Снадобье викингов

ОТ АВТОРА

Вряд ли кто сегодня будет оспаривать большие достижения современной медицинской науки и практики. Изысканы эффективные меры предупреждения заразных заболеваний, разработаны новые виды хирургического и лекарственного лечения. Успешно решаются вопросы замены больных тканей, а то и целых органов. Учреждения здравоохранения оснащаются все более совершенным оборудованием, аппаратами и инструментами. В нашей стране проводятся широкие оздоровительные мероприятия, направленные на устранение причин, которые в том или другом случае могут явиться причиной болезни. Вместе с тем в своевременном и успешном лечении особое место имеет взаимопонимание между врачом и больным, учет самых незначительных факторов труда и быта.

В медицине, как и в каждой профессии, есть моменты, которые остаются в тени, мало знакомы непосвященному человеку. А ведь многие из них в конечном счете и наполняют казалось бы обыденный труд особым содержанием, являются его поэзией.

В начале врачебной деятельности в Зауралье мне посчастливилось встретиться с удивительным доктором, чей своеобразный подход к людям, интуиция, а то и просто здравый смысл и глубоко продуманная оценка происходящего помогли избавить от страданий многих больных. А. А. Константинов оказал немалое влияние на формирование меня как практического врача и ученого.

На протяжении многих лет работы с ним я заносил в записную книжку наиболее интересные случаи расследованных нами загадочных проявлений различных заболеваний. За годы накопилось большое количество записей, значение которых я стал понимать только в последнее время. Они-то и легли в основу настоящей книги.

Быть может, не все, о чем в ней рассказывается, было по существу и по форме именно так: это не медицинская хроника, не летопись и тем более не протокол. Мы, врачи, не всегда можем подробно рассказывать некоторые частности из того или другого случая своей практики, как бы они ни были интересны, так как они связаны с конкретным человеком, доверившимся нам, поэтому же не называю я и подлинных фамилий больных или пострадавших.

И все же описанные факты, мысли, поступки и чувства людей являются подлинными, а само повествование довольно полно и точно отражает то многообразие загадочных, а порой и весьма удивительных случаев, которые в своей неповторимой оригинальности в течение многих лет преподносила нам сама жизнь.

Д. Соколов,

доктор медицинских наук,

профессор Челябинского медицинского института

МОХНАТЫЙ МУЧИТЕЛЬ

— В моей практике не так уж много было случаев, — сказал я врачу Антону Алексеевичу Константинову, — когда бы письмо незнакомого человека производило на меня такое впечатление, как это. А впрочем, расскажу все по порядку.

Однажды утром, когда я разбирал утреннюю почту, мое внимание привлек голубой конверт с красивой цветной маркой в правом верхнем углу. Адрес был написан каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами, которые в отдельных местах расплылись. Вот это письмо. Слушайте:

«Дорогой человек! Я узнал случайно, что Вас интересуют необычные случаи и редкие заболевания, что многим, которые не могли получить необходимое лечение в других местах, Вы помогли. Сейчас я нахожусь на такой стадии, когда дальнейшая жизнь моя стала невыносимой, тяжкой и бессмысленной. Тяжелая болезнь приковала к постели, она заполнила все мое время, подчинила себе сознание, медленно, изо дня в день, отнимает остатки здоровья и сил, сушит мое тело. Что бы я ни делал, я постоянно думаю о ней, ночи напролет она не дает мне уснуть. Все эти годы выздоровление было моей заветной мечтой, но сейчас я потерял на это всякую надежду… Откликнитесь. Жду вас!… Мне ведь только 16 лет… Слезы душат меня, когда я думаю, что погибну в один из приступов удушья, а они становятся все чаще и чаще. Скоро начнется вновь это ужасное мучение, от которого мутится мой рассудок. Человеку дано умирать один раз, со мной же это происходит многократно».

— Да, видимо, очень он болен, этот Иван Клюев, если решился написать в облздравотдел. Письма, залитые слезами, мы получаем не каждый день. Надо помочь ему не откладывая, — задумчиво проговорил Антон Алексеевич. — Между прочим, он живет совсем рядом. Может, зайдем сейчас?

Я согласился, и вскоре мы были на нужной нам улице.

Показался одноэтажный дом с небольшим палисадником — цель нашего путешествия.

Мы прошли по длинному темному коридору со скрипящими досками пола и закопченными от времени стенами. Свет, пробивавшийся из маленького четырехугольного окошечка, расположенного почти у потолка, едва освещал дорогу. Какие-то вещи громоздились вдоль стены. Наконец раскрылась дверь, и мы вошли в просторную комнату с высоким потолком. Обставлена она была довольно старомодно. У самого порога возвышался обитый полосами железа сундук с затейливым рисунком на боках, над ним на стене — вешалка, затянутая пестрой ситцевой занавеской. В центре комнаты стоял большой темный круглый стол, над которым висел шелковый абажур с выцветшими грязными боками и длинными кистями. Несколько венских стульев, большой комод и буфет дополняли убранство комнаты. Пол ее был сплошь закрыт самодельными ковриками.

На кровати в левом углу, укрытый стеганым одеялом, сшитым из разноцветных кусочков ситца, лежал больной. Это был изможденный парень со светло-русыми волосами, которые сосульками слиплись на голове. Такого больного я видел впервые. Он больше напоминал узника из фашистского концлагеря: неестественно большие глаза, бледная с матовым оттенком кожа, несообразно большие костлявые руки, лежащие по обе стороны туловища, синюшного цвета круги под глазами и страдальческое выражение лица.

Больной выглядел гораздо старше шестнадцати лет. На стуле, стоявшем около кровати, лежали сломанные стеклянные ампулы и кусочки ваты. Я взял одну из ампул и прочитал: «Раствор адреналина».

— Как дела, Ваня? — обратился к больному Антон Алексеевич.

Юноша приподнялся на кровати, поправил подушку, а затем очень тихо ответил:

— Так хочется жить!

Его выразительные глаза стали постепенно наливаться слезами.

— Ну-ну, полно. Давай без слез, парень. — Константинов присел на постель рядом с больным, ласково потрепал его по плечу. Тот успокоился, улыбнулся. — Ну, вот и хорошо! Таким ты мне больше нравишься. А жить ты будешь, мы еще за грибами пойдем. Любишь грибы-то собирать?

Иван с трудом поднял кисть руки и в знак благодарности пожал руку доктору.

— Ну, что же, Антон Алексеевич, может быть, мы послушаем Ваню? — обратился я к Константинову, присаживаясь на свободный стул. — Смотрите: настоящее поле брани — и вата, и ампулы, и даже кислородная подушка.

— Да, вчера вечером спасали меня: я чуть было концы не отдал, — теперь уже более громко сказал больной. — Если бы вы только видели, как мне было плохо… — Он закашлялся и умолк. Немного отдышавшись, вновь начал говорить: — А вы, наверно, по письму? Извините, может, что не так написал.

— Да, по письму. Все правильно, Ваня, — сказал я больному, — чувствуете вы себя не очень хорошо…

— Да уж куда хуже, — тихо произнес он. — Не жизнь, а сплошные мучения… Света белого не вижу, радоваться разучился… Своему врагу не пожелаешь такого…

— Ну, это ты зря, — заметил с улыбкой Константинов. — Конечно, положение твое не из легких, но и не безнадежное. Известное дело — болезнь!

— О доктор, если бы вы хоть раз почувствовали, что значит приступ удушья. Как будто ты попал в безвоздушное пространство или рот тебе закрыли подушкой… Иногда мне кажется, что огромное чудище с большой косматой головой положило мне на шею свои лапы и душит меня… — Минуты три Клюев молчит, делает несколько глубоких вдохов, сплевывает мокроту в платок и снова не спеша говорит: — Глаза от удушья вылезают из орбит, дышать нечем… Грудь и голову пронизывает страшная боль. Кажется, что останавливается сердце… Кровь стучит в висках… Как будто тысячи раскаленных игл впиваются в тело…

Мы видим, что само воспоминание о приступе болезни причиняет беспокойство больному: его лоб и лицо покрываются капельками пота, лицо бледнеет, руки начинают дрожать, и он опускается навзничь на подушку.

— Ваня, — обращаюсь я к больному, когда он открывает глаза, — вы еще плохо себя чувствуете?

— Нет, нет, доктор. Мне лучше… Это пройдет, это от слабости.

— Вам надо беречь свои силы. Давайте договоримся: мы зададим несколько вопросов, а вы постарайтесь кратко на них ответить. Если вам будет трудно, скажите, и мы придем в следующий раз. Хорошо?

Он наклонил голову в знак согласия и снова прикрыл веки с удивительно длинными светлыми ресницами.

Беседа с больным и его обследование подтвердили поставленный ранее диагноз бронхиальной астмы.

