведев.

— Тоже, начальство… Да кто ему подчиняться захочет… Неделю протянет, а там выгонят, как несправившегося. О чем начальство думает?

Бригада Петра Ивановича-младшего встретила приказ директора с неприязнью.

— Бросаешь нас?

Бригадир резко ответил:

— Разве в такое время я сам себе хозяин? Отказывался.

— Ну и что?

— К самому директору водили вчера.

У ребят горят глаза от любопытства.

— К самому?

— К самому.

— И чего?

— Их там трое было — директор, заместитель и парторг… Ты чего, говорят? Отказываться вздумал? Фронт от нас требует всех сил, а ты что? И начали с трех сторон. Я только поворачиваться успевай. А они все вон какие, а я… — он комически оглядел себя. — Баня была, я вам скажу… Жаркая… А потом ничего, договорились будто. Директор приказал принести чаю, хлеб там был, сыр, ну, поговорили о том, о другом, и выходит, что я в цех, а Сашок на мое место.

— Меня? А если я не хочу? — заерепенился вдруг Сашок. — Спросить меня надо, поди, тоже? Не хочу!

— Не хочешь?.. И тебя в «баню» стаскают… Надо только, ребята, чтобы все такими же дружными были, тогда работа пойдет. Ведь мы дружбой выходили и сборщиков ею победили… Давайте начинать, гудок… Слышите?

Пожал всем ребятам руки и усталой походкой пошел в конторку начальника.

— Пришел? — спросил старший.

— Привели.

— Кто?

— Которые приказ подписывали. Сам бы ни за что…

— Чего теперь руками махать. Поздно. Приступать к работе надо, Петр Иванович.

Три дня они сидели в конторке. Младший изучал технику работы, учился читать чертежи, давать их другим, распределять и принимать задания. На четвертый день Петр Иванович-старший заявил:

— Завтра побудешь один. Меня вызывают в контору на весь день.

Утром Петр Иванович-младший пришел раньше срока и сразу почувствовал себя одиноким, беспомощным. Все, что вчера было таким ясным, понятным, вдруг забылось, куда-то исчезло. Он со страхом ждал, как сейчас войдут ребята, придут к нему с вопросами, станут просить задания, разъяснения, а он не сможет им ответить, запутается сам, и тогда…

Каким страшным казалось это «тогда»…

Цех наполняется ребятами. Как прежде Петру Ивановичу-старшему, они кричали ему теперь — здравствуй, и он отвечал всем и каждому. Первым подошел Сашок. Молодой начальник обрадовался ему, как родному.

— Чего скажешь? — И в глазах радость, любопытство. — Как там?

Спрашивал, хотя знал все до малейших подробностей. Просто хотелось за этими словами погасить свой страх, оттянуть тяжесть своего положения — начальника цеха.

— Приготовь задание… Кончаем вчерашнее.

— Приготовлю… А все же как там?

— Не сдаем… Они смотрят на меня, а мне кажется, что они видят тебя…

— А чем ты хуже меня? Ребята у нас дружные, вот что главное.

— А ты как? — спросил Сашок.

Тот покачал головой.

— Боюсь… Пока с Петром Ивановичем рядом стоял, будто все знал, понимал, а ушел он…

— Не тоскуй! Поддержим всегда, Петр Иванович.

Это неожиданное величанье задело за живое начальство. Он искренне обиделся.

— Это еще что за подхалимство?.. Петр Иванович! Скажите пожалуйста…

— Обожди! — перебил его Сашок. — Ты подумай сам: ну как мне тебя здесь в цеху звать? Ты лицо государственное, начальник цеха. Звать тебя начальником цеха — скучно. Товарищ Самойлов. Тоже нехорошо — по-чужому… Петька?.. нельзя… Так и остается — Петр Иванович… На улице, там другое дело, а здесь иначе не выходит… Словом, я пошел, ребята ждут.

Подошли сразу двое: одному задание нужно, у другого вопрос. Прошло все просто, дружески. Подошел Медведев.

— А Петр Иванович где?

— Зачем он тебе?

— Раз спрашиваю, значит, надо.

— Сегодня его не будет.

— А если мне его надо по делу.

— Говори мне.

Сказал спокойно, твердо, перебирая на столе бумаги.

— А если я не желаю тебе говорить?

— Все же придется сказать. Сорвать производство нельзя.

— Может, заставишь отчитываться перед тобой?

— Перед производством будешь отчитываться, перед фронтом. Он хозяин, ему работаем.

— Много брать на себя собираешься, как я вижу.

— Пока нет.

— В начальники полез! Величать заставишь: Петр Иванович!

— Это мне ни к чему, — и голос его сразу стал твердым. — А требовать буду настоящей работы. Вот на этом уж не взыщи.

— Жаловаться будешь?

— Жалуются те, кто на себя не надеется. — Сделал движение, как будто собирался уйти. Медведев забеспокоился.

— Значит, Петра Ивановича не будет?

— Нет.

— Так может, ты? — В голосе заискивающие нотки.

— Посмотрим. Вместе легче разобраться.

Медведев раздвинул чертеж.

— Не клеится этот угол. Срежешь здесь край, тут не укладывается, а если здесь…

— Так, — подсказал сам себе Петр Иванович. — Действительно. Обожди… А если взять так… — он сделал движение карандашом по чертежу. — Не примерял?

— Нет.

— Давай проверим.

Взял чертеж и пошел к станку. Через несколько минут деталь была сделана.

— Ну, ясно море, — рассмеялся Медведев. — Сколько мучился, а она вот тебе…

— Так, значит, и будем делать, — облегченно вздохнул молодой начальник и пошел по цеху. Он не заметил, что за ним следил десяток глаз ребят. Они видели, как Медведев подходил к начальнику цеха, слышали вызывающий разговор Медведева и его полное поражение, но Петр Иванович-младший и не думал о другом: «Не сорваться бы только…»

День был бесконечно длинным и тяжелым. И только к самому гудку пришел Петр Иванович-старший. Присел на стул, спросил:

— Ну, как?

Младший ответил спокойно, громко, чтобы слышали многие:

— Ребята не посрамят вас, Петр Иванович.

Потом прошелся по цеху, останавливаясь возле станков, наблюдая работу. Остановился и возле Медведева.

— Не сдаешь?

— Не должно бы.

— Вот и хорошо. Для фронта работаем.

— Ясно! — согласился Медведев.

Гудок заполнил цех.

Советские войска входили в Германию.

Второй год в деревообделочном цехе командовал Петр Иванович-младший.

Утром обычно он уходил в контору к заместителю директора.

Там они беседовали о новых заказах, о приеме рабочих в цех, о принятых цехом и сданных заводу работах. Петр Иванович представлял отчеты, требования на материалы и каждый раз, морща лоб, заявлял:

— Вы бы, Александр Владимирович, приставили ко мне писучего человека. С грамотой у меня неладно дело. Только пять классов. Хотел на вечерние курсы, а не вышло: вечеров не оказалось. Конечно, после войны я ликвидирую свою отсталость, а сейчас тяжело.

— Ничего, Петр Иванович, — отвечал заместитель. — Нам с тобою не в газетах писать, а твое писание я читаю с удовольствием…

Отложив бумаги в сторону, приглашал Петра Ивановича присесть поближе и начинал большой разговор.

— Октябрьские дни приближаются, Петр Иванович. Как ты думаешь отметить их?

Петр Иванович вынимает из кармана замусоленную тетрадку, перелистывает ее и деловито говорит:

— Дело, Александр Владимирович, совсем не во мне, а в ребятах. Говорили мы с ними, подсчитывали, так, говорят, четырнадцать процентов сверх обычной выработки дадут. По цеху это набежит до 170 процентов.

Заместитель долго смотрит на мастера, улыбается и вдруг перебивает его.

— А знаешь, Петр Иванович, если тебе надеть очки, так тебя не отличить от того Петра Ивановича: у вас хватка одна, манера говорить, работать.

— Петр Иванович во! — говорит младший и показывает большой палец, — настоящий человек, а я против него мальчишка… Опять же у меня его наука. Через меня он говорит. Вот в чем наша сила.

— Значит, четырнадцать?

— Ага.

— Твердо?

— Ребята сказали… Они не подводили ни разу.

И другим тоном:

— Так не забудьте про писучего человека. Писание много времени отнимает, делу мешает… Дайте-ка листок бумаги, акт писать не на чем.

Он встает и уходит к себе в цех, а заместитель берет трубку телефона.

— Дайте директора!.. Так вот, товарищ Суворов, деревообделочный гарантирует сверх обычной выработки четырнадцать процентов.

— Мальчишка?

— Петр Иванович-младший.

— Веришь?

— Больше, чем другим… Мне иногда кажется, что там ничего не изменилось: был Петр Иванович и остался Петр Иванович, только другого возраста, но дела это не меняет. Слово Петра Ивановича-младшего — слово коллектива. Камень!

Алексей Кожевников

ТОЖЕ ДОМЕНЩИК

В тот день Петрокаменский завод не работал. Стояли все цехи, не стучали молота, не гремели железные листы, и дым из трубы валил не клубом, а тоненькой струйкой. Весь народ с утра пошел с флагами, с песнями гуртом по улицам. На площади комсомольский оркестр дул в большие медные трубы, а народ пел «Интернационал» и «Смело мы в бой пойдем за власть Советов»…

Климка надернул опорки, волосы прихлопнул отцовской кожаной кепкой и стриганул на площадь. Там помогал петь «Молодую гвардию», подержал за древко флаг прокатного цеха и все спрашивал у рабочих:

— Скоро ли домну открывать будут?

— Скоро, сегодня. Не вертись, стой смирно, говорить будут.

В тот день Петрокаменский завод пускал доменную печь. Она с восемнадцатого года и до двадцать пятого стояла холодная. Говорили, что в ней совы навели гнезд, а по стенкам поросли грибы. Насчет грибов было сомнительно — не легко вырасти на камне, а совы будто и вправду угнездились.

В тот день собрались все петрокаменцы, чтобы сказать домне: довольно тебе стоять пустой и холодной, довольно. Берись за свое дело, плавь нам чугун!

Были у всех петрокаменцев веселые лица, зычные голоса, легкий неусталый шаг. И понятно: доменный цех — главный в заводе, можно сказать, кормилец, он дает чугун, этот заводской хлеб, которым живут все другие цехи: мартеновский, прокатный, кузнечный. Теперь они работают на привозном чугуне, с оглядкой, с перебоями, на тормозах, а задымит своя домна, и всему заводу будет «зеленая улица» — работай без оглядки, без тормозов. Наступит конец безработице и нужде.

Собирались на площадь не только те, кто был на своих ногах, а и старые-старые старики притащились с палками, с костылями, мелюзга на руках у матерей.

Пришел и Стратон, Климкин дедушка. Куда бы уж ему, десять лет от завода отчислен на покой, а приволокся.

Увидел Стратон Климку и сказал:

— Ты, петух, здесь?! Я вот тоже еле-еле, а притопал… Домна, брат, серьезная штука. Теперь завод полным ходом, по-довоенному. А? Чувствуешь, теперь, может, и наше колесо скорей побежит.

У Климки и у Стратона плохая подошла жизнь, расхлябалась, как колесо на ухабах. Сам Стратон — девяносто лет. Климка — четырнадцать, значит, не добытчик, а рот. Сестренка Олька меньше Климки. А четвертая — Климкина мать, она и кормила всю семью.

Климка полный человек, не хуже других, и у него был отец, да всяко в жизни случается, убили отца в гражданскую войну и похоронили в братской могиле у Старик-Камня. Гора есть такая километрах в сорока от Петрокаменского.

— Пошли, пошли, а то не попадем в цех, подбирай ноги! — заторопился Стратон.

Весь народ повалил в цех. Парень клином промеж взрослых в передние ряды, где шли директор, парторг, завком и главный инженер завода. Народ обступил домну, заполнил весь цех. Не одна сотня народа стояла на заводском дворе.

Говорили начальники и рабочие, размахивали кулаками, грозились. Климка понял, что грозили Колчаку, белым, которые потушили домну.

— Сегодня, товарищи, — заговорил рабочий Буланов, назначенный мастером к домне, — забросим мы ей в пузо, домне то есть, огонь, и не дадим ему затухнуть, пусть горит все время, вечно. Не допустим до себя разруху, упадок промышленности, не допустим безработицу, и бумажку вот эту, на которой писали безработных, бросим в огонь, в домну. Гори, не нужна!..

Буланов кинул в домну список безработных, затем подал команду своей бригаде:

— За дело, товарищи! Начинай!

Рабочие встали к вагонеткам, коробам, лопатам и принялись загружать домну железной рудой и древесным углем.

Комсомольский оркестр опять дул в трубы, и они громыхали на весь завод. Народ пошел по домам, понес флаги, каждый понес радость, что ожила домна, которая близка рабочему, как самый первый друг.

Проводил Климка по домам все флаги и сам домой. Дед Стратон сидел у ворот, руками перебирал свою длинную серебряную бороду. Думал дед, была у него привычка во время дум перебирать бороду.

— Ну, набегался? — спросил он Климку.

— Да.

— Ловко Буланов выдумал, в огонь бумажку… А наша вот бумажка с нашей безработицей не сгорела.

— Какая бумажка?

— На которой мы записаны.

— Мы не записаны.

— Про то и говорю, что нашу безработицу Буланов не сжег, как были мы без дел, так и теперь, домна нам ничего не прибавила, ничем нас не утешила.

Климка сразу потерял всю радость. Прав Стратон, что им домна ничего не дала, так они и останутся последней беднотой на заводе.

Дед стар, Климка мал, а есть и тому и другому надо.

В эту радостную для всех ночь заснул Климка с заботой, без радости. Увидел было сон, что стоит он у домны и лопатой кидает в нее руду, да рявкнул гудок, взвыл, вызывая утреннюю смену, и пропал Климкин сон. Старался парень увидеть его еще раз, увидеть, что же там дальше, но сон не вернулся.

Утром Климкина мать ушла на завод, она там в конторе мыла и подметала полы, топила печи. Платили ей за это 24 р. 63 к., на них и держалась вся семья. Стратон рыбачил на заводском пруду, и рыба была всегда своя, по летам Стратон собирал грибы и делал засол.

Климка был не у дел. Научился он делать зажигалки и кой-что зарабатывал на них. Но в последнее время не в ходу зажигалки, появились спички, и Климка забросил свое ремесло. Хотел он попасть на завод, да ему сказали:

— Теперь не старые времена, мальцов не берем. Дорасти до шестнадцати лет, тогда пожалуйста.

В одно время Климка обучался грамоте, да недолго: как ударили морозы, так и отстал. Не было у него валенок и шубенки.

Была надежда у Климки, что с пуском домны оживут они, встанут на ноги. Не знал он, как это случится, а надеялся, бодрился… И когда шел ко вновь пущенной домне, то ждал — вот-вот случится что-нибудь хорошее для него. Может, потребуется мальчик-ученик, может, гонщик к таратайке возить руду.

Поднимался Климка к самому верху, откуда грозилась домна пламенем, глядел на выпуск чугуна. В цехе тогда было нестерпимо жарко, от жидкого чугуна прыгали брызги, как кусочки солнца. Но ничего не видел утешительного для себя, на каждом месте стоял человек, и Климка был не нужен. Зашел парень туда, где выгружали из вагонов древесный уголь для домны. Над рабочими крутилась черная густая пыль, зачернила их, белели только зубы и белки глаз.

— Климка, что без делов шатаешься?! — окликнул его однажды рабочий.

— Шляюсь, потому что делов нет.

— Может, не хочешь работать, лень празднуешь?

Климка обиделся.

— Ну, ну, ты не дуйся, я пошутил ведь. Если хочешь работать, теперь самый удобный момент, пропустишь его, никогда не получишь, — посоветовал рабочий.

— Да где, чего?

— Вот где, уголь жечь. Домна, знаешь, сколько жрет его. Сегодня же иди в контору и бери подряд, а то мужики из деревень разберут все, и останешься на бобах. Тебе если не дадут, деда Стратона приведи, ему дадут. Иди, тебе эта работа под силу, а главное, никто не спросит, много ли годов, не молод ли.

«Так вот чем подымет нас домна», — и Климка бегом в контору, а рабочий кричал ему вдогонку:

— Сперва с Булановым потолкуй, с главным мастером!

— Ладно! — откликнулся Климка.

Поймал Климка Буланова у домны. Ходил он в брезенте, в валяной широкополой шляпе, наблюдал, как дробили руду, некоторые куски откидывал в сторону. Они не годились.

— Товарищ Буланов, говорят, уголь требуется? — спросил Климка.

— Требуется.

— Я бы… може, мне можно работать, у меня заработку никакого.

— Чей ты?

— Стратонов внучек.

— А-а, знаю. Уголь, уголь… Ну что, пожалуй, вы и справитесь. Ты приведи старика в контору. Я приду туда, поручусь за вас, и напишите договор. За Стратона я поручусь. Сейчас же, торопись. Деревенских полно, углем тоже все набиваются.

Мчался Климка по заводской улице, одной рукой поддерживал штаны, которые плохо держались, другой — бок. В нем начало сосать от бега. Влетел в избу:

— Дедушка Стратон, где ты?

— Тише, дурной, спит дедушка, — зашикала сестренка Олька.

— Спит, где?

— Не велел он будить, с рыбалки только пришел.

— Где спит, спрашиваю, говори.

— Не велел, рассердится.

— Не рассердится. Торопиться надо… ну?

— Не скажу.

— Сам найду.

Климка полез на полати, в клеть и нашел Стратона в огороде. Раскинул он на траве свой армяк и спал. Солнце запуталось в длинных волосах, в серебряной бороде Стратона, пригрело старика.

— Дедушка, спишь?

Не шелохнулся Стратон, лежит, как камень-валун…

— Дедушка, вставай, работу я нашел, — Климка взял старика за руку.

Дрогнули у Стратона веки, поднялись и опять упали.

— Дедушка, скорее надо, разберут все подряды. — У Климки нетерпение, взял он старика за плечи, тормошит… — Вставай, в контору айда… Дедушка!

— А? Что? Кто здесь? — проснулся старик. — Ты, Климка, чего тебе?

— Работа нам есть, уголь готовить для домны. Пойдем, там ждет нас Буланов.

Слушал дед, протирал глаза — не сон ли это ему снится. Нет, перед ним стоит настоящий Климка в кожаной кепке, швыркает носом и торопится, рассказывает.

Понял дед, улыбнулся, зашевелилась от улыбки борода.

— Айда, коли так. — И оба заторопились в контору. Стратон от радости даже посох свой забыл, а не выходил без него уже много-много лет.

* * *

— Вот и наша безработица сгорела, — говорил Климка Стратону.

Шли они из заводской конторы, там заключили договор на поставку древесного угля к домне. Климка вел за собою старого заводского мерина, которого до гражданской войны звали Графчиком, а потом переименовали в Борца.

— Дедушка, я этого мерина давным-давно знаю. Его оставили в нашем заводе красные, когда воевали с белыми. С перегону и от опою обезножел конь, заболел. Долго он в заводской конюшне был, на ноги не мог подняться, то лежал на боку, то стоял на коленках. Скажешь: «Графчик»… Он заржет, повернет голову, подняться хочет, а не может. Недели через три поднялся, пустили его тогда на пустырь, на траву. Скоро он там пошел на поправку. Шугнешь его, он отбежит, другой раз и скоком.

Собралось нас ребят заводских много, и задумали мы Графчику дать новое имя, снять с него старорежимное.

Колька Бабкин говорит:

— Назовем его Колчаком.

А ему в ответ:

— Чем лучше Колчак Графчика? Тоже старорежимец.

— Ну, тогда Разверсткой.

Засмеялись все.

— Кобылу так можно назвать, а мерин — Разверстка — смешно.

Спорили долго, потом догадались назвать Борцом. И начали приучать мерина к новому имени. Взял его Колька Бабкин за челку и говорит:

— Ты теперь не Графчик, а Борец. Борец, Борец. Запомнил?

Ест мерин траву, мы ему кричим:

— Борец, иди сюда!

А он ест, как не слышит.

Тогда мы ему:

— Графчик, иди сюда!

Он заржет и подбежит. А Колька Бабкин бить и ругать его:

— Ах ты зверина старорежимная, ах ты четвероногая контрреволюция. Да я тебе ребра переломаю, оставлю меньше, чем у Адама… Борец ты!

Довели мерина до того, что он начал убегать от нас. А мы поймаем его, привяжем к березе и опять учить. Выучили ведь, стал понимать, что его зовут Борцом, и подбегать стал. Только и Графчика не мог забыть, так на оба имени и откликался. Сколько палок об него переломали, бичей исхлестали, а он не забывает, и шабаш…

Так и оставили двухименного…

— Борец! — позвал Климка.

Мерин заржал.

— Графчик!

И мерин опять заржал.

— Видишь, помнит.

— Конь ведь, не хватает у него разуму на ваши людские выдумки. Ты не бей его! — сказал дед.

— Что ты, дедушка. Теперь он наш, и никому не дам тронуть его.

Подписали Стратон и Климка с заводоуправлением такой договор.

Обязуются они каждый месяц поставлять заводу двести кулей угля. Лес будет давать завод из своей дачи. Дает завод им мерина Графчика (Борца) за пятьдесят рублей… и могут они платить за мерина в продолжение года.

Выдали Климке в заводском кооперативе книжку, может по ней брать товар в кредит.

— Вот она началась жизнь-то настоящая! — радовался Климка, радовались все в доме.

Мать в тот же вечер пошла с книжкой в кооператив и взяла в кредит Ольке красный платок, Климке кожаные рукавицы, а дедушке Стратону новую трубку и тюбик свежего табаку.

Петрокаменский завод стоит на реке Каменке. Выходит Каменка из гор, вода холодная, чистая, нет в ней ни песку, ни глины. Бежит речка Каменка по дну из чистой белой гальки, бежит в каменных берегах. Глядятся в нее горы, глядится сосновый лес.

Стратон и Климка живут в лесу на берегу Каменки. У них шалаш, таганок для варки, сено для спанья. Рядом угольная куча и пустая яма, которую нужно заполнить сосновыми поленьями.

Холодное росистое утро. Небо за горами, в заре, и верхушки гор зарумянились от зари.

— Климка, будет спать, будет, — трясет парня Стратон. Он давно на ногах, он уже сварил уху и чай, наточил пилу и топоры.

Климка встает с неохотой, у него болит все тело, оно не отдохнуло за ночь.

— Утро уж больно скоро. Я не спал будто! — удивлен Климка, что ночь пролетела так быстро, как птица.

Умывается он в холодной Каменке, потом ест уху, пьет чай.

А из-за гор ударяет солнечный луч, ударяет он в Каменку, в топоры и пилу. Сверкает Каменка, сверкают топоры, и пила как полоса начищенной меди.

Борец поодаль ест траву и шуршит большим шуркуном, который привязан ему на шею.

Стратон и Климка идут в сторону от своего шалаша. Стратон пробует сосны, он ударяет обухом по стволам. Одни стволы звонят, как колокола, и на них Стратон делает затесы — годны на рубку. Другие гудят глухо, как короба, их оставляют без отметин — не годны для рубки.

Как только загудели сосны под топором, прошла у Климки вся усталость, он бодр и весел.

А где-то вдалеке закуковала кукушка, и несется ее кукование по всему лесу, по горам. Еще радостней от этого кукования, и Климка кукованием же начинает отвечать кукушке. Потом Стратон и Климка становятся на колени перед громадной сосной и начинают ее подпиливать под самый корень. Пила врезается глубже в ствол, выбрасывает две белых струи опилок.

Сосна начинает вздрагивать сучьями и вершиной… Испуганная ворона покидает гнездо и в смятенье кружит над деревом. Она не может понять, отчего задрожало дерево. Климка достает пилу и начинает подрубать сосну широкими взмахами отточенного топора. Стратон поднял голову вверх, неотступно глядит на вершину дерева.

— Будет, пошла, пошла. Беги влево! — кричит Стратон.

Климка отбегает с топором влево. Сосна склоняет вершину, цепляется сучьями за другие деревья, но не может удержаться и с длительным треском падает на каменную землю. Охает весь лес. При падении сосна сломила вершину соседней молодой сосны, обила начисто сучья у другой и согнула целую заросль молодых гибких сосенок. Стоят они в глубоком земном поклоне, не могут распрямиться.

Стратон стоит, устал он, ведь под гору катится, идут силы на убыль. А Климка не устал, он срубает топором сучья с сосны, покрикивает на них:

— Ну-ко, ты, катись!.. Полетел!.. Раз, вот так, не спорь со мной!.. Не даешься, срежу. — Климка делает большущий замах, и толстый сук летит.

Отдохнет немного Стратон и берется помогать Климке, — и скоро сосна лежит гладкая, как корабельная мачта.

Режут ее пилой на чурбаки, а потом впрягают Борца в телегу и подвозят чурбаки к яме. Борец все еще припадает на передние ноги, а телегу прет. Возможно, понимает конь, что нужен уголь, нужно жить и Климке, и Стратону, и ему самому. Всем нелегко, двое стары — инвалиды, третий мал. Ну что из того, что все поодиночке — никуда, а при дружной хватке идет дело.

За день не одна сосна грудью падает на каменистую землю. За день у ямы собирается большой скат чурбаков. На другой день Стратон и Климка колют их на поленья, а поленья кидают в яму. Климка в толстые чурки загоняет длинные березовые клинья, бьет по клиньям тяжелой колотушкой, и каждый удар гудит по лесу и в горах. Научился Климка владеть колотушкой и делает сильные удары, куда до него деду Стратону!

Месяц июль. Климка и Стратон уже сдали заводу триста кулей угля. У них заложена еще одна яма, вкатили они в нее двадцать больших сосен. Закиданы поленья землей и тлеют. Как только пробьется где язычок пламени, Климка на него лопату земли и нет язычка. Курится яма едким дымом, попадет дым в глаза, и надо их мыть холодной водой из Каменки, не то покраснеют и начнут слезиться.

— Дедушка.

— Ну, Климка.

— Давай купим корову!

— Да на што ты ее купишь?

— А вот на это, на уголь. Попросим денег в конторе, дадут… Будет готова эта яма, и заплатим.

У Климки большие расчеты на яму, громадная она.

— Ежели денег дадут, можно купить, — соглашается дед.

— Сена для нее накосим по полянам… Иди-ка домой и в контору, я здесь один справлюсь…

— Справишься ли?

— Вполне. Иди, дедушка.

Стратон рад, ему давно охота домой, отдохнуть. Не по летам работа. Поработает старик топором, после того всю ночь ломит плечи, спину.

— А ты здесь не прогляди. Как огонь появится, скорей его землей. Если осилит тебя — все сгорит, вместо угля зола останется.

Климка, оставшись один, особенно внимательно следит за ямой. У него все время наготове лопата земли. Днем было легче. Иной раз и выскочит огонек, попрыгает желтой белкой, развернет пушистый хвост, но Климка раз его лопатой — и нет белочки.

Ночью трудней, устал Климка. Чаще запрыгали огни-белки, веяли хвостами. Климка бегал вокруг ямы. Всю ночь боролся с ними.

К утру пришел Стратон и сменил парня.

— Дали денег, дедушка?

— Дали.

— Ты косу принес мне? Я буду между дел косить сено.

— Ну ладно, спи. Ишь разработался, не заленись.

— Не заленюсь, у меня жадность к работе.

Купили корову. Стратон принес косу, и Климка, сокращая часы отдыха, косил по полянам траву. Раза три в неделю приходила в лес Олька, в звонком бидончике из белой жести приносила молоко, и Климка пил его большой алюминиевой кружкой. Парень редко бывал на заводе, некогда было, и он выспрашивал Ольку про заводскую жизнь.

— На площади памятник будут ставить. Камень уже возят. И кругом памятника сад, — рассказывала девочка. — А меня приняли в школу.

— Домна как?

— Горит.

Климка и сам знал, что домна в порядке, из своего шалаша он видел черный дым от нее. Каждую ночь, когда спускали чугун, на небе полыхало зарево. Знал, а все-таки спрашивал.

Олька уходила с пустым бидоном, Климка провожал ее из леса на дорогу и всегда наказывал:

— Корову берегите. Подзаработаем — и Борца сменим, купим молодую лошадь.

У Климки играла фантазия. Ночами, когда он дежурил и засыпал землей шальные огоньки на яме, думал он, что со временем перетряхнет домишко, Ольку пошлет учиться в город, а сам — в ликвидацию неграмотности. Настоящую школу ему не кончить, поздно, а ликвидацию он одолеет.

Фантазия тащила Климку в комсомольский оркестр. Там он будет играть на сцене и дуть в большие медные трубы.

* * *

Был день, когда чуть не рухнули все Климкины фантазии. Повалили они с дедом Стратоном большую сосну, и упала она неладно. Задела за дерево, пошла не в ту сторону и грохнулась так, что дед насилу успел отбежать. Не успей он, погиб бы под сосной. Но дед с перепугу бросил пилу, и сосна прижала ее. Нечем пилить, надо доставать пилу. Вырубили длинный шест, приладили его концом под сосну и давай гнуть через пень. Хотели приподнять сосну и выдернуть пилу.

Оба гнули шест, а сосна не поднималась, тогда дед Стратон повис на шесте, чтобы увеличить тяжесть, но шест выдал, он переломился, и Стратон упал спиной на твердую землю.

Застонал старик, а Климка испугался и не знал, что делать.

— Климка, помоги мне встать, — позвал глухо дед.

Помог ему Климка подняться и дойти до шалаша. Там уложил Стратона на сено, сам пошел доставать пилу.

Климка придумал хитрость: он топором подкопал землю под пилой и вытянул ее.

Стратон стонал, вечером он позвал Климку и сказал ему:

— Я здорово ушибся, не смогу работать. Доводи яму один. Потихоньку пойду домой и пошлю на подмогу Ольку. — И Стратон ушел, хромая и охая.

До полуночи, дольше дежурил Климка; огни вспыхивали редко. Климку морил сон, усталость, и он решил соснуть. Яму сильно закидал землей и тут же рядом заснул.

Спал Климка крепко, ничего не чувствовал — ни рева заводского гудка в полночь, не видел зарева на небе от домны. Не заметил, как рыжий огонек выпрыгнул на яме, попрыгал-попрыгал и исчез… Опять выпрыгнул и не потух, а продолжал плясать, как разыгравшийся не в меру котенок.

Поодаль выпрыгнул другой, качнулся к первому, они лизнули друг друга и слились в один общий огонь. В других местах ямы появились огни, закивали, зашипели. Осмелели они и тянулись ближе к Климке. Один подскочил совсем рядом. Было похоже, что в яму собрались белки со всего леса и устроили пляс. И было жарко от этого пляса. Климке чудилось, что вокруг него белки с большими пушистыми хвостами. Много-много белок, прыгают они вокруг него, опахивают его хвостами, и жарко ему от этих хвостов, пышут они. Интересно Климке смотреть на белок, чудно, притаился он, только все ближе беличьи хвосты и жарчей от них.

Совсем близко подступили белки, и Климке стало невтерпеж от них, заметался он, взмахнул руками, хотел разогнать белок и проснулся.

Вся яма была в жарких прыгающих огнях, посредине большой пылающий сноп. Схватил Климка лопату и давай кидать землю.

Кидает, а огни не потухают, будто не землю он кидает, а горючую смолу, сухие опилки.

Кидает, в руках уже боль, на спине пот, на лбу капли, в висках шум. В голове одно — борись, борись, а то сгорит, нечем будет платить за Борца заводу, корову придется продать. Сгорит уголь, и завод порвет договор, тогда пропало все. Ольку придется взять из школы, сам не думай о ликвидации малограмотности. Вся жизнь уйдет в огонь, в дым.

У Климки руки работали без отдыха, без перерыва, точно не руки, а рычаги машины. Летит влажная земля, жрет ее огонь, шипит. Над ямой пар и дым. У Климки боль в груди, сухо во рту, он бросает лопату и припадает к котлу с водой. Пьет ее, мочит лицо и голову. Климке легче. Тогда он раскачивает котел и плещет водой на огонь.

Огня меньше, густой белый пар над ямой. Пар поднимается вверх, а огни вновь начинают показывать синие языки. Земля летит на них, языки прячутся, уголья начинают темнеть. Климка видит, что он поборет огонь, только бы еще простоять с полчаса, и парень стоит не полчаса, а больше, до тех пор, пока не гаснут все огни, когда земля покрывает всю яму.

Тогда Климка бежит к Каменке и, не снимая одежды, бросается в холодную воду. От воды гаснет в Климке жар, и он опять к яме. А там враждебные злые огни вновь начинают пробиваться красными тонкими листьями, как всходы.

Климка нещадно забрасывает землей эти ядовитые всходы, он накидывает земли толстый слой и падает на траву: у него нет сил.

На небе утренняя заря, горы розовые, сосны медные, и над Каменкой зыбкий туман.

В Петрокаменском гудит завод, скликает утреннюю смену. Климка слышит гудок, встает и опять кидает землю.

«Теперь им ни за что не пробиться», — это ясно для Климки, и он ложится, но третий заводской гудок опять поднимает парня.

Выкатилось солнце, у Климки нет сил, ему не поднять пустой лопаты, и он лежит на росистой траве. Он засыпает. Теперь ему не мешают жаркие белки, он чувствует прохладу, ветер, он едет, нет, он не едет, а падает камнем в бездну, в черную и пустую бездну, где не за что ухватиться. Кругом хлопья пустой темноты, и страшно лететь. Ищет Климка что-нибудь твердое и чувствует, что ему подают руку, полет прекращается.

Климка слышит знакомый голос.

— Вставай, в яме огонь показался, — это говорит Олька. Она давно уже пришла, а теперь полдень. Она следила за ямой.

Климка улыбается и берется за лопату:

— Огонь — это ерунда, мы его сейчас прихлопнем, ночью у меня горела вся яма, насилу справился, — и храбрый огонек умирает под комьями влажной земли.

Климка ставит лопату.

— К вечеру уголь дойдет, будем доставать, кулей двести будет. Поесть принесла? Я жрать хочу.

— Вон молоко и ватрушки, ночью пекли.

И Климка припадает губами к звонкому бидончику из белой жести.

Дед Стратон после падения совсем обессилел.

Он сказал раз Климке:

— Не надейся на меня, я больше тебе не помощник.

Климка и сам видел, что придется ему одному жечь уголь, бороться со злыми огнями, которые ждут, когда он обессилеет, захочет спать, и норовят сожрать уголь и вместе с ним все Климкино счастье, всю его жизнь.

Первого сентября кончился договор с заводом, надо было заключать новый.

— Будем? — спросил Климка в конторе.

— Будем.

— Глянется мой уголь?

— Ничего. Мастер Буланов говорит, что лучше, пожалуй, всех доводишь ты его. Многие не доводят, привозят с древесиной.

И Климка подписал новый договор, ему накинули пятачок на каждый куль.

Пришел он домой, разложил договор на столе.

— Кто теперь будет помогать мне?

— Я не помощник, — прохрипел Стратон. — Я, видно, за твоим отцом отправлюсь. Парень, поставь отцу на могиле крест, это моя тебе последняя воля.

— Ладно, — пробурчал Климка. — Ольку отрывать от школы жалко, да и не справиться ей, пилу не сможет дергать: сосны толстые. Мамка, ты как?

— Пойду. В контору другую возьмут, безработных женщин много.

Климка с матерью поселились в шалаше возле угольных ям.

— К первому снегу поеду на отцову могилу, — говорил он.

— Поезжай, поезжай, крест здесь сделай, — хрипел дед.

— Крест там сделаю, зачем его везти за пятьдесят верст?

— Здесь, здесь и освяти его, окропи святой водой.

А Климка давно уже условился с Олькой, что поставит на отцовской могиле не крест, а просто камень и напишет на нем… Не придумали еще ребята слов, которые напишут, ну да придумают. Олька в школе зачислилась в пионерки, и она согласна с Климкой, что надо отцу поставить просто камень.

Ночью ребята шептались:

— Оль, Олька, как же быть, дед без креста не пустит нас, заставит взять.

— И возьмем, и освятим, только не поставим… Скажем, что поставили, а выбросим или отдадим кому-нибудь.

На том и уговорились.

Сделал столяр отцу большой березовый крест и выжег на нем слова:

Здесь покоится тело раба божия

Матвея Стратоновича Кустова,

убитого на поле брани

в 1920 году от Рождества

Господа Нашего Иисуса Христа.

Да почиет прах его в мире.

Носили этот крест мать и Стратон в церковь на освящение. Климка не пошел, он сказал, что много дел с ямой. Олька убежала в школу и вернулась поздно, когда крест уже был освящен и унесен домой.

По первому санному пути поехали Климка и Олька к отцу на могилу. Мать осталась дома, дедушка Стратон вовсе захирел, за ним нужен был уход. Крест лежал в санях под соломой.

— Выбросим его? — спрашивала Олька.

— Найдут, пойдет слух, узнает дед… дальше отъедем, тогда…

— Я вот что думаю: поставим крест на могиле, пусть будет он от дедушки, а от нас и от мамани камень, — придумала Олька.

На братской могиле лежал большой камень-валун, и на нем высечено:

Борцам,

погибшим за пролетарскую революцию

и свободу трудящихся,

от рабочих масс Урала.

Ребята нашли подходящий камень, за три рубля каменотес из соседней деревни высек на нем слова:

Матвею Кустову,

убитому колчацкими бандитами,

от его детей и жены.

И камень этот поставили рядом с валуном, а крест в стороне, и на нем еще приписали:

Крест от дедушки Стратона.

Приехали ребята домой. Встретила их мать шепотом:

— Дедушка при смерти, тише входите.

Вошли тихо, но дед почуял и позвал обоих к себе:

— Поставили?

— Поставили.

— Слава те… Могу теперь умереть… — И ночью умер.

Всю зиму Климка прожил у своих угольных ям в маленькой землянке. Мать на ночь ездила в завод, где жила Олька и стояла корова. Климка за ночь просыпался раза по два, по три и обходил ямы. Злые, враждебные огни редко пробивались наверх, был у Климки теперь хороший помощник, который помогал тушить их, — это снег.

* * *

С гордо поднятой головой расхаживает Климка по заводу, как доменщик. Эти рослые, сильные, опаленные пламенем люди, одетые в брезент, точно в броню, считаются в заводе главными и держатся смело, уверенно, спокойно. Как равный, Климка угощает доменщиков папиросами, а иногда сам просит закурить. Закурив, начинает серьезный, взрослый разговор, начинает всегда одинаково:

— Как поживает, порабатывает наша Домна Терентьевна?

Так рабочие окрестили свою доменную печь. Он держит себя везде, во всем на равной ноге с доменщиками. И в походке, и на лице у него как бы написано: «Я тоже доменщик».

Иногда случается, скажут ему кто из ехидства, кто по зависти:

— Угольщик ты, а не доменщик. У тебя с доменщиками одна копоть общая.

— Нет, не одна копоть. Мой уголь не в самовар идет, а в домну. Без него не расшевелить Домну Терентьевну, — отрежет ехидникам Климка. И получается, что он тоже доменщик, и среди них занимает не последнее место.

Василий Коньяков

ДИМКА И ЖУРАВЛЕВ

Когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой, я сказал:

— Папа, это хорошая песня, но ведь это же не солдатская.

Он нахмурился:

— Как не солдатская? Очень даже солдатская! Ну, вот…

Из А. Гайдара.

Как он мог забыть? Вчера загадал сходить за удилищем в согру — на реке тальниковые, короткие, а в согре, между кочками, недавно видел тонкие березки с коричневой кожицей. Ветки на них только на вершине. Такие удилища до середины Ини достанут.

Димка весь день строил самокат. От березы отпиливал большие, тяжелые с бледными кольцами колеса — на жаре от них ладошкам прохладно.

Крепил коленчатую ось скобками. Катался на самокате в ограде. И вот… вспомнил.

Отрезал от булки горбушку, нашел складничок и выскочил на улицу.

Подходили сумерки. Луна еще где-то далеко, за лесом. Димка знал, как она появляется. Небо, и все в деревне, уже ждало ее.

Димка мысленно проследил, как он перебежит дорогу, у школы завернет за угол огорода. Спуск к согре вниз по тропке в траве мимо зарослей репейника с молодой крапивой.

В самом низу у кочек, за непролазным камышом и дудками, высокий частокол березок.

Димка согнет стволик одной березки у самого комелька, резанет по горбику, березка и обмякнет. Останется только ее жилки дополоснуть. И с нею по просеке в камышах — на гору.

Но Димка не сходит с крыльца. За низкой далью согры в осветленном небе показался горячий краешек луны, и сразу на мгновение на землю свалились сумерки. Луна росла, тек по согре свет. Димка знал, что еще не спит деревня, но не было в ней ни звука, ни движения — оцепенение. Димку притягивала безбрежность согры. За серебристыми кустами и крышами колхозных амбаров согра сияла оранжевой дымкой.

Димка что-то ждал, что-то предчувствовал.

И тогда в тишине над деревней раздался он, этот хохот. За лето уже второй раз. Именно в это время между вечером и ночью.

— Б-гы, — неожиданно начинал кто-то в согре бараньим блеянием. Голос нарастал, доходил до громкой человеческой радости.

— Ха-ха-ха-ха, — падало на всю деревню раскатистое и жуткое. Ликовал хохот, замирал мгновенно и… слушал темноту. Казалось, он был везде, был вещным, и тишине после него не хотелось доверять.