На разбор этого случая заболевания, помимо Антона Алексеевича, были приглашены участковый врач Ерофеева Клара Андреевна и главный педиатр облздравотдела Самуил Яковлевич Сикорский. Участники врачебного консилиума пришли к мнению, что в данном случае мы имеем дело с бронхиальной астмой, обусловленной невосприимчивостью к какому-то аллергическому фактору, что процесс этот длится уже несколько лет, а проводившееся лечение только на небольшой срок облегчает самочувствие больного. Чтобы избавить его от страдания, следует найти именно тот аллерген, который и вызывает заболевание.

Под аллергией подразумевается индивидуально повышенная чувствительность только данного организма к тому или другому веществу. Для подавляющего же большинства других граждан это вещество безвредно. Помимо старых аллергенов, таких, как некоторые породы деревьев, отдельные виды цветов, мука, шерсть и т. д., появляются в процессе цивилизации новые: губная помада, краска для волос, кремы, пудра, румяна, новые пластические массы и химические заменители. К сожалению, до сих пор нет эффективных средств борьбы с аллергическими заболеваниями, и единственная возможность защитить себя — избегать их воздействия.

Обо всем этом мы говорили с Антоном Алексеевичем, сидя после консилиума у меня в кабинете.

— Причина ясна, но как же нам найти этот аллерген? — сказал я.

— Наверное, легче иголку в стогу сена разыскать… — поддержал меня Константинов. — Комната у Клюевых, помните, как захламлена, да в коридоре целые баррикады сложены из старых вещей. Вот и попробуй найти ту, которая является причиной повторяющихся приступов астмы. Ведь не станешь выносить одну за другой вещи из квартиры в надежде, что найдешь ту, которую ищешь. И все-таки есть у меня одна задумка.

— Что вы имеете в виду?

— Помните, Ваня говорил, что приступов астмы, которые регулярно наступали через определенный промежуток времени, иногда не было: во-первых, когда он находился в больнице, а во-вторых, в новогодние праздники.

— Конечно. Когда он находился в лечебном учреждении, на него не воздействовал тот аллерген, который имеется в квартире. Это лишний раз подтверждает наше предположение, что приступы бронхиальной астмы связаны с чем-то или кем-то, находящимся в доме.

— Да, но если это, казалось бы, неумолимое событие все же не происходит в отдельных случаях, то, следовательно, можно подумать, что аллерген иногда покидает дом Клюевых, например, под Новый год.

— Что значит «покидает»?

— Но ведь нам известно, что аллергеном может быть, например, шерсть кошки или собаки.

— Это так, однако кошку или собаку хозяева систематически отпускают гулять, а не только под Новый год. Да я и не заметил домашних животных в доме Клюевых.

— И все-таки в «ночь перед рождеством» приступов не было, — шутя повторяет Константинов. — От этого факта, как от печки, наверное, и следовало бы «танцевать».

— А может, стоит закончить танцы в этом кабинете, а сходить снова к Клюевым, например, в субботу часиков в девять. Наверное, в это время и вся семья будет в сборе. Вот и потолкуем. А вообще смешно получается. Безжалостный мучитель оставляет растерзанного Ивана под Новый год и улетает на шабаш ведьм.

— Можно и потолковать, — говорит Константинов, — но сделать это надо осторожно, а то как бы конфуз какой не получился. Все-таки лучше скрыть причину нашего прихода и как бы между прочим расспросить, кто или что из дома Клюевых отсутствовало перед Новым годом.

К сожалению, мне так и не удалось в следующую субботу побывать в семье Ивана. Я уезжал в командировку. Перед отъездом я позвонил Константинову и просил перенести наш визит на следующую субботу. Антон Алексеевич, как мне показалось, охотно согласился.

Сюрприз ожидал меня сразу же после возвращения. Спустя часа полтора после моего прихода на работу раздался звонок. Я ответил: «Соколов слушает», — и кто-то тут же, не говоря ни слова, повесил трубку. Через несколько минут постучали в дверь, и в кабинет буквально ввалился человек в огромном кучерском мохнатом тулупе, который свисал до самого пола. Капюшон и большие отвороты закрывали лицо вошедшего. Я возмутился подобным вторжением, но все же спокойно заметил, что вешалка находится внизу, где и следует снять шубу, что в комнате достаточно тепло. Однако гость, не говоря ни слова и не обращая внимания на мои слова, прошел и уселся на стул, стоящий около письменного стола, повернувшись ко мне спиной. Посмотрев на столь смелые поступки посетителя и думая, что он не расслышал моего замечания, я снова, но уже более громко, предложил незнакомцу пойти в гардеробную и снять верхнюю одежду. При этом я добавил, что мне трудно разговаривать, когда меня слушают, повернувшись спиной. И опять не заметил, что мое предложение понято.

— Уважаемый товарищ, — обратился я в третий раз к незнакомцу, — хорошо, оставайтесь в одежде, но мне все-таки хотелось бы знать, что вас сюда привело и чем я могу быть вам полезен.

И тут мне пришла в голову мысль, что, может быть, посетителю плохо. Я быстро подошел к нему и распахнул отвороты тулупа… Передо мной сидел улыбающийся Антон Алексеевич.

— Ну, вы меня и разыграли! — упрекнул я Константинова. — Только не понимаю, к чему весь этот маскарад. Вы что, сами на рыбалку собрались и меня пришли приглашать?

— Возможно, и так!

— Зря старались, я не рыбак и не охотник, — сказал я, переходя на более официальный тон.

— Дмитрий Константинович, не обижайтесь. Уж очень люблю пошутить. Говорят, что у многих это с возрастом проходит, а я хоть и стар внешне, но душа все еще молодая. Да и жить с шуткой как-то веселей.

— Знаете, Антон Алексеевич, я рад, что таких шутников, как вы, не так уж много. Я рад, что «у других проходит», а то хоть швейцара у дверей ставь.

— А это не просто шутка, а со значением.

— С каким значением?

— А с таким, что это и есть тот самый мохнатый мучитель Ванюши, который не давал ему покоя ни днем ни ночью, все эти годы истязал и был причиной столь тягостного удушья.

— Вы в этом уверены?

— Несомненно. Мною уже проведена накожная проба.

Я посмотрел на тулуп, который Антон Алексеевич небрежно сбросил на стул, и ничего особенного не заметил. Обычный дубленый тулуп светло-коричневого цвета, потертый и заштопанный во многих местах.

— Так вы все же ходили без меня к Клюевым? А ведь, если мне не изменяет память, мы хотели побывать там вместе.

— Да, ходил! Каюсь, не должен был этого делать, но такой уж беспокойный у меня характер, не смог утерпеть. Очень хотелось проверить правильность нашего предположения.

— Вы хотели сказать «своего»?

— Не будем мелочны, ведь к этой мысли и вы склонялись. Я только раньше высказал ее вслух.

— А как вам удалось установить, что именно шуба явилась причиной болезни? — теперь уже с неподдельным интересом спросил я Константинова.

— А я уже почти знал, что именно с ней связаны страдания.

— И промолчали?

— Я говорю «почти» и, естественно, должен был в этом убедиться. Рассуждения мои были приблизительно следующими. Когда я в то наше первое посещение садился на постель к больному, одеяло подвернул под матрац. При этом нащупал овчину, которая лежала под матрацем. В тот момент я не придал этому значения, и только позднее тулуп стал одним из звеньев, так сказать, логической цепи моих рассуждений.

Как вы помните, приступы бронхиальной астмы начинались у больного поздно вечером и длились несколько часов подряд, почти всю ночь до утра. Сам по себе этот факт еще ни о чем не говорит, но все же указывает при аллергической причине заболевания, что провоцирующий фактор находится где-то поблизости от больного. Так оно и было, ибо Иван постоянно вдыхал запах тулупа.

В прошлую субботу в беседе с родственниками я выяснил, что из членов семьи чаще всего уезжает дед Ивана, Фрол Прокопьевич. Ездит он в деревню к своей матери обычно на праздники.

— К матери? Сколько же ей лет?

— Что-то около ста. Зимой, кроме деда, никто никуда из семьи Клюевых не отлучается, а отпуск родители Ивана используют летом, когда в школе, где они работают, каникулы. На мой вопрос, а не холодно ли в лютый уральский мороз в деревню ехать, Фрол Прокопьевич и сказал: «А у меня такой тулуп, что никакой холод не страшен», — и при этом показал на кровать, где лежал Иван. А я возьми и попроси его: «Фрол Прокопьевич, а не дадите ли вы мне его на рыбалку сходить?» Тот согласился и при этом заметил, что он ему до следующего года нужен не будет.

Я смотрел на моего собеседника широко открытыми глазами: «Ну до чего же все просто! И как мне самому это в голову не пришло?», и не удержался от похвалы:

— Антон Алексеевич, вы просто талант…

— Ну уж, талант, — прервал меня Константинов. — Никакого таланта нет, просто все мы по-разному смотрим на одни и те же вещи. Это у вас, молодых, сейчас разная аппаратура. А у нас многие годы был только «РУГ». Вот и приходилось быть особенно наблюдательным.

— А это что такое?