Минут через десять хохот в согре опять повторился.

Матери все не было — она доярка на МТФ. У Димки сжималось сердце и становилось холодно голове.

Он вспомнил, что уже темно в сенцах, а через них нужно проходить. Там прорези в стенах светятся глазами.

Димка не может уяснить для себя, чего он боится в темноте. Если представить четко виденные лицо с полузакрытыми глазами и застывшие руки покойника, страх уменьшается. А неопределенность темноты полна страха.

Когда Димка переживал вечер и этот хохот из-под горы, на дороге раздался топот коней, мальчишечья ругань и хлесткие удары бича.

— Куда, куда, падла!

В темноте по краю неба, мимо кольев, носилась фигурка верхового.

— Куда! — кричал Журавлев, сбивая коня с бега, запрокидывая ему голову, накренясь, хлестал бичом по траве, перехватывал лошадей.

И топот уносился в переулок за огороды.

Раньше, до войны, мужики после работы лошадей на луга отводили. А бабы распрягут кое-как и тут же на дороге бросят. Журавлев верхом их собирает. Сейчас погонит пасти в ночь. Один.

Димка садится на крыльцо.

А ведь Журавлев весной с ним в четвертом классе учился.

* * *

Анна Ефимовна объясняет задачу. Журавлев ее не слышит. Журавлев смотрит на картину над классной доской: «Сибирская тайга». Деревья в снегу. Охотник в желтом полушубке целится вверх в черную птицу на ветке, и рядом рыжая собака с открытым ртом подняла морду.

«Попадет или не попадет?» — всегда думает Журавлев.

Все ему кажется, что ствол ружья чуть-чуть выше птицы поднят. А далеко в глубине леса золотые стволы деревьев. Охотник прошел, а следов нет: все белый снег и снег. Наверно, до пояса. Ни разу такого леса Журавлев не видел, а тоже в Сибири живет.

Он лег подбородком на руку. Вторая рука на тетради. Мятый рукав рубашки задрался, и сразу видно, что Журавлев снегом умывается, — ладошка чистая, а выше темная полоса в заветренных цыпках. Поэтому у него всегда и тетрадки грязные.

Его сосед Сережка Грудцын крадучись достает из кармана кружочки сушеных яблок и, прежде чем положить в рот, намеренно задевает Журавлева. Сережка размягчает яблоки во рту до резиновой мягкости, потом жует и проглатывает.

Журавлев не обращает на него внимания. Сережка нащупал в кармане самый большой кружок с завернутым ободком, протянул его под партой Журавлеву.

Журавлев давно хотел яблоки попробовать, они сухо и сладко пахли рядом, и намерился кружочек взять, но Сережка отдернул руку, положил кружочек в рот, по-улыбался и сжевал. Затронув Журавлева локтем, вытащил сморщенную, в глубоких складках грушу, протянул в сторону Журавлева, держит на весу.

Журавлев посмотрел Сережке в лицо, поднялся, взял с парты непроливашку и ткнул ею Сережке в губы. Тот хлюпнул и упал лицом в парту.

Анна Ефимовна остановилась, долго не могла выговорить слово.

— Это не Журавлев. Это садист. Ты… — от возмущения Анна Ефимовна забыла все слова. — Ты не человек! Ты чурка, — сказала она, — чурка с… глазами.

И именно то, что он чурка и с глазами, больше всего поразило Журавлева.

— Сейчас же выйди! Выйди, Журавлев.

Анна Ефимовна сорвалась с места, взяла Журавлева за руку выше локтя и, извивающегося, провела через весь ряд к двери.

Журавлев вырвал руку, вернулся к своей парте, собрал книжки, независимо обошел учительницу и удалился, не закрыв дверь.

Мартовский снег сбивался в ладонях в оледенелые комки. Журавлев кидал снежки в полукруглое окно в дощатых сенцах школы. Комки бухали о доски, разлетались. Журавлев ждал перемену и Сережку.

В дверь на перемену первыми выломились ребята, сбежали с высокого крыльца. Выскочил и Сережка, глянул на Журавлева, боком отступил за дощатую стену и высунулся в окошко.

Журавлев это и ждал — пустил в него тяжелой льдяшкой. Сережка юркнул вниз. Журавлев с новым комком караулил его лицо. Когда оно показалось, Журавлев метнул в окошко свежий комок. Из окна — брызги.

С крыльца высыпали девчонки, уставились на Журавлева и онемели. Анна Ефимовна откачнулась от окошка, стиснула ладонями лицо, побрела в класс. Приткнувшись к печке, долго не отнимала от лица платок и в класс никого не пускала. Вызвала Соловьеву, пользующуюся ее особым доверием, и та объявила, что занятий не будет.

Когда разбирали сумки, Анна Ефимовна, в шали, надвинутой на глаза, старалась повернуться к ученикам спиной, долго что-то в книжном шкафу искала. Из-под шали ее глаз не было видно, только нос, незнакомой формы. Всем хотелось увидеть Журавлева, но его у школы уже не было.

Дома Журавлев скинул снег с крыши. Намял картошку в чашку, она осклизло продавливалась между пальцами, шелуха налипала сверху. Покрошил курам. Послушал, как они, вытягивая шеи через деревянную решетку из-под лавки, часто стучали носами по полу.

Стал ждать мать. В марте на улице тепло, можно в одной рубашке бегать. Солнце яркое, а в избе выстыло. Мать печку будет протапливать только вечером, как с работы придет. В избе одному сидеть не хочется, и Журавлев пошел на улицу. Наколол дров. Охапку занес в избу, бросил у печки.

Рано из школы пришел, со второго урока, а вон солнце уже за стену зашло, не бьет в окно. Журавлев не раздевался, сидел в телогрейке. Он проголодался. Нашел хлеб на лавке. Булка синяя и плоская. Мать подмешивает в тесто натертую картошку. Поэтому хлеб внутри мокрый. Когда ешь его с молоком, он во рту тяжелеет и становится тошнотным. Журавлев поел, и ему пришло в голову, что теперь не нужно выполнять домашние задания. Он вспомнил, какое было веселое лицо у Анны Ефимовны в окошке, увидел, как летел снег и то, что он, опрометчиво метнув, уже не мог ни приостановить, ни вернуть его, и как охнула учительница.

Чтобы облегчить это воспоминание, ему хотелось, чтобы кто-нибудь сделал ему больно. Но его только знобило. Он спрятал руки в рукава телогрейки, сцепил замочком, положил на стол и лег на них подбородком.

Пимы с калошами чуть сползли с ног и уперлись в пол, ногам от этого было теплее: сухие голяшки не настывали.

Он стал ждать мать. Придет — печку растопит, корову пойдет доить. Что она сегодня на работе долго так?

Авдотья Журавлева с бабами сортировала в завозне семена. Вот уж свет из широкой двери в угол сместился, а они ворох пшеницы никак не добьют. Осталось-то чуть. Можно бы и бросить, домой бежать: зерна еще на десять дней. Да зайдет завтра председатель, увидит, что с этой стороны крохи не довеяли, может, и ничего не скажет, а устыдишься.

А у Авдотьи что-то в спину вступило, на поясницу как тяжелый валик положили: ни согнуться, ни разогнуться.

— Ой, бабы, всю меня вниз оттянуло. Не могу работать с плицей. Давайте крутить буду. Что-то мы сегодня изнастались.

Она сняла с головы платок, отряхнула об юбку — пыль остро запахла пшеницей, — скомкала его в карман, пошла к веялке. Тут ее и окликнула от двери школьная сторожиха.

— Поди-ка, Авдоть, — сказала шепотом. А всем бабам громче: — Что-то вы запозднились? Коровы-то дома заждались. Авдоть, — наклонилась заговорщицки сторожиха к лицу Авдотьи, — твой Петька-то что наделал. Чуть Анну Ефимовну не убил. Лицо раскровянил. Меня за тобой послали. Исключать его будут. Давай-ка, пойдем.

Авдотью уж не раз из-за сына вызывали. То уроки дома не делает, то «он у вас запущенный», «давайте вместе, Журавлева», «вот вы расписываться не научились и сына на полдороге оставите», «надо общими усилиями», «пусть начальную школу закончит, последний год», «вы его контролируйте».

Только уйдешь, опять девчонок присылают: «Зайдите в школу».

Уж лупила. Он что… Насупится как волчонок. «А… — отчаялась Авдотья, — что хотите, то с ним и делайте. Мужа на войну забрали, нас не спрашивали. А что здесь спрашивать?»

Авдотья на вызовы в школу больше и ходить не стала. И теперь вот…

Сторожиха дорогу к школе хорошо знает: за ней не поспешишь. Снег за день осел, коркой взялся, а набитая дорожка гребнем высится. Ноги сползают — все их изломала. На крыльцо еле поднялась, они и дрожать перестали, будто их у нее нету. На крашеном полу, хоть и с керосиновой лампой, а заметила Авдотья, сколько пыли на ней: вся как в войлочном пуху.

Анна Ефимовна присмотрелась к Авдотье, заторопилась табуретку подставить. Авдотья не помнит, как и опустилась. Учительница будто чего испугалась: стоит, трепещет вся, а лоб перевязан. И, ни с того ни с сего, Авдотья заголосила.

Поговорили они с Анной Ефимовной. Авдотья отошла. Домой вроде спокойно шла, а в избу уже бегом вбежала.

Петька в фуфайке и шапке за столом сидел, в руки уткнулся.

— Петьк, — нетерпеливо окрикнула Авдотья, — ай притворяешься? Ты что это, неслухьян, наделал? Всю мне душу сокрушил. Никакого терпежу с тобой нету.

И дневная усталость, и вина перед учительницей безрассудно взорвали ее. Она сорвала с головы Петьки шапку, выдернула из-под уха.

— Что ж это ты делаешь со мной, а?..

Петька поднял голову, спросонья крикнул:

— Ну, мамка! Что ты! Как спятила, хватаешься. — Петька соскочил на ноги.

— Хватаешься! — Авдотья начала хлестать его ладонями по щекам, по губам. Чем больше, тем сильнее. — Хватаешься!

И ей уже не хотелось останавливать себя. Для этого не было у нее силы. Исступленность облегчала, и ей хотелось, чтобы длилась она без конца.

Петька откачнулся за стол в угол, обежал его с другой стороны, выскочил в дверь.

Авдотья приходила в себя. Почувствовала, как у нее дрожат руки, опустилась на лавку. Увидела, что дверь настежь, заторопилась. Зажгла лампу: долго не попадала в щелку горелки. Огляделась. «Что ж это я, очумела: ни корова не доена, ни ужина нет. Печку затапливать надо…»

Увидела принесенные дрова, присела перед ними. Рукой к ним притронулась и опять — вот они, слезы. Петьку вспомнила. И разозлилась на Анну Ефимовну, «Да провались она, эта школа их. И так проживем».

А в ладонях ее все горело и горело Петькино лицо.

Теперь Журавлев пережидал, когда все ученики проходили в школу. По пустой дороге он прибегал на колхозный двор, где пахло на солнце вытаявшим навозом и старым мазутом от конных граблей.

Между двумя амбарами под навесом в тени нетерпеливо переминался жеребец Лысан. Если у колхозных коней к весне обозначались ребра, сухими чешуйками шелушились холки, то широкая спина Лысана отливала черным шелковым блеском. Когда Лысан чувствовал приближение человека к жердяной перегородке, обеспокоивался, и у него нервно дрожали ноздри. Он начинал переступать задними ногами, и копыта его выдавливали мокрые следы на деревянном полу.

— Но, потанцуй, — грубо одергивал его Журавлев. — Застоялся!

Журавлев копировал чей-то голос.

Жеребец тянулся к сену. Он уже выел кормушку перед собой, и привязанный повод сдерживал его. Жеребец шевелил вытянутыми губами. Журавлев протиснулся между жердями. Жеребец прянул головой, посторонился.

Журавлев залез в кормушку, стал подгребать сено с краев под морду жеребцу. Тот доверчиво подпустил мальчика, захрустел сеном. Журавлев потрогал его челку ладошкой.

— Вон какие глаза у тебя, Лысан, красивые. Как мыльные пузыри.

В радужном и влажном их блеске ломалась бревенчатая стена.

Журавлев опустился на пол, погладил шею жеребца. Его тянуло потрогать круп, но жеребец при каждом прикосновении нервно передергивал кожей, сбрасывая ладошку, и недобро отстранялся.

Журавлев не услышал, как пришла Артамониха. Как война началась, так тетка Артамониха за жеребцом ухаживает — мужиков нету.

Артамониха всмотрелась в полусумрак стойла: после солнца ей казалось, что у Лысана холодно и темно.

— Ты зачем там, неслух? — испугалась она. — Ведь убьет.

— Не, — сказал Журавлев. — Он понимает.

— Ну-ка живо.

Артамониха открыла воротца.

— Устал, устал, — запричитала она. — сейчас я тебя повожу. Ишь тянешься. Повожу… Да разве тебе в поводу за бабой ходить? Тебе верхового надо. Да чтоб огрел тебя, дурака, плетью. Вот бы ты и заиграл, разгулял кровь. Ну, пошли…

Артамониха вывела Лысана, он почувствовал простор, раздул ноздри.

— Не балуй!

Лысан чуть не выдернул поводом руку. Артамониха увидела на подамбарнике Журавлева.

— Опять ждешь? Укараулил?

Она трогала морду жеребца, успокаивала.

— Вот тебе и мужик. Вот тебе и наездник. Ну, Журавлев, иди. Только ты смотри, сдерживай!

И чуть помедлив:

— С ума мы с тобой сходим, парень. Решишь ты меня. Давай-ка подсажу.

Спина у Лысана круглая. Журавлев с руки Артамонихи забросил себя, сел верхом — от жеребца тепло по всему телу.

Лысан прянул вбок, но, вздернутый удилами, присел, сбивчиво прошелся на задних ногах и вынес мальчика на скорый бег. Разбрызгали копыта жидкий снег. И чувствует Лысан ногами сладостную тяжесть прикосновения к земле, режущее дыхание ноздрей да знакомую и удобную ношу на спине.

Пьянящая свобода силы! Прохлада, влажный цокот. И уже нет его в этом мире. И человек — только попридержал, и сам напрягся, и отпустил.

Артамониха отряхнула с фуфайки брызги снега и, не то с упреком, не то с восхищением, сказала:

— Вот, батя родимый.

Журавлев не ходил в школу. Домой заявлялся в двенадцать ночи. Весь день проводил на улице, а вечером, когда собирался народ в конторе, между людьми терся. Он всегда старался захватить то место у стены, недалеко от угла, где когда-то сидел его отец.

Мостился на лавке, отваливался спиной. Одну руку клал на коленку, а другой, скособочившись, шарил в кармане, искал кисет и смотрел в пол.

Когда Журавлев захватывал это место, ему казалось, что он походит на отца. Только у него нет кисета и не пахнут руки табаком.

— Пацанчик, — заметил Журавлева председатель, — что так поздно? Ну-ка, марш домой.

Председатель Нарымский раненый. Приехал из Белоруссии. Его две дочери — Таська и Тамара — ходят в худых пимах. В школе тоже не учатся: в деревне пятого класса нет. Председатель пимы чинить не научился, а фронтовик. И громко разговаривать не умеет. Когда бабы на работу колхозную не выйдут, он на них и накричать не может. А бабы на его яму на лбу боятся смотреть: там под тонкой кожей все дышит.

Журавлев только вид показал, что уходит, а сам за печкой на пол сел. От чугунной дверцы жар идет. В деревянной углярке окурки валяются.

В конторе лучше всего вечером. На столе лампа десятилинейная. Ее люди окружат — лампу не видно, а за головами свет, и на потолке и стенах — тени.

За печкой темно. Пол пимами истоптан — досок не видно. На нем «бычки» от самокруток.

Журавлев подобрал один, еще не загашенный, докурил: горечь все во рту связала, а от пальцев долго пахло, как из кармана отца.

На другой день у себя под крышей Журавлев нащипал табачные листья — там еще два пучка после отца висели, — и пока матери дома не было, насушил на сковороде в печке, намял в карман телогрейки. Скрутил папиросу, искурил. Когда заходил домой, все плыло перед глазами, как стеклянный туман. Нечеткое было, шаталось.

Журавлев на кровати полежал вниз лицом, с закрытыми глазами, но все равно кровать из-под него уходила.

В этот день он ходил по улице неторопливо, представляя себя взрослым.

Парили мокрые плетни. Ручьи из-под сугроба размывали дорогу.

Журавлев смотрел на них, как сторонний. У него в кармане лежала бумага, сложенная в размер самокруток.

Он думал, что мятый листовник в его кармане не табак, а пыль, труха. Табак у мужиков светлый, крупитчатый. От такого, наверно, и голова не болит.

Он сейчас бычок развернет, посмотрит, какой другие самосад курят.

Отец его тоже у печки курил. Сядет на цыпочки, откроет дверцу, дым полоской в печку втягивается. Отец пальцем нагоревший пепел сбивает и тоже слушает, что мужики говорят. И в шапке этой же отец ходил и в углярку сплевывал. Журавлев развернул захолодавшие мокрые окурки, ссыпал в бумагу, свернул папиросу и, выкатив из дверцы жаркий уголек, прикурил. Табак в папироске трещал.

Над ним кто-то тяжело засопел. Журавлев оглянулся.

— Ты чей? — спросили его.

— Журавлев.

Председатель поднял его за руку.

— Я тебе уши оторву, Журавлев.

— Они не ваши, — сказал Журавлев… — У своей Таськи косы отрывай. Они у нее длинные болтаются.

— А я вот, — озадачился Нарымский, — сейчас тебе по губам, а твою мать ремнем. И не спрошу: мои или не мои. Так и сделаю. Ну-ка… — Он вынул из рук Журавлева папиросу, брезгливо бросил. — Так и скажи матери.

И Нарымский выгнал Журавлева за дверь.

Мать трет картошку к завтрашнему хлебу. В ведре сырая каша. Как она руки в нее опускает? На дно оседает крахмал. Без воды он скрипит. На языке растекается и остается сыростный вкус.

— Ты совсем избегался, пустодом. Где шляешься? — сокрушается она незлобиво.

Журавлев выпивает кружку молока, залазит на кровать под тулуп.

Из конторы он шел по дороге, а когда глянул в огород на снег, остановился. Слюдяная корка его подмерзла, блестела и была предзакатно багряной. За березовый колок скатывалось солнце. Лес мрачнел, будто отдал все краски, а за ним небо в зеркальном холоде разогревалось, как раскаленное устье.

Журавлеву казалось, что солнце уходит далеко к войне. От него, от этого леса и красного снега, на который он встал, падает к отцу. И лицо у отца там, на войне, горит таким же снежным стеклянным цветом. По целику мальчик шел, как по спекшемуся насту, не оставляя вмятин, а у плетня провалился.

Спать лег Журавлев не раздеваясь: всегда в чем ходит, в том и спит. Он не заметил, что штаны его ниже колен мокры — холодный обруч вокруг него под тулупом уже нагрелся.

— Куда пимы забросил? — спрашивает мать. — Давай сушить положу. И где опять так лазил?

Журавлев матери не отвечает, знает, что пимы она уже нашла, а спрашивает так, лишь бы что говорить.

— Учительница приходила. Ждала тебя. Упрашивала. Давай завтра в школу иди.

Это сообщение Журавлева не радует, рождает недоброе чувство к взрослым.

«Ходят… И не понимают, что главная жизнь не в школе, не здесь, а где-то далеко, куда садится солнце. Склонение… спряжение… — язвительно воспроизводит он голос Анны Ефимовны. — И председатель контору пожалел…»

Журавлев долго не может уснуть. Он не скучает о школе, потому что у него мало связано с ней приятного. И к ребятам он не тяготел и не умел играть в детские игры, что занимали их на улице.

Все летние дни он проводил с отцом в вагончике. Отец работал учетчиком в тракторном отряде и домой приезжал только на воскресенье в баню.

В тракторном отряде и кормили лучше, чем в полевых бригадах. И сливочное масло и мед давали… В алюминиевой чашке макаешь — облизываешься.

Но больше всего Петька любил в отряде утро.

Отец запряжет коня, в березничке намашет листовой травы (литовка там у него на березке всегда висит), бросит на телегу: валяйся Петька, — и едет к далеким полосам ночную пахоту измерять. Трава под животом сыреет и пахнет: — можно цветы выбирать: медунки, молочко. Цветы у молочка и медунок синие и разные. Какой цвет лучше и не определишь.

Иногда попадалась в траве пучка. Снимешь с трубочки толстыми лентами кожуру и откусывай мякоть дольками.

Отец останавливался под кустами на краю межи, распрягал мерина Почтаря, привязывал к телеге, а сам с саженем уходил по краю пахоты. Жди, когда вернется.

Петька ищет саранки под березами или закапывается на телеге в траву.

Отец ему ничего не наказывает — занимайся чем хочешь.

Утром в одной рубашке прохладно. Петька ждет отца и спит на телеге в траве, пока солнце не нагреет.

Почтарь низко склоняет над Петькой голову, хрустит зеленкой. Глаза у него полуприкрыты ресницами, под ними водянистая дремотная глубина. Почтарь наткнулся в траве мордой на Петьку, насторожился, плотно притронулся губами к его животу и послушал.

Петька выпростал из травы руку. Почтарь отдернул голову, а потом разрешил тронуть нос и ладошку послушал: долго, как доктор. Что-то для себя понял и опять захрустел травой — безразлично и медленно, будто никого уже рядом не было.

— Почтарь, — поразился Журавлев, — Почтарь… Ты понимаешь… Ты человек… Вон какая у тебя голова большая. Даже больше, чем у человека.

И Журавлев детским сознанием вдруг понял, что с конем можно разговаривать обо всем, он все поймет.

Журавлев гладил голову Почтаря, трогал глаза, конь смаргивал ладонь и беспокойства не испытывал, будто Журавлев был ему давно ясен, безобиден, и обращать на него внимания больше не стоит.

— Вон ты какой умный, — ласково радовался Журавлев своему открытию.

Он слез с телеги и начал бить ладошкой на холке Почтаря слепней. Прихлопнутые, они оставляли на шерсти капельки крови и скатывались в траву.

Бока Почтаря на солнце горячие. Журавлев прижимался к ним щекой. Ему хотелось обнять Почтаря за безмолвный этот сговор, за то, что позволяет тереться о шею, безбоязненно задевать задние ноги, которые всегда вызывали страх и при неудовольствии вскидывались и могли сбить.

Обнять за то, что позволил он Петьке проникнуть в эту тайну, а Почтарь стоял и совсем не испытывал неудобств.

И Журавлев, чтобы испытать его доверчивость, зашел сзади, уперся и толкнул Почтаря в бок. Тот переступил ногами и даже не захотел такое насилие заметить.

Что испытывал конь? Если раньше он не позволял Петьке поймать себя, надеть узду, то теперь, после этого доверчивого знакомства, легко ему давался даже в открытом поле.

В разговоре, окриках, в общении с конями было для Журавлева больше жизни и тайны, чем в мальчишеской игре в «костылки» или рыбалке с удочкой на Ине.

Он любил лошадей, — сильных, беспокойных и доверчивых животных. А над водой сонно текла лень.

И лошади его понимали с того теплого утра. Давно это было: целый год войны. И понимали кони Петьку, наверно, потому, что добрее людей. Ну и пусть. А в Анну Ефимовну он все равно не целился.

Димка думал: ну и что, что война. Где еще она? В Сибири ее и не слышно. Что отцы-то воюют? Что с фронта письма пишут?

Остальное ничего в деревне не изменилось. И амбары — как стояли вокруг конторы, так и стоят, И избы на месте, и огороды. И березки. Если войны близко нет, как она могла взрослых так изменить? Уже весна. Уже тает все, а к посевной никто не готовится.

Всегда, как только снег растает на колхозном дворе, в воскресенье весенний смотр устраивали: кто чем в посевную заниматься будет, кто как готов.

Одни мужики коней в бороны запрягут, другие в сеялки. Поварихи на телеги фляги поставят. Выстроятся в линеечку вокруг колхозного двора, на челки лошадей ленты привяжут, ждут, когда председатель с бригадирами обход начнет делать: смазку колес проверять, сбрую осматривать.

Лошади удила грызут, ноздри раздувают на тепло.

Весенняя выставка! Взрослые в этот день все, о чем думают, чем занимаются — от пацанов не прячут. Всё напоказ. До двенадцати часов праздник.

И пацаны к этому празднику приобщались и уж готовы с этим праздником и лето встречать. А летом кино с ночевкой на хуторе и поздние вечерние песни баб на дорогах.

Сейчас бабы, как старые, — все черные стали. До войны мать как пойдет в лавку, вернется и… «Димка, где ты? Смотри, какие гостинцы я тебе принесла. На тебе, Димка, конфеточки в бумажках».

А сейчас так просто конфеты не продают — только на отоваривание.

Димка с ребятами тоже отовариваться научился.

Весной лошади линяют.

Сделаешь из щепки расческу с деревянными зубчиками и чешешь в загоне бока лошадям. Два раза чесанул — и целый валик шерсти. Снял его и в карман. За день карман туго раздуется.

Вечером прибежишь в лавку. Достанешь начесанную шерсть — а она скаталась в кармане, как подушка, — и кладешь на железную тарелочку на весах.

Низенький дядя Федя с горбом под пиджаком и с длинными ногами подойдет и большими ладонями проверит, — ничего там внутри шерсти не закатано для тяжести? — положит на весы. А потом из фанерного ящика зачерпнет рукой конфеты и навесит.

Подушечки громко застучат об алюминиевую тарелочку: семь подушечек или десять, обсыпанные сладкой серой пылью. Пыль сначала сухая во рту, а потом… как разойдется.

— Завтра еще приноси, — говорит дядя Федя.

— Ладно, — говорит Димка и ждет, когда его друзья свою долю получат, чтобы дорогой сосчитать, кто больше заработал.

Петька Журавлев с ними лошадей не скребет: как школу бросил, так, наверное, дома сидит или в конторе.

Только один раз они его встретили…

На улице было жарко. Лошади пригрелись в загоне, стояли дремотно. Головы у них тяжелые, бугристые холки шелушатся.

Сено весной кончилось, и лошадей кормят соломой.

Деревянная гребенка прыгала по ребрам лошадей, как по стиральной доске.

Димка с ребятами с утра около лошадей: пальто и штаны в линялой шерстя.

— Смотри! С одного Бузотера, — хвастал бурым клубком Шурка Юргин и еще из внутреннего кармана доставал пеструю кошму начесанной шерсти. — Это для фронта. Дядя Федор сказал. Солдатам пимы катать, — сообщает Шурка. — Видел? Это, может, как раз моему отцу попадется.

У Димки шерсти мало в карманах, и к нему приходит горе. А Шурка торжествует.

— Пестрые пимы на снегу заметны, — отмечает Димка. — Немцы сразу ранят в пестрых пимах. Я для своего отца буду только белую сдавать.

Димка всегда радуется своим мыслям. Они и других поражают, отнимают у них преимущество.

— У моего отца белые пимы будут и маскхалат: попробуй на снегу заметь.

У Шурки растерянные глаза: про маскхалат он не думал.

— Я сейчас Сивуху буду ловить, — сообщает Димка. — Если хочешь — давай вместе. А эта твоя шерсть пусть другому кому достанется.

— Сегодня нам пофартило, — говорит Шурка. — Лошади стоят смирно.

Но Сивуха ребятам не давалась. Димка ее только у плетня гребенкой задел: белая шерсть с нее сразу большим клоком счесалась.

Пузатая Сивуха с прогнутой спиной от плетня отошла и к себе больше не подпускала: стояла поодаль от других лошадей.

Начинаешь подходить к ней спереди — уши прижимает, злую морду навстречу вытягивает и поворачивается задом. Обходишь ее с боков — она задом напротив становится, будто у нее в хвосте магнит и она им за тобой следит, всегда держит, где бы ты ни находился: настороженная, подобранная. Ребята останавливались, и Сивуха успокаивалась; трогала губами солому — будто никого у нее за спиной не было, а сама не пропускала ни одного движения.

Димка видел вздувшиеся у нее на ляжках жилы, истертые копыта и представлял, как она может ударить в грудь, опрокинуть. Как заглохнет дыхание. А звезданет выше по подбородку — и все лицо размесит.

Димка невольно сжимает зубы, представляя боль.

Сивуху и мужики в поле не могли поймать: «Не молодая, а… дура».

Решил Димка Сивуху в угол загнать и увидел, что за ним из-за ворот следит Журавлев.

— Смотри, — сказал Шурка и подошел к Димке. — Вот он.

Ребята давно искали Журавлева. Хотели отлупить за то, что Анне Ефимовне лицо разбил.

Журавлев пролез между перекладинами ворот, шел к ним сам. Остановился. Насыпал табаку в лоскуток бумаги, скрутил папиросу и прикурил. Не глядя на них, сплюнул вбок.

Бросил папиросу, зашагал к Сивухе. У нее туго легли уши. Журавлев их не заметил.

— Ну!.. — матерно выругался он.

Сивуха прянула головой.

Матерок еще не закончился, и Сивуха не успела его осознать, а Журавлев схватил ее ладонью за ноздри. Пальцы его утонули в осклизлых дырках. Сивуха болтала головой, задирала верхнюю губу, обнажая желтые зубы, а Журавлев уже трогал ее морду, и Сивуха стала смирная. Журавлев стоял рядом и мог на нее даже хомут надевать, что хочешь с ней делать.

Погладил ее и, шлепнув по спине, спугнул. Когда проходил мимо ребят к воротам, сказал презрительно:

— Позорники. Драться хотели… А у самих поджилки трясутся.

Журавлев никого не боялся. Еще в школе Анна Ефимовна накажет его, поставит к доске: он стоит спокойно и ни о чем не думает.

А Димка — его тоже иногда перед классом ставили за смех или драку — Димка думает, что Анне Ефимовне стыдно за него. Думает, что девчонки матери скажут и у нее будет горе.

И у Журавлева на лице нет досады, нет раскаяния, нет страха: оно у него бессовестное. Прощения он никогда не просит и не канючит. Анна Ефимовна назвала его один раз толстокожим.

И Димка подумал: «Правда». У него, должно быть, кожа толстая. Вон, не загорал еще, а даже зимой темный, как из черемухи. «Цыганом» можно дразнить. Но об этом еще никто не догадался, только Димка. Ребята любят, когда Димка о чем-нибудь догадывается. Услышат и долго его слова выкрикивают.

Что за человек Журавлев? И школу не побоялся бросить, и колхозного жеребца верхом проминает. Бить Журавлева тот раз и не стали.

Если человека ранят, его врачи лечат. А береза сама себя может залечить. Это открытие Димка сделал недавно.

Прошлый год он у одной березы бок надрубил, а дерево вокруг надруба кору подвернуло, как края у шаньги, и теперь только сухая рана осталась. Береза в Димкином огороде на меже. Ни у кого такой толстой в деревне нет. Внизу черная, в жестких складках кора: грудью прижмешься — исколет.

Один ее Димка не обхватывает.

Когда ветер поднимается, Димка не любит, как она шумит. Листьев на ней еще нет, только на мокрых ветках черные кулачки почек. Небо низко плывет. Ветки не качаются, а береза шумит, и тревожно Димке, и не понимает он, что с ним.

Всего одна такая береза у Димки на всю деревню. Когда идешь откуда-нибудь, ее сразу над домами увидишь.

Прошлый год из ее раны долго сок бежал. А потом, когда листья распустились, заплесневел. Береза рядом с переулком.

По дороге идет тетка Артамониха в старых сапогах и клетчатом платке.

Возле Димки замедляет шаги.

— Димка, отец-то пишет? — спрашивает она.

— Пишет, — говорит Димка.

— А ты чо на земле сидишь, холод вбираешь? Земля-то еще не просохла.

И ушла.

Димка сорвался, хотел догнать ее, попросить, чтобы она, как Журавлеву, и ему разрешила верхом на Лысане прокатиться: если она его про отца спросила, значит, разрешила бы.

И когда он это понял, то и приостановился. И представил сразу Лысана, и как тот однажды ограду разбил, когда к молодым жеребцам ворвался, и как на дыбы вскидывается, и подумал сразу, что он на Лысана бы не сел. Эти трезвые мысли сразу и притормозили его: он трус…

Хорошо, что он об этом только один знает. Пусть думают, что он такой же, как Журавлев, сверху же по нему не видно. Это он внутри только… Не будет просить Артамониху.

Тревожно шумит береза… Низко плывет тяжелое небо над ней. И Димке тревожно… Неужели он хуже Журавлева? А может, нет?

Может просто Журавлев ни о чем не умеет так думать, как он, представлять, как все получается, и поэтому ему легче?

Но эти мысли не утешают, и сознание неблагополучия омрачает Димку.

А как же люди на самолетах летают? Какие же они, эти люди?

Бригадиру Ивану Андронычу шестьдесят лет, а он все еще хвастается своей силой. Увидит, что какая-нибудь женщина навильник сена не поднимет, возмутится:

— Эх, неловка́.

Мужики до войны звали его Иван Муромец за норовистую похвальбу.

Когда Иван Муромец ругается с бабами, кричит:

— Пигалица! Свиристелка! Посмотри… Ты посмотри! У меня грудь! А рука! А у тебя гузка с кулачок!

Хвалится, а сам на бричку уже залезть не может. Животом на перекладину навалится, а ноги перекинуть — сил не хватает.

Бабы смеются, ждут, а потом уцепятся руками за его плечи и помогут к себе на бричку перевалиться. Пока он умащивается, молчат, грустными становятся.

Колхозницы его не очень слушаются, а председатель перед ним как виноватый молчит.

Вот и сейчас счетовод за столом председателю бумажки готовит. Левой руки у него нет, и он никак в присутствии председателя на бумажках свою подпись поставить не может. Пером водит, бумажка за пером по столу елозит. Председатель ее пальцами прихватывает, ждет и морщится.

И Иван Андроныч смотрит, на стол наклонился, свой веревочный истрепанный и грязный бич на председательскую раскрытую папку положил и с нетерпением досадует, что его еще не дослушали, а пустяками занимаются.

Председатель собирает подписанные бумаги, замечает на папке бич, бережно откладывает его в сторону.

Иван Андроныч спохватывается, сгребает его и вместе с ним кулаком опять наваливается на бумаги.

— Пойми ты в нашем деле, — упорно настаивает Иван Андроныч и заставляет себя выслушать. Нарымский смотрит внимательно. — Пойми в нашем деле. Какой раз я тебе об этом. Промедлим…

Нарымский слова бригадира слушает как виноватый. И Ивану Андронычу кажется, что председатель с ним не согласен, загорается: таволожку бича под мышку сунул, стал папироску крутить.

— Молодняку-то хватит гулять. Подошел… На четвертом году его всегда в хомут ставим. Объезжать надо. К сенокосу… На старых конях сеноуборку не вытянем.

Заметил, что председателя в тупик поставил, решил, что можно немного и ему дать одуматься, пожалеть.

— Завтра я и начну. Табун утром выгонять не буду. А ты кузнеца Максима сними с работы — ловить поможет. Их ведь и держать надо, а он еще в силе… Артамонову пристегнем. Да я. Неделю на это надо.

Умолк.

— Давай-ка подумаем, еще кого? Это дело для нас сщас первостепенное.

Иван Андроныч смотал вожжи, на конце петлю сделал, другой конец в нее просунул, готовое лассо на руку повесил.

Кузнец Максим наблюдал за ним, стоял рядом. Табун молодняка, оставленный утром, косяком метнулся в дальний угол загона, когда Иван Андроныч зашел в полуоткрытые ворота. Его пугнул обратно Петька Журавлев. Разматывающееся кольцо новых вожжей метнулось навстречу.

Молодой беснующийся конь все хотел свалиться в сторону, но глухая петля сдавливала его шею.

Короткими вожжами держали его Максим и Артамониха, а председатель, когда скользили у них ноги, бороздя пятками, тоже схватывался за оставленный конец.

— Ты сдержись, сдержись, парень, — отстранял его Иван Андроныч. — Не горячись.

Бригадир перебрал руками остаток вожжей, схватил голову коня уздой. И захлестнул металлическую барашку на заузгах. Конь грыз цепку и был ошарашен беспокоящей колготностью на зубах. Повод и вожжи уже не натягивал. Иван Андроныч намотал на руку повод. Артамониха, будто никого не было вокруг, как ребенка успокаивала норовистого коня.

— Ну, ну, ну… Ну, ну, ну, — просительно причитала ему.

— Поостерегайся, Андроныч, — наставлял Максим. — Дикий он. Какие мы теперь держаки.

— Сколько я их объездил… Как прихвачу, присмиреет…

Иван Андроныч этими словами себя взбодрил. Подтянулся на поводе к коню, за гриву рукой поймался, в ладони перебрал.

Конь не трогался, только внутри у него все ходило и что-то металось под кожей.

Петька Журавлев слез с телеги. Он отмечал уверенную цепкость старика и видел, что бригадир не просит, как бабы, а требует от коня понимания, договаривается с ним и умело усмиряет, и это вызывало у Петьки благоговение.

Иван Андроныч, не предупредив, не насторожив остальных, мгновенно прыгнул на спину коня животом и завис.

Коня обожгло, и он стал поддавать задом: раз, раз…

Иван Андроныч отскакивал от круглой спины коня животом, как от резины.

Раз, раз…

На третий раз он был сброшен на землю. Конь дал свечку, увлекая всех за собой через оглобли. Обжигая руки, веревку держали.

Иван Андроныч вскочил, ругнулся и тоже за конец веревки поймался и, разгоряченный, перебирал ее ладонями. Хотел опять к коню приблизиться, но тот ошалело мотался из стороны в сторону, как рыбина на леске, волок всех и к себе не подпускал.

Иван Андроныч сокрушенно винился:

— Ляд меня возьми. Грузноват стал. Ладно, не убил, дьявол.

Его сапоги и штаны были в земле. На небритых щеках пыль.

— Не егозись, — рассудительно сбивал Ивана Андроныча Максим. Он уже тоже старый был; с непривычки руки нарвал вожжами — молоток и то помягче.

— В хомут его надо. В оглоблях наездить.

Конь боялся хомута, его растопыренных гужей, не давал голову.

И когда Иван Андроныч надвинул хомут на глаза, конь дуром упал на колени, подмял Ивана Андроныча.

Председатель кинулся к нему, конь вскочил и убежал с хомутом к загону.

У председателя билась рука. Там, где он ею за голову держался, там она его голову и колотила.

Артамониха усадила его на оглоблю.

— Опять не утерпел. Опять…

Боясь смотреть на его вспученную воронку на голове, бережно придерживала его руку. Сидели без движения. Иван Андроныч причитал самому себе:

— Вот беда так беда… Как из положения теперь будем выходить? Никакой такой напасти не было. К бабам не обратишься…

Он сидел, согнувшись широкой спиной, и не мог взглянуть на столпившихся вокруг мальчишек. Они стояли молча поодаль.

Летней ночью Иван Андроныч увидел в переулке лошадей, обругал Артамонову:

— Опять не всех собрала.

Пошел к избе Поздняковых. Нашел во дворе хозяйку. Она ждала, когда картошка в чугуне сварится. Между сложенными на земле кирпичами догорали головешки. Когда проходил мимо брички, распряженной у ворот, беззлобно чертыхнулся: «Баба она баба и есть… Хомуты не занесла. А как ночью дождь…»

Чтобы не напугать в темноте неожиданным появлением женщину, от ворот окликнул:

— Хозяйка спит, нет?

Позднякова оглянулась.

— Ты что, девка, лошадей-то на ночь на дороге бросила, в табун не свела? Не сама — парнишку бы попросила. У лошадей бока к утру западут. Так они у тебя бороны до обеда не потянут. Я Артамонову пичужу. А она их по деревне за ночь не соберет… Ее тоже надо понять: со слезами живет, и права, что обижается. Давай-ка, девка, думай…

Ушел. Не стал ждать оправданий. Утром посоветовался с председателем.

— Давай поставим конюшить парнишку.

— Какого?

— Я тебе сказывал… Авдотьи Журавлевой малого. Справится. Что ему на коне… Проскочил верхом, собрал табун и на луга. Что ж что ночью? Сейчас одна заря не ляжет, другая занимается — стемнеть не успевает.

— Избоится ночью… Нельзя такое узаконить. Безответственно это. Не гуманно… Как что случится с ним, кто нам простит взрослым?

— Мягкотелый ты, председатель. Дальше своей жалости загляни. Что за ней? Коней заморим — чем убираться будем? И хлеб не с тебя одного, а со всех нас спросят. Пошлю я малого — в этом выход.

— С Артамоновой еще поговори.

— Сам говори. Меня на ее порог ноги не поднимают. Посмотри, она малую девчонку на ночь одну оставляет. Вот где гуманность…

Нарымский вышел из себя:

— У нас в крестьянстве, у нас в крестьянстве!.. Он, ваш крестьянин, спартанец, что ли?

А вечером сам ходил к Журавлевым, с Петькой разговаривал. И Петька погнал колхозных лошадей пасти в ночное.

Деревня словно ожила, как при хорошем дожде. Угнетала сушь, давило пыльное небо — и разрешилось дождем. Можно и передохнуть, и отдаться дождю, и поверить в его добро, и понять, что еще все будет хорошо.

Так и восприняла Журавлева деревня, топот его коня.

Он наполнил улицы детским возбуждением, радостной взрослой руганью, хлопаньем бича и тем давно привычным, летящим гулом копыт, которого не хватало для полного дыхания взрослых. Даже грубые окрики мальчишки, брошенные коням на темных улицах, непонятно когда и от кого усвоенные, одаривали мимолетной радостью.

Его фигурка на коне, проносящаяся меж темного частокола плетней на вечереющем небе, как налетевший ветер, заставляла оглядываться, чтобы хлебнуть свежей струи.

Обременительная и ответственная обязанность взрослых — ночная пастьба лошадей — была для Журавлева не работой, а ненасытной игрой, возбуждала азарт общим и добрым вниманием взрослых.

У Журавлева был теперь свой конь, за ним закрепленный, узаконенный решением правления. Журавлев лелеял его. Не отпускал целыми днями от себя, пас в огороде на пырее, который раньше мать выкашивала корове на сено.

К узде нашил бляхи, вырезанные из консервной банки. Начистил металлическую оправу на старинном седле. Бич выпросил у старухи Новоселовой: плетенный из шестнадцати ременных лент, тяжелый, круглый с металлическими кольцами. За это ей с колхозного двора конского навоза привез для грядок. Бич с гладкой ручкой и волосяным концом. Стоит хлестнуть им, он, пробежав по траве, лопается оглушительным хлопком, и долго оседают мелкие волосяные хлопья.

Как только садилось солнце, Журавлев выходил к своему коню, привязанному у ворот. Выходил в старых ботинках на голую ногу: ноги в неполно зашнурованных раструбах ботинок болтались, как цыплячьи. Из-под кепки, напяленной на голову, выбивались волосы, будто кепка была надета давно и из-под нее проросли упругие патлы. В расстегнутой рубашке. Садился в седло. Конь задирал голову, выскакивал на дорогу.

На задах огородов уже собирались лошади, остывали от седелок и хомутов, хватали траву и мотали головами. Нехотя трогались, заслышав Журавлева, сбивались и сворачивали на дорогу. Стекали по крутому спуску за деревню в луга, через исток, в сумрак крушины и тальника. Затухал глухой топот табуна далеко у Ини, блестевшей в кустах.

Потом долго в деревне ничего не было слышно.

Димка проснулся, выскочил на крыльцо — все на улице было свежим, ничего не успело нагреться. Сразу ушел сон. Димка похлюпался у жестяного рукомойника, прибитого на стенку сеней, и побежал под крышу.

Начинался день, и Димка переполнен радостью, которая всегда его ждала. Каждый день что-нибудь ему приносил.

Надо успеть. Скоро придут друзья: они от него ждут выдумки, а дождавшись, живут ею шумно и азартно.

Удивляется Димка неожиданному озарению, рождавшемуся так просто в нем. Оно формировалось в конкретное понятие и возбуждало.

Как же он этого не знал? И никто не знал… Не подсказывали, а само вот только сейчас пришло. Оно было около, в воздухе. И сейчас живет перед глазами. Только сделать…

Отпилить чурбачок. По краю канавку сделать для шнура, как на втулке у сортировки, а по четырем сторонам вдолбить лопасти, выстругать их все одинаковые.

Димка видит, как тонкие, почти прозрачные, деревянные лепестки, вбитые ножками в косые колодцы, развернулись в сторону втулки, вращаясь, ребрами всасывают воздух, а сзади упруго заваливается трава.

Ленька Ларин выскакивает под струю, хохочет и ловит ее лицом и руками. Рубашка облепила живот, трепещет сзади.

— Чинно, — выкрикивает он. — Не могу устоять!

Крутить лопасти будут они железным колесом от конских граблей. Когда его прикатили от колхозной кузни, Ленька Ларин руками и ногами распирал колесо изнутри, уцепившись за спицы, а Димка катал его по двору, Ларин в нем переворачивался как распятый.

Колесо от граблей между столбами надо поставить. Рукоятку деревянными клиньями закрепить. Натянуть шнур. И зашелестит пропеллер: только ветряной круг обозначится.

Если колесо один раз прокрутить, сколько оборотов лопасти сделают? Сто?.. Или тысячу?

Димка не знает, как это высчитать. Может, втулку вокруг обода прокатить? Или одну лопасть чернилами пометить и считать, сколько она оборотов сделает, пока колесо раз провернется?..

Только это не проверишь… Втулки нет…

Одному начинать работу не хочется. Леньки Ларина нет. С ним всегда другие ребята к Димке прибегали.

Солнце припекает голову, и прибитая земля на дорожке уже теплая, а трава прохладно ласкает босые ноги.

А если столбики с колесом и лопастями на деревянной раме укрепить?.. С колесами… Беседку приделать… Кабину… Раскрутить колесо, как веялку. Пропеллер зашелестит и… Димка понесется!.. Люди сбегутся…

А как отворачивать? Руль еще не придуман…

Димка садится на бревно.

Ленька не пришел. Вчера вместе с ним чистили наждаком грабельное колесо. До самого вечера. Ленька сильно старался. А когда увидел Журавлева верхом, чистить расхотел, убежал к другим ребятам.

Димка напился молока в погребе. После погребного холода солнце припекло, и свою ограду он увидел как бы заново: полынь у тына, между крученых корней полыни копошатся куры, мелкую траву и резную тень от плетня на ней.

Димка любит читать или лежать, раскрыв перед собой книгу, и думать.

Все, что он узнал из книг, над этим думали люди, в строчки внесли, а вот о том, что приходит к нему, никто не знает.

Димка думает, что существует еще жизнь за пределами реального, не обозначенная ничем, а возникающая случайно и неопределенно.

Никто не знает, как приходит солнце в его деревню.

Далеко за согрой, на пологом скате, деревня Портнягино. Там сплошная зыбкая зелень все лето, а осенью обозначится она желтыми лоскутами колхозных полей. Над ней полощутся дожди. И утрами поднимается оттуда мокрое солнце, смаргивая длинные лучи.

За рекой Червяковская гора. Ниточка дороги по ней и березовый лес. Над ним собираются тучи и ползут на Озерки. Чернеет лес. Березки запахивают белые ноги. Громыхает гром и катится к ним.

После гроз Червяковский лес четко виден; каждая его березка с расстеленной тенью на траве. Кажется, близко, а попробуй — дойди.

Надо спуститься от деревни под гору. Пройти мимо ветел, выросших из старых кольев. Дорогу пересечет исток, затрамбованный хворостом с просочившейся грязью.

Рядом озеро с иром и ракитником. За истоком дорога к Ине раздваивается: одна на Курейку, другая к Поварне на галечные перекаты. А за Иней над омутом ивы, смородиновые кусты и тополя. От реки Червяковская гора все еще далеко, только четче дорога за ней, заросшая полосами пырея.

Вдоль Ини нижние луга, и в дальней дали Захаровой дубравы, заслоняющей от закатных лучей луга, деревня Лебеди. И в ней не лежит, — думает Димка, — никто на траве и не рисует свою улицу, как сейчас он.

Димке выбегать и смотреть не надо, какая у кого изба: под тесом у Чегодаевых с сухой березкой, у Маланиных с низкой крышей. Рядом черемуха с пыльными листьями.

Димка каждый столбик ворот помнит, даже металлическое кольцо на отполированных руками досках.

Бумага продавливается на траве, Димка пристраивает на колени дощечку, и карандаш прыгает по годовалым жилам.

На мгновение ему кажется, что это никому не интересно видеть нарисованным и сам Димка никому не интересен. Все меньше приходит к нему друзей и без особой охоты радуют своим вниманием.

И Димка сознает, что и для него самого интересней стал Журавлев, и работа его, и кони.

Ленька Ларин вчера сразу убежал, как Петьку увидел.

И учились с Журавлевым вместе. В коридоре за вешалки прятались, пальто валяли. Журавлев сильнее Димки, а Димка главнее был, выдумывал больше, и все его окружали. А сейчас… Сместилось все. Журавлев ругается на коней бесстыдно и самозабвенно. Никогда Димка так не умел.

Матерки Димка знал, а ругаться безбоязненно не мог и не понимал, что его сдерживало.

Недавно убегал в огород за крышу, где никого поблизости не было, пробовал учиться. Огляделся кругом и стал кричать вслух на всякие голоса. А силы не хватило. Той голосовой силы, как у Журавлева. Матерки у Димки худосочно звучали, а у Журавлева в полную силу. Коней вспугивали. Кони сразу подбирались…

Не голоса не хватает, — думает Димка, — а совесть у него слабая. Голос ничего… Только он, его голос, людей стесняется, их лиц. «Размазня я», — решил Димка. С сознанием своей ущербности уходил тогда с огорода. И в ругани Журавлев страха не знал, а Димке и эту черту боязни не переступить. Но еще знал Димка, что главное не в этом. Главное он горше и потаеннее чувствовал. Чувствовал, что Журавлев не думает о страхе.

Мутное небо. Ни луны, ни отсветов заката. Кони в углу огорода за крапивой. Почему-то они перестали есть. В глазах росный блеск, напряженные головы. Никакого движения нет, а рядом кто-то присутствует. Кони кожей слушают. Этот кто-то — здесь, везде, перед Димкой.

Димка такую картину «К ночи» у одного художника видел: кони и багровые всплески на чертополохе.

А Журавлев об этом не знает. Налетит верхом, вспугнет коней, накричит и угонит на луга под гору.

До прихода матери в избе нечего делать. Без огня темно, а с огнем скучно. Мать у Димки доярка, и пальцы у нее жесткие, отвердевшие. Димке хочется прижаться к ним щекой и так посидеть.

Сегодня мать идет с работы почему-то медленно, будто забыла, что Димка один.

И голос у нее незнакомый, и руку она к его голове не протянула.

— Не холодно босиком? — спрашивает она.

— Тепло.

— Днем-то тепло было. Корова пришла?

— Пришла. А она ворота сама рогом открывает.

— Огурчики-то еще не выросли? Не смотрел?

— Смотрел. Одни пуплятки.

— Пойдем поищем. Я один утром приметила, когда поливала. Под листиком.

Ворота в маленький огород тяжелые, заплетенные мелким хворостом от кур.

Огуречные грядки в темноте укрыты широкими листьями.

— Где он спрятался?… Ты только выбирай, куда наступать, пле́ти не ломай.

Мать присела на середине грядки, запустила руку в шероховатую зелень.

— Вот он какой!

Огурчик с белой мордочкой, колючий. Когда Димка подержал его в ладони, колючки исчезли.

— Давай и морковки нарвем. И луку.

Димка ходит за матерью между грядами, ступает след в след.

Мать вытирает морковь ботвой, подает Димке и не говорит ничего, а ему кажется, что ей его приласкать хочется.

— Мы огурец в избе на половинки разрежем.

— Ешь, сынок, — говорит мать, — все ешь. — И она прижимает Димку к животу. — Для нас это все растет, пока живы… Поедим. Ты спать ляжешь… А я к Авдотье Журавлевой схожу… Им, сынок, похоронку сегодня почтальонка принесла.

…Димка лежал на кровати и думал, как тепло под пальто, и руки между коленками можно спрятать, и по сторонам в темноту не смотреть. А как Петька один на лугах? Что он сейчас делает? Где там между кустами находится? И Димке захотелось делить с ним неуют, ночной холод, темень и не оставлять одного.

Ему было жалко Петьку, и он думал, что будет теперь с ним вместе пасти, что-нибудь рассказывать и тоже не бояться темноты. Он представлял Журавлева в ночи, в большой траве и не засыпал.

На другой день, чуть свет, он увидел Журавлева, когда тот шел по дороге с уздечкой. Телогрейка у Петьки была в росе, как в изморози седая. Можно на ней пальцами буквы писать. Мокрые ботинки и пугающее непохожестью Петькино лицо. Такое оно, наверно, бывает, когда про отца узна́ешь.

Петьку Димка не окликнул и не сказал тех хороших слов, которые придумал ночью. Стоял и чувствовал, что просто так смотреть и молчать — легче.

Спустившись с горы, лошади двигались тесным табуном. Поодиночке отбивались, бегло щипали на обочине траву и, заслышав напористый Петькин крик, напоминавший хлесткую боль, подбирались к дороге.

На пастбище в ракитнике, не разбредаясь, опускали головы к земле, наполненной вечером, начинали жадно и неотступно щипать траву.

Журавлев без понукания подворачивал увлекшуюся в кустарниковый прогал лошадь, некоторое время сидел верхом. Ему приятно было чувствовать под собой удобное, подогнанное седло.

На коне он был как бы в закатных полосах неба над кустами, а лошади, его колени и разреженная темь — ниже его, на земле, в другой половине, отрезанной от мерцающей синевы, в которой он плавал.

К полуночи начинала уставать спина, и он слезал с верха в темноту, разнуздывал коня и отпускал.

Сразу же привыкал к темноте, и казалось ему, что он каждую травинку различает в смутном и мягком очертании, — все сверху каз только алось на земле темным.

На небе высыпали звезды. Сосуще мерцала и таяла осиянная через все небо полоса Млечного Пути.

Журавлев подкладывал под себя потник, одергивая пониже штаны, прикрывая оголившиеся ноги над ботинками, обхватывал коленки запрятанными в длинные рукава телогрейки ладонями, некоторое время сидел и думал. На небо он не любил смотреть. Со множеством звезд в далеком мерцании, оно уносило его, манило в неуют холода от живого и понятного тепла земли.

На одну лошадь он привязывал ботало, она ходила в кустах, и оттуда раздавался мелодичный короткий звук. Ботало гнуто из медной пластины, запаяно, и поэтому звучание его не тяжелое, как в литых колокольчиках, а нежно бубнящее.

К утру лошади наедались и дремотно стояли у кустов, мотали головами, качая налитые сном тела. Поднимался из-за алюминиевого ракитника рассвет, трогал их спины. Спины и трава седы, только от следов жеребца вокруг табуна зеленые полосы. Жеребец при шорохе вскидывает голову, прижимает уши, отчего голова становится хищной, перемещается на другую сторону табуна и, пофыркивая, ущипнет под кустом траву и успокаивается, а голову высоко над спинами лошадей держит.

Ползет туман от озерка к ногам тонким прозрачным настилом. Мокнет седло на лошади. Настывает телогрейка. Оседает на траву мелкой пылью роса, а на телогрейку — туманной холодной сыростью. Все затихает. И не хочется поднимать голову с коленок. Она тяжелая и чужая. Бессильна налитая сном спина и расслаблена шея.

Свежий рассвет окатывает глаза, но они снова уходят в теплое, дремотно счастливое небытие.

Надо гнать.

Журавлев поднимается, узнает по седлу в табуне своего коня, идет его ловить.

Как только оказывается в седле, лошади начинают шевелиться. Так заканчивается пастушечья ночь.

А в дождь Журавлев надевал старый отцов дождевик. Башлык шатром нависал вокруг картуза, и дождь сливался с него далеко от лица, чем доставлял наслаждение. Брезент не промокал, только грубел, и от него медленно подступала через телогрейку прохлада.

Иногда дождь заряжал на всю ночь. Тогда Журавлев оставлял у куста коня, садился ему под брюхо.

Дождь мыл спину коню, стучал по кожаной обивке седла. Конь переставал тянуться к траве, опускал голову под ветки, с листьев стекала вода на глаза, а он, в бережливой неподвижности, ее не замечал, чувствуя сонную теплоту человека под собой, отдавался дождю на всю ночь.

Недавно приходили деревенские ребята: Шурка Юргин, Ленька Ларин. Их Димка сманил. Картошки с собой приносили, хлеба. Ночью костер на берегу озера развели, сушняком обложились и сидели, печеную картошку ели.

К утру все устали, вялые сделались.

Димка говорил, когда солнце встает, не надо костер жечь — птиц пугает. Нужно их без костра ждать.

И еще рассказывал, что на пасху солнце не играет, а это у него протуберанцы. Димке сестра всякие книжки привозит, когда на каникулы из техникума приезжает.

На озеро смотрели: в нем играла рыба. Выйдет из глубины, клюнет из-под низу по самому стеклышку — и раскатываются по нему в разных местах круги. И глаза у ребят, как озеро в ракитах, играли. Солнце прокараулили, оно неохватно большое плыло над кустами.

На другую ночь Димка один пришел: остальных не смог уговорить. На третью и Димки не было. А что ему с Журавлевым одному делать? Много у Журавлева восходов было, но так, как тогда со всеми, он утра ни разу не видел, и ему об этом некогда думать. Утрами он собирал и выгонял на дорогу коней.

Ребята, что приходили на ночь, удовлетворили свое любопытство, полюбовались восходом и, вспоминая о неуюте туманов, остались дома. А Журавлеву надо быть с конями всегда. На короткое мгновение ему показалось, что все восходы его, собственные, что он сам подарил один ребятам, и радовался их прозрению.

Его же чувство было глубоко в нем, оно было полнее, глубже, трогало его самое личное и редкое, с которым посторонние не были готовы соприкоснуться. Его чувства не искали выхода, были единственны и в других не повторялись. Это было постоянное рабочее состояние, недоступное другим: не бурное, не радужное. Журавлев им не умел делиться. Он думал, что это просто работа. А она всегда радостна.

Прошло лето. Сметали сено на лугах, и вокруг стогов поднялась мягкая, без цветов, отава.

На сеноуборке Димка работал на конных граблях, от рычага правая ладошка его затвердела и шелушилась сухими мозолями.

Уже поспела рожь, и сизые, еще не успевшие очернеть скворчата сбиваются в стаи и зыбкими клубами то скручиваются, то раскручиваются за огородами.

Все Димкины одноклассники сдали экзамены, перешли в пятый класс. Только один Журавлев — нет.

Анна Ефимовна ходила к нему домой, уговаривала:

— Подготовься, Журавлев, ты способный, и мы тебе поможем перед экзаменами.

Анна Ефимовна просила, а Журавлев губы сдерживал, чтобы ничего не говорить, и смотрел в окно.

— Документ за четвертый класс тебе нужен обязательно.

— Я и без документа за четвертый класс знаю, — в окно сказал Журавлев. — Не хотели и не надо. Я не запла́чу.

Пока Анна Ефимовна говорила, он от окна так и не повернулся.

Димку мать послала записываться в пятый класс в Промышленную. Он будет там дальше учиться и жить на квартире. До Промышленной восемь километров. Из деревни с Димкой больше никто не пошел. Записали Димку на улице, возле школы.

Ребятишки бегают, кричат, знают друг друга, задаются.

Димка постоял около стола, поогорчался, что его так просто и так быстро записали — даже в свидетельство не заглянули, а там было много «отл.», — положили свидетельство в стопку. «На перекличку тридцатого августа», — и все. И родными показались Димке свои ребята, и важной жизнь, которой они будут жить.

Квартиры у Димки в Промышленной еще не было, и он пошел домой.

Стояла обеденная жара. Улицы Промышленной пыльные, и паровозная гарь лежала даже на подсолнухах в огородах.

Курам некуда было деться от жары, и они закапывались в сухой, изнуряюще безветренной тени оград, в пухлую пыль, и были не белые, а толстые, войлочные. Даже встряхиваться ленились. Дорога пекла. Только за Промышленной на горе, в мареве воздуха, почувствовалось слабое движение прохлады.

К вечеру жара начала спадать.

К деревне Димка подходил, когда солнце было уже низко. Димка не спешил, и у деревни усталость у него прошла. Он даже подумал, что можно свернуть к мелкому березняку и нарвать боярки, наверное, поспела.

Но поодаль от дороги, у Чистой ляги, он увидел табун лошадей и ребят. Ему махали и кричали.

Димка остановился — закричали еще сильнее. Тогда он повернул к ним.

Ребята стояли вокруг Журавлева — человек десять.

У ляги, с вытоптанной чапыгой по краю и избитым берегом, кучей стоял молодняк. Табун был напуган и сбит, как подсолнечные зерна в кругу.

— Петька коней обучает, — сказал Димке Юргин, — Уже на одном как хошь садись. Его Ленька во двор отвел. За каждого обученного коня Петьке пять трудодней записывают.

Журавлев стоял в центре. Коленки его штанов были озеленены раздавленной травой, клеенчато лоснились. А в одном месте запеклось бурой коркой, наверно, кровью намокло и засохло.

Журавлев это не замечал, и Димке показалось, что он не похож на других. Петькино лицо, хотя он и был на улице днями и ночами, не лупилось на носу, не слезало лоскутами, а было чистое, как обвеянный камень, и лоснилось перекаленной синевой.

Петька держал перекинутую через плечо узду. На ободранных костяшках пальцев выступили капли мутной сукровицы, и рука его мелко дрожала.

Ребята говорили, возбуждались, но крики, весь шум их не оставались в сознании, главное было Петькино молчание. Все как бы отчитывались перед этим молчанием.

А Журавлев ни на что не претендовал.

— Чо, записался? — спросили у Димки.

— Ух, ты! Когда так вырос? Я же тебя каждый день видел… Выше Петьки…

Димке это понравилось. Он тоже заметил, что Журавлев ниже его.

Но тут же опять сказалась и засосала тоскливо и больно та, неизвестная другим, его тайна.

И его осенило. Вот он, Димка, будет читать книжки, все узнавать. Будет учиться… Зачем-то… А Журавлеву не надо учиться. В нем все уже есть. Ему никакая школа не нужна, чтобы знать, что ничего нет в ночных кустах, что можно не бояться человека и говорить ему, если он плохой, об этом прямо в глаза, и жить среди других самым главным.

Что вот так ничего не бояться — это самое главное, и только на это надо учиться. А Журавлев родился такой, и у него все это уже есть. Всем надо учиться на Журавлева. Только никакая школа на это не выучит, если внутри у тебя всего этого нет…

Вон и коленка у него в крови, штанина изнутри смочена и пальцы сбиты, а он не выставляет это напоказ, сбиты и сбиты.

И видно, что он об этом даже не думает, это для него мало.

И глаза у него не моргают зря, а спокойны и не боятся солнца, полны весельем и силой, от которой хочется радоваться и кувыркаться в траве.

И Димка подумал, что, наверно, и все так же любят Петьку, как он. Хочется жалеть сбитые Петькины пальцы, и держать уздечку, и бороться с ним, и не сваливать этого парнишку.

— А кто велел обучать? — спросил Димка.

Ребята не знали, кто велел. Они над этим не думали и начали смотреть на Журавлева.

— Никто и не знает, — ответил Журавлев. — С ними лучше не связывайся.

— Иван Муромец на коня залезть не может.

— У него зад тяжел… — кто-то обрадованно вставил. — Книзу тянет.

И все захохотали, вспомнив, как, зависнув на коне, пыхтел бригадир. Журавлев молчал. Он не любил отчитываться. Неодобрительно сказал:

— Он уже старый.

Снял узду с плеча.

— Пошли, что ли.

Журавлев сел на коня. Ему подали шест с петлей. Вытянув его перед собой, он направился к табуну. Табун закружился, как жернов. Объезжая его кругом, Журавлев никак не мог зацепить голову молодого Воронка. Тот вдавливал корпус в груду лошадей. Воронок догадывался, что идет охота за ним, и не поднимал голову.

Но вот Журавлев ухитрился накинуть петлю, и ребята схватились за конец вожжей, и Воронок забился на веревке с блестящими вытаращенными глазами. Петля перехватила горло, и казалось, глаза с подсиненными белками выскочат, как облупленные яйца.

Журавлев соскочил с коня, подбежал к ребятам. Он знал, что нельзя сейчас бояться. Неуверенное движение вспугнет коня, Только сила охладит его, примирит с ладонью.

Журавлев огладил голову, больно и уверенно сжал ладонью губу и, давая привыкнуть глазам лошади, сзади от ушей, поднес узду, стал надевать.

Сбоку просунул металлическую цепку в угол рта и, не дав осознать ошарашенному коню, что с ним произошло, закрепил барашку. Взнузданный, с разинутым ртом, конь колготнул металлом и испугался незнакомого металлического звука на зубах.

Его голова мотнулась, но, охваченная сеткой ремней, не могла сорвать повод, и конь заходил на узде.

У смирных лошадей глаза кроткие, а у Воронка они безжалостны и окровели.

Журавлев подал ногу в Шуркины руки, очутился на Воронке.

Непривычная боль в углах рта осадила коня на задние ноги. В обморочном страхе он вздыбился, упал на передние ноги и подкинул зад. Журавлев ударился о голову Воронка и перевернулся в воздухе.

Освобожденный конь отбежал к табуну. Журавлев в вялой корче колыхнулся, гримаса пробежала по лицу и угасла.

Шурка Юргин тронул его, рука Петьки отвалилась на траву. Глаза стеклянно стояли в щелях ресниц.

Маленький Комаренкин закричал и припустил в деревню.

Стояли подавленные. Журавлев открыл глаза, но не шевельнулся, хватил открытым ртом воздух: маленькой дозой. Потом еще, еще… Воздух Журавлев только хватал, а выдыхать не мог, будто у него там внутри шарик заклепан.

А когда выдохнул, то сел, свесив голову между коленками, а руками придерживался за землю.

Лица у ребят распустились. Они загалдели наперебой, услужливо выкрикивая:

— Нужны они!..

— Еще за них попадет…

— Никто нас не заставляет обучать, правда же, Петь?

— Мужики пусть!

— А у Воронка кровь во рту была и пена зеленая. Ты, Петь, больше на него не залазь. И так проживешь, как все. Правда же?

Журавлев хотел встать и не мог.

— Я что-то… — трудно выговорил он.

На него смотрели, ждали.

— Не проходит?

Журавлев смачивал языком сухие губы. Боль проходила по его лицу, и на глазах собирались слезы.

— Отпустите коня-то, — сказал Петька.

И Димка сообразил, что у Петьки сейчас что-то не получилось. Самое главное не получилось. Он понял, что Журавлев обучал коня не из-за трудодней вовсе, а хотел доказать взрослым, что пацаны, которых не замечают они у себя под ногами, смогли сделать то, что им не под силу. Хотел видеть обескураженность мужиков и торжествовать.

А ребята не знают об этом, не прониклись его радостью и предают.

И жалко Димке отчаянную эту Петькину потребность. И что-то приходит к Димке и пугает его мгновенным холодом. Яростное торжество заворочалось в нем.

Ничего не пропало. Они не могут, а он возьмет и сможет.

«У вас поджилки трясутся», — вспоминается ему насмешка Журавлева.

А он сможет! И Димка для себя уже все решил.

«Конь-то затянется. Наступит на веревку… снять надо».

Когда подтягивались на веревке к Воронку, какой-то легкий Димкин живот поджимался к его груди, и все внутри отпадало.

Стали снимать узду, и Димка неожиданно для себя сказал:

— Погоди… Я сяду.

Он стоял от коня в полшага. Руки независимо от него перебирали замусоленный ремень повода, осторожно подтягивались к холке. Вздутые вены пульсировали на шее коня. Димка говорил шепотом, боясь отвлечься:

— Как за гриву поймаюсь, подсаживай. За ногу…

И Димка не помнит, что с ним было. Его подбивала спина, вертелась, он падал лицом на гриву. Жесткая метелка хлестала по щекам. Ноги уползали по крупу. Мгновенно он оказывался на шее и почему-то на своих руках, уцепившихся за гриву. Спина трепала его, как вихляющийся мешок. «Вот и все… И вое… Это бывает так… Так, — мелькало в просветах сознания, — падают…»

Руки, ноги, он сам еще за что-то цеплялись… Конь перемещался вдоль ляги. Ополоумевший, заваливался набок и вдруг, осознав, что кроме возможности биться, он умеет бегать, вымахнул на простор.

Димку хлестнул тугой ветер. «Треплет, треплет, треплет… Когда же кончится?.. Когда же?..» Спина коня несла ровно. В безразличии к тому, что будет с ним, Димка расслабился и, не понимая, почему так стал податлив конь, сжимая упругую мягкость губ, стал натягивать повод.

Бег коня был все слабее и слабее. Он уже тяжело дышал. И вскоре пошел шагом. Димка повернул его и поторопил коленками.

Далеко, у кромки воды, маленькой грудкой стояли ребята. Они ждали. Димка подъехал к ним шагом, слез. Конь смиренно, по инерции, проследовал сзади.

У Димки взяли повод. Его окружили, ему кричали:

— Как ты? Мы думали, у тебя голова отвалится. А ты ничего, усидел.

— Крепкий!

А Димка знал, что он не крепкий. Он помнил то мгновенное чувство страха и обреченности, в котором пребывал в короткие минуты осознанности. Он слушал восторженный говор и не отвечал на него. Он радовался тому первому порыву в себе, который толкнул его подумать, что он сможет. И сразу вспомнил, как нехорошо лежал Петька и изнутри что-то его перекручивало. Он посмотрел на него. Журавлев все так же сидел на земле, и Димке показалось, что ему еще и сейчас больно. Штанины у Журавлева были короткие, и над ботинками ноги исцарапаны сухими будыльями. «Он, наверно, на свою боль никому никогда не жалуется…»

Журавлев повернул голову над коленками и из-под лба рассматривал Димку. И глаза его спрашивали:

— А как второй раз?

Димка догадался, что Журавлев все о нем знает.

— Ничего! Можно!

И Журавлев легко засмеялся.

…Так и запомнился этот вечер Димке. Белая пена на боках коня, Петька, ребята рядом с ним и счастливое чувство победы. Легкое и неповторимое. И всю жизнь ему мерить себя этой мерой, подниматься до него.

Стоял над деревней запах хлеба. У пекарни погрузили на тележку горячие булки и повезли в кладовую. Запах перемещался за тележкой.

Женщины ждали у предамбарника. Выдавали первый хлеб нового урожая.

Кладовщица разрезала булки, и горячий пар забивал дыхание. От запаха кружилась голова.

Женщины прижимали горячие краюшки, шли домой, чувствуя тепло на груди. Их лица были озарены этим теплом и задумчивы. Шурка Юргин тоже получил хлеб. Только отошел от амбара, отломил корочку, а пышный мякиш отщипнул сестренке Нюсе.

Она была в длинном платье без пояса и с босыми ногами. Пока ела хлеб, — отставала от Шурки, а закончив, быстро догоняла брата.

— Ты больше так не гляди, — говорил Шурка. — Про другое думай. Смотри, сколько осталось.

А Журавлев шел домой и свою пайку даже не тронул. Гордый.

До самой темноты расписывались колхозницы в ведомости и несли домой хлеб. И из трубы пекарни, как только исчезал дым, ложился запах подожженного помела и хлеба.

А поздно вечером уборщица тетка Ульяна вызывала женщин в контору. Председатель, с потными волосами, прилипшими ко лбу, сидел за столом.

Иван Андроныч топтался в конторе, прокашливался, встревал в председательский разговор и уходил.

На колхозном дворе были приготовлены подводы. Иван Андроныч обходил их, распутывал вожжи, перетягивал супонь, плохо завязанную женщинами.

Молодой Воронок заступил задней ногой за постромку. Это его беспокоило, и он бился в бричке, тревожа смирную кобылу.

На колхозном дворе у амбаров было сумеречно, брички темны, кони сливались с темнотой, смутно мерцали их глаза.

Иван Андроныч все не мог подступиться к заступленной постромке: того и гляди, меринок задом вскинет.

— Дядь Вань, — слышит он чей-то голос, — вы его погладьте. Он привыкнет и ногу сам даст. Он понимает…

Не успел Иван Андроныч сообразить, как Петька Журавлев сел на коленки у задних ног Воронка.

— Ногу, Воронок! Ногу!

Конь чувствовал слабые рывки ладоней и тяжело стоял. Потом рывком согнул ногу, вырвал из рук, переставил, с тщетной попыткой высвободиться. Постромка была натянута высоко и еще больше сдавила колено.

— Ногу, ногу! Кому говорят? — требовал Петька и сдавливал Воронку щиколотку.

Воронок расслабил ногу, приподнял и на Петькину ладонь даже не опирался, ждал, когда веревку перенесут через копыто.

Освобожденный, Воронок опустил ногу, оперся на нее, подбирая удобную опору.

— Но, затоптался! — уже отчужденно обругал его Петька, забыв, что только что зависел от его норова.

— Ты давай-ка, — строго сказал Иван Андроныч, осторожно наблюдавший эту сцену. — Давай-ка остерегайся с ним. Прыткий какой.

Покашлял, полез за кисетом.

— Это хорошо, что ты коня не боишься. А береженого бог бережет. Бойкий, сам налетит. Не погнал сегодня?

Иван Андроныч давно узнал Журавлева.

— Запрягли почти всех.

— Ну, ты домой иди. Мать поторопи.

— Она знает.

— Пусть поспешит.

Иван Андроныч пошел в контору. В конторе бабы поодиночке подходили к столу, садились напротив председателя на скамейку. Остальные замолкали.

— Агафья Семеновна. Собирайся на ночь. Хлеб сдавать везем. И тебе поехать придется.

— Дак куда мы денемся. Бабы главные грузчики теперь…

— С кем ребятишек-то оставишь?

— Одни побудут. Уже привыкли.

— Тогда к двенадцати подходи. Мешки еще надо насыпать.

С другой колхозницей Нарымский иначе беседовал.

— А ты, Нюсь. Что так-то… в одной кофтенке? Потеплее оденься.

— Я, председатель, жаркая… Ты-то с нами поедешь? Нет?.. А на какой подводе?

Бабы все сразу начинают смеяться. Забытым светом оживают лица, будто смех их сквозь черствую корку пробился. И лицам их больно, и страшно. Бабы своего смеха пугаются.

А что смешного? Но Журавлев догадывается о тайном смысле их смеха, и ему хочется его слушать и затаиться за печкой в темноте. У ног баб Петьки не видно.

Когда все уходят из конторы, с председателем остается Иван Андроныч.

— Сколько подвод-то набралось? — спрашивает председатель.

— Пятнадцать.

— Тебе тоже с ними надо… С конями одни женщины не справятся. Последи.

— Поеду, — говорит Иван Андроныч. — Комбайн сегодня хорошо шел. Надо отправлять. Центнеров сто пятьдесят к утру сдадим. «Новый строй» уже пятьсот сдал. Вчера его обоз видел. Сводку-то в газете читал? Не погладят нас по головке. Завтра уполномоченные нагрянут. И спросят: первый бункер себе смололи…

Иван Андроныч соскакивает со скамейки, суетится вокруг стола.

— Рысковый ты! — восхищенно поднимается его голос. Он воодушевляется от безрассудства чужой силы. Чувствует независимым и мужественным себя. И видно, что он умеет оценить чужую смелость и восхититься ею.

Но в короткое время никнет, снедаемый сомнением, и старается показать деловитость.

— А все ж ты без опыту…

И перед безразличием председателя переключает себя:

— Об чем говорить!.. Фронт, он не такому еще научит!

Нарымский при этих словах морщится, жалеет этого сильного и пожилого человека и досадливо кривится. Молча надевает брезентовый плащ. И, зная, что Иван Андроныч тоже идет сзади, направляется к двери.

Что-то заставляет его обернуться и присмотреться к печке.

Он наклоняется и осторожно приседает. Тусклый свет лампы выхватил обшарпанный ботинок и толстый козырек кепки Петьки Журавлева.

Привалившись спиной к стенке, Петька спит. Погасшая папироска лежит на коленях.

Нарымский внимательно рассматривает его лицо, подбирает папироску, машинально трет и раздавливает ее между пальцами.

— Сынок, — зовет Нарымский.

Петька заваливается головой и председателя не слышит.

— Сынок, — повторяет Нарымский и осторожно поднимает Петькину голову на вялой шее. — Ну, просыпайся… Просыпайся…

Ивану Андронычу кажется, что Нарымский сейчас будет гладить Петькино лицо, оберегая большими ладонями.

Петька открывает глаза, мутные со сна, поводит ими и, проснувшись, недоверчиво подтягивает под себя ноги.

— Ну, мужик, выспался, — грубовато говорит Нарымский. — Я все хочу тебя похвалить и никак не встречу. Всех коней-то обучил?

— Шесть осталось.

— Теперь справимся… Ну, выручил ты нас, скажу я тебе…

Вдруг как-то растерянно увидел измятый жгут истертого табака в пальцах, медленно произнес:

— Целый обоз собрали… Только, — Нарымский застеснялся своих слов, — только ты не кури, а…

Петька поднялся, глубоко натянул кепку, руку не отпускал, чтобы его лицо председатель не видел.

Он понял, что на этот раз из конторы его не выгоняют, улыбнулся и заспешил к выходу. Закрылась дверь.

Со щемящей горечью смотрели ему вслед мужчины, словно мальчик все еще был перед ними.

— На отца-то похоронку получили, — сказал Иван Андроныч. — Полтора месяца не прошло.

Журавлев этого не слышал. Он чему-то радовался и не умел еще жить горем взрослых.

1973

Леонид Пантелеев

НА ЯЛИКЕ

Большая широколобая лодка подходила к нашему берегу. Набитая до отказа, сидела она очень низко в воде, шла медленно, одолевая течение, и было видно, как туго и трудно погружаются в воду весла и с каким облегчением выскальзывают они из нее, сверкая на солнце и рассыпая вокруг себя тысячи и тысячи брызг.

Я сидел на большом теплом и шершавом камне у самой воды, и мне было так хорошо, что не хотелось ни двигаться, ни оглядываться, и я был даже рад, что лодка еще далеко и что, значит, можно еще несколько минут посидеть и подумать… О чем? Да ни о чем особенном, а только о том, как хорошо сидеть, какое милое небо над головой, как чудесно пахнет водой, ракушками, смоленым деревом…

Я уже давно не был за городом, и все меня сейчас по-настоящему радовало: и чахлый одуванчик, притаившийся под пыльным зонтиком лопуха, и легкий, чуть слышный плеск невской волны, и белая бабочка, то и дело мелькавшая то тут, то там в ясном и прозрачном воздухе. И разве можно было в эту минуту поверить, что идет война, что фронт совсем рядом, что он тут вот, за этими крышами и трубами, откуда изо дня в день летят в наш осажденный город немецкие бомбардировщики и дальнобойные бризантные снаряды? Нет, я не хотел думать об этом, да и не мог думать, так хорошо мне было в этот солнечный июльский день.

* * *

А на маленькой пристаньке, куда должна была причалить лодка, уже набился народ. Ялик подходил к берегу, и, чтобы не потерять очереди, я тоже прошел на эти животрепещущие дощатые мостки и смешался с толпой ожидающих. Это были всё женщины, все больше пожилые работницы.

Некоторые из них уже перекликались и переговаривались с теми, кто сидел в лодке. Там тоже были почти одни женщины, а из нашего брата только несколько командиров, один военный моряк да сам перевозчик, человек в неуклюжем брезентовом плаще с капюшоном. Я видел пока только его спину и руки в широких рукавах, которые ловко, хотя и не без натуги, работали веслами. Лодку относило течением, но все-таки с каждым взмахом весел она все ближе и ближе подходила к берегу.

— Матвей Капитоныч, поторопись! — закричал кто-то из ожидающих.

Гребец ничего не ответил. Подводя лодку к мосткам, он чуть-чуть повернул голову, и тут я увидел его лицо. Это был мальчик лет одиннадцати-двенадцати, а может быть, и моложе. Лицо у него было худенькое, серьезное, темное от загара, только бровки были смешные, детские, совершенно выцветшие, белые, да из-под широкого козырька огромной боцманской фуражки с якорем на околыше падали на запотевший лоб такие же белобрысые, соломенные, давно не стриженные волосы.

По тому, как тепло и дружно приветствовали его у нас на пристани женщины, было видно, что мальчик не случайно и не первый раз сидит на веслах.

— Капитану привет! — зашумели женщины.

— Мотенька, давай, давай сюда! Заждались мы тебя!

— Мотенька, поспеши, опаздываем!

— Матвей Капитоныч, здравствуй!

— Отойди, не мешай, бабы! — вместо ответа закричал он каким-то хриплым простуженным баском, и в эту минуту лодка ударилась о стенку причала, качнулась и заскрипела. Мальчик зацепил веслом за кромку мостков, кто-то из военных спрыгнул на пристань и помог ему причалить лодку.

Началась выгрузка пассажиров и посадка новых.

Маленький перевозчик выглядел очень усталым, с лица его катил пот, но он очень спокойно, без всякого раздражения, сурово и повелительно распоряжался посадкой.

— Эй, тетка! — покрикивал он. — Вот ты, с противогазом которая. Садись с левого борта. А ты, с котелком, — туда… Тихо… Осторожно. Без паники. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Он сосчитал, сбился и еще раз пересчитал, сколько людей в лодке.

— Довольно. Хватит! За остальными после приеду.

Оттолкнувшись веслом от пристани, он подобрал свой брезентовый балахон и стал собирать двугривенные за перевоз.

Я, помню, дал ему рубль и сказал, что сдачи не надо. Он шмыгнул носом, усмехнулся, отсчитал восемь гривен, подал их мне вместе с квитанцией и сказал:

— Если у вас лишние, так положите их лучше в сберкассу.

Потом пересчитал собранные деньги, вытащил из кармана большой старомодный кожаный кошель, ссыпал туда монеты, защелкнул кошель, спрятал его в карман, уселся поудобнее, поплевал на руки и взялся за весла.

Большая, тяжелая лодка, сорвавшись с места, ловко и свободно пошла вниз по течению.

* * *

И вот не успели мы как следует разместиться на своих скамейках, не успел наш ялик отойти и на сотню метров от берега, случилось то, чего, казалось бы, уж никак нельзя было ожидать в этот солнечный, безмятежно спокойный летний день.