— Руки, уши и глаза! Что же касается Клюева, та пока радоваться рано, посмотрим, повторятся ли приступы в дальнейшем.

С тех пор прошло много времени. Иван Клюев выздоровел (причиной его болезни действительно был тулуп). После службы в Армии он поступил на машиностроительный завод и одновременно учился заочно в политехническом техникуме. Первые годы я иногда встречал его, изредка получал от него поздравительные предпраздничные открытки, а затем потерял из виду. Говорили, что он уехал по комсомольской путевке на стройки в Тюменскую область, женился и осел там.

Дед вскоре умер. А тулупом тем так в семье Клюевых никто больше и не пользовался. Клюевы-старшие увезли его в деревню. Может, и сейчас он висит, этот некогда безжалостный мохнатый мучитель, на вешалке в какой-нибудь деревенской избе, и никто не ведает, сколько горя он в свое время причинил.

ТРОПОЮ ПОИСКА

Исключительно важное значение в деле распознавания и лечения заболеваний имеют правильное взаимоотношение, полное доверие между больным и врачом. Упоминание об этом можно встретить еще в старых книгах о медицине. Так, при обращении больного к древнегреческому врачу последний иногда говорил: «Теперь нас стало трое: я — врач, вы — больной и болезнь. И если вы — больной — вместе с болезнью будете против меня, то мне вас не одолеть. Недуг может быть побежден только в том случае, если мы будем бороться с болезнью сообща. А для этого вы должны раскрыть мне свое сердце и душу и строго следовать даваемым мною рекомендациям».

К сожалению, в силу разных обстоятельств эти мудрые слова иногда не находят своего практического претворения. В одних случаях так происходит потому, что врач по каким-то причинам не располагает к себе больных. Не будем к ним взыскательны, ведь им приходится доверять врачу самое дорогое, что только у них есть, — здоровье, а нередко и саму жизнь. А это доверишь не всякому. Хочешь быть уверенным, что все, что нужно для тебя, будет сделано.

Однако порой происходит и обратное. Встречаются случаи, когда первое общение врача с больным не только приводит к ошибочным взглядам, но и порождает недоверие к тем жалобам, которые предъявляет больной.

Так было у нас с Василиной Ивановной Сергеевой, которая обратилась в лечебный сектор облздравотдела в один из приемных дней в конце октября.

Зашла она как-то по-особенному, вразвалочку, не торопясь. Это была полная женщина с крупными чертами лица. Она села на предложенный мною стул, поправила пуховый платок на плечах и, осмотревшись по сторонам, положила руки на колени. Слегка кашлянув, сказала: «Я пришла к вам, доктор».

— Раз уж вы пришли, — в тон ее речи сказал я, — то расскажите, что вас привело сюда?

— Даже не знаю, что вам сказать. У меня «перелом всего нутра». Опять же голова болит, опять же руки. Особенно «лихатит» по утрам. И ужасная ломота во всем теле.

Больная пожаловалась, что не может получить соответствующего лечения, а от того, которое проводят врачи, пользы нет. Более того, она постоянно как бы поучала, что должны были делать врачи, а что не должны. На основании этих мимолетных реплик я сделал вывод, что она читала медицинскую литературу. Так, на вопрос, почему больная не лечится по месту жительства у своего участкового врача, она заявила: «Ну что же это за доктор, когда он даже на «арген» не послал! Сам курит. Какая в него, в худосочного, вера-то? Он, как чахоточный, кашляет, себя вылечить не может. Халат на нем несвежий, да и руки не помыл перед тем, как меня обследовать».

«Удивительное дело, — подумал я, слушая высказывания этой в общем-то малограмотной женщины. — Ведь во многом она права: какой у врача может быть авторитет, если он не следит за собой, не следует своим же собственным или общепринятым медицинским рекомендациям».

— А разве всегда надо посылать на рентген? — переспросил Антон Алексеевич, присутствовавший при нашей беседе.

— А как же? Ведь там в нутро заглянуть могут. А он: дыши да не дыши.

— А если он не нашел у вас такой болезни, при которой на рентген посылают, зачем же это делать? — сказал я больной.

В таком духе наша беседа продолжалась минут пятнадцать, в течение которых посетительница перемывала косточки всем, к кому она обращалась раньше за медицинской помощью. «Вот так, — подумал я, — сейчас она выйдет из нашего кабинета и разнесет о нас дурную славу по всему городу. Сидят, дескать, два мужика и допытывают больную женщину вместо того, чтобы положить в больницу».

И чем больше мы говорили с ней, тем больше склонялись к диагнозу «ятрогения» (заболевание, вызываемое самими врачами или внушаемое себе больными при излишнем чтении медицинской литературы). Очень осторожно расспрашиваем, у каких врачей побывала Василина Ивановна, что они ей советовали, что говорили при обследованиях, и приходим к выводу: большинству из них казалось, что это человек, ищущий болезни. К сожалению, есть еще больные, которые по всякому поводу, а нередко и без него обращаются за медицинской помощью. Такое мнение подтверждала и толстая амбулаторная карта, которая по моей просьбе была доставлена на следующий день.

Сергеева за последние два года не имела ни одного случая заболеваемости с временной утратой трудоспособности. Основными жалобами ее были быстрая смена настроения, некоторое ослабление памяти, раздражительность, слабость, повышенная чувствительность к температурным колебаниям, особенно к холоду. Врачи-специалисты, обследовавшие состояние ее здоровья, писали чаще всего «sanus» или «здорова», «неврастения», «синдром раздражительной слабости», «астенизация», «миокардиодистрофия» и т. д. Затем к этим жалобам стали добавлять: склонность к слезам, плохой сон, апатия, общая возбудимость и впечатлительность и другие проявления заболевания. Все это поставило нас в тупик при решении вопроса, какую же помощь следует оказать Василине Ивановне, так как значительной части заболеваний в той или иной степени присущи эти симптомы.

Осмотр больной группой специалистов, приглашенных мной через несколько дней, также не привел к успеху. Положение на комиссии усугублялось еще и тем, что больная часто плакала. Вот почему врачи были вынуждены назначить ей на первое время только симптоматическое лечение по месту жительства. При этом решили, что особых причин беспокоиться за здоровье Сергеевой нет.

Прошло несколько недель. Вспоминая об этой больной, я ловил себя на мысли, что мы что-то не доделали, что-то проглядели. Я записал адрес Сергеевой и пометил, что необходимо вызвать ее месяца через три для повторного обследования специалистами. К сожалению, на посланную ей по почте открытку она не ответила и на приглашение, переданное через медсестру, ответила категорически, что больше к докторам не пойдет: «Вместо того, чтобы лечить, они дают мне, как какой-то дурочке, нюхать мятные капли и уксус».

Дело приобретало нежелательный оборот, и надо было исправлять положение. Однажды я пригласил Антона Алексеевича побывать у Василины Ивановны «в гостях». Так как Сергеева днем работала, мы поехали к ней часов в шесть вечера.

Наша старенькая «Победа», миновав центр с его шумными улицами, выехала в пригород. По обеим сторонам разместились одноэтажные дома с приусадебными садами и огородами. Наконец мы подъехали к небольшому двухэтажному кирпичному дому. Нижняя часть его представляла фактически цокольный этаж, так как ушла глубоко в землю. Во всяком случае, его окна начинались почти от тротуара. По состоянию красного кирпича да художественной отделке ставен и водосточных труб можно было предполагать, что этот особняк был построен задолго до революции каким-нибудь зажиточным горожанином. Сбоку от дома на второй этаж вела наружная лестница, украшенная затейливым орнаментом кузнечной работы.

Раскрыв калитку, мы моментально захлопнули ее, так как прямо на нас, рыча и гремя цепью, выскочила огромная мохнатая собака. Дверь открылась, и вышла женщина, в которой мы с трудом узнали нашу посетительницу. Прикрикнув на собаку, она пригласила нас войти в квартиру.

— Только осторожно, лбы не поразбивайте, — предупредила нас Сергеева. — Дом-то осадку дал, вот при входе и приходится голову нагибать.

— А дом-то, видимо, не один десяток лет стоит, — то ли высказывая свое мнение, то ли обращаясь с вопросом к Василине Ивановне, сказал Антон Алексеевич.

— Чудак человек, — улыбнулась она. — Ему, почитай, годов двести будет. Ведь дом, как и человека, с возрастом в землю тянет.

Квартира не отличалась особым убранством. Круглый стол в центре комнаты, над ним шелковый абажур. У одной стены — кровать, у другой — шифоньер, комод и буфет. Мебель массивная, старой работы. Около кровати на стене висит ковер. У входа в комнату — часы-ходики.

Отопление в квартире паровое. Видимо, провели его недавно: трубы парового отопления еще не покрашены, кое-где имеют следы ржавчины. Присели на предложенные стулья. Наступила неловкая пауза.

— А что, отопление-то провели у вас недавно? — спрашиваю я, чтобы как-то начать разговор.