Я сидел на корме. Передо мной лежала река, а за нею — Каменный остров, над которым все выше и выше поднималось утреннее солнце. Густая зеленая грива висела над низким отлогим берегом. Сквозь яркую свежую листву виднелись отсюда какие-то домики, какая-то беседка с круглыми белыми колоннами, а за ними… Но нет, там ничего не было и не могло быть. Мирная жизнь спокойно, как река, текла на этой цветущей земле. Легкий дымок клубился над пестрыми дачными домиками. Чешуйчатые рыбачьи сети сушились, растянутые на берегу. Белая чайка летала. И было очень тихо. И в лодке у нас почему-то стало тише, только весла мерно стучали в уключинах да за бортом так же медленно и неторопливо плескалась вода.

И вдруг в эту счастливую безмятежную тишину ворвался издалека звук, похожий на отдаленный гром. Легким гулом он прошел по реке. И тотчас же в каждом из нас что-то екнуло и привычно насторожилось. А какая-то женщина, правда, не очень испуганно и не очень громко, вскрикнула и сказала:

— Ой, что это, бабоньки?

В эту минуту второй, более сильный удар размашистым отзвуком прокатился по реке. Все посмотрели на мальчика, который, кажется, один во всей лодке не обратил никакого внимания на этот подозрительный грохот и продолжал спокойно грести.

— Мотенька, что это? — спросили у него.

— Ну что! — сказал он, не поворачивая головы. — Ничего особенного. Зенитки.

Голос у него был какой-то скучный и даже грустный, и я невольно посмотрел на него. Сейчас он казался мне еще моложе, в нем было что-то совсем детское, младенческое: уши под большим картузом смешно оттопыривались в стороны, на загорелых щеках проступал легкий пушок, из-под широкого и жесткого, как хомут, капюшона торчала тонкая, цыплячья шейка.

А в чистом, безоблачном небе уже бушевала гроза. Теперь уже и мне было ясно, что где-то на подступах, на фортах, а может быть и ближе, работают наши зенитные установки. Как видно, вражеским самолетам удалось пробиться сквозь первую линию огня, и теперь они уже летели к городу. Канонада усиливалась, приближалась. Все новые и новые батареи вступали в дело, и скоро отдельные залпы были неразличимы, — обгоняя друг друга, они сливались в один сплошной гул.

— Летит! Летит! Поглядите-ка! — закричали вдруг у нас в лодке.

Я посмотрел и ничего не увидел. Только мягкие, пушистые дымчатые клубочки таяли то тут, то там в ясном и высоком небе. Но сквозь гром зенитного огня я расслышал знакомый прерывистый рокот немецкого мотора. Гребец наш тоже мельком искоса посмотрел на небо.

— Ага. Разведчик, — сказал он пренебрежительно.

И я даже улыбнулся, как это он быстро и с какой точностью определил, что самолет это не какой-нибудь, а именно разведчик. Я хотел попросить его показать мне, где он увидел этого разведчика, но тут как будто огромной кувалдой ударили меня по барабанным перепонкам, и я невольно зажмурился, услышал, как закричали женщины, и изо всех сил вцепился в холодный влажный борт лодки, чтобы не полететь в воду.

* * *

Это открыли огонь зенитные батареи на Каменном острове. Уж думалось, что дальше некуда: и так уж земля и небо дрожали от этого грохота и грома, а тут вдруг оказалось, что все это были пустяки, что до сих пор было даже очень тихо и что только теперь-то и началась настоящая музыка воздушного боя.

Ничего не скажу — было страшно. Особенно когда в воду — и спереди, и сзади, и справа, и слева от лодки — начали падать осколки.

Мне приходилось уже не раз бывать под обстрелом, но всегда это случалось со мной на земле, на суше. Там, если рядом и упадет осколок, его не видно. А тут, падая с шипением в воду, эти осколки поднимали за собой целые столбы воды. Это было красиво, похоже на то, как играют дельфины в теплых морях, — но если бы это действительно были дельфины!..

Женщины в нашей лодке уже не кричали. Перепуганные, они сбились в кучу, съежились, пригнули как можно ниже головы. А многие из них даже легли на дно лодки и защищали себя руками, как будто можно рукой уберечь себя от тяжелого и раскаленного куска металла. Но ведь известно, что в такие минуты человек не умеет рассуждать. Признаться, мне тоже хотелось нагнуться, зажмуриться, спрятать голову.

Но я не мог сделать этого.

Передо мной сидел мальчик. Ни на один миг он не оставил весел. Так же уверенно и легко вел он свое маленькое судно, и на лице его я не мог прочесть ни страха, ни волнения. Он только посматривал изредка то направо, то налево, то на небо, потом переводил взгляд на своих пассажиров — и усмехался. Да, усмехался. Мне даже стыдно стало, я даже покраснел, когда увидел эту улыбку на его губах.

«Неужели он не боится? — подумал я. — Неужели ему не страшно? Неужели не хочется ему бросить весла, зажмуриться, спрятаться под скамейку?.. А впрочем, он еще маленький, — подумалось мне. — Он еще не понимает, что такое смерть, поэтому, небось, и улыбается так беспечно и снисходительно».

Канонада еще не кончилась, когда мы пристали к берегу. Не нужно было никого подгонять. Через полминуты лодка была уже пустая. Под дождем осколков, совсем как это бывает под настоящим проливным дождем, женщины бежали на берег и прятались под шапками приземистых дубков и столетних лип.

Я вышел из лодки последним. Мальчик возился у причала, затягивая какой-то сложный морской узел.

— Послушай! — сказал я ему. — Чего ты копаешься тут? Ведь посмотри, осколки летят…

— Чего? — переспросил он, подняв на секунду голову и посмотрев на меня не очень любезно.

— Я говорю: храбрый ты, как я погляжу. Ведь страшно все-таки. Неужели ты не боишься?

В это время тяжелый осколок с тупым звоном ударился о самую кромку мостков.

— А ну, проходите! — закричал на меня мальчик. — Нечего тут…

— Ишь ты какой! — сказал я с усмешкой и зашагал к берегу. Я был обижен и решил, что не стоит и думать об этом глупом мальчишке.

Но, выйдя на дорогу, я все-таки не выдержал и оглянулся. Мальчика на пристани уже не было. Я поискал его глазами. Он стоял на берегу, под навесом какого-то склада или сарая. Весла свои он тоже притащил сюда и поставил рядом.

«Ага, — подумал я с некоторым злорадством. — Все-таки, значит, немножко побаиваешься, голубчик!..» Но, по правде сказать, мне было все еще немножко стыдно, что маленький мальчик оказался храбрее меня. Может быть, поэтому я не стал прятаться под деревьями, а сразу свернул на боковую дорожку и отправился разыскивать Н-скую батарею.

* * *

Дела, которые привели меня на Каменный остров, к зенитчикам, отняли у меня часа полтора-два. Обратно в город меня обещали «подкинуть» на штабной машине, прибытие которой ожидали с минуты на минуту.

В ожидании машины, от нечего делать, я беседовал с командиром батареи о всякой всячине и, между прочим, рассказал о том, как сложно я к ним добирался, и о том, как наш ялик попал в осколочный дождь.

Командир батареи, пожилой застенчивый лейтенант из запасных, почему-то вдруг очень смутился и далее покраснел.

— Да, да… — сказал он, вытирая платком лицо. — К сожалению, наши снаряды летают не только вверх, но и вниз. Но что же поделаешь! Это как раз те щепки, которые летят, когда лес рубят. Но все-таки неприятно. Очень неприятно. Ведь бывают жертвы, свои люди гибнут. Вот как раз три недели тому назад тут перевозчика осколком убило.

Я, помню, даже вздрогнул, когда услышал это.

— Как перевозчика? — сказал я. — Где? Какого?

— Да вот тут как раз на Неве, где вы переезжали. Хороший человек был. Сорок два года работал на перевозе. И отец у него, говорят, тоже на яликах подвизался. И дед.

— А сейчас там какой-то мальчик, — сказал я.

— Ха! — улыбнулся лейтенант. — Ну как же! Мотя! Матвей Капитоныч! Адмирал Нахимов мы его зовем. Это сынишка того перевозчика, который погиб.

— Как! — сказал я. — Того самого, который от осколка?..

— Ну да. Именно. Того Капитоном звали, а этого Матвей Капитонович. Тоже матрос бывалый. Лет ему — не сосчитать как мало, а работает — сами видели — со взрослыми потягаться может. И притом, что бы ни было, всегда на посту: и днем, и ночью, и в дождь, и в бурю…

— И под осколками, — сказал я.

— Да, и под осколками. Этого уж тут не избежишь! Осколочные осадки выпадают у нас, пожалуй, почаще, чем обычные, метеорологические…

Лейтенант мне еще что-то говорил, что-то рассказывал, но я плохо слушал его. Почему-то мне вдруг страшно захотелось еще раз увидеть Мотю.

— Послушайте, товарищ лейтенант, — сказал я, поднимаясь. — Знаете, что-то ваша машина застряла. А у меня времени в обрез. Я, пожалуй, пойду.

— А как же вы? — удивился лейтенант.

— Ну что ж, — сказал я, — придется опять на ялике.

* * *

Когда я подошел к перевозу, ялик еще только-только отваливал от противоположного берега. Опять он был переполнен пассажирами, и опять низкие бортики его еле-еле выглядывали из воды, но так же легко, спокойно и уверенно работали весла и вели его наискось по течению, поблескивая на солнце и оставляя в воздухе светлую радужную пыль. А солнце стояло уже высоко, припекало, и было очень тихо, даже как-то особенно тихо, как всегда бывает летом после хорошего проливного дождя.

На пристани еще никого не было, я сидел на скамеечке, поглядывая на воду и на приближающуюся лодку, и на этот раз мне уже не хотелось, чтобы она шла подольше, — наоборот, я ждал ее с нетерпением. А лодка как будто чуяла это мое желание, шла очень быстро, и скоро в толпе пассажиров я уже мог разглядеть белый парусиновый балахон и боцманскую фуражку гребца.

«И днем и ночью, и в дождь и в бурю», — вспомнил я слова лейтенанта.

И вдруг я очень живо и очень ясно представил себе, как здесь вот, на этом самом месте, в такой же, наверное, погожий, солнечный денек, на этой же самой лодке, с этими же веслами в руках погиб на своем рабочем посту отец этого мальчика. Я отчетливо представил себе, как это случилось. Как привезли старого перевозчика к берегу, как выбежали навстречу его жена и дети, — и вот этот мальчик тоже, — и какое это было горе, и как страшно стало, как потемнело у мальчика в глазах, когда какая-то чужая старуха всхлипнула, перекрестилась и сказала:

— Царство небесное… Помер…

«Как же он может? — подумал я. — Как может этот маленький человек держать в руках эти страшные весла? Как может он спокойно сидеть на скамейке, на которой еще, небось, не высохла кровь его отца? Ведь, казалось бы, он на всю жизнь должен проникнуться смертельным ужасом и к этой заклятой работе, и к этой лодке, и к веслам, и к черной невской воде. Даже отдаленный орудийный выстрел должен был пугать его и холодить жестокой тоской его маленькое сердце. А ведь он улыбался. Вы подумайте только — он улыбался давеча, когда земля и небо дрожали от залпов зенитных орудий!»

Но тут мои размышления были прерваны. Веселый женский голос звонко и раскатисто, на всю реку прокричал за моей спиной:

— Матвей Капитоныч, поторопи-ись!..

Пока я сидел и раздумывал, на пристани уже скопилась порядочная толпа ожидающих. Опять тут было много женщин-работниц, несколько военных, две или три девушки-дружинницы и молодой военный врач.

Лодка уже подходила к мосткам. Повторилось то же, что было давеча на том берегу. Ялик ударился о стенку причала и заскрипел. Женщины и на берегу, и в лодке загалдели, началась посадка, и мальчик, стоя в лодке и придерживаясь веслом за бортик мостков, не повышая голоса, серьезно и деловито командовал своими пассажирами. Мне показалось, что за эти два часа он еще больше осунулся и похудел. Темное от загара и от усталости лицо его блестело, он тяжело дышал. Балахон свой он расстегнул, распахнул ворот рубашки, и оттуда выглядывала полоска незагорелой кожи. Когда я входил в лодку, он посмотрел на меня, улыбнулся, показав на секунду маленькие белые зубы, и сказал:

— Что? Уже обратно?

— Да. Обратно, — ответил я и почему-то очень обрадовался и тому, что он меня узнал, и тому, что он заговорил со мной и даже улыбнулся мне.

Усаживаясь, я постарался занять место поближе к нему. Это удалось мне. Правда, пришлось кого-то не очень вежливо оттолкнуть, но когда мальчик сел на свое капитанское место, оказалось, что мы сидим лицом друг к другу.

Выполнив обязанности кассира, собрав двугривенные, пересчитав их и спрятав, Мотя взялся за весла.

— Только не шуметь, бабы! — строго крикнул он на своих пассажирок. Те слегка притихли, а мальчик уселся поудобнее, поплевал на руки, и весла размеренно заскрипели в уключинах, и вода так же размеренно заплескалась за бортом.

Мне очень захотелось поговорить с мальчиком. Но сам не знаю почему, я немножко робел и не знал, с чего начать разговор. Улыбаясь, я смотрел на его серьезное, сосредоточенное лицо и на смешные детские бровки, на которых поблескивали редкие светлые волосинки. Внезапно он взглянул на меня, поймал мою улыбку и сказал:

— Вы чего смеетесь?

— Я не смеюсь, — сказал я немножко даже испуганно. — С чего ты взял, что я смеюсь? Просто я любуюсь, как ты ловко работаешь.

— Как это ловко? Обыкновенно работаю.

— Ого! — сказал я, покачав головой. — А ты, адмирал Нахимов, я погляжу, дядя сердитый…

Он опять, но на этот раз, как мне показалось, с некоторым любопытством взглянул на меня и сказал:

— А вы откуда знаете, что я — адмирал Нахимов?

— Ну, мало ли? Земля слухом полнится.

— Что, на батареях были?

— Да, на батареях.

— А! Тогда понятно.

— Что тебе понятно?

Он помолчал, как бы раздумывая, стоит ли вообще рассусоливать со мной, и наконец ответил:

— Командиры меня так дразнят: адмиралом. Я ведь их тут всех обслуживаю: и зенитчиков, и летчиков, и моряков, и из госпиталей которые…

— Да, брат, работки у тебя, как видно, хватает, — сказал я. — Устаешь здорово, небось, а?

Он ничего не сказал, только пожал плечами. Что работки ему хватает и что устает он зверски, было и так видно. Лодка опять шла наперекор течению, и весла с трудом, как в густую глину, погружались в воду.

— Послушай, Матвей Капитоныч, — сказал я, помолчав. — Скажи, пожалуйста, откровенно, по совести: неужто тебе давеча не страшно было?

— Это когда? Где? — удивился он.

— Ну, давеча, когда зенитки работали.

Он усмехнулся и с каким-то не то удивлением, даже с сожалением посмотрел на меня.

— Вы бы ночью сегодня поглядели, что было. Вот это да! — сказал он.

— А разве ты ночью тоже работал?

— Я дежурил. У нас тут на деревообделочном он зажигалок набросал целый воз. Так мы тушили.

— Кто «мы»?

— Ну кто? Ребята.

— Так ты что — и не спал сегодня?

— Нет, спал немного.

— А ведь у вас тут частенько это бывает.

— Что? Бомбежки-то? Конечно, часто. У нас тут вокруг батареи. Осколки как начнут сыпаться, только беги.

— Да, — сказал я, — а ты, я вижу, все-таки не бежишь.

— А мне бежать некуда, — сказал он, усмехнувшись.

— Ну, а ведь честно-то, по совести, — боязно все-таки?

Он опять подумал и как-то очень хорошо, просто и спокойно сказал:

— Бойся не бойся, а уж если попадет, так попадет. Легче ведь не будет, если бояться?

— Это конечно, — улыбнулся я. — Легче не будет.

Мне все хотелось задать ему один вопрос, но как-то язык не поворачивался. Наконец, я решился:

— А что, Мотя, это правда, что у тебя тут недавно отец погиб?

Мне показалось, что на одно мгновение весла дрогнули в его руках.

— Ага, — сказал он хрипло и отвернулся.

— Его что — осколком?

— Да.

— Вот видишь…

Я не договорил. Но, как видно, он понял, о чем я хотел сказать. Целую минуту он молчал, налегая на весла. Потом, также не глядя на меня, а куда-то в сторону, хриплым, басовитым и как мне показалось, даже несвоим голосом сказал:

— Воды бояться — в море не бывать.

— Хорошо сказано. Ну, а все-таки — разве ты об этом не думал? Если и тебя этак же?

— Что меня?

— Осколком.

— Тьфу, тьфу, — сказал он, сердито посмотрев на меня, и как-то лихо и замысловато, как старый бывалый матрос, плюнул через левое плечо.

Потом, заметив, что я улыбаюсь, — не выдержал, сам улыбнулся и сказал:

— Ну что ж! Конечно, могут. Всякое бывает. Могут и убить. Тогда придется Маньке за весла садиться.

— Какой Маньке?

— Ну какой! Сестренке. Она, вы не думайте, она хоть и маленькая, а силы-то у нее побольше, чем у другого пацана. На спинке Неву переплывает — туда и обратно.

Беседуя со мной, Мотя ни на минуту не оставлял управления лодкой. Она уже миновала середину реки и теперь, относимая течением в сторону, шла наискось к правому высокому берегу. А там уже поблескивали кое-где стекла в сереньких дощатых домиках, из-за дранковых, толевых и железных крыш выглядывали чахлые пыльные деревца, а над ними без конца и без края расстилалось бесцветное, бледно-голубое небо.

И опять на маленькой пристани уже толпился народ, и уже кто-то кричал что-то и махал нам рукой.

— Мотя-а-а! — расслышал я и, вглядевшись, увидел, что это кричит маленькая девочка в белом платочке и в каком-то бесцветном, длинном, как у цыганки, платье.

— Мотя-а-а! — кричала она, надрываясь и чуть не со слезами в голосе. — Живей! Чего ты копаешься?..

Мотя и головы не повернул. Только подводя лодку к мосткам, он поглядел на девочку и спокойно сказал:

— Чего орешь?

Девочка была действительно совсем маленькая, босая, с таким же, как у Моти, загорелым лицом и такими же смешными, выцветшими, белесыми бровками.

— Обедать иди! — загорячилась она. — Мама ждет, ждет!.. Уж горох весь выкипел.

И в лодке и на пристани засмеялись. А Мотя неторопливо причалил ялик, дождался, пока сойдут на берег все пассажиры, и только тогда повернулся к девочке и ответил ей:

— Ладно. Иду. Принимай вахту.

— Это кто? — спросил я у него. — Манька и есть?

— Ага. Манька и есть. Вот она у нас какая! — улыбнулся он, и в голосе его я услышал не только очень теплую нежность, но и настоящую гордость.

— Славная девочка, — сказал я и хотел сказать еще что-то.

Но славная девочка так дерзко и сердито на меня посмотрела и так ужасно сморщила при этом свой маленький загорелый, облупившийся нос, что я проглотил все слова, какие вертелись у меня на языке. А она шмыгнула носом, повернулась на босой ноге и, подобрав подол своего платья, ловко прыгнула в лодку.

— Эй, бабы, бабы!.. Не шуметь! Без паники! — закричала она хриплым, простуженным баском, совсем как Мотя. «И, наверное, совсем как покойный отец», — подумалось мне.

Я попрощался с Мотей, протянул ему руку.

— Ладно. До свиданьица, — сказал он не очень внимательно и подал мне свою маленькую, крепкую, шершавую и мозолистую руку.

Поднявшись по лесенке наверх, на набережную, я оглянулся.

Мотя в своем длинном и широком балахоне и в огромных рыбацких сапогах, удаляясь от пристани, шел уже по узенькой песчаной отмели, слегка наклонив голову и по-матросски покачиваясь на ходу.

А ялик уже отчалил от берега. Маленькая девочка сидела на веслах, ловко работала ими, и весла в ее руках весело поблескивали на солнце и рассыпали вокруг себя тысячи и тысячи брызг.

Эдуард Шим

ПОМОЩНИК ШКИПЕРА

Ветер был совсем слабым. Он потихоньку дул с левого берега и едва поднимал на воде рябь, похожую на отпечатки маленьких подков. Степа не мог понять, отчего надо бояться такого ветра. Но дядя Федя поглядывал на реку и говорил:

— Опять не отойдем вовремя… Сорвем график…

Шкипер со второй баржи, молодой парень Колька Грошин, услышал это и хохотнул:

— Не дрейфь, дядя Федь! У нас капитан квалифицированный, быстро вывернет!

Степа еще не был знаком с капитаном, но Колькиным словам поверил.

Вообще Колька понравился Степе сразу. Он был красивый, насмешливый, угощал всех городскими сигаретами и, видно, ничего на свете не боялся. Вот и сейчас он не прошел на свою баржу по берегу, а уперся шестом и прыгнул с борта на борт, словно перелетел на качелях. Еще и присвистнул.

А дядя Федя, дальний родственник Степы, был совсем не таким. Никто бы не сказал, что он служит в речном пароходстве и плавает шкипером на барже. Дядя Федя был тихий, старый и одевался по-простому, в точности как обыкновенные колхозники в Степиной деревне Лиственке.

Степа не думал, что ветер опасный. Но дядя Федя оказался прав.

Катер сердито затукал мотором, зацепил дяди-Федину баржу и медленно потянул ее вперед. Сзади прицепилась вторая баржа, Кольки Грошина. Натянулся буксирный трос, катер запыхтел и задрожал, выгребая против течения. Но с места набрать скорый ход не удалось.

Постепенно, едва заметно, катер стало сносить к берегу, в тинистую, мелкую заводь.

Дядя Федя взобрался на будку, построенную на корме баржи. Он стоял — маленький, в развевающейся от ветра рубахе — и вытягивал шею, и махал руками, — помогал вывернуть катер из заводи. Степе даже неловко стало за дядю Федю. Шкипер, а подпрыгивает на будке, как мальчишка.

Катер загнало впритирку с берегом. Внезапно раздался глухой шум — это винт врезался в песок. Тотчас мотор заглох. Из машинного отделения катера выскочил механик, свесился с кормы. Потом плюнул и выругался тоненьким голосом. А из рубки, пихнув сапогом дверь, вылез на палубу капитан.

Вот он какой — капитан… На голове кожаная фуражка. Добела застиранная гимнастерка выпущена из штанов, и ворот у нее распахнут на обе стороны, чтоб широко дышалось. Пудовые капитанские сапоги загрохотали о железную палубу…

— Шесты! — приказал капитан.

Матрос и механик подскочили с шестами. Капитан сам тоже навалился на шест, отталкивая катер от берега.

— Разом пхай, разом!!

Было видно, как шесты погружаются, входят в зыбкое дно. В капитанских ручищах остался совсем коротенький кусочек шеста, да и тот уменьшался, уменьшался… Капитан почти повис над водой, казалось, еще чуток — и он нырнет в воду. Но тут катер качнулся и пополз с мели.

— Ффух… — облегченно выдохнул дядя Федя и рукавом утер лицо. — Снялись… Теперича пройдем…

— Как бы баржу не завязили! — закричал где-то позади Колька Грошин.

— Ничего, тут наша забота! — ответил дядя Федя и соскочил с будки.

Над крышей будки ходило бревно — этакая огромная, вытесанная из целой сосны рукоятка руля. Степе сказали, что она зовется «перо».

Сейчас дядя Федя встал к перу, поднатужился и начал его поворачивать. Заскрипел под кормой руль. Баржа плавно повела носом и покатилась, покатилась вбок… Степа и не заметил, как весь караван — две баржи и катер — оказался уже на середине реки, на стрежне.

Рейс начался.

Прежде Степа никогда на пароходах не плавал. Видеть-то, правда, их приходилось часто — когда Степа бегал мальчишкой на реку Лузу купаться или удить лещей, пароходы проплывали мимо; мальчишки скидывали штаны и лезли в воду, чтоб покачаться на волнах, а Степа бежал по берегу и смотрел до тех пор, пока пароход не скрывался за речной излучиной. От стонущих пароходных свистков у Степы сжимало сердце, холодок забирался под рубаху. И все-таки Степа не надеялся, что удастся ему попасть на пароход и куда-то поплыть, слушая эти тревожные, грустные свистки.

А вот ведь пришлось.

Когда Степа сдал экзамены за семь классов и принес домой свидетельство, отпечатанное на гербовой бумаге и заверенное подписью учительницы, мать сказала:

— Красивый такой документ, отдавать жалко…

— Куда отдавать? — не понял Степа.

— В город поедешь, — строго сказала мать. — Учиться в техническое училище.

— Я ж говорил, что не хочу…

— Не перечь. В колхозе теперь жить полегче стало, я и без тебя обойдусь. А ты учись. Специальность получишь, она всегда пригодится.

Знакомая служащая из сельсовета помогла выправить Степины метрики, а мать вспомнила о своем дальнем родственнике — дяде Федоре, наведалась к нему и попросила отвезти парнишку в город. Так Степа и попал в этот рейс.

Разворачиваясь, плыли по обеим сторонам берега. Луза тут была неспокойная, извилистая; дядя Федя упарился, все время ворочая тяжелое перо.

Степа присел на деревянный столбик, врубленный в нос баржи, и стал глядеть, как бьют в берега волны от идущего впереди катера.

Сначала вода за катером будто оседала книзу. На берегах обнажались обсосанные корни кустов, серые камни с прилипшими челками тины, блестящий текучий песок. Из ямок и норок под берегом вытекали струйки.

Затем, незаметно вспучиваясь, накатывала волна. Свертываясь фунтиком, уходили под нее круглые листья кувшинок. Перед нею на коленки падали тонконогие камыши. А она выгибалась, заворачивала прозрачный зеленый гребень и, ударившись о берег, начинала грызть его мелкими белыми зубками.

Волны набегали одна за другой — неустанные, одинаково медленные, — и после каждой волны берег отфыркивался и шумно вздыхал: ууух… уух…

— Степа-ан! — позвал с кормы дядя Федя.

Степа неохотно поднялся и подошел к нему, боязливо переступая ногами по узкому борту баржи.

— Пассажиров у нас не возят! — сказал дядя Федя и хмыкнул. Это означало, что он пошутил. — Я тебя к делу приставлю. Будешь в этом рейсе помощником шкипера, понял?

Степа ждал, что дядя Федя опять хмыкнет. Но тот, видимо, сказал это всерьез.

— А чего делать-то?

— Бери метлу, подмети трюм. В Росстани груз принимать станем, а баржа грязная… Да не хмурься, я тебя потом к перу пущу, покажу, как баржу править…

Дядя Федя опять не хмыкнул. Степа поверил и полез в трюм. Ради того чтобы подержать в руках перо, можно полчасика поработать.

Степа пробежал по доскам трюма, замусоренным щепками и древесной корой, нагнулся, чтобы поднять метлу. И тогда увидел комаров.

Необоримая сила комаров сидела в барже. Все стенки трюма были усеяны комарами; сбившись в табуны, комары пережидали тут, пока стихнет ветер…

— А еще говорит: «Пассажиров не возим…» — испуганно сказал Степа. Он взмахнул метлой — и первый табун комаров загудел, как пчелиный рой, и пошел в атаку. Комары жигали с наскоку. Степа и ахнуть не успел, как ему крапивным зудом ожгло и руки, и шею, и лицо…

— Воюешь? — спросил сверху насмешливый голос.

— Ага! — ответил Степа, отчаянно махая метлой.

— А меня вот комары не берут! Боятся, что ли?..

На борту, свесив ноги в трюм баржи, сидел Колька Грошин. Попыхивая сигаретным дымком, он с интересом глядел, как пытают Степу комары.

— Смахни с ушей, а то распухнут… Во. И на носу сидит. Запряг тебя старик в работенку?

— Помощника шкипера заменяю, — сказал Степа.

— Ну, ну… А мне вот никаких помощников не надо. У меня баржа механизированная, штурвал есть и все такое прочее… Закреплю штурвальное колесо — и гуляю где хочу. А зарплата, между прочим, набегает мне за двоих, и за шкипера, и за помощника! Уметь надо!

Степа взглянул на Кольку и затаенно вздохнул: бывают на свете такие счастливые люди. Сидит довольный, нога за ногу, сигаретка в улыбающихся губах. И руки до локтей голые, и никаких ему комаров, никаких огорчений…

Степа загнал мусор в уголок, поддел лопатой и высыпал за борт, щепки заплюхали об воду.

— Эй-эй!! Чего делаешь? — донесся сердитый голос дяди Феди. Степа подпрыгнул и выкарабкался из трюма. Дядя Федя, держа под мышкой перо, показывал рукой за борт и кричал:

— Не видишь?! Сети колхозные… а ты мусор! Зачем людям-то вредить?!

Но, честное слово, Степа не заметил сетей! Он и сейчас-то едва различил их. Берестяные поплавки полукругом лежали на воде, перегораживая заводь. У крайних поплавков привязан буек с флажком — наверное, для того, чтобы не налетели на сеть пароходы. Выброшенный Степой мусор прибило в самую середину сети.

— Разул бы глаза-то! — продолжал кипятиться дядя Федя. — Швыряет, ровно в помойку…

Подошедший Колька Грошин миролюбиво сказал:

— Ну чего ты, дядя Федь… Подумаешь, щепки застрянут. Вытрясут колхознички, не помрут!

— Ты из деревни убег, так тебе плевать на все! — с обидой выкрикнул дядя Федя. — А душу-то и в городе надо иметь. Отойди от пера, не мешай править…

— Не один я убег! — улыбаясь, сообщил Колька и щелчком пустил за борт окурок. — Среди нас, в частности, еще бегуны имеются.

Дядя Федя промолчал. Поднявшись на цыпочки, он глядел куда-то вперед, поверх голов Кольки и Степы и руками перекидывал перо. Степа уже решил, что неприятный разговор кончился. Но дядя Федя вдруг очень тихо сказал:

— Ты нас не равняй, понял? Я инвалид, от меня колхозу пользы, как от рваного хомута. Мышей кормить. А парень еще глупый, правильной линии не понимает…

Степа не сразу понял, что «глупый парень» — это сказано не про кого-то другого, а именно про него… А когда сообразил, обижаться уже было поздно. Дядя Федя накинул на перо веревочную петлю, спустился в будку и захлопнул дверь.

— Видал? — все еще улыбаясь, но уже злым голосом спросил Колька. — Разобрал по пунктам, как докладчик! А у меня, может, болезнь-то почище, чем у него, квалифицированные доктора от моей болезни в растерянность входят! Инвали-и-ид!.. Пошли, пацан, ко мне на баржу, ну его, агитатора…

Степа тоже решил рассердиться на дядю Федю, Он швырнул в трюм лопату, сплюнул и сказал:

— Пошли. Пускай у него умные работают…

Будка на барже Грошина была просторная, обшитая тесом, — прямо настоящая капитанская рубка. Во всю переднюю стену распахнулось окно, а под ним — внушительно, грузно — стоял штурвал с железным колесом. Чтобы располагаться у штурвала со всеми удобствами, Колька притащил старинное трухлявое кресло. Оно бы давно уже рассыпалось, но Колька обвязал его спинку и ножки медной проволокой.

— Приземляйся! — кивнул Колька на кресло. — Не бойсь, я штурвал закрепил.

Сам он к окну не пошел, а завалился с ногами на топчан, приткнутый в углу будки. Колька лежал и, видимо, никак не мог успокоиться после ссоры с дядей Федей. Он что-то бормотал, ругался, и Степа то и дело слышал: «…видали мы таких сознательных!», «Указывать-то всякий горазд!» Или: «Нашелся, тоже мне, инвалид!» Оказывается, ругаться Колька Грошин тоже умел здорово.

Степа осторожно присел в кресло. Сквозь окно было хорошо видать всю баржу дяди Феди, а за нею — постреливающий дымком катер.

Отсюда катер выглядел совсем крохотным, серый его цвет сливался с цветом воды, лишь ярко белела поленница дров, сложенных возле трубы. Механик часто подходил к этим дровам, набирал охапку и тащил вниз, к машине.

Все так же, медленно разворачиваясь, проплывали берега. Но теперь они стали высокими. Темно-красные, будто выложенные из кирпича, обрывы спускались к воде. А над обрывами плескался светлый березовый лес. Ярусами, ступенями он уходил к небу, а там — в поднебесной выси — листва на березах казалась легкой и прозрачной, как зеленый дым.

Одна тонкая, пригнутая береза свесилась над рекой. На ее стволе сидел зимородок — куцая птичка-невеличка в красных, синих и зеленых перьях. Когда катер проплывал совсем близко, зимородок не испугался. Пестрым фонариком он остался торчать на березе, лишь немножко подвинулся, чтоб не обдало брызгами.

Степа пригляделся. Так и есть — из клюва у зимородка торчал рыбий хвостик. Зимородок обедал. Он поймал слишком крупную рыбешку, не смог ее проглотить разом и теперь дожидался, пока половина рыбины не переварится в животе. Степа знал, что в такое время зимородка можно словить голыми руками — он и улететь не сможет…

Впереди повернулся берег, и на высоком холме, среди леса, открылась деревня. Степа чуть не вскрикнул — до того была она похожа на его родную Лиственку. Так же в два порядка стояли серые избы, крытые позеленевшей дранкой и желтой соломой. Колодезный журавель торчал у околицы. Даже тропинка к речке была знакомой — утоптанная, белая, она вилась по склону холма, огибая закоптелые, низенькие баньки. Степа приподнялся с кресла, прижался лицом к стеклу. Он так и ждал, что вот сейчас выбежит на берег мать — сухонькая, прямая, в черной длинной кофте, — приложит ко лбу ладонь и долго будет смотреть на плывущий катер…

Но на берег никто не выбежал.

Деревня оставалась позади. Вот видна последняя изба, стоящая на отшибе. Окна у нее заколочены досками, двор зарос лопухами и лебедой. Наверное, давно уже стоит изба без хозяев…

В Лиственке тоже были такие заколоченные избы. И вот одна так же находилась на отшибе. Степа еще помнил, что в ней когда-то жили дед и бабка Трубки. Сыновей у них побил на войне немец, дочка вышла замуж и уехала на лесопункт. Дед Трубка все время курил и кашлял и помер весною, починяя на избе крышу.

Бабка Трубка после его смерти стала медленная, тяжелая, — сядет на табуретку, а табуретка под ней — хрусть! И все говорили, что это не к добру и что бабка скоро помрет. Но покамест она еще двигалась, к ней приводили ребятишек, словно в детский сад, и она за ними присматривала. Степа помнил, как бабка сидела на завалинке и кричала молодым, чистым голосом:

— Катька, подыми братика, он в луже сидит, неслух!

Братика подымали, бабка утирала ему подолом сопли и бранила:

— У, анчутка, ничего не смыслит…

Потом бабка все-таки померла, ее похоронили рядом с дедом Трубкой, и на их могилах выросли холодные, будто запотевшие, ландыши.

А избу заколотили. Прямо от избы начиналось ржаное поле, и Степа помнит, как нехорошо было видеть заброшенное человеческое жилье, окруженное спелыми, шелестящими на ветру хлебами…

— Изори проехали! — отметил подошедший сзади Колька Грошин. — Паршивая деревенька, откуда такие берутся…

Колька встал рядом со Степой, поглядел на заколоченную избу. Губы у него скривились в усмешке:

— Вот она, картина! В прошлом рейсе хотел тут молока приобрести, так не дали — нету, говорят… Серые люди, беспонятливые.

Степе показалось, что Колька плюнул на стекло. Далекий берег закачался, пропал в каком-то мутном тумане…

— Дурак ты! — вдруг изменившимся голосом сказал Степа. — Это… знаешь…

Он хотел объяснить Кольке, что деревня почти такая же, как его Лиственка, — родная, милая деревня, и нельзя оскорблять ее равнодушными, неправильными словами…

— Что? — ласково спросил Колька. Он взял Степу за плечи, повернул и крепко поддал коленом. — Лаяться, гнида?!

— Все равно дурак! — не помня себя, закричал Степа и выскочил из будки.

Он задыхался от злости, внезапной злости, заполнившей его грудь…

Перебежав на дяди-Федину баржу, Степа снова присел на деревянный столбик, уткнулся в колени. Ему сейчас никого не хотелось видеть.

Оплескивая борта, журчала внизу бегучая вода: по-прежнему безостановочно накатывали волны, и берег вздыхал: уух… уух… и туктукал, постреливал мотором катер. Раздался один свисток, другой; эхо перекликнулось в лесах, и Степа зажал уши, чтобы не слышать этих стонущих, тревожных звуков…

Первый раз в жизни почувствовал себя Степа уже не мальчишкой, а взрослым человеком и первый раз в жизни ощутил, что и на самом деле пока еще глуп, несмышлен и ничего не понимает…

Остаются позади родные, до боли в сердце близкие деревни; уходят вдаль светлые леса, скрываются за излучиной песчаные отмели, где Степа ловил раков и щупал под корягами плотвиц… И неизвестно, кому и зачем надо, чтобы эта небогатая, неяркая, но такая желанная земля прощалась, пропадала из глаз.

Неслышно подошел сзади маленький дядя Федя, постоял за спиной у Степы. Потом хмыкнул и сказал весело:

— Ну, помощник шкипера, идем к перу. Русло теперь прямое, покажу тебе корабельную науку…

— Нет, — глухо ответил Степа. — Не надо мне, дядя Федя.

1953

УЧЕНИК МАСТЕРА СОБОЛЕВА

1

Начальник цеха толкнул облупленную дверь мастерской, пропустил Алешу вперед и уже не казенным голосом, как вчера, а запросто, по-свойски сказал:

— Вот, давай… Верстак тебе сюда поставили. Инструмент бери в кладовке. А если заминка какая, то спросишь вон у соседа, он все знает.

И, кивнув, ушел.

Алеша оглядел мастерскую. Она была низкая, тесноватая, заставленная уже готовыми столами, диванами, стульями, и казалась необжитой комнатой, в которую только что въехали жильцы и еще не успели расставить мебель.

Пол, закапанный клеем, был подметен, а повыше — на оконных рамах, на лампочках и карнизах — везде лежала седоватая пыль. Алеша вспомнил, что на ощупь она скрипит.

Сильно пахло спиртом и чуть подгоревшим хлебом. И это знакомые запахи. Спиртом пахнет отлакированное дерево, а подгоревшим хлебом — свежие опилки, упавшие из-под горячих зубьев пилы.

Два верстака стояли в мастерской. За одним из них работать Алеше. А за вторым, задвинутым в дальний угол, склонился сутулый человек в черном фартуке. На звук шагов он даже не обернулся.

— Добрый день! — сказал Алеша и подошел ближе.

Человек нехотя поднял голову.

Только секунду длилась растерянность, а затем Алеша сразу вспомнил, узнал — и эту тяжелую, лысую голову с квадратным лбом, и приплюснутый нос, и широко посаженные, крупные желтые глаза под набрякшими веками… Мастер Соболев!

— Корней Лукич?.. Вы?!

Соболев разогнулся над верстаком. Разумеется, он тоже узнал Алешу. По хмурому лицу скользнула улыбка, но быстро погасла, растаяла, глаза остались равнодушными. Он слоено не удивился, не обрадовался… Протянул руку:

— Здорово, работничек.

Алеша подскочил, затряс в ладонях шершавые, испачканные политурой пальцы Корнея Лукича.

— Вот… Вот не ждал-то!

— К нам поступил?

— Ну да! — заторопился Алеша. — Не думал, не гадал… Три года в армии, а теперь вот — сюда…

— Не бросил, значит, ремесла?

— Что вы, Корней Лукич! Так охота работать, руки зудят… А вы-то почему здесь? А училище?

Соболев присел на край верстака, вытащил из нагрудного кармана папироску.

— Нету больше училища.

— Как так?

— Закрылось.

— И давно?

— Я уж о нем забывать стал, — усмехнулся Соболев. — Вот, за другое дело принялся. На большом верстаке время обстругиваю…

Пальцы у Соболева дрожали, неприятно приплясывали, будто их дергали за ниточки. Папироса сломалась. Он долго склеивал ее, слюнявя бумажку.

— А что же ты — лучше места не нашел?

— Да я и не искал… — растерянно проговорил Алеша. — Я и хотел сюда, думал… Разве здесь так уж плохо?

Соболев ответил не сразу. Прикурил, выщелкнул спичку из пальцев, закашлялся. И уж только потом, заворачивая скрипучий винт верстака, буркнул:

— Да чего там… Сам увидишь.

2

На свете есть всякие ремесла.

Одни — серые, незавидные, другие — яркие, в золоченых позументах романтики. Есть ремесла веселые, злые, отчаянные, горькие.

Но есть и еще одни — редкостные.

Вот таким было ремесло Корнея Лукича Соболева. Он реставрировал музейную мебель.

С небольшим чемоданчиком, где был сложен инструмент, Соболев поднимался по дворцовым лестницам, входил в торжественные, с застоявшейся тишиной залы.

Служащие музеев предупредительно распахивали двери, а Соболев двигался, не отвечая на приветствия, грузный, насупленный, похожий на старого доктора, и палка, на которую он опирался, твердо стучала по навощенным паркетам: туп, туп, туп…

Подойдя к экспонату, какому-нибудь готическому креслу, Соболев вешал палку на локоть и надевал очки. Глаза его за выпуклыми стеклами были холодны и почти бесцветны.

Он смотрел на кресло долго, пронзительно, будто рассекал его взглядом, распластывал на полу, обнажал скрытые пороки. Палка беззвучно качалась на его локте, как стрелка аптекарских часов.

На одной чаше — музейный экспонат, на другой — труд мастера Соболева. Что перевесит?

Палка останавливалась. Поработать — стоит.

И сразу все менялось. Торопливыми, жадными пальцами Соболев завязывал фартук. Маленький чемоданчик распахивался, показывая бархатный черный зев со сверкающими зубьями долот и стамесок.

Затем в тишине музейного зала раздавались хрипы, радостное сопенье — Соболев раздирал кресло, вышвыривал гнилые бруски, выколачивал труху, веками копившуюся в углах. Удары его инструмента казались безжалостными — он не боялся ошибиться и не сдерживал руку.

Что происходит кругом — его не касалось. Он мог начать работу поутру и — с пальцами, изрезанными до крови, с онемевшими ногами, с лицом серым и дряблым от усталости — оторваться от нее лишь поздней ночью.

По едва уловимым признакам, по следам инструмента на дереве Соболев узнавал древнего столяра. Сдвигались пространства, исчезало время, ничего не оставалось, кроме тайной связи, объединявшей двух человек из разных столетий. Этой связью было мастерство — непреходящее, вечное…

Потом, всегда неожиданно, работа кончалась.

Соболев боялся этого часа. Напряжение обрывалось, наступала пустая тишина; еще не сознавая себя, не успев очнуться, Соболев с трудом разгибался, невидящими глазами обводил музейный зал…

Он уходил опустошенный, разбитый, равнодушно оставляя только что собранную вещь. Полагалось радоваться, что она заново рождена, опять займет свое место — Соболев не радовался.

Для него был важен процесс, а не результат. Законченная вещь не нуждалась в руках Соболева, она не могла вызвать в нем взрыва душевных сил, яростного желания работать… И он больше не замечал ее.

После войны в городе открылось несколько художественных училищ. Старых специалистов не хватало, чтобы восстанавливать разрушенные дворцы и музеи.

Соболев согласился преподавать краснодеревское ремесло.

Пускай сотня-другая мальчишек, попавших к нему на выучку, станет такими же мастерами, как он сам. Корней Лукич не стерег секретов ремесла — они были слишком ценными, чтобы их утаивать.

Среди учеников Соболева был и Алешка Бакалин, долговязый, неловкий парнишка, которого долго пришлось учить уму-разуму.

3

На верстаке лежит дубовая доска.

Она перекошенная, в трещинах. Цвет у нее как у гнилого сена. Темные сучки похожи на старческие закрытые глаза.

Но Алеша видит не только это.

Он видит, что в доске скрыт столик. Небольшой шахматный столик на острых точеных ножках. У него круглое подстолье, а крышка тонкая, легкая, и если стукнуть в нее — звенит как бубен.

Если бы Алеша делал не столик, он увидел бы в доске еще что-нибудь.

Например, вазу. Она плавно развернула свою чашу, как огромный цветок, и ручки у нее обвиты листьями. На листьях — тонкие прожилки и блестки, похожие на солнечную пыль.

А может, он увидел бы в доске раму для картины. Покрытая золотистым лаком, массивная, она кажется отлитой из бронзы.

В доске много разных вещей. Только все они сокрыты под грязной корой, спят как мертвые.

Но Алеша может их разбудить.

Он обнимет рубанок за теплую спинку, проведет по доске. Морщинистая стружка брызнет кверху. И откроется чистое дерево, будто кожа в легком загаре, и дубовый сучок взглянет на Алешу живым и веселым глазком.

Как в сказке, Алешины руки разбудят спящую красоту.

— Говоришь, три года рубанка не держал? — спросил Алешу начальник цеха. — Наверно, забыл, с какой стороны железку суют? Придется пробу сдавать.

Он думал, что Алеша побоится. Но Алеша не испугался, нет. Учили его хорошо, и свой разряд он всегда подтвердит.

Утром Соболеву принесли заготовки для шахматных столиков. Это был не массовый, а «штучный» заказ, для какой-то новой гостиницы.

Алеша рассмотрел чертеж, и столик ему понравился.

— Очень удобный… Вот и попробую сделать! — сказал он Соболеву.

Корней Лукич поднял сумрачный взгляд, потом нехотя, очень медленно, потянул к себе фиолетовый измятый листок.

— Двоим по одному чертежу… что за работа.

— Ну, сбегаю, принесу еще один чертеж.

— Дело твое…

Весь день Соболев был отчего-то хмур и с Алешей почти не разговаривал.

Но Алеша не замечал этого. Началась работа.

Словно и не было трехлетнего перерыва — руки задвигались точно и быстро, сам собой прыгнул за ухо карандаш, привычно нажал подбородок на стамеску… Инструменты, сделанные еще в училище, разложены по своим местам, они в полном порядке…

Алеша вспомнил, как Соболев учил его беречь инструмент. В группе только что начались занятия. Корней Лукич роздал мальчишкам пилы, рубанки, долота.

Алеша первый раз в жизни строгал брусок. Рубанок полз тяжело, будто вязнул; чтобы уменьшить стружку, Алеша хотел стукнуть по нему молотком.

Никогда он не видел такого яростного лица, какое было тогда у Соболева.

— На, бей! — выдохнул Соболев и сунул под занесенный молоток пальцы с черными толстыми ногтями. — Бей! Рука заживет, а рубанок не вылечишь…

Алеша торопливо отдернул молоток и принялся строгать еще усердней. Как это было трудно! Дерево сопротивлялось, оно почти визжало, когда отрывались волокна; оно вывертывалось, изгибалось, и Алеша в слепом отчаянии наугад пихал и пихал рубанком…

Потом неделю у него ныла спина. Невозможно было нагнуться. Свежие мозоли кусались так, будто в руках зажаты раскаленные пятаки.

Соболев это видел, но утешать не стал.

— Будет еще солоней, — сказал он. — Мужское ремесло… Лучше сразу плюнь, если не можешь.

И в самом деле: красивое, чистенькое с виду ремесло оказалось не больно-то сладким. Сколько раз Алеша в сердцах швырял инструмент, уходил в темный коридор, закусив губу… Руки не слушались, сил не хватало.

Злился на мастера. Видеть не мог его размеренной поступи, склоненной головы, желтых глаз, спрятанных за очками…

И лишь потом понял, что беспощадным был не Соболев, а его профессия. Она не прощала ошибок.

Многодневную, выстраданную работу можно было загубить одним движением. Заедет вкось пила, соскользнет стамеска — кончено. Не поправишь, не приклеишь, не приткнешь… Не всегда выручит и станок, у столяра половина работ — ручные. Нужна уверенная сила, точность, адское терпение.

Но зато какая же радость ощущать, что дерево тебе подчиняется!.. За год стали железными пальцы. Окрепло все тощее Алешкино тело. Когда поводил плечами — чувствовал, как перекатываются, пружинят мускулы.

Стоит за верстаком — потный, волосы на лбу, к мокрой шее пристали опилки, руки напряглись. Кругом хаос: доски, планки, вороха стружек, а ему наслаждение — из этого хаоса составлять, состраивать вещи… Удивительно видеть, как они рождаются на глазах!

Вот так трудился Алеша и сейчас, вернулось это ощущение работы взахлеб…

Соболев тоже копошился в своем углу — постукивал киянкой, скрипел расшатанным винтом верстака.

Поглядывая на его спину, Алеша улыбался. Как он должен благодарить мастера… Ведь все, что умеет Алеша, подарено Корнеем Лукичом. Вплоть до последней мелочи. Даже такой пустяк — прижать ногтем пилу, чтоб не съехала, — и тот выдуман не Алешей, а показан мастером Соболевым.

4

С работы они шли вместе.

На углу, около низких витрин мебельного магазина, Алеша придержал шаг. В полупустом магазине вдоль стен выстроились алюминиевые складные креслица, а на витрину был выдвинут зеркальный розовый шкаф. Он казался голым, только к дверце был прилеплен плоский деревянный цветок.

— Наша продукция, Корней Лукич?

— Бес ее знает, — равнодушно ответил Соболев. — Везде одно… Выкрасить да выбросить.

— Ну, как же… Обидно, если наша!

— Пойдем, толпу соберешь.

Опираясь на палку, сутулый, с подбородком на груди, Соболев медленно зашагал прочь. Алеше казалось, что он все время о чем-то думает, но думы эти — привычные, старые, от которых уже не стоит волноваться.

— Все равно завтра погляжу в цехах! — упрямо пообещал Алеша.

Соболев усмехнулся, оцарапал блеснувшим взглядом:

— И что тогда?

— Ну как «что»… Если увижу, что это мы выпускаем, ругаться начну.

— Ага. И думаешь — поможет?

— Ну, Корней Лукич!.. Ведь так же все равно нельзя…

— Брось ты, — устало оборвал Соболев. — Нашелся ругатель… Все это ни к чему.

Он махнул рукой и поднялся в парадную. Палка его застучала о ступеньки лестницы — туп, туп, туп, — словно убегая, все еще тявкала, как собачонка.

Алешу расстроил этот разговор. И по дороге домой, и вечером он перебирал слова Соболева, пытался понять — откуда в них такое странное, неприятное безразличие…

Он припомнил верстак, будто нарочно задвинутый в дальний угол мастерской; сутулую спину — она была как захлопнутая дверь, ничего за ней не увидишь; и голос — бесцветный, сухой голос, ни радости в нем, ни живинки…

Какая-то перемена произошла с Корнеем Лукичом.

5

Жизнь Соболева круто изменилась, когда он попал в мебельную артель.

После нескольких выпусков художественное училище закрыли. Вероятно, спрос на краснодеревцев снизился — профессия редкая, зачем готовить излишек специалистов.

Корней Лукич распрощался с последней группой и стал ждать, когда его пригласят на новую должность. Он не сомневался, что его помнят. В минувшие годы Соболева уговаривали работать, кланялись, заискивали, он не привык напрашиваться сам.

Но теперь его не звали.

Соболев терпеливо ждал, крепился. Потом обиделся так, как умеют обижаться одни старики — насмерть.

Он не искал, не хотел искать никаких утешений. Он не подумал о том, что десять раз могло смениться начальство, знавшее его; что теперь во дворцах и музеях трудятся его ученики, справляющиеся с любым делом; что, наконец, попросту меньше стало работы, мебель — не башмаки, требующие каждый месяц ремонта…

Соболев знать ничего не желал.

Прождав месяц, он — всем назло! — пошел и нанялся работать в захудалую артель, благо находилась она вблизи от дома.

Цехи этой артели располагались в бывшей католической церкви.

Между контрфорсами храма, под галереями высеченных из камня святых, стояли новенькие станки.

Святые содрогались от заливистого визга циркульных пил. Их головы медленно покрывала древесная пыль.

Мастерская, которую отвоевал себе Корней Лукич, помещалась в коридоре церковной пристройки.

— У нас тут все временное! — с готовностью объяснил начальник цеха. — И вам дадим временную работу. Резьбу на шкафы делать, уголки полировать, то, се… А потом пойдут штучные заказы, на них развернетесь.

Корней Лукич не стал спорить. Самоуничижение было даже приятным — чем ниже опускался мастер Соболев, тем сильней звучал брошенный им вызов…

Ядовито улыбаясь, Корней Лукич сел вырезать из липовых колобашек цветы.

Это было украшение для шкафов. Оно одинаково годилось для семейной, канцелярской и больничной мебели — деревянный цветок не выражал ничего.

Соболев не стал улучшать его. С подозрительной точностью он создавал десятки копий. В блестящем повторении уродливых линий были виртуозность и скрытая издевка.

После работы, проходя у витрин мебельного магазина, Корней Лукич видел выставленные на продажу шкафы. На каждом сидел деревянный цветок.

Соболев подмигивал цветку, как сообщнику, — ведь они вместе насмехались, вместе бросали вызов…

Но текли дни, месяцы. Брошенного вызова никто не принимал. Начальник цеха был доволен работой мастера, шкафы расходились по магазинам, кто-то их покупал…

Корней Лукич ждал взрыва, ругани, упреков, — ничего не было.

Тогда цветы ему надоели. В течение двух дней он обучил девочку-подсобницу штамповать их, а для себя потребовал иного дела.

Ему поручили фанеровать дверцы.

Соболев решил показать класс. На горячей плите он прогрел бруски, сам сварил клей.

К обеденному перерыву были собраны десять дверок.

Когда они подсохли, Соболев начал их скоблить и чистить. Он прошкуривал каждую пядь, убирал заусенцы, снимал царапины. Дерево становилось шелковым, его хотелось погладить.

Работа еще не была кончена, когда забежал начальник цеха.

— Ого! — сказал он. — Вот это я понимаю…

Корней Лукич невольно распрямился, отряхнул руки — впервые за много дней он услышал признание…

— Восемь, девять, десять… — считал начальник цеха. — А качество!.. — он поднял дверку, повертел ее. — Хоть на выставку!

Но дверца в руках начальника была не та. Это была еще не законченная, грязная дверца. А чистые лежали в пачке, рядом.

— Значит, хорошо? — с тяжелым спокойствием спросил Соболев.

— Чудненько! У меня лучшие рабочие не выжимают по десять!

Начальник цеха собрал все дверцы, взвалил на плечо и утащил в сборочный цех.

И Корней Лукич не остановил его.

А позже он посмотрел, как «жмут» лучшие производственники. В цехе работало несколько мальчишек. Они ничего не умели делать — клей ложился на сырое дерево, фанера — на холодный клей; кое-как обшурханные дверцы шли прямо на сборку.

Соболев стоял, и опять качалась палка на его локте, как стрелка весов.

Вернувшись к себе в мастерскую, он не стал работать. До конца смены еще оставалось время, можно было взять новую партию заготовок, но знакомое чувство опустошения охватило Корнея Лукича… Под гулкими сводами церкви по-прежнему заливались пилы, во дворе грузчики с грохотом скидывали доски с машины, а вокруг Соболева не было ничего, кроме пустой тишины.

Погасла печка, над которой грелись бруски, — мастер не замечал этого, неподвижно сидел, курил…

Для чего вылизывать одну дверцу, размышлял он, если вторая слеплена руками неумелых мальчишек? Для чего стараться и лезть из кожи вон, если это никому не нужно? Пусть шкаф выйдет неважным — купят и его, потому что мебель нарасхват, покупают все что угодно… Никто не добивается качества — лишь бы пропустил контролер, лишь бы принял магазин…

А может, так и надо? Шкафы делаются не для музея, если трезво рассудить — это просто большие ящики, в которых висит одежда, пересыпанная нафталином…

И вот так, отталкиваясь от мелочей, вроде недочищенной дверцы, Корней Лукич, вероятно, впервые задумался над самым главным — над тем, ради чего он работает.

Он вдруг подумал, что все его знания, весь талант, все мастерство, в сущности, бесполезны, как и та дворцовая мебель, которую он когда-то чинил.

Сейчас людям нужны простые, грубые стулья и кровати. Кому потребуется золоченая банкетка или консоль с инкрустациями?

Музейные вещи, которые так любил Корней Лукич, отжили свое время. Больше таких делать не будут. Вот и оборвалось это вечное, непреходящее мастерство, что протягивалось через века…

И Соболев решил — как всегда, круто, — будто отсек, обрубил последние сомнения.

Он затолкал верстак в дальний угол мастерской, повернулся спиной к дверям. Никто теперь не видел, что появлялось из-под рук мастера Соболева. Подсобник уносил готовые детали на сборку, там они смешивались с другими — поди разбери, чья работа…

Сначала Корнею Лукичу было совестно, при каждом стуке двери он вздрагивал, закрывал собою верстак.

Потом — плюнул. В конце концов, если потребуется, он всегда покажет, на что способен… И он стал гнать дверцы уже спокойно, просто, привычно. Он не боялся, что притупит глаз, растеряет прежние навыки. Никуда это не денется. А пока можно и так…

Иногда у него являлось желание работать всерьез; руки сами собой задерживали инструмент, не хотели отпускать от себя грязное, шершавое дерево. Не сознавая, что делает, Соболев начинал выскабливать какой-нибудь уголок, на фанере проступали ясные линии волокон… Очнувшись, Корней Лукич отбрасывал дверцу в сторону, криво усмехался. Незачем, лишнее.

Так прошел год, потом другой. Из католической церкви артель перебралась в подходящее здание, появились новые мастера, даже мальчишки помаленьку научились работать и делали теперь целые гарнитуры.

Из всей старой продукции, выпускавшейся артелью, выжили только шкафы с цветами. Их давно собирались снять с производства, да все медлили, потому что задерживалась разработка образцов.

И Соболев продолжал фанеровать дверцы. Он не старался заполучить новой работы. Для чего? Шкафы делаются похуже, столы получше, но в общем одно и то же… Не слаще хрен редьки. Если главной цели нет, человеку безразлично, что делать. Кому-то надо фанеровать дверцы, кому-то надо лепить дрянные шкафы, ежели их заказывают. И Корней Лукич равнодушно принимался за очередную партию.

Наконец шкафы сняли с производства. И в это же время в мастерскую пришел Алешка Бакалин.

6

Собрав и загрунтовав столик, Алеша, пока выдался свободный час, пошел по цехам. Было интересно поглядеть, что делается в артели.

Еще в армии он раздумывал, куда пойти работать, и решил, что поступит на мебельную фабрику. После училища он два года служил в реставрационных мастерских и больше не хотел туда возвращаться. К музейным вещам у Алеши было странное, сложное отношение.

Да, он понимал, что все эти готические стулья, буллеровские бюро красного дерева, позолоченные кресла рококо были произведениями искусства.

Но Алеша считал, что они плохо выполняли свое назначение. Эти вещи скорей прислуживались, чем служили человеку.

В эпоху завоевательских походов, как денщики, они надевали военные мундиры, украшали себя оружием, мирная ручка дивана превращалась в львиную лапу. Пусть неудобно, казенно, зато — устрашающе.

Во времена разгульной роскоши вещи наряжались в золото и драгоценности, они вставали на тонкие копытца — дряхлеющий золотой век словно качался на жиденьких ножках, молодясь и прикрашиваясь.

В смутные годы, в периоды упадка вещи принимали неясные, искаженные формы — сквозь переплетение линий, скрученные завитки, наружу рвалась страх и бессилие…

Человеческая история, нравы, события накладывали на вещи свой отпечаток. Ничто не оставалось неизменным. Менялось представление о красоте, о пользе, удобстве. И Алеша давно уже пробовал выяснить эти закономерности, чтобы не работать вслепую.

Какой должна быть современная, новая мебель?

Ее черты только еще проступают — они еле видны в нескладных алюминиевых креслах, в старомодных шкафах, наспех перекроенных на новый лад, в громоздких диванах и кроватях.

Но тем интересней сейчас работать! Надо самому что-то искать, пробовать, добиваться… И открыть людям новую красоту! Алеша жмурился даже, когда пытался представить себе это…

После тишины мастерской было непривычно войти в цех, полный рокота и мягкого гула. Звонко перещелкивались киянки, смеялись девчата-станочницы — запудренные древесной пылью, в платках по самые брови, — в открытые окна задувал ветер, шевелил стружку на верстаках. Было здесь куда веселей, чем в пустынной мастерской Соболева.

В соседнем цехе Алеша увидел мальчишек, собирающих гарнитуры. Они действовали необычно.

Для крупной мебели артель разработала типовые детали. Из них, как из детских кубиков, можно было сложить книжный шкаф, тумбочку, стол.

У Алешки рот расползся в улыбке, — вот где попробовать-то! Тыщи вариантов, тьма возможностей, только раскидывай мозгами…

Мальчишки работали неважно. Алеша это приметил сразу. Они мало знали, робко придерживались знакомых сочетаний…

— Дай-ка попробовать! — нетерпеливо сказал Алеша одному.

— Чего?

— Можно лучше состроить… Гляди!

У парнишки были младенчески синие глаза, одна бровь торчала выше другой.

— Ты откуда сорвался?

— Погоди, чудак-человек, ты попробуй…

— Знаешь, — сказал парнишка, — беги отсюда мелкими шагами. Таких указчиков мы быстро заворачиваем…

Алеша не обиделся и ругаться не стал. Ладно… Завтра закончит пробу, все равно добьется, чтоб направили в этот цех. Только доказать надо, что имеет он право…

Обратно вернулся веселый, хотел поделиться новостью с Корнеем Лукичом. Но когда открыл дверь мастерской — замер.

Соболев ходил у его столика.

Низко нагибаясь, он рассматривал крышку, проводил по ней ладонью, будто ощупывал…

Алеша знал, что грубые пальцы Соболева умеют определить работу на ощупь. Едва заметная шероховатость, капелька клея под фанерой — и рука дрогнет, почувствует дефект.

Сколько раз, усмиряя невольную дрожь, следил за этими руками Алеша, когда был в училище.

Неспокойно стало и сейчас.

Но рука мастера двигалась плавно. Обошла кромки стола, соскользнула вниз… Соболев остановился неподвижно, и опять Алеше показалось, что он задумался.

Хлопнула отпущенная Алешей дверь. Соболев вздрогнул и, не обернувшись, — боком, боком — захромал к своему верстаку.

А потом быстро ушел, словно не хотел, чтобы Алеша начал разговор.

7

Когда Соболев учил своих мальчишек полировке, он рассказывал им историю про одного старика краснодеревца.

Старик был великим искусником. Он полировал мебель так, что она казалась вырубленной из драгоценного камня.

Старик никогда не работал в больших городах. В городском воздухе много пыли, а пыль затуманивает полировку. Старик устроил себе мастерскую на берегу моря и работал только в безветренные дни, когда воздух совсем чист.

На подбородке у старика торчала бородавка. Из нее росла волосинка, старческая седая волосинка. Старик ее не состригал.

Когда в отполированном дереве, как в зеркале, отражалось лицо старика, — он считал, что работа выполнена наполовину. Если можно было разглядеть бородавку — дело шло к концу. Но совсем вещь бывала готова лишь тогда, когда старик явственно различал отражение своего седого волоса.

Однажды старик несколько месяцев полировал крышку рояля. Подмастерья говорили, что пора шабашить — лучшей полировки достичь нельзя. Но старик упрямо уходил в мастерскую: он еще не видел волоса и не мог позволить себе бросить работу недоделанной. Он полировал, не давая себе передышки; истекали дни за днями, а отражение не появлялось.

Старик не догадывался, что стал слепнуть.

Он умер в мастерской, так и не отойдя от верстака. Рояль, отполированный им, попал в музей.

Алеша помнил эту историю. И для него она была не просто забавным случаем. Он верил, что с такой же страстью работает его учитель, Корней Лукич. И так же хотел поступать и сам он, Алеша, ученик мастера Соболева…

Столик был готов к полировке. Наступало самое трудное.

Алеша начисто выскоблил пол, смахнул пыль со стен и карнизов. Снял рабочую спецовку и остался в чистой рубашке.

Корней Лукич молча следил за этими приготовлениями. У него тоже были собраны первые столики, наступал черед полировать.

Алеша чувствовал, как внутри у него все напряглось, — будто взвелся курок. Но руки двигались быстро и четко.

Он обернул тряпочкой кусок ваты, сделал тампон величиной с мячик. Смочил его политурой, капнул масла. И скользящим, легким, почти неощутимым движением провел по крышке стола.

За тампоном тянулся влажный след. Он тотчас пропадал, растворялся. Но с деревом стали происходить удивительные превращения.

Крышка начала поблескивать — она как будто погружалась под слой прозрачной родниковой воды.

И дерево под этим слоем вдруг стало глубоким. Краски сделались ярче, насыщенней. Просвечивало каждое волоконце, каждая прожилка — дерево загоралось внутренним светом.

Алеше эти минуты казались волшебными. Ну да, он знал законы полировки, он долго муштровал руку, добиваясь ее послушности. Но рождение мерцающего света в глубинах дерева было таким необъяснимым, что Алеша невольно боялся — вот дрогнет рука, и чудо исчезнет, от неловкого движения погаснет таинственный огонь.

Он увлекся до того, что позабыл про обеденный перерыв. Корней Лукич сегодня тоже не уходил из мастерской — работал быстро, молча, словно старался перегнать Алешу.

Только вечером, услышав сигнальный звонок, Алеша в последний раз провел рукой:

— На сегодня хватит…

— Ты меня не жди, — оторвался из угла Соболев. — Ступай, а я часок сверхурочно побуду.

— Вы же устали, Корней Лукич!

— У тебя проба, а у меня — норма.

Алеша мельком увидел, что у Соболева заполированы два столика. Неужели по норме полагается больше? Хитрит чего-то Корней Лукич…

Алеша попрощался и вышел. Натруженная рука подергивалась, будто еще не могла остановиться, было приятно это чувствовать, шевелить затекшими пальцами… Перед глазами все еще скользил тампон, светилось дерево…

Алеша уже знал теперь, что выдержал испытание. Полировка не закончена, ей требуется дать сушку, потом пройтись еще разок… Но Алеша видел столик готовым.

На крышке лежит тонкое стекло. Блики света отражаются в подстолье и ножках. И кажется, что столик насквозь прозрачен, как у того старика, что работал на морском берегу. Или как у мастера Соболева.

8

Едва Алеша ушел, как Соболев вытащил поближе к свету два своих столика. Потом он принес Алешин столик и поставил рядом. Корней Лукич уже чувствовал, что произошло, но хотел увидеть воочию, удостовериться до конца.

Три столика рядом.

…Поначалу Корней Лукич не обрадовался, получив заготовки. Для кого-то этот заказ мог показаться интересным, а Соболеву было все равно — он видывал не такие…

Но задуман столик был неплохо — из ореха, полированный, с наборной крышкой.

И руки мастера Соболева, стосковавшиеся по настоящему делу, не смогли удержаться. Они вцепились, впились в дерево, они ласкали его и рвали, они боялись отпустить его — опять как тогда, как раньше…

А начав работать всерьез, Корней Лукич понял, что все эти годы, пока лепил дверцы, он ждал вот такого часа. Как он мог жить без яростного труда, без опьянения запахами, звуками, красками дерева, без настоящей радости, которая приходит с по́том, с мозолями, с кровью на пальцах?

Он работал неистово, бешено, как никогда раньше. Будто все эти годы нарастала жажда — и он дорвался наконец, почти захлебывается…

Еще не кончив одной операции, он хватался за следующую, из-за этого ошибался, не успевал вспомнить старые, верные приемы. Опять исчезло время, отодвинулся окружающий мир — в груди Соболева будто напряглась и зазвенела струна, все тоньше, чище, томительней…

И где-то на середине работы ему стало страшно.

Он почувствовал, что ошибается слишком часто и слишком опасно. Да, руки сохранили прежние навыки, но вместе с ними сохранилась и та небрежность, топорность, что успела привиться за последние годы. Она оставляла недобрые следы. И там, где соскальзывала стамеска, срывался нож, царапал наждак — уже ничего нельзя было поправить.

Соболев понимал это, но все равно бросался переделывать, что-то замазывать — выходило еще хуже.

И вот — три столика рядом.

В работе Алеши Корней Лукич мог бы найти слабинки. Но только он, больше никто. Каждая деталь выверена, подогнана, отделана с любовью. Полировка тонка и чиста, дерево под ней кажется бездонным.

А рядом — столики Соболева. И всякий может увидеть, как срывалась рука мастера: вот пятна, вот грязные щели, наверху мутный слой полировки, отдающий жирной синевой…

Соболев стоял, смотрел. Потом поднял палку — и хрястнул наотмашь по одной крышке, другой. И было слышно, как стонет расколотое дерево.

1956

Юрий Яковлев

СОБИРАЮЩИЙ ОБЛАКА

Если твоя фамилия Малявкин и товарищи зовут тебя Малявкой, это еще можно пережить. Тем более, что зовут так тебя не со зла, а просто фамилия у тебя неудачная. С такой фамилией самого лучшего человека на свете будут звать Малявкой. Ну и что из этого!

Вот если тебя к тому же считают конченым человеком и если рядом с твоей неудачной фамилией поставили большой жирный минус, тогда плохи твои дела.

Когда он приносил домой четверку, отец пожимал плечами и говорил:

— Это тебе повезло.

А когда в дневнике появлялось замечание, отец усмехался:

— Очень приятно! Чего от тебя еще ожидать!

— Так я не виноват… — пробовал было возразить Малявкин-сын.

— Ты всегда не виноват! — обрубал Малявкин-отец.

От обиды лицо мальчика покрывалось красными пятнами, а к горлу подступал комок.

Этот минус появился еще в прошлом году. Класс был большой, у Зои Назаровны не хватило времени толком разобраться в своих учениках. Но, познакомившись с ними, она в уме поставила перед каждым раз и навсегда плюс или минус. Малявкину достался минус. И его нельзя было ни стереть, ни исправить.

Когда в классе поднимался шум, Зоя Назаровна, не отворачиваясь от доски, говорила через плечо:

— Малявкин и компания, тише.

Она называла его фамилию при каждом удобном случае, даже если он в этот момент сидел набрав в рот воды. Она считала, что Малявкин все делает ей назло. А Малявкин просто не мог спокойно сидеть на месте. Где-то внутри у него была запрятана тайная пружинка, которая беспрестанно поворачивала его голову, заставляла его ерзать, приводила в движение руки.

Иногда, очень редко, Зоя Назаровна беседовала с Малявкиным.

— Ничем ты не интересуешься, — говорила она, и кончики ее губ презрительно опускались, как будто кто-то тянул их за ниточки. — Ребята марки собирают, делают гербарии. Ты бы хоть спичечные коробки коллекционировал.

Малявкин переминался с ноги на ногу и усиленно крутил концы галстука. Он не решался сказать Зое Назаровне, что белые облака нельзя засушить, как кленовые листья, и нельзя наклеить в альбом, как почтовые марки. А Малявкин интересовался облаками.

Он ложился животом на подоконник, подпирал кулаком подбородок и долго-долго следил за облаками, которые обязательно на что-нибудь похожи. На слона, на верблюда или на снежные горы. На твоих глазах у верблюда пропадают горбы, животное поджимает передние ноги и так вытягивает шею, что она наконец обрывается. И вот уже нет верблюда. Он пропадает в небе, но остается в памяти. И его нельзя наклеить на бумажку и показать Зое Назаровне.

Если люди махнули на тебя рукой и не хотят разобраться в тебе, потому что кто-то поставил перед твоей фамилией минус, то у тебя есть два выхода. Или самому махнуть на себя рукой, или любыми усилиями зачеркнуть несправедливый минус.

Однажды старшая вожатая объявила, что после уроков все пионеры отправятся собирать бумажную макулатуру. Малявкин почувствовал, — судьба посылает ему случай доказать, что он не такой уж пропащий человек.

— Стране нужна бумага! — сказала вожатая.

«Очень хорошо, что стране нужна бумага. Прекрасно, что стране нужна бумага!» — подумал Малявкин.

После уроков все ребята вышли на школьный двор. Здесь каждому выдали сетку, похожую на рыболовную снасть.

Малявкин перекинул свою сеть через плечо и быстро зашагал к воротам. На пути мальчику попался газетный киоск. Все четыре стены киоска были из стекла. И со стороны газетный домик был похож на большой, стеклянный фонарь.

Малявкин подошел к стеклянному домику и неуверенно спросил у киоскера:

— У вас есть старые, ненужные газеты?

— Есть, — ответил киоскер.

— Можно их забрать?

— А ты думаешь, что старые газеты ничего не стоят?

— Разве старые газеты тоже стоят? — поинтересовался Малявкин.

— Стоят. По две копейки, — ответил старичок, и глаза его так выкатились, словно собирались перемахнуть через очки. — А зачем тебе газеты? Для оклейки или для упаковки?

— Мне для макулатуры, — отозвался Малявкин.

— Для макулатуры, — повторил киоскер. — Вот оно что!

Лицо старичка засияло. Он посмотрел на мальчика и вдруг подмигнул ему:

— Тара у тебя есть?

Мальчик замялся.

— Подставляй сетку.

Малявкин быстро стянул с плеча сетку и протянул ее старичку. И тут хозяин газетного домика стал выгребать откуда-то куски картона, и бумажные обрезки, и мятые газеты, которые ничего не стоили, и оберточную бумагу, отслужившую свой век. Малявкин энергично засовывал все это богатство в сетку. Не прошло и пяти минут, как сетка наполнилась до краев. Он с благодарностью посмотрел на старичка и сказал:

— Спасибо. Стране нужна бумага.

На школьный двор Малявкин пришел первым. Старшая вожатая и два старшеклассника-комсомольца сидели на скамейке перед школой и поджидали сборщиков макулатуры.

— Вот, — сказал Малявкин, сваливая к их ногам свою тяжелую ношу. — Вот. Принес.

— Молодец, — сказала старшая вожатая. — Как твоя фамилия?

В эту минуту Малявкин дорого бы дал за красивую фамилию. Ему сейчас очень нужна была звучная, гордая фамилия. Но где он мог раздобыть ее, если его отец и даже дед были Малявкиными?

Вожатая ждала ответа.

— Малявкин, — тихо сказал мальчик.

Он сказал тихо, но два старшеклассника переглянулись, и мальчик заметил на их лицах усмешку.

— Запиши, Саша, его фамилию, — сказала старшая вожатая. — А ты, Малявкин, свободен.

— Свободен? — переспросил мальчик. — А разве больше не нужно макулатуры?

— Ты свою норму выполнил.

— А можно, я еще принесу? — Он неуверенно посмотрел на вожатую.

Вожатая пожала плечами:

— Если тебе нравится.

— Нравится, — признался мальчик и, подхватив пустую сумку, побежал к воротам, словно боялся, что вожатая раздумает и не разрешит ему идти за второй нормой.

Теперь Малявкин знал, где находится месторождение макулатуры. Он напал на золотую жилу! От киоска к киоску шагал он с сеткой за плечом. Он уже не интересовался старыми газетами, которые, как новые, стоят две копейки. Он показывал хозяевам стеклянных домиков свою сетку и спрашивал:

— Нет ли у вас бумажных обрезков, старого картона, бракованных газет?

Макулатура находилась. Безотказная пружина, которая так мешала ему на уроках, теперь работала с пользой. Скорей, скорей, скорей! Стране нужна бумага! Значит, ты тоже нужен стране, если добываешь сырье для бумаги.

Во дворе школы выросла большая белая гора. Ее наносили ребята. Бумажная гора напоминала Малявкину прохладное облако, которое сделало вынужденную посадку под окнами школы. Ветер трепал полоски легкой бумаги, и казалось, что облако живое, что оно меняет свои очертания.

Когда он в четвертый раз собрался было в поход, вожатая остановила его:

— Хватит, Малявкин. Ты и так больше всех принес. Мы о тебе в стенгазете напишем.

Малявкин опустил глаза. Зачем писать о нем в стенгазете? Пусть лучше Зоя Назаровна сотрет свой минус и пусть перестанет считать его пропащим человеком, раз он на что-то способен. Но как все это объяснить старшей вожатой?

Домой он пришел поздно. Он чувствовал себя счастливым. Ему казалось, что его минус погребен под большой бумажной горой. Теперь начнется новая жизнь.

— Ты что так поздно? — поинтересовалась мама.

— Мама, — ответил мальчик, и голос его звучал возбужденно и торжественно, — мама, я собирал макулатуру. Три полные сетки…

Мама даже не дослушала его. Она сказала:

— Всякой ерундой занимаешься, Лучше бы уроки учил.

От неожиданности мальчик запнулся.

— Мама, стране нужна бумага, — сказал он упавшим голосом.

Но мама его не слушала. Она пошла разогревать обед.

Каждый день по дороге в школу Малявкин останавливался перед бумажной горой. Когда было ветрено, обрывки бумаги носились по двору. Они шуршали на асфальте и плыли по лужам, как белые кораблики.

Хотя стране нужна была бумага, никто не торопился забрать драгоценную макулатуру. И надо признаться, что белая гора постепенно таяла, словно была из снега.

Не раз сильный ветер поднимал самый настоящий бумажный смерч. Листки бумаги стучались в окна классов, словно хотели напомнить ребятам о своем существовании.

Пошел дождь. Он мочил бумажную гору. И Малявкин переживал за нее. На большой перемене он выбежал во двор, отыскал где-то кусок толя и накрыл им макулатуру. Листки бумаги слиплись и потемнели.

Однажды после шестого урока он сбежал со ступенек школьного крыльца и увидел, что истопник и завхоз берут охапки макулатуры и уносят ее в котельную.

«Наверное, решили спрятать ее», — подумал мальчик и проскользнул в дверь. То, что он увидел, поразило его. Охапки белой бумаги бросали в топку. Как белые облака, уплывали они навстречу огню. И сразу пламя обжигало их. Облака чернели и коробились, ветер подхватывал их, и они, легкие и хрустящие, уносились в трубу.

— Это нельзя жечь! — почти крикнул мальчик. — Это макулатура!

— Тебя забыли спросить, — поморщился завхоз. — Ну-ка, посторонись!

Мальчик продолжал стоять на месте. Глядя в раскрасневшееся от жары лицо завхоза, он крикнул:

— Стране нужна бумага! Не жгите!

— А ну иди отсюда! — грубо сказал завхоз. — Малявка!

Его все называли Малявкой. Но никто не хотел обидеть его этим словом. Зато сейчас привычная кличка прозвучала оскорбительно и зло. Слезы блеснули у него в глазах.

Он кинулся в школу. Он бегал по этажам и все искал, кто бы мог вступиться за макулатуру. В пионерской комнате никого не было. В учебной части — тоже. В одном из коридоров он столкнулся с Зоей Назаровной.

— Зоя Назаровна, — сказал мальчик, прерывисто дыша. — Зоя Назаровна, они жгут макулатуру!

Ему казалось, что Зоя Назаровна немедленно побежит в котельную и будет спасать горящие белые облака. Но Зоя Назаровна спокойным, холодным голосом сказала:

— Так ведь пожара нет. Жгут не школу, а макулатуру.

Нет, это, конечно, не пожар. А может быть, и пожар. Когда горит добро, горит твой труд, твоя надежда — это пожар!

— Иди домой, — сказала Зоя Назаровна.

Он шел по улице, глядя себе под ноги. Ему казалось, что если он поднимет глаза, то увидит, как там, в голубом апрельском небе, плывут черные, обуглившиеся облака. Он даже чувствовал горьковатый запах гари.

Когда он проходил мимо газетных киосков, то отворачивался. Ему было стыдно смотреть в глаза старичков и старушек, похожих на фитильки больших фонарей. «Никакой новой жизни не будет», — думал мальчик. Все его надежды уплыли вместе с черными облаками…

И вдруг кто-то окликнул его. Малявкин вздрогнул от неожиданности и повернул голову. Рядом с ним шла Зоя Назаровна. Глаза ее были серьезными, а кончики губ не опускались. Некоторое время они шли молча. Наконец Зоя Назаровна заговорила:

— Коля! — она впервые назвала его по имени. — Коля, пожар погасили. Макулатуру больше не жгут. Ее сейчас отправят на приемный пункт. Мне удалось раздобыть машину…

Зоя Назаровна говорила так, словно Малявкин был полным хозяином всей школьной макулатуры, а она отчитывалась перед ним. Потом положила ему на плечо руку. Рука была тяжелая. Но Малявкину была приятна эта тяжесть, потому что ему давно никто не клал руку на плечо.

— Ты хороший парень, Малявкин, — сказала учительница, и мальчик не узнал ее голоса: его некрасивая фамилия зазвучала вдруг гордо и торжественно. И мальчику в первый раз понравилась собственная фамилия. Ему захотелось, чтобы здесь очутились и папа, и мама, которые тоже махнули на него рукой. Но их, конечно, здесь не было. Зато здесь был сам Малявкин, и он вдруг поверил в себя. А когда человек верит в себя, это уже не так мало.

На перекрестке они расстались. Мальчик долго смотрел вслед новой Зое Назаровне. Потом он поднял глаза и посмотрел в небо. Над его головой плыли облака. Они были ослепительно белыми, без единого пятнышка. А одно из них было похоже на крупного слона с двумя горбами, как у верблюда. Малявкин улыбнулся двугорбому слону и провожал его глазами до тех пор, пока слон не потерял хобот.

Лев Квин

ИНСТРУКЦИЕЙ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО…

Этот день начался обилием света. Солнце было необыкновенно теплым для конца ноября, и недавний, еще не успевший почернеть снег быстро покрылся скользкой прозрачной корочкой, которая искрилась и радужно переливалась под яркими совсем по-весеннему лучами.

Девочки работали на ферме последний день. Они накормили свиней, сменили соломенную подстилку в клетках. Работа спорилась; животные слушались как никогда, и от этого, а может быть, оттого, что погода выдалась замечательная, песни не умолкали ни на минуту.

А потом, когда все дела были переделаны, они вышли к воротам, на солнышко, и, посматривая на дорогу, вилявшую между холмами, — по ней должны были прийти к ним на смену девочки из параллельного класса, — стали, хохоча, вспоминать, как две недели назад они неумехами заявились сюда, на ферму; как боялись подойти к огромным, как бегемоты, свиноматкам; как воевали с упрямым хряком Васькой, который никак не хотел выходить из своей клетки, а потом, выдворенный наконец общими усилиями с помощью палок, грозно скаля клыки, носился взад и вперед как угорелый и ни за что не давал загнать себя обратно. Только когда Света Добросердова, старшая их группы, со свойственной ей решимостью вспрыгнула на его круглую спину и так верхом, как на лошади, проехалась по всему проходу, Васька вдруг покорился, стал смирным и, подчиняясь наезднику, тяжело протрусил в клетку.