— Да месяца два тому назад, — отвечает с неохотой Василина Ивановна. — Вот трубы не крашу. Думаю, весной, к майским праздникам, ремонтом заняться. Тогда уж всю квартиру приведу в порядок. Сейчас же не нарадуюсь теплу. Ни дров тебе не надо, ни топить.

— Это вы правы, — вступает в разговор Антон Алексеевич, — с паровым отоплением и чище и лучше, чем с печами.

— Конечно. Бывало, раньше придешь с работы, начинаешь печь топить, а потом только ужин готовить. К утру опять холодно бывает. Теперь же целый день тепло.

Василина Ивановна явно ждет, когда мы уйдем, и только правила гостеприимства не позволяют ей указать нам на дверь.

Вновь воцарилось молчание. Слышно, как тикают ходики на стене. Залаяла во дворе собака. Чтобы вызвать к себе расположение хозяйки, спрашиваем ее, где она взяла такую хорошую собаку. Василина Ивановна с улыбкой подробно начинает рассказывать о ее достоинствах. Кажется, наша уловка удалась. В комнате как будто посветлело.

— Ведь она мне вроде как дитя, — закончила Сергеева свой длинный монолог о мохнатом друге. — Что же это я сижу? — спохватилась она. — Чай-то надо поставить. В дороге, небось, замерзли. А шофер у машины остался?

— Да нет, мы его отпустили домой. Время рабочее у него закончилось, — отвечает Антон Алексеевич.

— А вы что же, касатики, в вечернюю смену вышли? — шутит хозяйка.

— Да нам не привыкать!

На некоторое время Василина Ивановна покидает нас. Слышится звон стаканов на кухне. Возвратившись, она торопливо накрывает на стол. Действительно, выпить стакан чаю в такой мороз не мешает. Да и время уже позднее.

Замечаю, что Антон Алексеевич внимательно следит за каждым движением хлопочущей у стола хозяйки. Видимо, наш инспектор заметил что-то интересное. Начинаю присматриваться и я.

За чаем беседа проходит непринужденно. Видно, мы чем-то расположили хозяйку к себе. Однако мы чувствуем, что Василина Ивановна продолжает вести себя довольно робко, смущается по всякому незначительному поводу (пролила чай на скатерть, чайные ложки разные, хлеб нарезала неаккуратно). Нам кажется, она стыдится того, что не может нас угостить «вкусненьким», постоянно приговаривает: «Если бы я знала, что вы приедете…» и т. д. Мы успокаиваем ее, говоря, что стол у нее накрыт как надо и все необходимое к чаю есть. Наши замечания она воспринимает как-то своеобразно: при них, как и при расспросах о самочувствии, Сергеева то и дело смахивает набегающую слезу. Понимая состояние нашей хозяйки, мы тут же меняем тему разговора.

…Василина Ивановна много лет работала на почте. Осенью прошлого года она получила эту квартиру, куда переехала охотно.

— То ли хвороба ко мне привязалась какая, то ли возраст мой такой, но как только наступило похолодание, стала чувствовать я себя очень нехорошо. Это продолжалось всю зиму. Вначале я даже думала, что от печки угораю. Вызывала печника, он осмотрел ее, печку-то, и сказал, что особых недостатков нет. Дымоход почистил. Да что говорить-то, я вам тогда в исполкоме о болячках-то все рассказала.

— Простите, Василина Ивановна, — обратился к ней Антон Алексеевич, — но я попрошу вас хотя бы кратко повторить.

— Ну, что я могу повторить? — сказала хозяйка, снова как бы невзначай вытирая набежавшую слезу. — Трудно мне стало работать. Немного поработаю — и какая-то тяжесть наваливается. Стала очень утомляться. И то болит, и это. Вот и начала обращаться то к одному врачу, то к другому. Однако пользы-то нет. Чувствую, что не верят они мне. Все какой-то «sanus» в карточке выводят.

— А вы откуда иностранные буквы-то знаете?

— Да как же? Я ведь на почте работала, а письма и из-за рубежа, то есть из-за границы приходят. Мы и учили иностранный шрифт, чтобы суметь прочитать адрес и фамилию адресата. В общем, пила я то одно лекарство, то другое. А чувствую, все хуже и хуже мне становится. Вы на меня не обижайтесь, но настроение у меня очень быстро меняется, то весело, а то хоть плачь. Летом-то убрали у меня в квартире печь. Радовалась я, думала: как хорошо будет — ни дыму, ни копоти. Однако рано радовалась. Сначала, как только провели отопление, никаких изменений я не замечала. Но вот в связи с холодами топить стали, и я почувствовала себя еще хуже, чем при печке. Надеялась, пройдет все это, однако не проходило. Вот и обратилась к вам. А доктор, к которому вы направили, как дурочке, стал мне всякие капли давать нюхать. Вот я хлопнула дверью и ушла.

— Разве можно так поступать? — спрашиваю Василину Ивановну.

— А вы, видать, беспокойные, раз в такую-то погоду меня разыскали, — говорит она, пытаясь уйти от ответа на заданный мною вопрос. — Может, кто из наших пожаловался? Я-то на такое дело не пойду.

— Ну, что вы! Никто не жаловался. Просто приехали навестить вас. Расскажите нам, что произошло с тех пор, как вы у нас были? Лучше стало или хуже?

— Да что вы, касатики, от чего лучше-то станет? Я даже работу сменила.

— Это почему же? — почти в один голос спросили мы оба.

— Не поверите, так я утомляться стала, что даже днем во время работы засыпаю. Известное дело, товарки-то мои смеются. Спи, говорят, Василина, спокойно, только не храпи. Ну и перешла я в киоск «Союзпечати». Не к лицу мне, старому человеку, насмешки выслушивать. Опять же голова на работе очень болит, да и люди меня как-то стали беспокоить, раздражать. А ведь этого раньше никогда не было. Я очень любила с людьми быть. На людях и жизнь-то всю прожила. И спать я стала как-то беспокойно. И смех и грех: на работе днем засыпаю, а ночью проснусь — и уснуть никак не могу.

— Вы никому в последнее время не жаловались на свое здоровье?

— Да. Своей соседке по работе рассказала, так она посоветовала мне замуж выйти. Насмешница! Это при моих-то годах!

— Вы нас не совсем правильно поняли. Я спрашиваю, обращались ли вы к врачам, — сказал Антон Алексеевич.

— Да нет, не обращалась. Решила домашними средствами, травкой лечиться. Только от нее боли под ложечкой начались, аппетит испортился да слюна чаще стала идти. Так я неделю тому назад и настой пить бросила.

Через некоторое время мы попрощались. Договорились с Василиной Ивановной, чтобы она подошла через два дня в городскую поликлинику на врачебный консилиум к двум часам дня.

Расстались мы весьма тепло. Хозяйка повязала голову платком, накинула полушубок и вышла нас провожать.

Домой мы шли не спеша. Метель уже кончилась, и только что выпавший белый пушистый снег поскрипывал под ногами и сверкал при свете фонарей.

Долгое время мы молчали. Каждый из нас обдумывал все, что рассказала о своем странном заболевании Василина Ивановна.

— А ведь болезнь-то прогрессирует, — тихо и задумчиво произнес Антон Алексеевич.

— Да, вы правы, — ответил я. — Не знаю, чем объяснить, но и мне кажется, что болезнь Сергеевой как-то связана с нервной системой. Вы обратили внимание на дрожание ее рук? А это смущенное состояние, какая-то робость, слезы на глазах?

— Дмитрий Константинович, а ведь у нее, к тому же, еще и повышенная потливость.

— Да, я тоже обратил внимание.

— А что вы думаете о ее заболевании? Я заметил, что вы следили за каждым ее движением.

— Не будем торопиться! Разрешите пока оставить ваш вопрос без ответа. Подождем результатов обследования больной и обсуждения их на консилиуме.

— Вам придется обязательно принять участие в его работе. Дело принимает странный оборот… Узнайте, что за капли давал врач Левандовский. Это весьма квалифицированный работник. Что он искал? Вряд ли случайно он прибег к такому методу.

К разговору о состоянии здоровья Василины Ивановны мы вернулись дней через семь, когда были проведены дополнительные исследования, состоялся консилиум специалистов.

Просматривая результаты всестороннего обследования состояния здоровья Сергеевой, которые принес мне Антон Алексеевич, и сопоставляя их с теми проявлениями заболевания, которые имели место несколько месяцев тому назад, нетрудно было прийти к выводу, что появился целый ряд новых данных, в частности, указывающих на функциональное расстройство нервной системы. Двукратный лабораторный анализ крови позволил установить изменения (умеренное снижение количества эритроцитов и гемоглобина).

— Что же это такое? — обратился я к сидевшему напротив меня Антону Алексеевичу. — Уж очень пестрая картина заболевания. Причем больной вновь дают нюхать мятные капли и раствор уксусной кислоты.

— А вы посмотрите вот на этот листок. Он поясняет многое.

Это были данные обследования больной: после двукратного введения унитола в течение дня у больной Сергеевой в мозге обнаружена… ртуть! Вот теперь мне стало ясно, что искал доктор Левандовский, давая нюхать мятные капли и раствор уксусной кислоты. Он определял порог ольфакторной чувствительности, который, как правило, изменен именно при отравлении ртутью.

— Позвольте, — сказал я смущенно, обращаясь к Антону Алексеевичу, — но откуда же у Сергеевой ртуть?

— То, что мы имеем дело с отравлением ртутью, я подозревал давно. Именно я порекомендовал Игорю Борисовичу обследовать больную с помощью ароматических средств и в какой-то степени повинен в обиде Сергеевой. Еще тогда, осенью, когда я подготавливал вам документы на больную, передо мной, хотя и довольно смутно, стали вырисовываться те факторы, которые обусловили заболевание.

— А пожалуй, вы правы. Ведь именно постоянное воздействие небольших доз ртути и стертые формы хронического отравления, вызываемые этим металлом, могут дать подобные проявления.

— Конечно. Но такой вывод был настолько необычен и неприемлем для данного случая, что оставалось только наблюдать. Для здоровья больной в тот период это опасности не представляло. Дальнейшие субъективные явления только подтверждали предположение об отравлении ртутью: больная все чаще стала жаловаться на общую возбудимость, утомляемость, плохой сон, впечатлительность, робость, быструю смену настроения, склонность к слезам. На этом-то фоне эмоциональной неустойчивости и начали проявляться все последующие изменения в ее организме, которые можно было уже определить и при осмотре. Вы тогда меня спросили, зачем я так внимательно наблюдаю. А ведь я, как и вы, обратил внимание на дрожание пальцев ее рук, окраску кожи и другие мелкие отклонения.

— Например?

— А вы помните, Дмитрий Константинович, когда я попросил больную рассказать о фотографии, которая висела сзади Сергеевой на стене, ей пришлось не только оглянуться, но и отвести в крайнее положение глазные яблоки. Вот тут-то я и заметил, насколько неустойчиво их положение.

— Ну знаете, вы и артист, Антон Алексеевич, как ловко провели обследование больной. Теперь мне понятно, почему вы ее попросили указать на голове то место, где сильнее всего чувствуется боль. Это было не что иное, как модификация пальце-носовой пробы.

— Случай с определением порога чувствительности показывает, что на такие необычные пробы Василина Ивановна реагирует довольно своеобразно. Тем более, что уж пальце-носовая проба довольно часто применяется в установлении степени алкогольного опьянения. Может быть, последнее известно и Сергеевой, а раз так, то истолковать нашу просьбу она могла по-своему.

— Конечно, теперь понятны и ее жалобы, на которые она обращала наше внимание: днем сонливость и раздражительность, ночью бессонница. При отравлении ртутью имеет место и повышенная потливость.

— Да и последующие проявления заболевания, такие, как понижение аппетита, боли под ложечкой и повышенное слюноотделение, которые сама больная связывала с лечением травами, характеризовали только нарастание ртутного отравления.

— Позвольте, Антон Алексеевич, но раз есть отравление, должен быть и его источник.

— Я думаю, что источник отравления находится у нее дома.

— Почему именно дома?

— Давайте будем рассуждать методом исключения. Представим, что источник ртутного отравления — на почте, где сначала работала больная. Этого быть не может.

— Нельзя ли уточнить, почему?

— Во-первых, ртутью чаще всего заражаются путем вдыхания ее паров. А раз так, то случаи отравления при пролитой ртути или каком-либо разбитом приборе, например, градуснике, должны были иметь место и у других сотрудников.

— Да, но мы не обследовали их здоровье, а это надо сделать.

— Допустим. Но ведь в период заболевания она сменила место работы, а это должно было бы, если логически рассуждать, привести к постепенному исчезновению заболевания, а не к возрастанию его тяжести.

— Логично. Более того, мне кажется, что источник отравления ртутью не только в доме Сергеевой, но и в какой-то степени связан с паровым отоплением. Помните, как только включили паровое отопление, она стала чувствовать себя значительно хуже. Антон Алексеевич, я попрошу вас связаться с какой-либо химической лабораторией и исследовать воздух на ртуть в квартире Василины Ивановны.

— А что сказать больной?

— Я думаю, что говорить ей пока ничего не надо. Ведь это только наше предположение, которое еще надо доказать.

— Хорошо.

— Держите меня в курсе дела. Если подтвердится наше предположение, надо выселить Сергееву из этой квартиры, так как оставлять ее там или допустить, чтобы жил кто-либо другой, мы не имеем права. И обязательно госпитализируйте больную.

— Разумеется.

— Так что действуйте!

Прошло несколько дней. Мы не раз встречались с Константиновым, однако к разговору о болезни Сергеевой больше не возвращались.

Но однажды Антон Алексеевич позвонил мне.

— Дмитрий Константинович, — услышал я его голос. — Не могли бы вы принять нас — меня и лаборанта, исследовавшего воздух в квартире больной Сергеевой?

— Пожалуйста, приезжайте.

Через час мы обсуждали результаты исследования. Химик-лаборант, молодой и довольно смышленый парень, провел забор воздуха в различных местах. Наличие ртути явно обнаруживалось в отобранных пробах. Наибольшее ее количество было выявлено из пространств между подоконниками и батареями отопления.

— Что же это получается, Дмитрий Константинович, — спросил меня Константинов, — ртуть с горячей водой по батареям протекает? Чепуха какая-то!

Шли месяцы. По ходатайству санитарных органов горисполком выделил Сергеевой квартиру в новом доме. Последние обследования показали, что явления ртутного отравления после проведенного лечения почти полностью прошли и не представляют угрозы для ее здоровья. Однако причина отравления продолжала оставаться тайной. Возможно, ее так и не удалось бы раскрыть, если бы не один случай.

Вся наша страна готовилась отметить годовщину Великого Октября. К празднику было решено организовать выставку, характеризующую развитие здравоохранения на территории нашего города в годы Советской власти. Мы просматривали имеющиеся фотографии и копии архивных документов, сохранившихся с дореволюционных лет. Работа была довольно однообразная. В это время Антон Алексеевич подал мне пожелтевшую фотографию, изображавшую одну из старых частей нашего города. Посмотрев на нее мельком, я тут же отложил ее в сторону. Он снова взял ее со стола и подал мне.

— Антон Алексеевич, да я уже смотрел ее, — сказал я, возвращая фотокарточку на прежнее место.

— А вы еще раз посмотрите.

— Что же от этого изменится? — спросил я его. — А впрочем, постойте! Что-то знакомое есть в этом снимке… Конечно! Ведь это же дом, где жила наша больная Сергеева! И лестница на второй этаж та же самая!

— А вы, Дмитрий Константинович, посмотрите, что за мастерская размещалась в нижней части дома.

Посередине дома висела вывеска: «Оружейных и золотых дел мастер».

Вот теперь стало ясно, откуда появилась ртуть в квартире Василины Ивановны! Известно, что при выполнении многих работ в аналогичных мастерских, например, художественной отделке холодного оружия, широко применялись ртуть и вещества, ее содержащие. Естественно, что верстаки и приспособления, на которых производились подобного рода работы, размещались у окон. Из года в год, а может быть, из десятилетия в десятилетие брызги и капли, содержащие ртуть, попадали на стену около окон. Позднее этот нижний этаж использовали под склад, а затем стены отштукатурили, и вещества, содержащие ртуть, оказались под слоем алебастра. В холодное время года пары ртути не проникали в помещение. При печном отоплении, когда в квартире было недостаточно тепло, вредное влияние ртути было незначительным. Другое дело, когда около подоконников установили калориферы водяного отопления. Прогревание стены вызвало усиленное испарение ртути в окружающее пространство. Вот почему замена отопления только ухудшила состояние здоровья Сергеевой, привела к более выраженному отравлению ее организма.

…Прошли годы. До сих пор я храню ту фотографию как память о таинственном заболевании, в распознавании которого мне пришлось участвовать.

МОЖНО ЛИ БЫТЬ ЛЮБИМОЙ?

Я держу в руках обыкновенный почтовый конверт, рассматриваю вложенную в него красочную поздравительную открытку, вспоминаю, как этот злополучный конверт с открыткой попал ко мне, и стараюсь понять, как они, эти ничем не примечательные листки бумаги, могли стать причиной заболевания, приковать молодую девушку к постели.

Однажды мы разговорились с Ипполитом Васильевичем, заведующим кожным отделением одной из наших крупных больниц.

— Дмитрий Константинович, вы все еще интересуетесь удивительными случаями во врачебной практике? — спросил он меня.

— Интересуюсь! А почему вы об этом спрашиваете? Опять что-нибудь интересное? Не терпится узнать!

— Да понимаете, пустота какая-то. Если не считать довольно странного замечания матери больной, нет никакой объективной причины для заболевания, а оно не из легких!

— Так уж и нет!

— Во всяком случае, установить его нам пока не удалось.