И так они вспоминали и смеялись до тех пор, пока в глазах у Ии Суховой, самой маленькой и хрупкой из троих, вдруг не показались слезы.

Света понимающе переглянулась с краснощекой хохочущей Верой Хилько.

— Ты что опять, Ийка? Неужели свинтусов этих покидать жалко?

— Не всех — поросяточек, — Ия виновато улыбалась сквозь слезы. — Стиляжечек моих. Кто их теперь ячменем жареным баловать будет?

Поросяток этих Ия сама приняла у заболевшей свиноматки со странной кличкой «Стиляга», сама выходила их; и теперь они, окрепшие и голосистые, носились за ней, как собачонки, кучной стайкой, выпрашивая подачки. Позади всех бегал, ковыляя, хроменький, со сбитым копытцем на задней ножке.

— Какая драма! — Света, словно утешая, легко притянула подругу к своей груди — она была выше Ии на полголовы. — Не все еще потеряно, еще натютюшкаешься с ними. Окончишь школу, поступишь сюда, на ферму. К тому времени они подрастут…

— …И станут порядочными свиньями, — смеясь, закончила Вера.

Так же как и Света, которой она незаметно для себя подражала во всем, Вера частенько подтрунивала над чувствительностью подружки. Ее удивляло и забавляло, что Ия может вдруг разрыдаться над старой выбракованной свиньей, предназначенной к убою, умилиться какой-нибудь разноцветной букашкой, может перепугаться до смерти, когда из-за ограды кладбища, мимо которого им приходилось по вечерам возвращаться с фермы, поднимется черная фигура и затянет скорее смешное, чем страшное «у-у», хотя все, в том числе и сама Ия, прекрасно знали, что это не какой-нибудь там покойник или призрак, а самый настоящий и живой Яшка Шелестов из их класса, по уши влюбленный в Свету, и к тому же безнадежно влюбленный: Света не обращала на него никакого внимания, и ему только и оставалось, что мычать по вечерам из-за кладбищенской ограды.

Но в то же время не было в их классе девчонки душевнее Ийки, умевшей лучше, чем она, хранить все тайны, которые ей, единственной на свете, вверяли подруги. А уж чтобы дать тебе списать тригонометрию, подежурить за тебя в школе темным зимним уроком, когда так не хочется раньше вставать, пойти вместе с тобой после уроков и сказать матери, что ты все-все знала, только в последнем предложении чуть запуталась, а Валерий Кузьмич — сразу двойку! — во всем этом Иины подруги никогда не знали отказа. Ию любили, принимая ее доброту как должное, само собой разумеющееся, и, вероятно, здорово удивились бы, если бы на какую-нибудь просьбу она вдруг ответила отказом.

Впрочем, таких случаев никогда еще не было…

Девочки простояли у ворот, наверное, не меньше часа: не хотелось возвращаться со свежего воздуха в свинарник.

— Надо еще подогреть сыворотку, — с сожалением произнесла наконец Света.

И тут Вера заметила на одном из витков дороги быструю черную точку. Она мелькнула и вновь исчезла за холмом.

— Девочки, внимание! Митяй мчит на мотоцикле.

— Бегом в свинарник! — скомандовала Света. — Еще увидит нас здесь, напишет, что прохлаждаемся в последней день.

С зоотехником, молодым парнем, окончившим в прошлом году ветеринарный техникум, у них с самого начала практики шла непрерывная война. Зоотехник требовал, чтобы практикантки величали его по имени-отчеству — Дмитрий Константинович. Девочки же упорно называли парня не иначе, как Митяем, — он был лишь чуть постарше их, а выглядел, малорослый и хилый, еще моложе. Парень злился, краснел и, считая, что девчонки умышленно подрывают его авторитет, придирался к ним по работе. То он находил грязь в какой-нибудь из клеток, то обнаруживал, неожиданно примчавшись на своем мотоцикле, что вода или сыворотка недостаточно подогреты, и неизменно отмечал эти нарушения соответствующими пометками в дневнике, который вели девочки. Им приходилось потом выдирать и переписывать заново целые страницы.

Но на сей раз Митяй приехал совсем другим. Еще торопливо молотил во дворе мотор его мотоцикла, а он сам, взмыленный, с вытаращенными глазами, уже вбежал в свинарник.

— Девчонки! — Голос у него был какой-то необычный: высокий, взволнованный.

— Что тебе, Митяй? — Света, демонстративно повернувшись к нему спиной, убирала или, вернее, делала вид, что убирает в клетке.

— А ну, все сюда! — Митяй пнул носком сапога опилки в проходе. — Чтобы свежих насыпать, понятно! А то как нагрянут…

Девочки сбежались к нему с разных концов свинарника.

— Кто нагрянет? Зачем? Да скажи толком, Митяй!

— Иностранец. Венгр. Воевал здесь когда-то за Советскую власть. А сейчас министр или еще кто-то там у них.

— И к нам приедет? Сюда, на ферму? — с удивлением спросила Света.

— Ой, мамочки! — Ия испуганно ойкнула.

— Я почем знаю: приедет — не приедет. Сказало начальство, чтобы все в ажуре.

— А смена когда? — спросила Вера.

— Сказано же: митинг будет в школе, там все… Ну, я побежал — еще надо в Осямовку, предупредить… Опилки, девчонки, опилки! Имей в виду, Светка, с тебя первый спрос.

Он погрозил на прощание своим немощным детским кулачком и затрусил к выходу. Поскользнулся на обледенелом пороге, едва удержался на ногах, ухватившись за дверной брус, скомандовал:

— Лед чтобы весь сбить! — и исчез.

На коротком совещании решили не только посыпать свежими опилками все проходы, но еще и помыть свиноматок: их спины пестрели фиолетовыми пятнами — остатками грубо намалеванных цифр. Девочки сначала не умели различать животных, возникала постоянная путаница, и старшая свинарка, уезжая в Москву на Выставку достижений, посоветовала им пронумеровать клетки и свиней. Теперь в номерах нужда отпала: каждую свинью знали, что называется, в лицо, но школьные химические чернила отходили плохо, и свиньи казались грязными, немытыми.

Пока скребли неподатливые свинячьи спины, Ия все испуганно вскрикивала:

— Ой, девочки, едут!

Бросали щетки, ведра, выбегали из свинарника — никого.

— Паникуешь, Ийка! — сердилась Света.

Наконец перестали и скрести и бегать на улицу: надоело, да и устали тоже. Собрались в крохотной каморке, именовавшейся почему-то конторкой, может быть, потому, что там стоял колченогий столик с чернильницей-непроливайкой в специальном гнездышке, — Митяй соорудил.

— Не приедет к нам иностранец, — вздохнула с сожалением Вера.

— Вот и хорошо! — по-детски обрадовалась Ия. Света посмотрела на нее неодобрительно.

— И чего ты все трусишь, чего трусишь! Ведь интересно.

— Помните, девочки, три года назад к нам московский артист приезжал, — вспомнила Вера.

— Не артист, — поправила Света. — Режиссер.

— Ну, режиссер. Я стихи со сцены читала, он все улыбался. Чего это он? Стихи совсем даже не смешные…

Пока сидели в конторке, болтали, погода испортилась. Наползли тучи, черные, злые. Стеной повалил снег — за два шага ничего не видать. И ветер. Налетел с воем, с визгом, словно с привязи сорвался.

— Здрасте! Давно тебя не было, соскучились! — Света выскочила в тамбур, прикрыла распахнувшуюся дверь, задвинула засов.

— Уляжется, — не очень уверенно произнесла Вера. — По радио на три дня объявляли ясную погоду.

— Ой, девочки, — Ия с тревогой смотрела на помрачневшие окна, — как смена к нам доберется?..

Она не зря тревожилась. Подошел вечер, стало темно, а смена не появлялась. Девочки то и дело бегали к двери, кричали в набитую снегом темноту — никто не отзывался. Ветер все усиливался, поднялась настоящая снежная буря. Дверь быстро забросало снегом.

— Опять нам кормить свиней, — с досадой сказала Света. — Я уж думала — все, отделались… Давайте, чтобы не возиться, подсыплем им завтрашнего силоса.

И только сейчас вспомнили, что фуражир, спешивший в больницу за женой, не подвез сочных кормов, сказал — приедет утром пораньше и подвезет. А идти теперь самим к силосной яме, метров за триста, было бы просто глупо: заблудишься в снежном хаосе!

Пришлось разводить огонь, греть сыворотку. Дали свиньям комбикормов: осталось немного от обеда.

Только разнесли еду — потух электрический свет; вероятно, разбушевавшийся ветер опрокинул какой-нибудь из столбов времянки и порвал провода.

Девочки собрались на кормокухне: у плиты было уютнее, хотя ветер и оттуда быстро выдувал тепло. Пробовали петь — не получилось. Сидели молча, вяло жуя жареный ячмень. Ждали с нетерпением ночного сторожа, ворчливого деда Вареника. Его надоевшие слова: «В наше время разве такие девки были?», «В наше время разве так песни пели?» — вспоминались почти с нежностью. Ну, где же он, дед? Уж давно время.

— А вдруг и он не приедет? — Ия высказала вслух мучившее всех, и ее глаза сразу стали большими и прозрачными.

— Да перестань ты! «А вдруг, а вдруг!» — Света нервничала; Ия взглянула на нее испуганно и удивленно: с их старшей такое случалось не часто. — Накаркала со сменой, теперь еще и с дедом…

— В наше время разве такие бураны были, — хихикнула Вера.

Никто не засмеялся.

Сидели молча, зябко кутаясь в платки и испуганно вслушиваясь в нараставший шум ветра. А он бесновался, рыдая и хохоча; завывал, свистел на самых высоких нотах, ревел басом, швырял в маленькое оконце пригоршни снега, пока не залепил его совсем; гремел листом незакрепленной жести на крыше, не утихая ни на секунду, нагоняя тоску, заставляя девочек в страхе жаться друг к другу.

Минуло десять часов — и стало ясно: дед Вареник не придет. Никто не придет.

— Что будем делать, девочки? — прошептала Ия.

— Спать, — мрачно ответила Света.

Они натянули на себя все, что было, легли на пол возле печки, подстелив солому, и накрылись необъятным тулупом деда Вареника.

Сначала было холодно, и они лежали, стуча зубами. Но потом понемногу согрелись, прижавшись друг к другу, и заснули.

Ия спала плохо, то и дело просыпалась. В кормокухне было темно: вероятно, в «летучей мыши» вышел керосин. Ветер все злобствовал, только его разбойничий свист стал как-то глуше, словно доносился сюда, в помещение, сквозь слой ваты. Ия сначала не могла понять, в чем дело; думала, уши у нее заложило, а потом догадалась: эту сторону свинофермы занесло снегом. Ей стало страшно, она подумала о маме, о сестренках, как те волнуются за нее, не спят, и сами собой потекли непрошеные слезы. Так она лежала в темноте и плакала, беззвучно, боясь пошевельнуться, чтобы не разбудить девочек.

И тут ей послышался рядом странный звук, словно кто-то всхлипнул. Вера? Ия повернулась к ней, прошептала:

— Проснулась?

Вера, не откликаясь, задышала глубоко и ровно, как во сне. Но Ия поняла: Вера не спит.

— Тебе тоже страшно? — прильнула она к подруге.

— Перестань, Ийка, не мешай спать! — громко сказала Света.

Голос у нее был совсем не сонный.

Ия притаилась, как мышка, и незаметно для себя вновь забылась в беспокойном полусне.

Ее разбудил голос Веры.

— Который час? — спрашивала она у Светы.

— Не знаю, — ответила та.

— А ты зажги спичку и посмотри.

— Нет спичек.

— Как — нет?! — воскликнула Вера.

— Вчера, когда зажигали «летучую мышь», последние истратила, — со странным спокойствием ответила Света.

Ия спросила испуганно:

— Ой, Светочка, как же мы без спичек?

— Не знаю, — и опять так спокойно, почти безучастно.

— Может, посмотреть свиней? — спросила, помолчав, Ия.

Света ничего не ответила. Ия полежала еще немного, потом выбралась из-под тулупа. Надо все-таки посмотреть. Из-за ветра не слышно, как у них там.

В свинарнике посветлее. С одной стороны окна замело так, будто их и нет, зато с другой в узкие застекленные прорези гляделось молочное буранное утро.

Свиньи вели себя беспокойно, особенно двухмесячные отъемыши. Жались в углу, толкали друг друга, стремясь попасть в самую середину, где потеплее. Завидев свинарку, они кинулись к загородкам, подняли такой визг, что на какое-то время не стало слышно, как бушует за стеной ветер. «Есть хотят, уж давно их время прошло, — с тревогой подумала Ия. — А чем кормить?»

Она пошла к своим «стиляжкам», потрепала их по мокрым холодным рыльцам. И вдруг забеспокоилась: все ли здесь? Она пересчитала — двенадцать. А где еще один?

Тринадцатого, хроменького, она нашла в соломе. Он лежал неподвижный, странно помятый, видать, задавили еще ночью. Ах, надо было взять его к себе — как она не догадалась!

Роняя слезы, Ия вытащила мертвого поросенка, пробежала по другим клеткам. Нет, задавленных больше нет — все живы. И все визжат отчаянно, все требуют пищи.

Она вернулась к девочкам. Те еще лежали под тулупом.

— Стиляжоночек умер, хромой… — ее голос дрожал.

— Раз! — произнесла Света загадочно.

— Что — раз? — не поняла Ия.

— Раз, два, три… Ну и так далее.

— Света, не надо! — взмолилась Ия. — Зачем ты так?

Света ничего не ответила.

— Девочки, ну, придумаем что-нибудь! Главное воду согреть, напоить их хотя бы.

— Может быть, трением? — предложила Вера и села. — А что, в самом деле! Взять острую палочку, поставить на сухую щепку и вертеть в пальцах. Древние люди могли, а мы не сможем? А, Света?

Опять Света не отозвалась.

— Тогда уж лучше «катюша», — вспомнила Ия и пояснила: — Папа говорил, на фронте, когда не было спичек, каждый носил с собой сталь и кремень. Высекали искры и прикуривали. Даже лучше, чем спички. Те промокнут — и все.

— Давай попробуем! Светка, вставай! — Вера потянула тулуп.

— Бесполезно. Ничего у вас не получится, — Света отвернулась.

— Но попробовать ведь можно?

— Зачем обманывать самих себя?

— Ну, Светка!

— Отстань!

Так Света и не встала. Вдвоем девочки отыскали в свинарнике несколько металлических обломков — сталь или железо, кто знает. Ударяли, ударяли один о другой — хоть бы искорка! Бросили обломки, выковыряли камешки из стены. Колотили изо всех сил камень о камень, камень о железо — опять ничего.

Вернулись в кормокухню. Света по-прежнему лежит, накрытая тулупом, уставившись в одну точку.

— Света! — Ии страшно: такой безучастной, такой равнодушной ко всему она Свету еще никогда не видела. — Ну, надо же что-то предпринять! Ты же старшая, ты должна!

Ничего не отвечает, молчит.

«Плохо, — думает Ия и ломает пальцы. — Светка растерялась, решила, что ничего уже сделать нельзя. Может, и в самом деле она права? Вон бились, бились с железяками… Что тогда? Ждать?.. Сколько ждать? Буранить может и день, и два, и три. Хорошо, если смогут прийти на выручку. А если не пробьются — вон какой буранище! Село не близко, да еще овраги… Свиньи все передохнут. Да и сами пропадем… Что делать? Что делать? Если бы только Светка… Она же такая, она же все может…»

Ия постояла еще немного, потом нерешительно взялась за ручку двери.

— Что стоишь? Ложись, погрейся! — Вера уже нырнула под тулуп.

— Сейчас, только в дневник запишу. Сегодня моя очередь.

— Куда ты! — но дверь уже закрылась за Ией. — Вот ненормальная, придумала! Кому сейчас ее дневник нужен… Слушай, Света, а ведь в самом деле не получилось. Может, надо брать камни побольше, как ты думаешь?

Молчит. Спит? Или не хочет отвечать?..

Прошло полчаса, а то и больше. Ия не возвращалась. Вера забеспокоилась. Что она там?

Она не выдержала, встала, пробежала мимо отчаянно визжавших свиней к конторке. Открыла дверь — и застыла в испуге. Ия сидела спиной к ней, голова на столе, правая рука бессильно свесилась.

— Света! Света! — Вера кинулась через свинарник к кормокухне. — Ийка умерла!

— Ты что! — Света вскочила.

— Или в обмороке. Скорее, ну скорее же!

Они, задыхаясь от волнения, примчались в конторку, стали теребить Ию.

— Ийка! Ийка! — голосила Вера. — Ну что с тобой, Ийка?

Ия открыла глаза, посмотрела удивленно на подруг:

— Что кричите, девочки?..

Она сказала, что просто заснула. Стала писать дневник — и заснула. Света смотрела на нее подозрительно. Как это так: писала — и вдруг заснула?

— Не знаю, — Ия виновато покраснела. — Заснула и все.

— Вот соня! — счастливо засмеялась Вера. — Так напугать… Скатерть со стола стянула, дневник сбросила, книгу сдачи дежурства. Смотри, смотри, все листы помялись! Ох, и даст тебе за книгу дежурств дед Вареник… А это что? — Она подняла с пола вывалившийся из книги листок и прочитала вслух: — «Инструкция на случай половодья, бурана и других непредвидинных случаев». Так и написано — непредвидинных, вот грамотеи! Наверное, Митяй писал. Нет, точно, девочки, Митяй! Вы заметили, как он говорит: «полуклиника?»

— Инструкция? Дай сюда! — Света выхватила у нее листок. — Верно, инструкция. «Первое. Старший смены отвечает за все, он как командир на фронте; его распоряжения выполняются без всяких разговоров. Второе. Стараться сохранить в целости все поголовье. Третье. Если нет кормов, давать свиньям запаренную солому, тростник. Четвертое. Самое главное, не допускать паники. Вас в беде не оставят. Помощь придет через час, через два, через день, но обязательно придет…»

— Прошлой весной разлив был, — вспомнила Вера. — Четыре дня не могли попасть на старый скотный двор. Четыре дня! А потом кругом объехали, через район, — и все равно попали.

— Выходит, мы не первые! — Ия даже обрадовалась. — А я сразу скисла.

— Чего еще от тебя ждать — известная паникерша, — усмехнулась Света и скомандовала: — А ну, тащите сюда ваши железяки, я сама попробую.

Опять она стала прежней Светкой: бодрой, деятельной, шумливой.

Теперь взялись, за дело втроем. Первая искра была встречена громким «ура». И, несмотря на то, что вата, которую они выдрали из своих телогреек, никак не хотела зажигаться, девочки уже не сомневались в успехе. Света покрикивала на подруг, упрекала их полушутливо, что они ничего не умеют, что всегда за них приходится отдуваться ей одной. И одновременно колотила куском железа по камню с такой силой, что от него вместе с искрами отлетали во все стороны осколки.

— Ой, девочки!

Вера всплеснула руками, бросила жгут из ваты, побежала к кормокухне и тут же вернулась с тулупом деда Вареника на плечах; полы волочились по полу. Порылась во внутреннем кармане, вытащила коробок спичек, потрясла победно над головой.

— Вот! Я всю ночь ворочалась. Упирается голова во что-то твердое — спать невозможно. Только сейчас сообразила.

— Чем поздно, лучше никогда! — Света торжествующе улыбалась. — Видишь? Очень нужны теперь твои спички.

На конце ватного жгутика, который она держала, тлела живая красная точка.

Девочки развели огонь, налили в котел остатки вчерашней сыворотки. Потом дружными усилиями раскачали примерзшую дверь и оттащили в сторону сначала одну, затем другую ее половинку — дверь свинарника, как обычно бывает в степных, буранных местах, открывалась внутрь. От снежной стены, заваливавшей выход, обрушился в тамбур рыхлый, еще не слежавшийся слой. Черпали снег ведрами и таскали в котел, где уже пузырилась и булькала сыворотка. Хоть какое, а пойло все-таки будет! Тут Ия очень кстати вспомнила, что четыре дня назад фуражир свалил у стены, в нескольких шагах от входа, мерзлую свеклу и перекисший прошлогодний силос, доярки возмутились, не приняли: есть свежий, а он сует свиньям всякую дрянь.

— Вот бы добраться!

— Доберемся! — уверенно сказала Света. — Вера, бери лопату! Ийка, оттаскивай снег!

Трудились долго, устали, прокладывая ход. Снег то и дело обсыпался, все приходилось начинать сызнова. Все-таки прорылись вдоль стены до силоса. Но оказалось, куча вся промерзла, пришлось долбить ломом.

— Фу, механизация! — отдувалась Света.

— Ха-ха-ха! — смеялась Вера.

Ия тоже радовалась, что снова слышит ее смех.

Свиньи накинулись на горячее пойло, остервенело отпихивая друг друга. Пришлось наводить порядок, впуская их в «столовую» в порядке очереди. Сначала самых маленьких и слабых, затем тех, кто посильнее. Нахалы получили теплое варево последними.

Потом девочки поели вареной свеклы. Остатки Ия снесла своим любимцам.

— А теперь запаривать солому, — приказала Света.

— Так есть же еще силос, — Вера после свеклы, позевывая, с вожделением поглядывала на дедов тулуп.

— Мало ли что! Сегодня скормим силос — чем завтра кормить будем? В инструкции не зря про солому сказано — это из опыта.

Вера притворно завздыхала:

— О жестокосердая Добросердова!

А буран бушевал по-прежнему. Временами казалось, что он уже стихает, что порывы гаснут и свист не такой пронзительный. Но потом ветер, чуть передохнув, принимался за дело с новой силой.

К вечеру, когда стемнело, они так устали, что едва волочили ноги. В свинарнике было прибрано, в котле смачно булькало непонятное, не предусмотренное никакими рационами варево, а из отверстий в старой дырявой плите девочкам подмигивало веселое пламя.

Помощь подоспела, когда они разносили ужин визжавшему голодному «свинству». Первой услышала шум трактора Ия. Она бросилась в тамбур, забитый снегом, и стала кричать вверх, как из ямы:

— Здесь мы! Здесь мы!

Потом к ней подбежали Света с Верой, и они вместе кричали до хрипоты, до одури, до изнеможения. А когда наверху, в снежном потолке, наконец показалась лопата и вслед за ней свалился, словно съехал с ледяной горки, Митяй, Ия бросилась к нему и, плача, повисла на шее. Вера обхватила Митяя с другой стороны, со спины, а Света трясла благодарно руку в одеревенелой кожаной рукавице и повторяла с чувством:

— Спасибо, Митяй! Молодец, Митяй! Ты нам так помог, так помог!..

Ошалелый Митяй, не понимавший, чем же это он им так здорово помог, полузадушенный, зацелованный, с мокрым от растаявшего снега и Ииных слез лицом, тщетно пытался вырваться.

…На следующий день все в школе дружно хвалили Свету. Та, сиявшая и довольная, отмахивалась от похвал, говорила, что она ничего такого особенного не сделала, что она ведь старшая и отвечала за все. Яша Шелестов смотрел на нее влюбленно, и она ему благосклонно улыбалась — ей уже успели доложить, что он позавчера, в самый буран, как верный рыцарь, ждал ее у кладбища и чуть не замерз. Вера, забравшись на парту, хохоча, изображала в лицах, как Ия плакала ночью, весь тулуп слезами облила, как ее любимцы-стиляжата прибегали ее утешать и какой при этом поднялся визг…

Ия сидела на своем месте, рядом с Верой, и, тихо улыбаясь, смотрела шумный, веселый спектакль, сочиненный с ходу подругой. Она была счастлива, что они опять вместе, со всем классом, что вчерашнее ужасное приключение кончилось благополучно.

Потом быстрыми, маленькими шажками вошла сгорбленная, седая Ольга Матвеевна с журналом и стопкой тетрадей в руке, и сразу все вошло в привычное школьное русло.

Ольга Матвеевна стала раздавать тетради: перед самым началом производственной практики они писали в классе сочинение на тему «Наш путь к коммунизму». Хвалила одних, поругивала других за ошибки. Ия, по своему обыкновению, волновалась: почему обо всех уже сказали, а о ней еще ничего? Неужели плохо написала?

Наконец Ольга Матвеевна назвала и ее фамилию.

— А тебе я поставила четверку, Сухова… Даже обидно — великолепное сочинение! — Она обращалась теперь к классу. — Никто из вас так не написал…

— Почему же тогда четверка? — спросила, недоумевая, Света.

— Потому что она сделала непростительную ошибку. Ты сама знаешь, какую, Сухова.

Ия покачала головой: нет, не знает.

— Смотри, как ты написала: «Люди научились предвидить будущее». «Предвидить», — повторила она, — через «и». В десятом классе!

Учительница еще долго говорила о значении грамотности в жизни человека, о недопустимости таких элементарных ошибок, пусть даже по рассеянности.

Ия стояла бледная, покусывая губы, не смея поднять глаза на подруг.

А Света и Вера, вдруг все поняв, потрясенные, смотрели на миниатюрную фигурку Ии, на ее тонко очерченный профиль, на маленькие, несильные руки, сжимавшие в волнении тетрадь с сочинением.

Смотрели, так, словно увидели ее впервые.

МАРИНА ВСТУПАЕТ В БОЙ

Работать снабженцем?

Такая мысль никогда не возникала у Марины. Как и ее подруги, она приехала на завод искусственного волокна после окончания школы, со специальностью прядильщицы. А вместо этого…

Все произошло очень быстро и почти без всякого участия самой Марины.

На следующий день после приезда она вместе с подругами пошла к начальнику отдела кадров. Девушки, оживленно переговариваясь, толпились у двери кабинета. Каждой непременно хотелось войти первой. Одна лишь Марина спокойно стояла в стороне, у окна, и с интересом разглядывала заводской двор. Какая разница, какой она попадет к начальнику отдела кадров: первой, пятой или последней.

Так получилось, что Марина и в самом деле оказалась последней у дверей кабинета.

В это время в комнату вошел невысокий грузный мужчина лет пятидесяти в синем, порядком поношенном костюме. У него была крупная голова с копной темных, уже тронутых сединой волос. Плотно сомкнутые желтые губы придавали широкому, чуть одутловатому лицу властное выражение, а прищуренные глаза смотрели хитро и весело.

— У себя? — бросил он на ходу.

— Кто? — спросила Марина, вставая.

Мужчина оглядел девушку с удивлением. Она была выше его, по крайней мере на полголовы.

— Ого! — он качнул головой. — Выросла на радость папе с мамой… Рязанцев, я спрашиваю, у себя?

— Не знаю, — сухо произнесла Марина.

Она не любила шуточек по поводу своего роста. Сто семьдесят девять сантиметров — что тут особенного! В Германии, в селении Бенкендорф, жила женщина ростом два метра шестьдесят пять сантиметров — Марина как-то читала об этом, — и то там не очень удивлялись.

— А ты… — начал мужчина и тут же поправился: — А вы к кому?

— К начальнику отдела кадров.

— Так ведь он же и есть Рязанцев! Фу ты, договорились, наконец… — Мужчина улыбнулся, от глаз побежали веселые морщинки, и лицо сразу же потеряло выражение властности. — На работу?

— Да, — ответила Марина.

— Среднюю окончила? — он пытливо посмотрел ей в лицо. — Ко мне пойдешь? — он снова перешел на «ты»: вероятно, так ему было привычнее. — В отдел снабжения. Мне среднеобразованные вот так нужны.

Марина улыбнулась. Ей показалось смешным и неожиданным предложение и странное слово «среднеобразованные».

— А что у вас делать? Продукты, что ли, в столовую возить?

Мужчина громко захохотал, уперев руки в бока и запрокинув свою крупную голову.

— Вот тебе раз! — произнес он сквозь смех. — Вот тебе и среднеобразованная! «Продукты, столовая…» Да ты знаешь, что такое отдел снабжения? Сердце завода. Да, да, не фыркай — сердце! Кто человека кровью обеспечивает — сердце! Кто обеспечивает завод целлюлозой, химикатами, спецодеждой? Всем, всем? Отдел снабжения. Стоит нам только день не поработать, и завод остановится. А ты говоришь — продукты.

В это время открылась дверь кабинета, и оттуда вышла девушка.

— Есть там еще кто? — раздался голос.

— Есть, есть, Иван Иванович! — крикнул мужчина и, схватив Марину за руку, потащил за собой в кабинет. — Устрой эту дивчину ко мне в отдел. Хочет работать в снабжении.

— Ну да?

Начальник отдела кадров с недоверием взглянул на Марину.

— С детства мечтает быть снабженцем! — Мужчина весело подмигнул ей. — Все подруги в куклы-матрешки играют, а она знай себе лимитики выписывает… Вот, вот, смотри, улыбается. По рукам?

Отвечать нужно было немедленно.

И мужчина, и начальник отдела кадров выжидающе смотрели на Марину.

— Право, не знаю, — нерешительно произнесла она. — Я даже не представляю себе, что за работа.

— Поработаешь — поймешь… Ну, все, заметано! — махнул рукой мужчина. — Зачисляй ко мне, Иван Иванович. На должность разнорабочей.

— Почему разнорабочей? Ведь у тебя, Степан Сергеевич, место кладовщика давно свободное.

— Пиши, пиши, Иван Иванович, разнорабочей. Я знаю, что говорю. Она… Да как тебя хоть звать-то? — Мужчина повернулся к Марине.

— Марина. Марина Хромченко.

— А я Ковшов Степан Сергеевич… Ты ведь не будешь в обиде? Все твои подруги сначала походят в ученицах. Так? И ты тоже вроде ученицы, только получать будешь на двадцатку больше.

— Ну как? — спросил начальник отдела кадров и добавил: — Только учтите, в тот цех, куда другие ваши пошли, я направить не смогу — там уже всё.

Марина чуть помедлила с ответом. Если не со всеми, то какая разница куда? Можно и в снабжение. Вот только неудобно как-то разнорабочей. Скажут, среднюю школу кончила, специальность прядильщицы получила — и разнорабочей… Да ну, глупости! Пусть говорят! Когда она придавала значение болтовне? И потом, это ведь формальность. Она только будет числиться разнорабочей.

А если не понравится? Что ж, перейти в цеха никогда не поздно.

— Хорошо, попробую…

Так попала Марина в отдел снабжения.

Вначале ее усадили за бумаги. Их было множество: лимитки, наряды, накладные… Они лежали в разных папках, и их надо было рассортировать, разложить по числам, подшить.

Ковшов не случайно говорил «мой отдел», «мои работники», — это Марина поняла сразу. Начальник он был крутой. Без его ведома не отдавалось ни одно распоряжение, даже самое незначительное; самая ерундовая бумажка не выходила отсюда без его подписи.

В один из дней Ковшов пришел в отдел раздраженный, злой. В общей комнате все притихли. Вскоре из его кабинета раздался крик:

— Сысоев, ко мне! Петрова, ко мне!

Старичок бухгалтер моментально выскочил из-за стола и со всех ног бросился к начальнику. За ним, зябко кутаясь в шаль, заторопилась товаровед — пожилая костлявая женщина с бледным лицом и поджатыми губами.

Молодой экспедитор, которого в конторе все называли «Сусик» — это странное имя произошло от маленьких едва заметных светлых усиков, за которыми он тщательно ухаживал, — прищурив глаз и кивнув в сторону кабинета, прошептал Марине:

— Сейчас он даст им разгону.

Разгон в представлении Марины был чем-то вроде чтения нотации. Очень неприятная вещь — стоять перед начальником и слушать, как он тебя отчитывает. Но то, что Марина услышала из-за неплотно прикрытой двери, не походило ни на какие нотации. Хоть затыкай уши и выбегай вон!

— Безобразие! — возмущалась Марина. — Как они ему разрешают?

Сусик ухмылялся.

— Попробуй не разреши. А мы поглядим, как у тебя получится.

И он подмигнул остальным работникам: смотрите, мол, какая храбрая выискалась!

В тот раз Марина промолчала, хотя это стоило больших усилий — в ней все кипело от возмущения. Но когда Степан Сергеевич устроил тут же, в общей комнате, новый разнос старику бухгалтеру, топая на него ногами и крича: «Лодырь! Паразит!» — Марина не выдержала.

— Какое вы имеете право оскорблять человека? — негромко сказала она.

Стало тихо-тихо, все затаили дыхание. Степан Сергеевич резко повернулся, подошел к ее столу, положил на него сжатые кулаки и процедил сквозь зубы:

— Человек имеет только один рот и целых два уха. Тебе ясно, почему?

— Мне ясно! — сказала Марина. — А вам?

Ковшов бросил на нее яростный взгляд и пошел к себе, с силой захлопнув за собой дверь. В окнах общей комнаты тоненько звякнули стекла.

Все молчали и смотрели на Марину так, будто она конченый человек. Сусик, выражая общее мнение, произнес вполголоса:

— Каюк теперь тебе. Ковшов такого не потерпит.

Его слова подтвердились уже на следующий день.

Утром, только явившись на работу, Степан Сергеевич вызвал в кабинет Марину. Разговор вначале носил довольно мирный характер.

— Какая тебя вчера муха укусила? — спросил он. — Что ты мне на язык наступаешь?

— Извините меня, Степан Сергеевич, но нельзя же так обращаться с людьми.

Лицо Ковшова потемнело.

— Тебя в школе учили выговора старшим лепить?

— Меня учили всегда говорить правду, в том числе и старшим.

— Довольно! — Ковшов стукнул кулаком по столу и встал. — Я вижу, с тобой надо иначе… Вот что, хватит лодыря гонять. Чернила и бумажки многому тебя не научат. Пойдешь шелк грузить.

— Грузить? Но ведь вы говорили…

— Ты кем у нас числишься? — грубо перебил ее Ковшов. — Разнорабочей, так?

Марина повернулась и вышла.

…Грузчики — трое молодых языкастых парней — молча встретили ее язвительными шуточками. Но, надев фартук и брезентовые рукавицы, Марина вместе с парнями молча грузила шелк в вагон, потом таскала в склады ящики и бочки. Постепенно шуточки прекратились: нет против насмешников оружия сильнее, чем равнодушие. А в работе Марина нисколько не уступала парням.

Мало-помалу отношения между грузчиками и Мариной наладились. Они полностью признали ее своей. В свободные минуты, когда старший объявлял перекур и начинался, как они говорили, «малый треп», Марина многое узнавала о заводских делах. Она поражалась: откуда им все известно?

Не могла понять Марина и их отношения к Ковшову. Начальник отдела снабжения не раз обрушивался на грузчиков с криком и руганью. Другому бы они дали такой отпор, что в следующий раз тот долго бы думал: идти к грузчикам самому или послать кого-нибудь? А Ковшову все сходило с рук.

Почему? Боятся? Что-то незаметно. Тогда уважают? За что?

Как-то Марина прямо спросила их об этом. Парни переглянулись.

— Ты же прежнего начальника снабжения не знала, — сказал один из них и презрительно сплюнул. — Вот того мы свободно посылали ко всем чертям. Хапуга! А Ковшов… Да разве сравнишь! Это человек! Ничего для себя! Все для завода. Только заводом и дышит.

А еще узнала Марина, что у Ковшова вся семья погибла в войну и живет он один у чужих людей.

Когда кончали разгрузку поступивших вагонов, Марина уходила работать в отдел. Начальник ведь не освободил ее от прежних обязанностей. По крайней мере, она так считала.

Ковшов, проходя через общую комнату, косился на Марину и ничего не говорил. Лишь однажды буркнул на ходу:

— Что, надоело уже грузчиком?

— Нет, почему же? — вскинула на него Марина свои по-детски наивные глаза. — Просто там сейчас нет работы.

Иногда, когда по вечерам скапливалось много бумаг, она приходила в отдел по вечерам. Ей даже нравилось работать в тихой пустой комнате. Днем сюда то и дело заявлялись посетители; из кабинета Ковшова неслись громкие голоса. Все это порядком мешало.

Марина с интересом присматривалась к Ковшову. Малограмотный человек, писавший с такими орфографическими ошибками, которых устыдился бы даже третьеклассник, он обладал удивительной памятью. Товаровед еще роется в кипе своих бумаг, чтобы найти требуемые сведения, бухгалтер еще только начинает подсчитывать на арифмометре нужные суммы, а из кабинета несется:

— Что вы там копаетесь, как неживые? Я уже знаю.

Ковшов не делал никаких записей, все держал в памяти: и сколько целлюлозы на складах, и сколько комплектов рабочей одежды выдали в прядильный цех, и сколько завтра поступит вагонов на разгрузочную площадку… Он знал буквально все, вплоть до незначительных мелочей.

Ну, просто идеальный начальник снабжения… Одно только не нравилось Марине, и чем дальше, тем больше. Ковшов стремился все делать сам. Работники отдела никакой самостоятельности не имели, выполняли лишь его указания. Даже начальники групп, ответственные за снабжение завода химикатами, металлами, спецодеждой и имевшие своих подчиненных, и те были такими же пешками, как другие снабженцы, ровным счетом ничего не решали. Все один Ковшов, Ковшов, Ковшов… И люди постепенно разучались думать, теряли инициативу, становились механическими исполнителями чужой воли.

А может, ей только так кажется? Марина поговорила с Сусиком, со старым бухгалтером. Нет, они тоже все это видят. Но молчат…

Марина решила: обязательно надо сказать обо всем Ковшову: он умный, должен понять. Только вот не представлялось удобного случая. Начальник все еще смотрел на нее сердито и хмуро, что совсем не располагало к откровенному разговору.

В отдел снабжения пришли из крутильного цеха и попросили выписать электрических лампочек.

— Нет лампочек, — сказал Ковшов.

Марина удивилась: ведь есть лампочки. Неужели Ковшов забыл? Напомнить сейчас? Неудобно. Подумает, что она нарочно, ему в пику.

Когда посетитель ушел, так ничего и не добившись, Марина сказала:

— Степан Сергеевич, а ведь вчера получили лампочки. Три тысячи с чем-то штук. Я сама сгружала.

Ковшов покосился на нее.

— Хорошо хоть, что при нем не ляпнула. Есть, три тысячи триста. Только их нет, поняла?

— Нет, не поняла, — стояла на своем Марина. — Люди в цеху без света работают, а мы как собака на сене.

— Ах, это я собака на сене? — закричал Степан Сергеевич, пропустив мимо ушей ее «мы». — Опять начинаешь меня учить? Молода! Молоко на губах не обсохло! Сказал нет — значит нет. Нечего там иллюминацию устраивать!

После работы Марина пошла в крутильный цех — решила проверить сама. Все крутильщицы в один голос жаловались на плохой свет. Во многие патроны были ввинчены лампочки в двадцать пять свечей.

Марина побежала обратно в отдел. Ковшов еще сидел у себя и что-то подсчитывал.

— Что тебе? — поморщился он, увидев Марину на пороге кабинета.

— Степан Сергеевич, я сейчас ходила в крутильный, — Марина старалась говорить как можно почтительнее. — Им действительно нужны лампочки. Люди глаза себе портят.

— Они тебе наговорят… Развесь только уши!

— Я сама видела… Выпишите, пожалуйста, лампочки, Степан Сергеевич.

Марина положила на стол начальника чистый бланк требования. В глазах Ковшова мелькнуло не то раздражение, не то удивление.

— Вон ты какая! А не выпишу — что будет?

— Тогда я куплю на свои деньги, — решительно заявила Марина.

Ковшов посмотрел на нее и медленно, придвинул к себе бланк:

— Это я тебе припомню.

Поставил цифру и подписал требование.

Марина ожидала, что теперь ее отношения с начальником отдела еще более обострятся. И, когда через несколько дней Ковшов позвал ее к себе, она подумала: «Увольняет». И действительно, хмурый вид начальника не предвещал ничего доброго.

— Вот приказ. Прочитайте и распишитесь на обороте.

«Все равно не уйду! — стиснула зубы Марина. — Теперь не уйду! Обращусь к директору, в завком. Не имеет права».

Она прочитала бумагу и глазам не поверила. Это был приказ о назначении ее товароведом.

— Что, съела? — захохотал Ковшов. — Думала — выговор?

— Хуже, — призналась Марина.

Ковшов, довольный, снова захохотал.

— Нет, брат, я тебя никуда не отпущу. Таким снабженцем сделаю — все ахнут. Только ты меня слушайся. А если ругаюсь, то не думай, что со зла. Я не злой. Я тебя воспитываю. У тебя одна половинка — самый раз для снабженца: упорство. Прилипнешь — не оторвать. А другая половинка для нашего дела — гибель: нюни распускаешь. Добренькая больно, все готова выдать, что есть. Поняла? Ну, а насчет ругани давай мы наперед так договоримся: если надумаешь со мной ругаться, иди ко мне и ругайся с глазу на глаз. Но не на людях. Не подрывай мой авторитет — я не потерплю. Дам сдачи так, аж в глазах потемнеет.

Марина решила, что сейчас самое подходящее время высказаться прямо и откровенно.

— Вы сами свой авторитет подрываете, Степан Сергеевич. Вы же никому работать не даете. Все сами да сами.

Ковшов помрачнел.

— Работнички… Лодыри! Каждый так и норовит побыстрей отделаться.

— Неправда! — горячо вступилась Марина за своих сослуживцев. — Петрова — очень хороший работник. Сусик — простите, я хотела сказать, Черепанов… Но ведь вы им не доверяете. Приучили их работать только после тычка… Даже смешно: людям приходится идти на хитрость, чтобы заставить вас дать им самостоятельную работу.