— А может быть, вы просто плохо искали?

— Ну, что вы! Сделали все возможное и пока к чему-либо определенному не пришли.

— А о чем говорила мать больной?

— Да вы на смех поднимете меня, если я вам скажу, что девушка заболела сразу же после того, как получила поздравительную открытку с днем Восьмого марта.

— Почему же я должен смеяться? Мне, да и вам, вероятно, известны случаи, когда печальные сообщения являлись не только причиной болезни, но и смерти людей; когда неудачно произнесенная фраза приковывала человека к постели, парализовала его.

— Так то печальные. А здесь… — Он торопливо расстегнул клапан кармана и достал оттуда конверт. — Лучше всего я вам отдам это злополучное письмо, а вы уж решайте, что с ним делать.

— Так вы тоже считаете, что виной всему — письмо? — с улыбкой спросил я Ипполита Васильевича, принимая от него синий чуть помятый конверт с вложенной туда художественной открыткой.

— Почему вы так решили?

— А потому, что вы назвали его злополучным.

— Да это так, к слову сказано. А может, в нем и заключается причина. Как тут проверишь?

И вот я сижу и вновь и вновь рассматриваю загадочный конверт. Отправлено письмо из Челябинска неделю тому назад. С одной стороны художественной открытки — литографическое изображение чайной розы, с другой — поздравление с днем Восьмого марта, заканчивающееся словами: «Люблю и жду дня нашей встречи».

Антон Алексеевич, которому я поручил разобраться в этом случае, зашел ко мне только после обеда. По его хмурому виду можно было предположить, что он принес малоутешительные вести. Так оно и оказалось. Впрочем, постараюсь воспроизвести наш разговор.

— Путаное какое-то дело.

— Что-то вы долго его распутываете.

— И не говорите, Дмитрий Константинович! И где я только не был! И в лечебном отделении у больной, и с мамашей ее беседовал, и по телефону с Володей разговаривал.

— Каким Володей?

— Другом Юлии, который в Челябинском политехническом институте учится и от которого она поздравление получила.

— Хорош друг, — усмехнулся я, — от поздравлений которого девушка в больницу ложится. Подальше бы я держался от таких друзей.

— Да я думаю, дело не в поздравлении, хотя мать ее, Пелагея Егоровна, настаивает на том, что заболевание началось сразу после того, как Юлия получила и прочитала эту открытку.

— Так что же, давайте и обсудим первое предположение, Антон Алексеевич. Надо же с чего-то начинать? Может, у вас есть другое предположение?

— Давайте. Только мне кажется, идем мы, как сказали бы охотники, по ложному следу.

— Так ведь мы с вами врачи, а не охотники. Расскажите, каковы отношения между ними, Юлей и Володей. Хотя нам только и не хватало, как рассматривать личные отношения больных!

— Ничего не поделаешь. С чем только не приходится иметь дело врачу. Знакомы они года три. По мнению родителей, любят и уважают друг друга.

— А молодых-то вы спрашивали?

— А как же! Здесь мы имеем тот случай, когда мнения сторон совпадают. Однако за последнее время отношения их несколько изменились, и надо сказать, к худшему. Они стали иногда ссориться: например, в последний приезд Владимира на зимние каникулы у него произошла серьезная размолвка с Юлией.

— А вы не пытались узнать — почему?

— А как же! Девушка не хотела мне говорить, так мать рассказала. Дело в том, что Володя сделал Юле предложение — выйти за него замуж. А она отказалась. Я спрашивал, почему. Дочь молчит, а мать не знает. Говорит только, что девушка стала дразнить паренька: «Наверно, завел себе там, среди студенточек, какую-нибудь, раз только сейчас предложение мне делаешь». И еще что-то в этом же роде. Ну, тот вспылил, хлопнул дверью и ушел. В тот же вечер уехал, не простившись, в Челябинск. Ну, а Юля проплакала всю ночь. Вот как оно бывает у молодых. В течение месяца он ей ни одного письма не прислал. А раньше писал на неделе по два-три.

— А она ему писала или нет?

— Нет! Девичья гордость не позволяла. Она и сейчас считает, что он во всем виноват: уехал на два дня раньше и не простился.

— Родители-то молодых и те извелись. Ходят друг к другу каждую неделю, а что предпринять — не знают. Ведь они думали породниться.

— Вопрос ясен. Но как могла открытка повлиять на ее здоровье? Может быть, от радости такая реакция? Исключить это тоже нельзя.

— Да радость должна была раньше проявиться.

— Как это понимать?

— Так ведь она, Юля-то, дня за три до этой открытки еще и письмо от Владимира получила. Сам я его не читал, но мать говорит, что очень хорошее, и в нем парень просил извинить его за то, что он погорячился.

— А какое заболевание у девушки?

— Пока точный диагноз установить не удалось. Вначале больная жаловалась на резкую слабость, чувство сдавления в груди и кашель, головокружение и очень сильный зуд кожи. При обследовании больной врачами обнаружены быстро появившиеся высыпания в виде волдырей на различных участках кожи, повышенная температура. Некоторые из проявлений заболевания напоминают крапивницу, а другие — нет.

— А именно?

— Например, боль в животе. Нет полной ясности и в причине заболевания.

— Об этом мне известно. Ведь письмо и открытку вот эту передал мне Ипполит Васильевич.

Антон Алексеевич берет из моих рук открытку, внимательно рассматривает ее и, не найдя ничего особенного, возвращает со словами: «Открытка как открытка, в киосках «Союзпечати» таких сколько угодно».

— И все же давайте допустим, что дело в самой открытке. Она могла быть источником аналогичных проявлений у больной только в том случае, если ее заранее обработали специальным составом.

— Я на всякий случай, пока вы знакомились с обстоятельствами дела, тоже зря время не терял: по моей просьбе провели химический и бактериологический анализ и открытки и конверта. Выявили же на них только обычную микрофлору, которая находится на изделиях такого рода. А вообще мы с вами зашли в тупик. Ведь причина болезни в данном случае не раскрыта. Попрошу вас проследить за лечением Симоновой. Если нужна будет помощь или появится что-нибудь новенькое, скажите мне немедленно.

— Обязательно, Дмитрий Константинович. А что же будем делать с конвертом и открыткой?

— А вот заклеим в целлофановый пакет и положим в сейф как доказательство невежества и бессилия если не медицины, то некоторых «эскулапов», то есть нас с вами.

Закрывая в тот вечер пакет с конвертом и открыткой в сейф, я не думал, что скоро вновь придется столкнуться с этим делом.

Стояла теплая осень. Казалось, что природа перед уходом на длительный зимний сон стремится показать себя во всей красе. В один из таких дней мне передали, что какая-то женщина просит принять ее по личному вопросу. Медленно, как бы с опаской, в кабинет вошла молодая красивая девушка с заплаканными глазами.

— Что вас привело ко мне? — спросил я вошедшую.

— Доктор, вы знаете меня, — сказала она, вытирая слезы.

— Что-то не припомню, где мы с вами встречались.

— Мы не встречались, но от вас ко мне приходил врач и называл вашу фамилию.

— Антон Алексеевич?

— Да, он самый, — торопливо ответила девушка. — Я еще тогда в больнице лежала…

— Постойте, постойте. Вас Юлия Сергеевна зовут?

Я открыл сейф и достал целлофановый пакет. Юля с недоумением взяла его у меня из рук.

— А зачем вы Володино письмо в сейфе храните? Какую ценность оно для вас представляет?

— А я знал, что вы ко мне придете и я смогу из рук в руки передать послание дорогого человека, — шучу я.

Реакция на мою шутку была довольно странной. Юля зарыдала, закрыв лицо руками. Ее худенькие плечи вздрагивали. Из-за всхлипываний трудно было понять, что она говорит. Мне были слышны только отдельные фразы: «Да, дорогой!.. А на что я ему такая?.. Вся опухаю! Красные пятна!.. Чешусь!..»

Торопливо наливаю стакан воды, добавляю туда несколько капель валерианы и прошу девушку выпить. Выждав несколько минут, выхожу, а когда вместе с Антоном Алексеевичем возвращаюсь в кабинет, Юля уже спокойна.

— О, какая красавица к нам пожаловала! Здравствуйте, Юлечка! — начинает разговор Антон Алексеевич.

— Антон, не надо, — говорю ему я, чувствуя, что девушка вот-вот заплачет.

— Юлия Сергеевна, — стараясь быть официальным, обращаюсь я к посетительнице. — Успокойтесь и расскажите по порядку, что вас привело к нам.

Видимо, я выбрал нужный тон. Девушка начала медленно, как бы нехотя, говорить. Она поведала нам и о своей первой любви к парню, и о женской тревоге, в которой проходит ее жизнь с тех пор, как он уехал в другой город, о ласковых, столь желанных письмах, о радости коротких встреч с Володей и их мечтах о будущем.

— Юлия Сергеевна, — спросил я ее, когда она кончила говорить, — что вам мешает выйти замуж за Владимира? Он разлюбил вас?