Ковшов выслушал Марину без злости, без обиды, но все же скорее снисходительно, чем с подлинным вниманием, а затем заторопился на склад. Откровенный разговор, к которому она так стремилась, ни к чему не привел.

Марина стала товароведом. Зарплата ее увеличилась, но круг обязанностей почти не изменился. Первые дни она по старой памяти продолжала ходить даже на погрузку. Но потом Ковшов застал ее в цехе, у ящиков, и крепко поругал.

— У меня остается очень много свободного времени, — оправдывалась она.

— Ничего, не останется! Будешь бегать по заводам. Сделаю тебя, Марина, нашим министром иностранных дел.

И правда, Ковшов стал посылать ее с поручениями на другие заводы города. Но какие это были поручения! Отнести бумажку, подписанную Ковшовым, передать какому-нибудь снабженцу его устную просьбу… Это с успехом мог бы сделать и курьер.

И все же Марине было интересно. Она знакомилась со снабженцами других предприятий, расспрашивала о методах их работы. И не без горечи убеждалась, что ее начальник в кругах снабженцев прослыл мошенником и плутом. С ним не хотели иметь дела, не верили ни одному его слову, если оно не подкреплялось надежным документом, и не без оснований. Ковшов не гнушался никакими средствами, чтобы пополнять и без того забитые заводские склады. «Все для завода!» — вот его лозунг, и ради этого, считал он, не грех и слово нарушить, и обмануть.

Пользуясь многолетним опытом и связями, Ковшов не раз «перехватывал» для своего завода материалы, предназначавшиеся другим предприятиям. Такие «удачи» сразу сказывались на его настроении. Ковшова нельзя было узнать. Он ходил веселый, помолодевший, шутил со всеми.

— Вот как у меня делается, — говорил он Марине не то в шутку, не то всерьез. — Я ведь снабженец хитрой школы. Не всюду теперь таких разыщешь. Учись, тебе повезло!

— Но ведь вы обманули людей.

— Вот язва! Для себя я, что ли? Для родичей? Для знакомых?.. Нет ведь! Для завода.

— А на другом заводе ни с чем остались.

— Нет, вижу, из тебя снабженец — как из лаптя сапог!.. Какое тебе до того завода дело? Пусть не зевают. А ты рот разинешь — у тебя урвут. Это не шуточки — снабжение! Помнишь, я тебе еще тогда говорил?

Марина спорила, не соглашалась. Ведь заводы государственные, их снабжение производится в плановом порядке. Почему же нельзя без обмана? Конечно, если хитришь сам, то и другие с тобой так же. А если честно, то и люди к тебе с открытой душой. Она решила только так и поступать.

Однажды без разрешения Ковшова выписала снабженцу другого завода шариковые подшипники, которых на складе было великое множество. Нашлась добрая душа, сообщила Ковшову, и он поднял страшный крик.

— Объявляю выговор за самоуправство, — бросил он ей, багровый от ярости. — А в следующий раз накажу похлеще. Я бьюсь, достаю, берегу, а она, понимаешь, разбазаривает.

Наказание было так несправедливо, что Марина от обиды весь день не могла найти себе места.

А вскоре после этого Ковшов дал Марине первое самостоятельное поручение:

— Езжай на мебельную фабрику, добудь двести стульев для красного уголка. Погляжу, как ты развернешься.

В голосе Ковшова явственно прозвучали ехидные нотки. Почему?

Это Марина поняла только на мебельной фабрике.

— Стулья? Ковшову? Не выйдет, — отрубил снабженец, к которому она обратилась за содействием.

— Не Ковшову, а заводу искусственного волокна.

— И говорить не хочу! Клюнуть на пустой крючок можно только раз. А потом — шалишь!

— Что же все-таки случилось?

Оказывается, несколько месяцев назад работники мебельной фабрики обратились к Ковшову с просьбой отремонтировать на заводе два электромотора. Тот взялся, но попросил взамен произвести некоторые плотницкие работы в заводоуправлении — там как раз шел ремонт.

Мебельная фабрика честно выполнила свои обязательства. Ковшов же ничего не сделал. Он тянул, обещал, обманывал. Наконец, терпение мебельщиков лопнуло, они увезли свои так и не отремонтированные моторы.

— Вам надо было к нашему директору! — возмутилась Марина.

— А! — махнул рукой снабженец. — Это же Ковшов! Он и директору наплел бы кошели с лаптями. И мы бы еще остались виноватыми.

— Хорошо. Можете отпустить нам стулья или не отпустить — это ваше дело. Но моторы мы вам все равно отремонтируем. Я добьюсь.

Говорить с Ковшовым было бесполезно. Марина выпросила у заведующего столовой грузовик и привезла моторы на завод. Пошла в комитет ВЛКСМ; вместе с секретарем комитета уговорила комсомольцев электромастерской отремонтировать моторы в неурочное время. Условились, что заработанные деньги пойдут на строительство заводского тира.

Ровно через десять дней торжествующая Марина привезла на мебельную фабрику отремонтированные моторы.

— Вот! Не думайте больше плохо о нас.

Озадаченный снабженец взялся рукой за подбородок.

— А я, по правде говоря, не очень верил… Много вам стульев нужно?..

Ковшов вовсе не обрадовался, когда Марина доложила, что поручение выполнено.

— Чуть не две недели убила на такую ерунду! И главное — где: на мебельной фабрике! Там же простак на простаке сидит и простаком погоняет…

Он явно злился, и Марина отлично понимала, почему.

Странные отношения сложились у Марины с начальником. С одной стороны, Марина многому у него научилась. Сама же она, со своей огромной работоспособностью и добросовестностью, освобождала его от множества мелких дел. Но, с другой стороны, у них вечно происходили столкновения. Кривить душой Марина не умела. И один на один, и на производственных совещаниях она критиковала «самодержавность» и «хитрую школу» начальника отдела. Ковшов хмурился, мрачнел, а потом брал слово и разделывал Марину так, что на нее жалко было смотреть. Ведь и у нее были недостатки. Ковшов умел беспощадно обнажать их и выставлять в таком свете, что они заслоняли собой все ее достоинства.

Ковшов поручал Марине самые разнообразные дела. К одному только участку работы не допускал он ее: к снабжению завода химическим сырьем.

Химикаты были святая святых отдела снабжения. Стулья, электролампочки, даже спецодежда — все это не шло ни в какое сравнение с химикатами. Нет стульев — можно и постоять. А перебои в получении химикатов грозили остановкой всего завода. Вот почему Ковшов, никому не доверяя, полностью держал этот участок в своих руках. Начальник группы химикатов Пасечник, вялый, малоподвижный человек с унылым лицом и тихим голосом, по сути дела, только носил бумажки на подпись Ковшову и заказывал для него междугородные телефонные разговоры с заводами-поставщиками.

В конце лета у Ковшова стало пошаливать сердце. Стоило ему немного поволноваться, как он сразу же начинал часто и тяжело дышать, хватая воздух открытым ртом.

— Лечиться нужно, Степан Сергеевич, — говорили ему в заводоуправлении.

— Ничего, меня никакая хвороба не возьмет. А потом, как оставить отдел? С купоросным маслом еще не закончено. А они будут тут лодыря гонять.

Но все же недуг оказался сильнее его. Однажды, вернувшись от директора завода, Ковшов позвал к себе Пасечника и Марину.

— Путевка, — он показал глазами на розовую бумагу, лежавшую на столе. — Заставляют ехать лечиться. Кисловодск или как его там. Завтра вылетаю. Черт знает что такое — никогда в жизни на курорте не был, а вот довели все-таки.

— Совсем неплохо, — в голосе Пасечника слышалась зависть. — Отдохнете, погуляете. Опять же нарзанные ванны…

— Будет! — хмуро оборвал Ковшов. — Не тебе гулять!.. За меня останется заместитель директора. А ты, Пасечник, смотри в оба. Хоть каплю кислоты заводу недодашь — шкуру с тебя спущу. В помощники тебе Марина.

Ковшов уехал. И надо же так случиться: вскоре после его отъезда произошла неприятность.

На завод ежедневно, без единого перебоя, поступали две цистерны купоросного масла. Обе они тотчас же шли в дело. Ковшов давно бился, чтобы создать запас, но не так-то просто было раздобыть нужной емкости и прочности тару. Незадолго до отпуска ему наконец прислали откуда-то более или менее подходящие баки, выцарапанные для него каким-то предприимчивым дружком. Но пока их приспосабливали, пока испытывали, он уехал на курорт, так и не осуществив своей задумки насчет резерва купоросного масла. И вот теперь одна из цистерн не пришла. В пути загорелась ось, и цистерну поставили на ремонт на каком-то полустанке. Ремонт пустяковый, масло должно было прибыть к ночи. Но если произойдет какая-нибудь случайность и цистерна задержится на лишний час, станет под угрозу беспрерывное прядение.

Пасечник побоялся доложить о случившемся директору. Вместо этого он побежал к врачу за освобождением от работы. Марина подняла на ноги весь отдел снабжения. В результате удалось насобирать некоторое количество купоросного масла на соседних предприятиях. Доставали по крохам, вымаливали каждый килограмм. Так и не знали: хватит или не хватит? Поминутно звонили на кислотную станцию; сообщений оттуда ждали, как сводку с фронта. К концу дня стало ясно: не хватит! К счастью, отставшая цистерна прибыла раньше, чем ожидалось.

Начальник отдела железной дороги, разагитированный Мариной, приказал прицепить цистерну к хвосту пассажирского поезда.

Масло доставили на завод вовремя. Прядение не прекратилось ни на минуту. А если цистерна поспела бы часа на три позже?

Марина тоже пришла к выводу: запас купоросного масла нужно создавать немедленно, сейчас же. Пусть небольшой: на один-два дня работы. Но он необходим. Особенно теперь. Вот-вот начнется уборка урожая. Пойдут эшелоны с хлебом, и вполне возможно, что цистерны задержат на какой-нибудь станции дольше обычного.

— Надо позвонить поставщику, — обратилась Марина к Пасечнику, который на следующий день, узнав, что опасность миновала, вышел на работу с повязкой на голове. — Пусть они завтра отгрузят нам четыре цистерны вместо двух.

Тот поднял на нее круглые, как у птицы, глаза.

— Бесполезно. Не отгрузят. У них вся продукция распределена заранее.

— Тогда посылайте меня к ним в командировку.

Пасечник возражать не стал. В глубине души он даже был доволен, что эта напористая, беспокойная девушка уедет на несколько дней. Без нее будет тише в отделе. А Пасечник больше всего на свете ценил спокойствие и тишину. Если раньше у него и были какие-то искорки энергии, то теперь, после школы Ковшова, они исчезли окончательно и бесповоротно.

…Марина отправилась в путь в ту же ночь.

Утром она была в соседнем городе, где находился поставщик.

Зная уже по опыту, что лучше всего важные вопросы решать с большим начальством, она обратилась прямо к директору завода. Ее долго не принимали — у директора шло совещание. Марина сидела в удобном кожаном кресле возле молоденькой секретарши и наблюдала, как та решает задачи из потрепанного учебника. «Тригонометрия», — прочитала Марина на обложке.

Все учатся, все кругом учатся. Она ведь тоже собиралась сдавать в институт. Вместе с подругами в энергетический, на заочное отделение. Но времени не хватило на подготовку. Дела, дела, дела…

Но ничего, на будущий год. Обязательно! Только теперь не в энергетический, а в планово-экономический. Быть ей теперь снабженцем — ничего не попишешь!

Директор принял Марину в двенадцатом часу дня. Выслушав внимательно, вызвал нескольких работников, посоветовался с ними. Потом сказал:

— Не можем. Мы и так кругом задолжали. Может, позднее что-нибудь получится.

— Это окончательно?

Он развел руками:

— Хочется вам помочь. Но…

Марина и без того видела, что директор участливо отнесся к ее просьбе.

Но это мало утешало. Ведь купоросного масла она так и не получила!

— Что же посоветуете?

— Даже не знаю. Если бы кто-нибудь уступил из своих фондов, тогда другое дело.

Марина тотчас же ухватилась за эту мысль:

— А кому вы поставляете купоросное масло в вашем городе?

— В больших количествах только одному заводу, — директор сказал его название. — Но они вам не дадут. Хозяин там сейчас в отъезде, а замещает его Марков. Не слышали? Тоже снабженец. У него зимой снега не выпросишь.

— А если все-таки попробовать?.. Позвоните ему, пожалуйста. Пусть он меня примет. Только не говорите, по какому делу. Скажите просто: очень важное дело.

Марков оказался маленьким худым человечком с седой головой, едва возвышавшейся над огромным письменным столом. Острый нос придавал его лицу хищное выражение, которое еще больше усиливалось очками в темной роговой оправе.

— Здравствуйте, — поздоровалась Марина.

— Здравствуй, детка, — тоненьким голоском пропищал Марков. — Это про тебя, что ли, звонил Кузьма Григорич?

— Да.

— Ого! Если у вас там такие детки, то какие у вас настоящие снабженцы?.. Садись, садись. Вот жаль, нет у меня для тебя конфетки… Ну, что там у тебя такое стряслось?

Марина, смущенная не совсем обычным приемом, изложила свое дело несколько длинно и путано.

— Значит, дать тебе купоросного масла? Из наших фондов?.. Э-э, детка, это ведь не игрушки. Знаешь, что такое купоросное масло? Серная кислота. Ею обжечься можно. И потом, как это дать? Просто взять и дать? Просто так?.. Вот скажи мне, детка, а если ты сегодня взяла на обед щи и гуляш и к тебе подошел человек и сказал: отдай мне! Что ты скажешь? Ты ведь скажешь: уходи отсюда. Правда?

— Во-первых, я сегодня вообще не успела поесть, — резко ответила Марина, уязвленная тоном этого странного человека: что он, в самом деле, за ребенка ее считает? — Во-вторых, если бы тот человек был голоден, я бы отдала ему свой обед, во всяком случае часть обеда. А в-третьих, речь идет не о каком-то там обеде, а о работе целого завода, о государственном предприятии. Я думала, вы поймете…

Сказала и испугалась. Но он вдруг заулыбался, как будто она ему сказала комплимент.

— О! — он поднял вверх указательный палец. — О! Уже совсем другой разговор. Ну, хорошо. Я снабженец. Допустим, что ты, детка, тоже снабженец. Поговорим теперь как снабженец со снабженцем. Предположим, что у меня есть купоросное масло. Примем это за основу. Хорошо?.. Так вот, тебе нужно купоросное масло. А у меня есть. Я не говорю, что есть, — только предположим. Так разве я тебе его дам, а? Я же должен получить что-то взамен.

— Но мы вам его отдадим.

— А за то, что выручил?

Человечек прищелкивал пальцами.

— Как? — растерялась Марина. — Ну, мы можем вам отпустить искусственное волокно, кордовую ткань. Брак, конечно, — тут же уточнила она.

Человечек рассмеялся мелким, дребезжащим смехом. Встал из-за стола и с палкой в руках, ковыляя, подошел к Марине.

— Эх, детка, зачем мне твой брак? Я не знаю, куда свой девать. И вообще мы же тут не какие-нибудь крепдешины и мулине выпускаем. Мы станки делаем. Вот такие… Один этаж. Два этажа. Три!.. Так что же мы получим за то, что выручим вас?

Марина замолчала. Да, этот помочь не собирается. Как же заставить его, как?

Но снабженец вдруг сам заговорил заинтересованно:

— Скажи, детка, как ты попала в снабжение?

— Как все. Через отдел кадров.

— А до?

— В школе училась. Окончила — и на завод.

— После средней школы — и в снабжение? Ого! И давно?

— Недавно.

Марина поднялась со стула. К чему беспредметный разговор? Надо возвращаться к делу.

— Ладно, детка, я тебе карьеру не испорчу. Бери! — Человечек пнул палкой большой конверт на письменном столе. — Бери оттуда бумагу. Пиши! «Уважаемый товарищ П. О. Марков!» Это я. Петр Осипович Марков. Меня тут некоторые «Помарков» зовут. Что ты скажешь, какие остряки-самоучки. Написала? «Прошу вас дать указание заводу-поставщику отгрузить в счет вашего лимита заводу искусственного волокна сто двадцать — в скобках сто двадцать — тонн купоросного масла». Написала?.. Ого, быстро! Значит, после школы — на завод? Молодец!.. Дальше пиши: «Обязуюсь сразу же по получении купоросного масла дать телеграмму заводу-поставщику, чтобы сто двадцать тонн были бы вам возвращены из наших фондов при первой же возможности». Написала, детка?.. И знаешь, почему я тебе даю? Ты честный человек, детка, это видно… А не хочешь к нам? Я бы взял… Не пойдешь? Правильно!..

Через неделю на завод поступили две дополнительные цистерны с купоросным маслом, а на следующий день еще одна.

Марков сдержал слово.

Надо было отправлять обещанную телеграмму. Марина побежала в машинное бюро отпечатать текст. Возвращаясь обратно, еще в коридоре, она услышала шум, доносившийся из общей комнаты отдела снабжения. Кто-то громко и весело поносил все курорты на свете. «Ковшов», — догадалась она и открыла дверь.

Начальник отдела снабжения, загорелый и похудевший, стоял посреди комнаты.

— Здравствуйте, Степан Сергеевич! С приездом вас. Что так рано?

— А ну их к чертям! — махнул он рукой. — Замучила медицина… Режим! Отбой, подъем. Не выдержал. Удрал… Как у вас тут дела? Пошли в кабинет, доложишь.

Марина рассказала Ковшову о своей командировке.

Он смотрел на нее, улыбаясь.

— Вырвала, значит? У самого Маркова? Ты знаешь, кто такой Марков?.. У-у-у… Здорово, здорово! Научил я тебя все-таки уму-разуму. Провести такого старого волка…

— Почему — провести, Степан Сергеевич? Мы ведь отдадим. Вот телеграмма.

Ковшов пробежал глазами текст. Аккуратно сложил бумагу вдвое и не спеша разорвал пополам. Еще и еще, пока бумага не превратилась в мелкие клочья.

Бросил их в корзину.

— Что вы делаете! — воскликнула Марина.

— Вот где ей место, твоей телеграмме. Ничего мы им не отдадим. Только дурак отдает то, что само в руки приплыло.

— Но ведь я обещала!

— Беру этот грех на свою душу, Ты обещала, а я запретил.

— Нет, Степан Сергеевич, так нельзя.

Ковшов сдвинул брови.

— Указывай мне еще тут, чего можно и чего нельзя… Что ты за человек, Марина, не понимаю. Только я приехал — сразу в драку. Иди работай! Дай хоть денек прожить спокойно.

Но Марина не уходила.

— Надо отправить телеграмму, Степан Сергеевич, — настаивала она с упорством отчаяния.

— Убирайся ты отсюда прямым ходом! — вскричал выведенный из себя Ковшов. — Сказано — нет!

Нет?.. Этот смешной старый Марков пошел ей навстречу. Он считает ее честным человеком. А она…

Нет, если сейчас уступить Ковшову — значит кончено. Если есть вообще какая-нибудь граница, дальше которой нельзя идти, то вот она, эта граница, — здесь!

Снова отпечатав на машинке текст телеграммы, Марина понесла ее на подпись директору завода. Может быть, удастся обойти Ковшова.

— А почему я? — удивленно посмотрел на нее директор. — Есть же начальник отдела.

Знает уже, что Ковшов приехал!

— Он не хочет.

— Странно… Он не хочет подписывать, а вы несете ко мне?

— Иван Васильевич, если вы не подпишете… Если вы не подпишете…

У Марины дрожали губы.

— Что случилось?.. Что вы молчите?.. Ну-ка, садитесь сюда. Выкладывайте, что произошло…

Больше часа просидела Марина у директора завода.

Несколько раз в кабинет заходила секретарша, напоминала, что директору надо ехать в горисполком, но он только нетерпеливо отмахивался.

А когда Марина ушла, неся в вытянутой руке, как боевое знамя, подписанную директором телеграмму, он вызвал секретаря и сказал:

— Позвоните в горисполком и сообщите, что я приеду позже. И вызовите ко мне Ковшова. Немедленно!

Ковшов вернулся от директора после конца рабочего дня. В отделе снабжения уже никого не было. Одна Марина возилась с бумагами: она решила дождаться начальника отдела.

Ковшов остановился напротив нее и, заложив руки за спину, долго стоял и молчал. Марина не решалась поднять головы.

— Так, — процедил сквозь зубы Ковшов. — Так… Значит, жаловаться, кляузничать… На меня… Значит, все, что я для тебя сделал, побоку. Так…

Он бросал в нее слова, словно тяжелые камни.

— Ой, зачем вы так говорите, Степан Сергеевич!

— Значит, все побоку, — продолжал он с едва сдерживаемой яростью. — Значит, змею в отделе пригрел…

Чем дольше он говорил, тем смелее смотрела Марина ему в глаза. Он так неправ, так вопиюще неправ!

— И ты думаешь, что тебе все сойдет с рук? — говорил Ковшов, наклонив голову и чуть покачиваясь. — Ты меня еще плохо знаешь. Придавлю ногтем — и нет тебя.

Грузно ступая, он прошел к себе.

— Хромченко! — почти сразу же раздался оттуда его голос.

Марина вошла в кабинет. Ковшов сидел за письменным столом и тяжело дышал, держась за грудь.

— Вам плохо, Степан Сергеевич? — кинулась она к нему.

Он остановил ее движением руки.

— Я позвал вас, Хромченко, чтобы сообщить о новом назначении, — официальным тоном произнес Ковшов. — Вы хорошо поработали за время моего отсутствия. С завтрашнего дня я хочу вас назначить начальником группы химикатов. Пасечник переводится в другую группу… Директор не возражает… Согласны? Подумайте, Хромченко. Очень ответственная должность. Чуть недосмотрели — и завод останавливается. По вашей вине. Понимаете, чем это пахнет — остановка завода по вашей вине?

В глазах начальника отдела Марина прочла вызов и предостережение.

Отказаться? Ведь поскользнешься — пощады не будет…

Нет, нельзя! Дело не в ней, не в их отношениях. Главное — завод.

Марина глубоко вздохнула:

— Понимаю, Степан Сергеевич… Я согласна. Можно идти?

Марина повернулась и вышла из кабинета, почти физически ощущая на затылке тяжелый, сверлящий взгляд.

Борис Полевой

ПРАКТИКАНТ

Дело было ночью, когда со всех объектов строительства в приземистое здание управления поступили сведения о сделанном за день. В этот час начальник стройки, известный советский инженер, собирал у себя руководителей районов и своих ближайших помощников, чтобы наметить и обсудить главные задачи завтрашнего дня. Короткие ночные совещания и здесь назывались «заседаниями военного совета», и в шутливом названии этом была правда, ибо напряженная жизнь строительства напоминала картину наступления, и это мирное трудовое наступление, все нарастая и ширясь, велось день и ночь.

Так вот, в поздний час мы попросили у начальника дать человека, который мог проводить нас на один из объектов, где утром ожидались важные производственные события. Начальник потер большой, рабочей рукой высокий лоб и сказал задумчиво:

— А знаете, придется, пожалуй, ехать без провожатого. Весь мой народ должен быть тут, на совещании. Впрочем, — и в его спокойных больших, стального цвета глазах вдруг мелькнула лукавинка, — впрочем, есть один человек… очень серьезный товарищ… только…

Он позвонил и сказал пожилой секретарше, бесшумно возникшей в дверях:

— Пригласите ко мне практиканта. Если ушел, пошлите за ним машину, — и, обернувшись к нам, добавил: — Только уговор: вслух не удивляться и провожатого нашего вопросами о его личности не смущать. Я потом сам все объясню.

Усталое лицо начальника сохраняло прежнее холодно-деловое выражение, но глаза его смеялись уже откровенно.

В это время дверь открылась, и из-за портьеры появилась щупленькая фигура подростка в ватнике. Слишком большой по размеру ватник сидел на нем, как водолазная рубаха, а рукава его были даже закатаны. На вид вошедшему можно было дать лет четырнадцать, но лицо его, совсем еще детское, было необычайно серьезно, и это взрослое выражение как-то особенно не вязалось с носом пуговкой, густо поперченным крупными золотыми веснушками, с пушком на щеках.

— Вот, познакомьтесь — Константин Ермоленко, наш практикант. Костя, отведите товарищей на шестой объект. Все им покажете.

Необыкновенный практикант кивнул головой. По-видимому, выполнять подобные поручения было ему не в диковинку. Мальчишеским жестом он поддернул брюки и при этом серьезно сказал:

— Хорошо. Прошу за мной.

Проводник оказался бесценным спутником. Он всю дорогу рассказывал о строительстве; точнее, не рассказывал, а толково отвечал на вопросы, и ни один из них не застал его врасплох.

Строительство он знал отлично, и знал именно то, что могло показаться интересным новичкам. Память у него была поразительная.

Впрочем, относясь к своему делу очень ответственно, он не вполне доверял памяти и иногда лез в карман, извлекал замурзанную и истертую записную книжку и уточнял по ней названия и цифры.

Но особенно в нем подкупало то, что он как бы сросся со стройкой — думал о ней, как о чем-то своем, личном. На нас, людей, впервые попавших сюда, смотрел снисходительно и считал долгом все пояснять в популярных сравнениях.

Так мы узнали, что намывная плотина похожа на горный хребет, что машины бетонного завода переваривают в день больше, чем целый состав цемента, что если вытянуть в одну нитку всю металлическую арматуру, которую предстоит заложить в тело сооружений, то получилась бы стальная полоса, которой можно было бы опоясать земной шар.

На стройке его знали и, должно быть, любили. Кое-кто из встретившихся инженеров — правда, не без легкой усмешки — поздоровался с ним, а шофер тяжелого бензовоза, поравнявшись с ним, притормозил и, высунувшись из кабины, крикнул:

— Не на поселок ли, Константин Николаевич, путь держишь? Влезай в кабину, подкину до бетонных.

Когда же мы поднялись на гребень плотины и огни стройки засверкали внизу так густо, будто обильные осенние звезды, отраженные в черной воде, наш юный проводник стал просто поэтом. По каким-то одному ему видимым признакам угадывая сооружения в россыпи огней, он говорил о них так, будто перед ним простиралось уже и неоглядное море, созданное руками человека, и огни маяков на концах волнорезов, и аванпорт, и убежища кораблей от бури и сами корабли, поднимавшиеся и опускавшиеся в шлюзах.

Должно быть, его маленькое увлекающееся сердце так было полно всем этим, что он действительно видел во тьме, прикрывавшей сухую изрытую степь, все эти сооружения, известные пока только по чертежам и эскизным проектам. Когда же он обо всем этом говорил, показывая то туда, то сюда тоненьким мальчишеским, перепачканным чернилами пальцем, на его лице сияла такая радостная вера, что им можно было залюбоваться.

Помня обещание, мы не стали расспрашивать нашего провожатого ни о чем, лично его касающемся, хотя маленький энтузиаст все больше интересовал нас. Простившись, мы искренне поблагодарили его за содержательную беседу, за помощь и с нетерпением двинулись в кабинет начальника, окна которого были все еще освещены.

— Ну как? — спросил тот, поднимая от бумаги глаза.

— Замечательно!

— Я не об этом. Это само собой… А как наш практикант: пояснил, показал?

— Ради бога, объясните, где вы откопали такого чудесного парнишку?

В усталых глазах строителя опять засверкали ласковые лукавинки.

— А хорош, правда? Ему сейчас пятнадцатый год. В его возрасте мы еще в бабки играли. А он — живая энциклопедия стройки. Все знает, всем интересуется, во все встревает.

— А почему его зовут практикантом?

Строитель некоторое время перебирал бумаги, потом отодвинул их, как бы решив, что трудовой день, затянувшийся чуть ли не до рассвета, закончен, и, откинувшись в кресле, не торопясь, со вкусом рассказал историю Константина Ермоленко, которого все на стройке, даже официальные люди, звали «практикантом».

История неожиданно оказалась совсем не замечательной. Много людей устремляется сейчас на стройки, что вырастают в глуши, вдалеке от больших городов. Одних влечет благородное желание положить свой кирпич в исторические сооружения; других — романтический пафос созидания; третьи считают, что на этих стройках они получат возможность лучше проявить свои способности; четвертых влекут новые профессии, гигантская техника; пятых — и такие есть — тянет к длинному рублю. Отделу кадров приходится ежедневно отвечать на сотни письменных предложений. Десятки специальных людей принимают заявления и оформляют на работу тех, кто приезжает, как тут говорят, «самотеком».

В этом самотеке прямо на место стройки прибыл и окончивший шестой класс Константин Ермоленко. Он решил тоже участвовать в строительстве и в первый же день каникул отправился на пароходе. Нужно честно сказать: он сел без билета и был с позором ссажен на ближайшей пристани. Но дорожные неприятности не охладили его пыла. Двигаясь где пешком, где на попутных грузовиках, он добрался до места работ, отыскал контору отдела кадров.

Ему отказали, резонно заявив, что он мал. Мальчик пробился к начальнику отдела, показав ему передовую комсомольской газеты, призывающую молодежь идти настройки. Даже передовая, смутившая юное сердце, не произвела впечатления на начальника кадров. Он был неумолим. Но и новый отказ не укротил мальчика. Он проник в управление, в приемную начальника стройки.

— И вот секретарь докладывает: такой-то просит принять, — рассказывал начальник с усталым, неподвижным лицом и будничным, деловым тоном. — Отвечаю: «Вы же знаете, что я наймом на работу не занимаюсь». — «Очень вас прошу, примите». Надо вам сказать, что секретарь у меня — женщина строгая, отнюдь не сентиментальная. А тут даже голос просительно дрожит. Вижу: что-то сверхобычное. «Зовите». И является. Это он сейчас большой ватник носит, чтобы взрослее казаться, а тогда вошел маленький парнишка — и заметьте, с достоинством вошел, — и жалуется, что его не берут на работу. Говорю: «Правильно не берут! Опоздал родиться лет на пять». Подает газетку, которая совсем у него истрепалась. Вижу, тяга совершенно неистребимая. Фанатик какой-то. Убеждаю: «Не торопись, на твой век строек хватит, тебе учиться надо. Завтра у меня самолет в Ростов идет — вот домой тебя и отправлю… Никогда не летал? Ну вот, полетишь». Куда там полетаешь! Он вдруг заявляет: «Вы студентов на практику принимаете? Вот и меня возьмите практикантом, на время каникул». Этим он меня и победил. Ну, думаю, была не была — в нарушение всех правил возьму. И взял курьером. А он, видите, как-то сам собой в порученцы выдвинулся. Светлая голова! А память какая!

И когда уже совсем перед рассветом мы вышли из темного здания на пустые улицы нового, недавно раскинувшегося в степи поселка, знаменитый строитель, жадно вдохнув свежий степной, горько попахивающий полынью воздух, сказал с мечтательной улыбкой:

— А каких они дел наворочают, вот такие-то, когда вырастут и возмужают?!

1951

ПОДРУГИ

Вечером в красном уголке женского общежития курсов, на которых готовились строители, девушки сидели вокруг большого, покрытого кумачом стола и, сдвинув в сторону газеты и журналы, обычно лежавшие на нем, старательно писали. Накануне на комсомольском собрании было решено, что каждая пошлет письмо в родной край подружкам и приятелям, расскажет о своей учебе и позовет на великую стройку. И вот теперь, когда перья скрипели вовсю и авторы, вздыхая от усердия, красочно описывали, кто как мог, гигантские строительства, где им еще только предстояло работать, — дверь, ведущая из коридора, стала медленно, со скрипом открываться, и в ней появилась тоненькая девушка с деревянным баульчиком в руке.

— Где здесь директор курсов?.. Мне нужно подать заявление о приеме, — робко сказала она.

— А он вот тут, под столом сидит, — бойко отозвалась шустрая курсантка с рыженькими, туго заплетенными косичками и поспешила вознаградить себя за шутку звонким, задорным смешком.

Но ее никто не поддержал. Из-за стола поднялась маленькая черноглазая девушка с мелкими, но очень четкими чертами лица и той складкой у ярких, еще по-детски припухлых губ, какая бывает у людей волевых, целеустремленных. Сдвинув темные брови, она посмотрела на шутницу так, что та сразу стушевалась, и протянула вошедшей небольшую, но сильную руку.

— Маша, — отрекомендовалась она и прибавила: — Мария Болдырева, курсантка… А заявление, девушка, надо подавать не директору, а в канцелярию… Это тут, недалеко… Вот что: вы, девчата, пишите, а я ее провожу.

Всю дорогу Маша рассказывала новенькой о строительстве, рассказывала так, будто сама все проектировала и строила. Но когда новенькая спросила Машу, по какой специальности та будет работать сама, Маша смутилась и призналась, что насчет профессии она еще не решила. Девушки все больше учатся на лаборанток, геодезисток, десятников, а ей вот хочется непосредственно участвовать в стройке, но в качестве кого, она еще не знает. Пока идет общая подготовка, она приглядывается.

— А я буду электросварщицей, — сказала новенькая, и произнесла это так уверенно, что от недавнего смущения у нее не осталось и следа. Победно взглянув на свою черноволосую спутницу, она пояснила: — Это у меня мечта. Электросварка! Здорово! Вот металл — два бруска. Ты приближаешь к ним электрод, яркая-яркая молния — и вместо двух один цельный. Он скорее разломится в новом месте, чем разойдется по шву… Ух, сила! И она у тебя в руках. Нет, я только в электросварщицы!

Короткий разговор по пути в канцелярию курсов решил судьбу обеих девушек — Марии Болдыревой и Зои Поляковой, как звали новенькую. Они обе начали учиться электросварке, стали неразлучными.

В общежитии они разместились на соседних койках, в классе сидели на одной скамье, вместе готовили уроки, в свободные вечера читали друг другу вслух новые повести и романы из толстых журналов, а когда девушки и ребята из их группы гурьбой направлялись на концерт, в театр, в кино или просто «поскользить» по Волге на лодках, Зоя не шла, если Маше было некогда, и наоборот.

И хотя Маша, приехавшая на курсы из далекого ростовского колхоза, где она была бригадиром и комсоргом, совсем не походила на Зою, коренную сталинградку, работавшую до курсов на Метизном заводе, где она и заинтересовалась электросваркой, дружба их, возникшая от общего интереса к новой, обеим им полюбившейся профессии, стала такой прочной, что их инструктор, пожилой рабочий, прозвал их «двоешками», и все шутил, что выдумает для них спаренный сварочный аппарат, чтобы они и работать могли рядышком.

Учились подруги отлично. Новой профессией овладели так быстро и прочно, что, когда вся группа курсантов прибыла на производственную практику на строительство Цимлянского гидроузла, производственники нашли возможным оставить их обеих на работе еще до окончания курсов.

Раздумывая в дни учебы о стройке, где им предстояло работать, девушки представляли себе ее в виде огромных, еще не завершенных, но уже красивых сооружений. Поначалу вид строительства их удивил и, что там греха таить, разочаровал. То, что они увидели, прибыв на знаменитую теперь Цимлу, представляло тогда некрасивые массы развороченной, вздыбленной земли, напоминавшей лунный ландшафт из учебника. Среди этих холмов, гряд и гор вспаханного грунта грудились тысячи людей и сотни непонятных машин. А когда доводилось возвращаться с работы ночью, они видели кругом такое скопление электрических огней, будто Млечный Путь осыпал степи своими бесчисленными звездами.

Арматурный завод, на котором они теперь работали, сам по себе представлял одно из чудес строительной техники. Здесь по кускам, по блокам изготовлялись стальные скелеты для бетонной части плотины, для шлюзов, волноломов, причальных стен. Машины переносили, укладывали, резали, сгибали металл, придавали ему нужные формы, вновь переносили к местам сварки, а потом уже в виде готовых арматурных блоков и конструкций бережно поднимали и грузили на платформы.

Все здесь было грандиозно, а один сварщик, с которым девушки робко заговорили, сообщил подругам, любуясь их смущением, что если сложить вместе один за другим все стальные стержни, которые заложены в тело сооружений гидроузла, то длина этой общей металлической полосы будет пятнадцать тысяч километров. Но завод был своеобразный: он не имел стен, и крышей ему служило небо. Издали он походил на склад металла.

Влюбленность в свое, пусть даже маленькое и незаметное, дело — характерная черта большинства работающих на наших замечательных стройках. Это чувство сроднило подруг с их новыми товарищами по сварочному цеху. Опытные сварщики взяли девушек под свое покровительство, стали учить их особенностям работы на стройке. Поначалу сварщики делали это с шутками и прибаутками. Между собой рабочие называли девушек то малявками, то пигалицами. Подруги и сами знали, что их маленькие фигурки в огромных, не по росту, брезентовых робах с закатанными рукавами и штанинами и в самом деле выглядят, вероятно, довольно курьезно. На шутки они не обижались. И понемногу шутки стали стихать. Это началось, когда выработка «малявок» начала подтягиваться к выработке квалифицированных рабочих.

Произошло это, конечно, не сразу. Нелегко было девушкам привыкнуть работать под открытым небом: летом — под палящим солнцем или под ударами песчаной бури, которая секла лицо и точно булавками колола шею, руки, а зимой — под острым, холодным ветром.

Но смелая, одухотворенная юность чего не преодолеет! Трудности только закаляют мужество.

Зимними вечерами, вернувшись с работы в общежитие, съежившись у раскаленной печурки и чувствуя, как в благодатном тепле отходит окоченевшее тело, подруги тихо, чтобы не мешать соседкам, шептали друг другу на ухо:

— Зоя, а я ведь видела суховей… Ох, и страшно же! Дохнет вдруг, словно из печи, и задует, задует… Станет темно, и все кругом на глазах сохнет, жухнет, свертывается, как трава возле костра. Трещины идут по земле. В горле першит. Песок на зубах… Жуткое дело! А тут мы его — стой, поганый, нет тебе больше ходу!.. Я, Зойка, даже как-то во сне видела — летом в сухую степь пришла вода, засверкали ручейки, земля напилась, почернела. И сразу будто все стало расти, зеленеть прямо на глазах. Будто и я расту тоже выше, выше, выше, до облаков. И сверху мне будто видно, что все кругом зеленое, сочное, веселое…

Девушка вздыхала, еще глубже засовывала в рукава озябшие руки, ближе склонялась к раскаленной железной печурке:

— Сейчас себе все это и не представишь. А ведь будет, будет…

— Нет, а я вот думаю… Вдруг — степь, и по ней пароход большущий, трехпалубный, какие у нас на Сталинградской пристани стоят. И мы с тобой на нем. Все пассажиры удивляются: «Ах, какой замечательный канал, ах, как это грандиозно, ах, какая красота!» А мы с тобой, Машенька, потихоньку радуемся. Наш он, мы строители… И еще интересно: учебники-то ведь тоже переделывать придется, и карты тоже… Сколько понаделаем новых рек, морей!..

В таких вот мечтах о недалеком будущем, в создании которого они обе посильно участвовали, две маленькие девушки черпали энергию и упорство, овладевая новой, сложной профессией.

Электросварка — дело, требующее тонкого знания. Надо уметь выбрать электрод по диаметру металла, знать, как регулировать напряжение, иметь и многие другие навыки. В это сложное дело Маша и Зоя вносили свою чисто девичью тщательность, аккуратность. Шов, наложенный ими, можно было отличить: он был ровный, точно выложенная по линейке рыбья чешуя. Труд постепенно становился искусством.

Здесь, в голой степи Подонья, где все открыто северным ветрам, зимы были особенно лютыми. Металл точно седел, покрываясь сухим инеем, и прочно прихватывал кожу, если кто-нибудь неосторожно прикасался к нему голой рукой.

Но стройка шла, темпы ее нарастали.

Бетонщики, несмотря на стужу, перевыполняли план. То и дело с плотины звонили на арматурный завод, требуя «нажать», «дать темп». Резкий степной ветер, завывая, кружил по сварочным плазам, где среди гигантских кружев готовой арматуры вспыхивали и гасли ручные молнии.

Подруги, одетые в «теплушки» под брезентовой робой, в стеганых шароварах, в валенках, с головами, замотанными шерстяными платками, похожие, по их собственным словам, «на две луковки», работали, стараясь не отставать от мужчин.

Когда ртуть в термометре падала особенно низко, начальник заходил в плаз и говорил:

— Кончайте! Греться, греться…

Девушки делали вид, что не слышат, благо за защитной маской нельзя было рассмотреть выражения их лиц. Но начальник повышал голос:

— Говорят вам — грейтесь! Приказываю, слышите?

Тогда поднимались защитные маски. На юных, совсем еще ребяческих лицах была мольба:

— Нам же не холодно, ну ни чуточки, честное же комсомольское!

Инженер отходил, что-то ворча под нос о сумасшедших девчонках, с которыми сладу никакого нет, и втайне гордился ими. Он особенно ценил в людях это умение за любимым делом все забывать. Но даже и он, видавший виды строитель, не уставал удивляться этим двум, таким еще хрупким с виду девушкам, их умению понемногу, но непрерывно наращивать производительность даже в тяжелых зимних условиях.

А девушки и в самом деле не чувствовали холода.

Работа спорилась, они испытывали подъем душевных сил, при котором человек ощущает полную меру своего мастерства. И когда, порой даже в январскую стужу, по девичьей привычке, та или другая поднимала маску и заглядывала в зеркальце, чтобы поправить волосы, она видела подчас частые бисеринки пота на переносице.