— Что вы, доктор! Скажете такое! Ведь это он, Володя, привел меня сюда и сейчас ждет на скамейке в горсаду.

— Ну, милая, — вмешался в разговор Антон Алексеевич, — тогда непонятно, чего вы от нас хотите.

— Скажите, можно ли мне быть любимой?..

Надо сказать, что этот вопрос поставил инспектора в еще большее недоумение, и он тут же воскликнул:

— А почему бы и нет?!

— В том-то и дело, что я не уверена в этом, — вновь сквозь слезы проговорила Юлия Сергеевна.

— Юля, — снова обратился я к девушке. — Если вы будете все время плакать, то мы так друг друга и не поймем. Не забудьте, что вас на улице ждут, и у нас дел немало. Мы хотим вам помочь, но не можем понять, чем. Расскажите, что вас привело сюда.

Снова наливаю воду. Девушка, держа стакан двумя руками, жадно пьет. Постепенно она успокаивается. Поправляет упавший на лоб локон волос и, пододвинув свой стул поближе к письменному столу, за которым мы сидим с Антоном Алексеевичем, спрашивает:

— А с чего мне начать?

— Скажите, когда впервые у вас проявилось это заболевание? — спрашиваю я, стремясь придать своему голосу будничный, спокойный тон.

— По словам мамы, и насколько я помню, это было давно, когда мы на лето приехали к бабушке. Она у нас жила на юге и очень любила цветы. Их было так много, что, когда я выходила в сад, то боялась заблудиться среди цветов.

— А что это были за цветы? — вступил в разговор наш инспектор.

— Это были розы. Мама говорила, что у бабушки был целый розарий в саду. Однажды я пошла вечером гулять, и мне показалось, что я заблудилась среди кустов. Вечерело, становилось все темнее и темнее, а я металась среди растений и никак не могла найти дорогу к бабушкиному дому. Только когда я громко заплакала и закричала, меня нашли и увели в комнату. Мне стало плохо, и я несколько дней пролежала в постели. На коже появились красные пятна, мне очень хотелось чесать их. Родственники думали, что я в темноте набрела на крапиву, которая росла около забора. Меня лечил местный врач участковой больницы, и скоро я выздоровела.

— А скажите, — вновь перебил Юлию Сергеевну Антон Алексеевич, — в дальнейшем вы были в гостях у бабушки?

— Нет, она вскоре умерла. На похороны ездила одна мама.

— И никогда потом вы не болели крапивницей?

— Какой крапивницей?

— Извините, у вас никогда потом не выступали на коже подобные пятна?

— Только полгода назад. Когда вы приходили ко мне в больницу, они у меня были, — ответила девушка.

— А скажите, пожалуйста, — обратился я к Юлии, — не дарил ли вам цветов Володя перед вашим последним заболеванием?

— Дарил. Когда мы подали с ним заявление в ЗАГС о вступлении в брак и возвращались домой, он купил мне огромный букет роз.

— Вы уверены, что это были именно розы?

— Конечно. Я еще занозила палец, и он, вытащив колючку, поцеловал его.

Мысль о причине заболевания, казалось, одномоментно возникла у нас обоих. Я нетерпеливо стал вертеть в руках злополучную поздравительную открытку, вложенную в конверт, а Антон Алексеевич встал и приоткрыл в комнате окно. Потом, обернувшись, спросил меня:

— Может быть, мы попросим девушку погулять? Только один вопрос. Юлечка, вы не будете возражать, если мы поговорим с Володей?

— Что вы, пожалуйста!

— Тогда, Юлия Сергеевна, я попрошу вас пригласить Владимира сюда.

Когда дверь за девушкой закрылась и постепенно затихли торопливые шаги, мы оба засмеялись. И хотя не обмолвились ни одним словом, нам обоим было ясно, что мы на правильном пути. Это была аллергия к цветам, в данном случае — к розам.

— Вы обратите внимание, — заметил Константинов, — ее проявлению всегда сопутствует какое-то нервное перенапряжение: испуг, когда она заблудилась в саду, радость, когда вновь вернулись счастье, любимый человек…

— Или напряжение, связанное с принятием такого важного шага, как согласие на замужество, — добавил я.

— Конечно. Но кто мог подумать, что аллергия может проявиться не только к самим цветам, но и к их изображению на открытке?

— Да, случай довольно редкий…

Мы прервали разговор, так как дверь отворилась и к нам в комнату буквально ворвался молодой человек. За ним, несколько смущаясь, вошла Юля.

— Простите меня, — торопливо проговорил он, — здравствуйте… Юля сказала, что вы хотите поговорить со мной… Что с ней?.. Почему она избегает меня и что-то скрывает? Ведь у нас через две недели свадьба!.. — задавал он нам вопрос за вопросом.

— Прежде всего присядьте. Вы, Юля, тоже, — сказал я, увидев, что она собирается выйти из комнаты. — Мы должны поговорить с вами обоими.

Сделав паузу и подождав, когда они сядут, мы продолжили начатый разговор.

— У Юлии Сергеевны — невосприимчивость к отдельным цветам, точнее, к розам. Это и тяготит ее, — начал я.

— Так неужели медицина бессильна против такого пустяка? Ведь вы спасаете жизнь людям! — воскликнул Володя.

— А скажите, доктор, это заболевание не заразно? — заговорила молчавшая до сих пор девушка.

— Успокойтесь, Юля, оно не передается от человека к человеку.

— Антон Алексеевич, — обратился к инспектору Володя, — можно ли излечить Юлечку от этого страдания? Я был бы вам и Дмитрию Константиновичу обязан всю жизнь.

— Володя! А ведь никакого в общем-то страдания нет!

— Как нет?! Вы же сами видели, как ей было плохо.

— А ведь этого могло и не быть. Если честно признаться, в какой-то степени именно вы повинны в болезни Юли, или, точнее, имеете к этому отношение. Во всяком случае, в последний год.

— Как я?.. — заволновался юноша. — Честное слово, я…

— Успокойтесь, Володя, — по-отечески тепло, но в то же время строго сказал Антон Алексеевич. — Кто мог подумать, что вид роз, букет этот или открытка являются аллергеном? Ведь вы преподносили цветы от чистого сердца. Юля вполне здорова. Она может быть такой всю жизнь. И во многом это зависит от вас. Берегите и любите ее, но помните, что пока эффективных средств борьбы с аллергией или излечения от нее почти нет. Надо просто избегать их, и тогда болезнь никогда не повторится. А мы проведем десенсибилизирующую терапию.

— Что это такое?

— Постараемся ослабить чувствительность к данному аллергену путем введения прогрессивно возрастающих доз, чтобы организм постепенно привык к нетерпимому веществу.

— И последний вопрос. Знайте, что я женюсь на моей Юлии в любом случае и не представляю себе, как могу жить без нее. Но я должен быть готов ко всему. Известно, что иногда врачи не говорят правду. Умоляю вас, скажите, дети у нас будут здоровы?

— Володя! Мы специально пригласили вас сюда, чтобы поговорить начистоту. У нас нет и не может быть тайн и недомолвок. Данное состояние не передается по наследству, и вы и Юля можете быть спокойны. Пусть вам сопутствуют любовь и согласие.

Радостные тем, что уже ничего не мешает их счастью, они торопливо попрощались с нами и, взявшись, как дети, за руки, выбежали из кабинета.

Мы невольно улыбнулись им вслед. Нам стало как-то легко, и не столько потому, что была разгадана еще одна из загадок природы, а потому, что еще одной счастливой семьей стало больше.

Диагноз аллергии к розам подтвердился: на месте нанесенной на кожу капли слабого раствора розового масла у Юлии появилось ярко-красное пятно. Но все это было потом, после того, как мы побывали на их комсомольской свадьбе, которую организовали Юлины друзья по работе.

Что же касается злополучной открытки, то она до сих пор хранится у меня в папке наиболее интересных и загадочных медицинских дел. Правда, теперь в конверте две открытки: несколько лет тому назад я получил от Владимира радостное известие: молодой папаша сообщал, что у него родились сразу два сына. На открытке был изображен букет… из четырех роз.

СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК

Стояла поздняя осень. Уже целую неделю непрерывно моросил мелкий дождик, и казалось, что ему не будет конца. В один из таких дней ко мне обратилась врач-педиатр Лидия Семеновна с просьбой осмотреть одного из ее пациентов.

На наш звонок вышла женщина, которой на первый взгляд можно было дать лет сорок. И только позднее, присмотревшись, я понял, что она значительно моложе.

Она тепло поздоровалась с Лидией Семеновной, улыбнулась ей, как старой знакомой. И когда та представила меня, подала руку и тихо сказала: «Полина Еремеевна».

Извинившись и положив перед нами несколько иллюстрированных журналов, хозяйка оделась и пошла за сыном, который играл на улице.