С настоящим мастерством пришло стремление к техническому творчеству. Свежий глаз всегда быстрее замечает несовершенства технологии. По мере роста квалификации подруг все больше раздражало, что часто приходится работать на пониженном напряжении. Конечно, это замечали и другие, но те, кто работал на арматурном заводе давно, смирились с этим, как с чем-то неизбежным. Девушек же это сердило, мешало им. И однажды, набравшись храбрости, они заговорили об этом на производственном совещании.

Чего там греха таить — поднимаясь на трибуну, Маша Болдырева робко посматривала в зал, боясь, что их высмеют. И в самом деле, когда она начала говорить, кто-то из сварщиков насмешливо бросил: «Нашла топор под лавкой!» А другой голос произнес: «Это ясно. Делать что?»

Мария остановилась и взглянула на подругу. Та ободряюще кивнула головой. Они уже давно обдумали, что надо сделать, и тут же предложили увеличить сечение проводов кабеля проводки. В зале вдруг настала тишина. Предложение было слишком простым, и многим показалось несерьезным. Но, к удивлению всех, сам начальник завода отметил его как особо важное. На следующий день монтеры уже меняли проводку.

С той поры подруг стали уважать. И хотя по-прежнему их, маленьких, тоненьких, в непомерных робах, странно было видеть среди нагромождений металла и конструкций, никто уже не звал их больше ни пигалицами, ни малявками. Даже опытные мастера стали захаживать к ним на плаз потолковать, посоветоваться.

Первый успех окрылил молодых сварщиц. Арматуры нужно было все больше и больше. Девушки убедились, что и тут, где все было таким продуманным, умным, можно и нужно это продуманное и умное постоянно совершенствовать и улучшать. И у них родилась мысль вести сварку сильными токами, или, как говорят сварщики, «на повышенных режимах». Это дало бы возможность значительно ускорить все работы.

Но какое же для этого требовалось мастерство!

— А что, если все-таки попробовать, Машенька? — все настойчивее возвращалась к этому делу Зоя, когда они после смены, умывшись и переодевшись в цветастые платья, спешили домой, обе изящные и хорошенькие, совсем не похожие на тех, какими они выглядели в неуклюжих брезентовых спецовках.

— Ой, Зойка, страшно! — отвечала рассудительная Маша. — Ведь это как же тогда варить надо! Чихнешь — шов в сторону ушел, комара сгонишь — бугорок, а то и прожог. Не моргни!

— Зато как быстро! Попробуем, а?

— А если провалимся?

— Надо же кому-нибудь начинать. Всегда кто-нибудь да начинает.

Доверив свою мысль все тому же инженеру, которого они, после того как он поддержал их на совещании, стали считать своим другом, девушки, к общему удивлению, рискнули начать сварку на повышенных режимах.

Сначала это новшество всех удивило и даже раздражило: головы закружились, зарываются девчата. Потом те, кто поинициативнее, стали приглядываться: выработка сразу выросла чуть не наполовину. Попробовали другие — получается. Постепенно смелый почин девушек захватил весь сварочный цех.

Подруги и не заметили, как стали знаменитыми. Однажды они шли мимо клуба и на красном щите, где каждый месяц вывешивались портреты лучших людей, увидели два лица, показавшиеся им знакомыми. Клубный живописец, по-видимому, не отличался могучим талантом. Лица были похожи одно на другое и мало соответствовали оригиналам, но подписи под ними и то, что эти два девичьих лица были рядом на щите, неопровержимо говорили, что тут, на Доске почета, изображены именно они — Мария Болдырева и Зоя Полякова.

— Ой, и чучелки-то мы какие тут! — прыснула было смешливая Зоя.

Маша, серьезная и задумчивая, стояла у Доски:

— Не смейся! Видишь — написано: лучшие электросварщицы. Ты подумай, как мы теперь работать-то должны!

Обнявшись, они пошли по поселку, советуясь, как же отблагодарить за оказанную честь. Они так увлеклись своим разговором, что прошли даже мимо почты, заходить куда в последнее время стало для них привычным, так как ежедневно в их адрес приходили письма со штемпелями разных советских городов.

Да, они и не заметили, как труд, который стал сущностью и радостью их жизни, вознес их, окружил ореолом славы, сделал известными не только среди строителей, но и по всей стране. Не замечая этой своей известности, девушки удивлялись: почему им столько пишут, чем они заслужили такое внимание?

Письма шли отовсюду. Чаще всего на конвертах значился лаконичный адрес: «Цимлянский гидроузел. Болдыревой и Поляковой». Почтальон приносил корреспонденцию прямо на работу. И в перерыв, наскоро закусив, девушки торопливо вскрывали конверты.

И как хороши были эти человеческие документы — свидетельство внимания и любви народа к стройкам и к людям, которые их создают!

Маша и Зоя как-то познакомили меня со своей почтой за один день. Моряки Владивостокского порта, женщины-рыбачки из-под Мурманска, студент из Калининграда, группа лесорубов из Карелии слали девушкам приветы, поздравляли с производственным успехом, о котором они узнали из газет, просили написать, как идет строительство. Школьники-десятиклассники из Пензы интересовались, можно ли будет, получив аттестат зрелости, пойти на курсы строителей и где такие курсы есть. Солдаты советских войск, несущие гарнизонную службу за рубежом своей родины, сообщали, что на чужбине они думают о стройках коммунизма, мечтают, демобилизовавшись, приехать сюда на работу. Сварщик из Воркуты прислал чертежик и описание своего метода сварки в подвижных кондукторах. Он выражал надежду, что его совет поможет подружкам достигнуть новых успехов. Мать трех сыновей, погибших в дни войны, называла их своими дочерьми и благословляла трудиться во имя мира. Комсомольская организация Свердловского института просила их выслать описание всех методов сварки.

Писем приходило все больше и больше. Читая их, подруги все время ощущали связь со всей страной, со всеми советскими людьми. И, окрыляемые этой замечательной, вдохновляющей связью со своим великим народом, девушки аккуратно отвечали и рыбачкам из Мурманска, и школьницам из Пензы, и советским солдатам из далеких гарнизонов, и воркутинскому электросварщику, и матери трех погибших сыновей — всем своим корреспондентам.

Они писали: стройка идет, она близка к завершению; они обещали сделать все возможное, чтобы ускорить работу; они звали неведомых своих друзей готовиться к путешествию по новому, великому водному пути, который будет обязательно готов в срок, назначенный правительством. Они в этот срок беззаветно верили, они к этому стремились всеми силами своих юных, неукротимых душ, закалявшихся во вдохновенном труде.

1951

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

По чаше котлована неторопливо двигались двое: русоволосый сероглазый молодой человек, почти юноша, с книжкой в руке, и другой — пожилой, сухощавый, подобранный, с черными острыми и внимательными глазами.

Строительство, не знающее покоя ни днем, ни ночью, кипело вокруг них. От бетонных заводов в разные стороны непрерывно, точно ленты какого-то огромного конвейера, двигались вереницы самосвалов с кузовами, наполненными до самых краев густой серой массой. Гребень плотины щетинился лесом арматуры и весь сверкал острыми вспышками электросварки. На дальнем, еще не покрытом бетоном краю котлована множество экскаваторов, скреперов, бульдозеров рвало, передвигало, выравнивало массы земли. Туго изгибаясь, уходила далеко в степь земляная насыпь.

Десятки тысяч рабочих, управляющих большими и сложными машинами на всем этом огромном пространстве, рыли землю, возили и укладывали бетон, насыпали плотину, и вся долина до самого горизонта содрогалась от могучих звуков — гудков автомашин, лязга экскаваторных ковшей, свиста паровозов, грохота паровых молотов.

Но двое, о которых мы начали речь, совсем не терялись в массе людей, занятых сложным трудом. Тут, в облаках жаркой и липкой цементной пыли и бензиновой гари, они шли чисто выбритые, принаряженные в праздничные костюмы. Со всех сторон их дружески приветствовали.

— Евгению Петровичу! — кричал шофер, высовываясь из кабинки запыленного автосамосвала.

— Привет Симаку! — слышалось из группы рабочих, выравнивавших бетон на откосе котлована.

— Миллионеру — наше комсомольское! — произнес молодой голос в самой чаще стальных арматурных конструкций.

Молодой человек, который, по-видимому, уже давно привык к такому отношению окружающих, отвечал на приветствия светлой и немного застенчивой улыбкой. Его пожилой спутник с достоинством оглядывался по сторонам, но глаза его удовлетворенно щурились. Он то и дело трогал рукой густую щетинку аккуратно подстриженных усов и говорил вполголоса:

— Знают тебя тут, Женя… Вижу, знают… Заслужил…

Молодой, улыбаясь все той же застенчивой улыбкой и сжимая локоть спутника, отвечал:

— Ваша выучка, Андрей Петрович! Вам честь. Вам спасибо!

Пожилой откашливался и отрицательно мотал головой:

— Будет тебе, будет… Я человек скромный…. Я под своей Хром-Тау до старости копаться буду. А ты вон на какой простор выскочил… Ребята-то вон, слышь, говорят: миллионер…

Он покашливал, хмурясь, но черные глаза его сияли, и как он ни старался, ему не удавалось согнать с лица выражение радости.

Пройдя забетонированную долину, они поднялись на крутой откос, на котором стоял экскаватор «Уралец». Остановились возле машины и незаметно для тех, кто находился внутри, в кабине, понаблюдали, как экскаватор, точно играя, бросал в кузов самосвала по три кубометра земли за один раз.

— Мой, — проговорил молодой.

— Вижу, — отозвался старший и показал на надпись. На борту экскаватора было выведено:

«С 7 ноября 1949 года по 6 сентября 1951 года экскаватор вынул из котлована 1 000 000 кубометров земли».

В это время в кабине их заметили. Поднятый ковш на миг застыл в воздухе. Из окна высунулось разгоряченное работой лицо:

— Встретил?.. С приездом, Андрей Петрович!

Экскаватор сделал поворот, отнес землю в кузов очередного самосвала. Теперь из окна и дверей кабины выглядывал весь экипаж. Раздались голоса:

— Ну, как строечка? Нравится вам, папаша?

— Учеником довольны?

— Что скажете о наших масштабчиках?

Пожилой человек стащил с головы форменную горняцкую фуражку, пригладил черный с проседью бобрик и, отвернувшись, вытер глаза.

— Ох, и ядовитая у вас тут пылища, Женя! От цемента, что ли? А ведь, верно, и меня тут вроде знают. Видать, и впрямь ты обо мне тут рассказывал.

— А как же иначе? Ведь вы меня на машину посадили… Они — мои ученики, а я — ваш. Вы им вроде дедушка.

Теперь стоит рассказать об отношениях между Евгением Петровичем Симаком — знатным человеком стройки коммунизма — и старым экскаваторщиком с рудника Хром-Тау Андреем Петровичем Бояринцевым, приехавшим сюда в отпуск из далекой Актюбинской области, чтобы своими глазами взглянуть на невиданные работы…

Когда, демобилизовавшись из армии, Евгений Симак в конце 1945 года вернулся в степной поселок Хром-Тау, Андрей Петрович Бояринцев был на руднике самым знатным человеком. И объяснялось это не только тем, что он работал на новой машине «Уралец», недавно привезенной в эти края, и даже не тем, что он отлично знал свое дело. На руднике каждому мальчишке было известно, что этот пожилой молчаливый человек был одним из лучших экскаваторщиков на строительстве Рыбинского гидроузла, а в дни войны со своей машиной выезжал на фронт и там, на передовой, под бомбами и снарядами бесстрашно копал траншеи и противотанковые рвы. Так что трудовая слава Бояринцева была умножена славой боевой. И как-то так сразу получилось, что, вернувшись на рудник, Евгений Симак сразу потянулся к этому человеку.

Симак работал электриком. Он обслуживал экскаваторы рудника. Мощные машины, каждая из которых заменяла сотни рудокопов, нравилась ему, привыкшему на войне обращаться с могучей техникой. Но больше всего ему нравился «Уралец» Бояринцева. Подолгу простаивал он за сиденьем старого экскаваторщика, наблюдая, как тот точным и легким движением рук спокойно и уверенно управляет машиной.

Старый экскаваторщик, который, подобно всем истинным мастерам, любил учить молодежь, сам исподволь приглядывался к любознательному электрику. Он чувствовал: из этого человека будет толк.

Как-то в минуту отдыха, вытирая масло с рук, Андрей Петрович, будто невзначай, бросил молодому электрику:

— Ты бы, Женя, попробовал рычагами-то поиграть. У тебя пойдет.

И Евгений Симак стал обучаться новому делу. Учился он прилежно. «Уралец» со своей сложной системой управления, со своим умным взаимоотношением частей чем-то напоминал ему боевую машину, с которой он сроднился за годы войны.

Андрей Петрович Бояринцев был терпеливым учителем, а Евгений Симак оказался отличным учеником. Он старался перенять у старого экскаваторщика не только знание дела, но и все тонкости его приемов — то, что составляет суть и душу мастерства.

Через месяц Евгений Симак был уже машинистом, через полгода — одним из передовых экскаваторщиков рудника. Его назначили сменщиком к Бояринцеву. Учитель и ученик соревновались. И когда ученик иной раз обгонял учителя, тот утешал себя тем, что сам открыл в Симаке мастера и привил ему любовь к машине.

— Не я вас — вы сами себя обгоняете. Ваша выучка, ваше мастерство, — шутил Евгений, не только уважавший, но и любивший своего учителя.

Молодой экскаваторщик жил полнокровно. Он много работал, но тянулся и к знаниям: с увлечением постигал по первоисточникам историю большевистской партии, иногда часами просиживал за новой книгой; был секретарем комсомольского комитета, членом обкома комсомола. И подружился он с дочерью своего учителя — Олей Бояринцевой, с которой вместе ходил на концерты, спорил о прочитанных книгах, о жизни, о планах на будущее.

Но таково уж наше советское юношество: ему всегда мало достигнутого, оно все время стремится вперед, к новым, более трудным делам. Сейчас, когда Евгений был признан на руднике одним из лучших экскаваторщиков, девять классов средней школы, оконченные им до войны, показались ему совсем недостаточным образованием. Он решил продолжить учебу и, посоветовавшись со своим учителем, сменщиком и другом Бояринцевым, отослал документы в Ленинградский горный техникум. Летом 1949 года товарищи по бригаде и Оля провожали его. Они желали ему успехов, просили писать из Ленинграда.

Но писем от него долго не было. Экскаваторщик Симак, гордость рудника Хром-Тау, на некоторое время исчез, и даже Оля Бояринцева не знала, где он. Уже осенью пришло на рудник письмо — но не из Ленинграда, а с Дона, из малоизвестной еще тогда станицы Цимлянской. Евгений писал, что жизнь его «неожиданно перешла на другие рельсы», что он не учится, работает на таком же «Уральце», как дома, работает в таких местах, названий которых, кроме местных людей, пока еще никто, пожалуй, и не знает, но некоторые скоро будут известны всему миру.

Между хутором Ново-Соленовским и рудником Хром-Тау завязалась оживленная переписка. Вскоре товарищи из бригады Симака узнали, почему он оказался так далеко от Ленинграда. А дело было так. Прибыв в Москву и направившись на Ленинградский вокзал за билетом, Евгений встретил знакомого с «Уралмаша». Этот человек когда-то на руднике монтировал экскаватор «Уралец». Он сказал, что едет на Дон и вслед за ним большой скоростью идут туда же части «двухсотки» — экскаватора «Уралец» № 200, который ему и предстоит там монтировать. Он рассказал, что среди донских плавней и прибрежных озер, в зарослях вербы и тала, тысячи строителей уже приступили к созданию Цимлянского гидроузла, который будет одним из крупнейших в мире. Свердловский монтажник так ярко описал перспективы стройки, величие и большевистскую смелость идей строительства канала и всей оросительной системы, что Евгений, человек думающий и тоже увлекающийся, был пленен его рассказом. И поехал Симак из Москвы уже не в Ленинград, не в техникум, а на Дон.

Евгений Симак прибыл на строительство раньше, чем здесь появились части «двухсотки», следовавшие товарным составом. Он помогал такелажнику сгружать детали с платформы, вместе с монтажником собирал машину и 26 октября (он точно запомнил этот день) самоходом привел ее на просторный пустырь, которому суждено было стать основным котлованом.

В день 32-й годовщины Великого Октября, 7 ноября 1949 года, экскаватор «Уралец», на котором работал Евгений Симак, выбрал со дна будущего котлована первый ковш грунта.

Возвращаясь вечером домой по улицам строящегося поселка, над которым степной студенческий ветер трепал красные полотнища флагов, Евгений Симак дал себе слово заставить вверенный ему стальной гигант раскрыть все свои возможности и отдать стройке всю свою мощь.

В тот же день он написал первое письмо Оле и сообщил о своем решении остаться на строительстве. И еще написал он, что когда-нибудь, когда строители обживут эти суровые края, переедут из палаток и бараков в квартиры нового поселка, который уже строится, он надеется увидеть ее здесь женой, другом, товарищем по работе, хозяйкой своего дома. Там, на руднике Хром-Тау, возвращаясь, бывало, вечером из клуба, они подолгу ходили взад и вперед по улицам, говорили, молчали, опять говорили, но ни разу Евгений не решался сказать девушке то, о чем написал в своем первом письме из неизвестного хутора Ново-Соленовского.

В следующих письмах Евгений сообщал друзьям, что из таких же как и он, приехавших сюда из разных концов страны людей сколотилась отличная бригада. Он писал, как придумал и ввел в дело своеобразный погрузочный конвейер из мощных самосвалов, о том, как втянул в соревнование десятки шоферов, обслуживающих его экскаватор, сделал их своими помощниками и товарищами. Он держал друзей в курсе всех своих нововведений.

А с рудника на новостройку тоже шли письма. Друзья писали, что далекое строительство становится им близким, что они гордятся им, читают его письма вслух в обеденный перерыв, стараются применить на руднике его опыт, добытый на великой стройке.

Однажды Евгений написал друзьям, что ему удалось довести выработку на своем экскаваторе до 3300 кубометров грунта в смену. Этот рекорд привел всех в восторг на руднике Хром-Тау. Бояринцев в ответном письме сообщил, что он такой выработки на своем «Уральце» еще не достигал. Оля приписала к письму отца, что вся поселковая молодежь мечтает о том, как бы поехать к нему, и что лично ее, Олю, не пугают ни морозы, ни неудобства бивачного жилья, о которых он сообщает. Это письмо многое решило.

Ольга приехала на хутор Ново-Соленовский, который к тому времени уже стал известен не менее любого города. Все экскаваторщики, свободные от работы, отметили это событие. Воскресенье, когда Евгений Симак, как тут говорят, «играл свадьбу», было самым шумным и веселым в молодом поселке строителей.

Время шло, связь строительства с далеким рудником усиливалась. В Хром-Тау — правда, с двухнедельным опозданием, но во всех подробностях — узнавали обо всем, что происходит в Ново-Соленовском. Рудничные экскаваторщики, да и сам Андрей Петрович Бояринцев, читали письма Симака, как страницы учебника. Когда Евгений вынул миллионный кубометр земли и земляки его узнали об этом из центральных газет, на стройку пришла телеграмма:

«Весь рудник поздравляет дорогого строителя коммунизма. Гордимся, радуемся, желаем успеха. Пью твое здоровье. На отпуск выезжаю смотреть твои дела. Бояринцев».

…И вот они ходят по стройке, эти два человека, влюбленные в свою профессию, молодой и старый, высокие мастера своего дела.

Знакомые и незнакомые Евгению люди здороваются с ними. Старик доволен славой ученика. Оглядываясь кругом, шепчет:

— Экие махины, экий размах!.. Только при советской власти такое возможно…

Они смотрят в степь, где, поднимая пыль, работают стальные гиганты, и сквозь зыбкое марево, колеблющееся над разогретой землей, как рачительные хозяева, обозревают плоды трудов своих. Старик почему-то щупает орден Трудового Красного Знамени, висящий на лацкане пиджака, запорошенного бетонной пылью, и тихо говорит:

— А ведь, пожалуй, я и в коммунизме поживу. Как ты, Евгений, полагаешь, а?

1950

Анатолий Мошковский

СЕМКА — МАТРОС НА ДРАГЕ

Валяясь в постели, Семка еще не знал, чем займется сегодня. Но только вскочил он с койки, зашнуровал ботинки, как все стало ясно: конечно же, он побывает на драге! Надоело собирать в дальних падях голубику и клюкву, искать съедобную черемшу и дикий лук на склонах сопок. И даже к геологам в экспедиции бегать за десять километров и то наскучило.

Драга работала километрах в пяти от поселка. Круглые сутки грохотала она, подрывая скалистый байкальский берег и вымывая из раздробленной породы крупинки золота, или, как говорят старатели, металл. Почти все жители этого маленького поселка работали на драгах, и слово «золото» было для них таким же обыденным, как и «камень», «хлеб», «тайга». Посторонних на драгу не пускали. Однажды какой-то турист в пенсне захотел побывать на этой диковинной для горожан машине, но старший по смене, драгер, не пустил его. Турист обиделся и пожаловался на прииске, да только драгера — это был Семкин отец — и не пожурили: лишь по специальной записке начальника прииска могут пустить на драгу. Количество добытого металла тоже держится в секрете, и даже Семкина мама не знает, какова добыча, и только после получки можно догадаться: больше металла намоют — больше денег приносит отец, меньше металла — и денег меньше. Да, постороннему попасть на драгу трудно, но ведь Семка не посторонний, всех из трех смен знает он на драге, да и дражники знают, что никакой другой мальчишка в поселке не наловил столько бревен в Байкале, что Семка без промаха бьет из ружья.

Все, кажется, рады, когда Семка вдруг заявится на драгу. Все, да не все… Отец мальчишки, суровый и неразговорчивый, не очень-то баловал сына вниманием и никогда в свою смену не пускал на драгу. Семка не помнил, чтобы отец когда-либо улыбнулся, пошутил, рассказал что-нибудь из своей жизни. Говорил он очень мало и только о самом необходимом. Вот, например, сегодня встал, помылся из рукомойника во дворе и бросил маме лишь одно слово:

— Щей.

Через минуту полная миска щей стояла перед ним на столе, наполняя избу ароматом свежей капусты, сметаны и помидоров. Доев щи и тщательно обглодав косточки, отец обтер рукою большие усы, и в избе послышалось новое слово:

— Глазунью.

И перед отцом появилась сковорода с глазуньей и кусками потрескивающего сала. Чуть поодаль за тем же столом завтракал Семка и напряженно думал, как бы на этот раз подкатиться к отцу. Выдумывать причины было бесполезно: они не помогали, и мальчик в конце концов решил просто попросить, но вложить в свои слова столько чувства, что у отца дрогнет сердце, и он не сможет отказать.

— Папа, — сказал Семка с мольбой, — возьми меня с собой.

— Зачем? — Отец тяжело поднял на него глаза.

— Я очень хочу, пап. Очень…

— Чего? — Отец продолжал есть.

И Семка стал горячо и сбивчиво объяснять ему, что целый месяц не был на драге, что наловил на Байкале столько бревен, оторвавшихся от плотов, — на всю зиму дров хватит, что сегодня ему даже приснилась драга… Но отец кратко объяснил ему, что три дня назад два «пучка» бревен разбросало ветром, их может прибить к берегу и нужно подежурить.

Семка чуть не заплакал от огорчения.

— Не хочешь — и не надо, — сказал он обиженно, — меня дядя Михайло возьмет.

— Только посмей! — пригрозил отец.

— И посмею! — Семка выскочил во двор и по мокрой от росы дороге зашагал к дому дяди Михайла.

Трудно было найти в поселке более веселого человека, чем Михайло. Единственным богатством его был венский аккордеон в деревянном футляре, который он, демобилизовавшись, привез из Австрии; все свободное время Михайло играл на нем, окруженный мальчишками; ни один вечер художественной самодеятельности в клубе не обходился без него. И, когда Михайло уставал или задумывался о чем-то и играл вяло, разбитные приисковые девчонки кричали:

— Эй, Михайло, поддай уголек!

— Постойте, только лопату в руки возьму, — отвечал Михайло, припадая к аккордеону, и будто и впрямь подбрасывал в корабельную топку уголь, и там яростно вспыхивало пламя — музыка вырывалась из аккордеона, подхватывала девчат и парней, бросала в пляску и неслась на Байкал…

Никто не знал, почему, но любимой поговоркой Михайла было: «Поддай уголек!» Кочегаром никогда он не служил, был водителем танка, но, чуть кто замешкается, загрустит ли, повесит нос, плохо ли гребет, «Эй ты, поддай уголек!» — неизменно кидал дядя Михайло, и скоро его стали звать «Михайло — Поддай Уголек». Ему уже было под тридцать, но Семкин отец, хотя и уважал его, как отличного моториста драги, частенько говорил, что в нем еще много сидит дури, что, видно, папаша в свое время не изорвал об него ни одного ремня. Ну разве это дело, когда уважающий себя мужчина, вернувшись с драги, идет не к жене, а бросается с мальчишками играть в футбол и кричит при этом не меньше других или качается с ними на качелях?..

Дядя Михайло, невысокий, в засаленном пиджаке и подвернутых сапогах, колол у сарая дрова.

— Доброе утро! — сказал Семка, подходя к нему.

— Ничего доброго, — ответил моторист, — подыми-ка нос к небу: как бы не заштормило.

Действительно, небо было в тучах, ветер рвал с веревок белье и волнами катился по траве. Но ни тучи, ни ветер не охладили Семкиного желания.

— Дядя Михайло, возьми меня на драгу.

— С папашей конфликтуешь? — Моторист прищурил один глаз. — Между прочим, мне с ним отношения портить — никакого расчета. Он, как-никак, надо мной начальство. Что скажешь на это?

Семка, тронув пуговицы на рубахе, надулся.

— Ну ладно, ладно, — смягчился дядя Михайло. — Только уговор, Тимофеич: на волне не киснуть. — И моторист громко крикнул: — Ты скоро там, Аришка?

Из дома вышла сестра его, девушка лет восемнадцати, в лыжных штанах и белом платочке. В одной руке она несла узелок с едой, другой на ходу поправляла косы. Ариша работала матросом на драге, и мальчишки звали ее матроской. Михайло глянул на часы, и они втроем зашагали к морю.

У пирса прииска уже стояла моторка, на корме ее Семка заметил сутуловатую фигуру отца. Моторист говорил о чем-то с другим матросом Егором, отец же сидел молча и неспешно сворачивал в толстых пальцах самокрутку. Задувал «верховик», гнал по морю мелкую волну, раскачивал моторку. Отец сидел угрюмо и тяжело, и, как показалось Семке, его даже волна не колыхала, и ноги мальчика точно приросли к земле. Он уже был не рад, что собрался на драгу. Удрать и сейчас было не поздно, но вдруг под локоть его пролезла цепкая рука Михайла и так крепко сжала локоть, что о бегстве и думать было нечего.

— А уговор? Сказано — не киснуть.

И Михайло почти поволок мальчика подальше.

— Привет, золотокопатели! — крикнул Михайло, толкнул в моторку оробевшего Семку, поздоровался за руку со щуплым мотористом и матросом. Только Семкин отец повернулся к нему боком, раскуривая цигарку, и словно не замечал его.

Семка сел на нос, подальше от отца, и поеживался от ветерка, попахивавшего махорочным дымком.

— Заводи свою жестянку, — бросил Михайло мотористу, — команда в сборе.

Лодка отошла от пирса и, покачиваясь на волнах, вышла из бухточки. Добираться до драги по берегу было трудно и далеко: тропа шла по осыпям, а там, где встречались скалы, уходила в тайгу и давала крюк, поэтому три раза в день моторка отвозила на драгу одну смену и забирала отработавшую.

Ветер, между тем, все крепчал. Лодка неслась как лошадь, преодолевающая барьер за барьером. И всякий раз, когда навстречу моторке шла волна, Семку окатывали брызги, и он вытирал лицо рукавом. Слева тянулись глыбистые скалы, сопки, увалы зеленых падей и распадков, заросших березой и ольхой. Вне себя от радости был бы в другой раз мальчик, но сегодня день был хмурый, ветреный, промозглый и убивал всякую радость, да и мрачная фигура отца на корме не обещала ничего хорошего. И почему у него такой отец? Жалко ему, что ли, если Семка побывает на драге? Ведь он-то, когда вырастет, тоже пойдет работать на драгу, если к тому времени еще останется здесь металл. Это место, где сейчас ведутся разработки, прошлой зимой нашел отец. Люди прорубали во льду майны и ковшом брали грунт для пробы. Из всех трех драгеров отец — лучший. Глаз у него издали видит, где металл лежит, — говорят о нем в поселке. А только что Семке от этого! «Мал еще», — отвечал на любую просьбу мальчика, и весь тут разговор!

— Уматывай! — крикнул Михайло, когда очередная волна окатила их, и вырвал у моториста штурвал. — Хорошими ты нас доставишь на судно! Тебе на печку, а нам работать надо.

И Михайло повел моторку, лавируя между волнами, уходя от прямого удара, и теперь брызги едва доставали Семкины волосы.

Наконец они миновали последний мыс и увидели драгу — высокое, как амбар, здание на двух понтонах. Михайло подлетел к ней, ловко притерся бортом к понтону, и Егор кинул наверх конец. Семка все время опасался, что отец, как это уже было не один раз, не позволит ему вылезть из моторки, и тогда придется ехать назад с отработавшей сменой. Поэтому-то мальчик первый выскочил на палубу судна и за дядей Михайлом побежал в машинное отделение.

— Ну, как оно? — спросил отец у пожилого драгера.

— Качало трохи, — сказал драгер, — да ничего, а вот теперь такую волну ветер поднял, не позавидуешь тебе.

— Дрянь дело, — отец сплюнул, — кабы раму о берег не сломало.

— Может сломать, вишь как нахлестывает… Осторожней будь, Тимофей, а то знаешь…

— Ясно, — обрезал его отец.

Команда сдала смену, села в моторку и понеслась вдоль берега к поселку, а отец в задумчивости обошел судно, осмотрел стрелу, раму с бесконечной цепью стальных черпаков, открыл люки понтонов и заглянул внутрь, не протекают ли. Потом подошел к Михайлу и спросил:

— Работаем?

— А то нет? — удивился Михайло. Он взялся за пусковую ручку и дернул.

Двигатель не завелся. Михайло передохнул, напряг все силы и дернул еще. Внутри что-то стукнуло несколько раз и замолкло. Все сильней и сильней покачивало драгу, все злее и яростнее плескалось море о ее борта. Палуба была мокрая от долетавших брызг, скользкая, и на драге было не очень уютно.

— Давай вместе, — сказал Семка и положил руку на теплую от Михайловых ладоней ручку.

— Не трожь! — крикнул моторист. — Одному уже зубы выбило.

— А ему бы на пользу пошло, — вдруг сказал отец, подходя, — урок вперед был бы… Отойдите оба.

Отец плюнул в ладони, взялся за ручку и, широко расставив ноги, резко дернул. Мотор сразу завелся, и драга вся задрожала, забилась, словно ей вдруг вернули жизнь. Минуты через три по каткам побежала лента черпаков. Похожие на черепах, они уползли в воду пустыми, а возвращались с песком, гравием и камнями, сбрасывали грунт в огромную вращающуюся бочку, которая находилась внутри драги, и, ненасытные, снова неутомимо ползли в море, вгрызались в дно и скалистый берег. А тем временем бочка вращалась и вращалась, и порода с грохотом переваливалась в ней, и у Семки сразу заложило оба уха, и он уже не слышал ни свиста ветра, ни плеска разъяренных волн.

В обед Михайло выключил мотор, к нему подсела Ариша и на верстаке, расположенном в левой части драги, стали развязывать узелок. Егор и Семкин отец тоже полезли за бутербродами и пирожками, один лишь Семка стоял у стрелы и смотрел на берег. О еде-то он совсем и позабыл. Слушая, как булькает за спиной молоко в бутылке, он глотнул слюну. Чтобы подальше быть от обедающих, он быстро прошел вдоль палубы на корму, взобрался по лесенке на площадку и выглянул в дверцу — через нее по ленте транспортера уходит в море переработанная порода. Целые островки этой породы темнели в воде, и волны с шумом разбивались о них.

И вдруг Семке показалось, что кто-то зовет его. Он оглянулся. Михайло подзывал его рукой к себе. Мальчик подошел к верстаку.

— Ты что это, на месяц вперед наелся? — Михайло протянул ему кружку молока и ломоть домашнего хлеба.

С правого борта на них посматривал отец, сосредоточенно жевавший что-то.

— Не хочу, — сказал Семка, — я сытый.

— Можешь съесть половину, я не стану неволить.

Семка равнодушно взял хлеб и кружку молока и как-то нечаянно получилось так, что через три минуты все это исчезло. Обе щеки мальчика раздувались, на подбородке и губах дрожали капли молока.

— Ну попробуй, скажи тут, кто из вас отец, а кто чужой, — заметил Егор.

Аришка усмехнулась, а Семка нахмурился.

И снова взревел мотор, и в огромной ребристой бочке загрохотали гравий и камни, засвистели ремни трансмиссий, и пол под ногами заныл, задрожал, запрыгал. И снова ринулись в воду ненасытные стальные черепахи, въедаясь в твердый берег. У лебедок стояли матросы, Ариша и Егор, и время от времени крутили большие маховики. Отец всматривался в черпаки, в берег, подходил то к одной, то к другой лебедке, выкрикивал команду, если кто-нибудь из матросов мешкал. На Семку он и взгляда не кинул.

Ветер усилился, все больше качало драгу. Лодка билась о борт, ударялась и отскакивала, как мяч.

— Сделай кранцы! — крикнул сквозь грохот Михайло, подавая мальчику кусок автомобильной покрышки.

Семка жил у моря и отлично знал, что такое кранцы. Он отрезал ножом два больших куска покрышки, привязал к ним веревки и, вскочив в прыгающую лодку, прикрутил к борту. Теперь уже волна не грозила сломать борт: между бортами лодки и драгой терлись и скрипели упругие кранцы. Кончив работу, Семка вытер о штаны руки и ловко вспрыгнул на палубу драги. А по палубе уже гуляла холодная вода, плавучую фабрику кренило, и иногда приходилось на ходу хвататься, за поручни, стенки и стрелу, чтоб не упасть.

К Михайлу подошел отец. Сапоги у него намокли, на усах и бровях блестели капли. Он что-то крикнул и замахал руками, но моторист показал на уши и пожал плечами. И лишь когда отец закричал, напрягая голос, Семка разобрал, что он требовал заглушить мотор: драгу могло выбросить на берег и поломать.

— А мы ее чуток от берега в море отведем! — в ухо драгеру прокричал Михайло.

— Не морское это судно, драга! — загремел отец. — Для рек она предназначенная, ни одна драга не работает еще в море!

— А наша будет, Тимофей! — крикнул Михайло. — Будет!

Отец насупленно посмотрел на него, постоял у двигателя, потом махнул рукой и зашагал к лебедкам.

Напряглись тросы якорей, заведенных в море, завертелись маховики лебедок, и судно медленно двинулось в Байкал, навстречу волнам и ветру. Оглушительно грохотала бочка, дробя обломки скалы, гравий. Вода уносила вниз тяжелые крупинки драгоценного металла, и они сквозь несколько грохотов просеивались и оседали в особых шлюзах.

Внезапно Семка увидел, что Ариша шатнулась. Лицо ее залила бледность. Она стояла у маховика, закрыв рукою глаза. Укачало! Семка подбежал к ней и крепко вцепился в чугун маховика. Егор одобрительно кивнул ему, и Семка почувствовал себя уверенней. Много раз бывал он на драге, не раз матросы других смен ставили его к лебедке: «Учись, учись, пацан, может, пригодится еще!» — и Семка научился кое-чему.

И вдруг он почувствовал, что отец смотрит на него. Холодом ожгло Семкину спину. Он вобрал голову в плечи, съежился, но руки с маховика не отпускал. Отец мог ударить его, оттолкнуть — всего ждал мальчик, но от лебедки не отходил. Он крутил ее то вправо, то влево, и, если недостаточно далеко отводил драгу, Егор махал рукой, и Семка доводил драгу до нужного места. К нему подошел отец, постоял рядом, посмотрел, потом отвел Аришу к верстаку и, не сказав ни слова, ушел в машинное отделение. Семка торжествовал: значит, драгер ничего не имеет против того, что он стоит у лебедки, стоит как заправский матрос!

Когда смерклось, в море появилась светящаяся точка: моторка везла к ним ночную смену. Быстро пролетело восемь часов, и вот уже их команде пора на отдых. Семка утомился, ботинки его насквозь промокли, спина ныла, хотелось есть. Он стоял у лебедки и представлял: через каких-нибудь полчаса он очутится на сухой, теплой и неподвижной земле, главное — на неподвижной. Его все время так мотало и раскачивало, так мутило — просто не верилось, что рядом находится неподвижная земля, где не нужно хвататься за деревья и кусты, чтобы не упасть.

Замолк мотор, отец приготовился сдавать смену. Моторка с трудом пристала к драге, но каково же было удивление Семки, когда он увидел, что в ней никого нет, никого, кроме моториста.

— А смена где? — крикнул отец.

— Какая тебе еще смена! — отозвался моторист. — Залезайте, покуда живы, — и в поселок… Кто в такую погоду работает?

Егор и дядя Михайло стояли у поручней, Ариша полулежала на верстаке, обмякшая, побледневшая. Моторист, сморщив от напряжения лоб, смотрел снизу на них и держался за драгу, чтобы моторку не било о борта. Отец перекинулся несколькими словами с Михайлом и Егором и сказал:

— Поезжай ты, откуда пришел, а мы уж помаемся за лодырей.

— Вы… вы здесь останетесь? — не поверил моторист.

Но отец даже не ответил ему.

— И захвати с собой Аришу, — крикнул он уходя. — Совсем укачало девчонку.

Ушла моторка с Аришей, зажглись на драге прожектора, ослепив темно-зеленую пенистую воду и отвесный скалистый берег. Взревел мотор, и Семкина рука легла на холодный чугун маховика. И снова, заглушая шум волн и свист ветра, загрохотала бочка и один за другим поползли под воду стальные черпаки…

А к утру, когда Байкал стал успокаиваться и «беляки» — белые гребни — исчезли, Семка почувствовал такую усталость, что на мгновение глаза его сомкнулись и он увидел себя в постели.

— Был уговор не киснуть! — вдруг прогрохотало над его ухом. — Поддай уголек, пацан!

Рядом стоял Михайло и обтирочной ветошкой щекотал его шею. Семка встрепенулся.

Скоро моторка привезла новую смену, а они помчались к пирсу. Семка опять сидел с Михайлом на носу, а тот рассказывал ему про танковые бои у венгерского озера Балатон. Отец, как и прежде, пристроился на корме, сосал самокрутку и угрюмо смотрел в сторону. Когда мальчик ступил на пирс, у него от непривычки закружилась голова: целых две смены, шестнадцать часов, не стоял он на твердой земле!

— Ну, Семка, — сказал Михайло, когда они дошли до поселка, — раз ты матросил на драге, айда ко мне! На аккордеоне играть научу. Хочешь?

У Семки блеснули глаза:

— Сейчас или зайти попозже?

— А чего откладывать? Заворачивай. Позавтракаем — и за музыку!

Семке хотелось одного — спать. Голова была каменная, ноги шли неохотно, но разве можно было не пойти, если тебя звал дядя Михайло, неугомонный Михайло, Михайло — Поддай Уголек!

И мальчик зашагал с ним. Но не успел он пройти и десяти шагов, как сзади раздался голос отца:

— Ты куда это, Семен?

— К дяде Михайлу, — ответил мальчик.

— У тебя свой дом есть. Иди завтракать.

— Не хочу я завтракать! — в отчаянии крикнул Семка.

— Ты слышишь, что тебе отец говорит!

Голос звучал по-прежнему жестко, но, странное дело, в этот голос уже вплелись какие-то новые непонятные нотки.

Семка остановился и вопросительно посмотрел на Михайлу.

— Валяй к себе, — сказал он, — или, может, он тебе не отец?

— Отец, — не очень уверенно проговорил Семка.

— Ну так и слушай, что он тебе говорит, — и Михайло — Поддай Уголек, посвистывая, легкой походкой зашагал к своему дому, а Семка вздохнул и с некоторой опаской подошел к отцу.

— Ну, чего же ты? — спросил отец и улыбнулся, впервые за все годы, которые помнил мальчик, улыбнулся, и эта улыбка была грубоватой, застенчивой, какой-то неумелой…

А когда Семка вошел в избу, он даже и завтракать не стал. Он добрался до койки и мгновенно уснул, и весь день качалась под ним койка и разъяренные волны били в борта, окатывая брызгами и пеной.

Content

Твои ровесники

Глеб Пушкарев

ДВА ПЕТРА ИВАНОВИЧА

Алексей Кожевников

ТОЖЕ ДОМЕНЩИК

Василий Коньяков

ДИМКА И ЖУРАВЛЕВ

Леонид Пантелеев

НА ЯЛИКЕ

Эдуард Шим

ПОМОЩНИК ШКИПЕРА

УЧЕНИК МАСТЕРА СОБОЛЕВА

Юрий Яковлев

СОБИРАЮЩИЙ ОБЛАКА

Лев Квин

ИНСТРУКЦИЕЙ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО…

МАРИНА ВСТУПАЕТ В БОЙ

Борис Полевой

ПРАКТИКАНТ

ПОДРУГИ

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

Анатолий Мошковский

СЕМКА — МАТРОС НА ДРАГЕ