По убранству комнат можно было понять, что квартира принадлежит моряку или человеку, влюбленному в море. В углу на тумбочке стоял макет трехмачтового парусника, на стене висели позолоченная модель якоря, а также многочисленные фото- и литографии, посвященные одной теме — морю.

Увидев, с каким интересом я осматриваю эти своеобразные экспонаты, Лидия Семеновна заметила:

— Петр Сергеевич, отец Олежки, по профессии моряк. Но сейчас вся их семья переехала в наш город в надежде, что болезнь сына пройдет. Раньше они жили на Севере.

— Пока нет Полины Еремеевны, мне хотелось услышать, что вам удалось обнаружить при обследовании мальчика и на что он жалуется. Давайте кое-что обсудим сейчас, чтобы лишний раз не травмировать мать и ребенка.

— Видите ли, Дмитрий Константинович, Олега Толубеева я знаю всего несколько месяцев, так как они недавно переехали сюда.

— Но все-таки какое-то представление вы уже составили о больном?

— Конечно! Ребенок вялый, слабенький. Его почти ничто не интересует. Именно о таких детях говорят, что они качаются даже от дуновения ветра. Он плохо кушает и часто жалуется на головную боль. Избегает сверстников и быстро утомляется во время игры.

— А что вы находили при объективном обследовании?

— Некоторое похудание, апатичность. Если его заставить закрыть глаза и протянуть руки, то можно выявить некоторое дрожание пальцев. Артериальное давление немного повышено, при выстукивании определяется некоторое расширение границ сердечной тупости. Вот, пожалуй, и все. И еще, чуть не забыла, его мама говорит, что ребенка поташнивает, даже иногда бывает рвота.

— Да, не так уж много симптомов, чтобы можно было прийти к какому-либо выводу.

— Там, где их много и можно составить мнение о причинах заболевания, я к вам не обращаюсь, — с обидой заметила Смирнова.

— Вы проводили лабораторное и рентгенологическое обследование?

— Да, конечно, но оно тоже мало что дало: объективно определялось повышенное выделение белка в моче.

На лестнице послышались шаги. Дверь с шумом распахнулась, и в коридор зашла хозяйка дома. За руку она держала мальчика лет шести. Одет он был довольно легко: спортивный костюм и плащ «болонья». Вероятно, годы, прожитые в суровых условиях Севера, не прошли даром — мальчик был достаточно закален. Меня поразил его вид: более низкий рост, чем у его шестилетних сверстников, неестественно большая голова и короткое тельце. Видимые участки кожи имели серовато-желтую окраску и множество морщин, располагавшихся в различных направлениях. На худом лице выделялись скулы, на голове — редкие светлые волосы. Большие глаза зеленого цвета безучастно смотрели то на нас, то на мать. Они были влажны от слез. Движения ребенка были какие-то вялые, замедленные.

— Ну, что же, давай знакомиться, герой, — сказал я Олегу.

Мальчик нехотя подал руку и слабо пожал мою.

— Этот герой уже успел поссориться на улице, — сказала Полина Еремеевна.

— Что же ты, Олег, с друзьями не поделил?

Он посмотрел на меня своими большими глазами и, ничего не ответив, стал тереть их кулаком.

— К сожалению, он ссорится с детьми часто, — ответила вместо сына мать. — Вот и сейчас…

— А чего они меня карликом и головастиком называют… — заплакал Олег.

Плакал он почти беззвучно, уткнув лицо в колени матери, которая, успокаивая, ласково гладила рукой его голову, приговаривая:

— Ну, успокойся, Олежек, успокойся! Ведь ты для меня самый красивый… Не обращай на них внимания… Они шутят…

— Да, шутят, — сквозь слезы говорил мальчик, — и играть со мной не хотят. А Славка сказал: «Мы с доходягой дружить не будем».

При обследовании Олег был очень послушен: он медленно, но без капризов выполнял все просьбы. Осмотр позволил установить некоторое увеличение границ печени, чего не заметил ранее участковый врач, а также несколько повышенную температуру. Последнее нельзя было объяснить только расстроенным самочувствием мальчика в результате ссоры с ребятами.

Хотя я осматривал мальчика молча и стремился не задавать матери лишних вопросов, нетрудно было заметить, что внешний вид ее собственного ребенка действует на нее угнетающе. Она сидела в стороне и внимательно следила за всеми моими манипуляциями. Глаза ее постепенно наполнялись слезами. Так как обстановка складывалась довольно напряженная и не располагала к длительному разговору о здоровье ребенка, мы задали Полине Еремеевне только самые необходимые вопросы и решили поскорее уйти. На ее вопрос, что можно сделать, чтобы избавить сына от болезни, я ответил уклончиво: «Нужны будут дополнительные исследования и обсуждение их результатов на консилиуме врачей», — и порекомендовал в связи с повышенной температурой уложить мальчика в постель.

Переживания матери передались и нам. Молча возвращались мы от Толубеевых. Слякоть, мелкий моросящий дождик и неприглядный осенний пейзаж только усиливали плохое самочувствие, навеянное действительно большим горем этой семьи.

Через два дня у Толубеевых были Константинов и главный педиатр облздравотдела, которые также обследовали мальчика и получили некоторые дополнительные данные о предыстории болезни. В частности, Антон Алексеевич выявил такую деталь: в период, когда семья Толубеевых проживала на Севере, у Олега был хороший аппетит, он очень любил белый хлеб и различные каши. Такая односторонность в рационе питания, естественно, могла способствовать появлению заболевания.

Обсуждение результатов медицинского осмотра Олега Толубеева и данных анализов проходило довольно бурно.

— Предоставляю вам слово, Варвара Тимофеевна, — обратился я к главному педиатру.

— По моему мнению, нельзя полностью исключать фактор голодания, — начала она.

— Как это — голодания! — воскликнули некоторые из присутствующих.

— Для жизненного равновесия организму необходимо постоянно около 60 различных питательных веществ. Недостаточное количество одного или нескольких из них приводит к частичному или так называемому «специфическому голоданию». В отличие от общего голодания, вызванного недостатком пищи вообще, голод, связанный с недостатком некоторых химических веществ, внешне не дает знать о себе, хотя и расшатывает здоровье человека. Он проявляется в виде хронических заболеваний, возможные сочетания которых бесконечны. У нас на Урале регистрировались болезни, вызываемые недостаточным потреблением белков, минеральных солей и витаминов, а также избыточным употреблением углеводов и жиров, но в данном случае заболевание почти не укладывается ни в одно из них.

— Ну вот, договорились до голодания. Что сейчас — война, что ли? — сказала Лидия Семеновна. — Разве недостаточно продуктов? А если достаточно, чем же оно вызвано?

— Скрытое голодание создается порой самим человеком, его однообразным питанием и приносит немало вреда здоровью. Современные жители чаще пользуются не сырой, естественной, а вареной пищей. Витамины, имеющиеся в сырых овощах, ягодах и фруктах, при варке переходят в отвар или разрушаются от воздействия высокой температуры. В сырых же продуктах полностью сохраняются фитонциды — растительные противомикробные вещества, подавляющие жизнедеятельность гнилостных бактерий в кишечнике. Сырые овощи и плоды обладают так называемыми иммунными свойствами, то есть способны повышать сопротивляемость организма инфекции. Главное же — в условиях Севера, где жила семья Толубеевых, нередко пользуются не натуральными продуктами, а заменителями или консервами. Насколько мне известно, даже в лечебных учреждениях вместо отвара шиповника или сырой протертой моркови больным иногда и у нас назначаются синтетические витамины. Но ведь организм человека в течение сотен тысяч лет получал и приспособился к усвоению естественных витаминов, а не их химических аналогов. Я кончила.

— Ну, а что же, по вашему мнению, лежит в основе болезни? — спросил Антон Алексеевич Иноземцеву.

— Я в принципе согласна с вами, что болезнь в какой-то степени связана с недостатками питания.

— А вам не кажется, что здесь имеют место признаки рахита? — вновь обратился Константинов к главному педиатру.

— Я сначала думала об этом. Но, во-первых, как было выяснено, Олег Толубеев получал витамины дома и в садике, а, во-вторых, признаки рахита имеют несколько другой характер проявления. Одно я могу казать: развитие скелета ребенка идет необычным путем. Этим и обусловлены признаки уродства.

— А вы не исследовали мочу на кальций? — обратился я к Иноземцевой.

— Нет. А что вы имеете в виду?

— Мне пока трудно сказать, но, может быть, организм просто нуждается в бо́льшем количестве витаминов?

— Варвара Тимофеевна, Дмитрий Константинович, Лидия Семеновна, а что, если мы будем идти от противного? — буквально перебил меня мой помощник.

— Как это от противного? — вступила в разговор Лидия Семеновна.

— Есть в уголовной практике такой подход к решению вопроса о виновности человека в преступлении. Чтобы сузить круг подозреваемых, следователь иногда пытается установить алиби каждого из них.

— Как прикажите вас понимать?

— А давайте допустим, что ребенок в течение длительного времени получал избыточное количество витамина «Д». Ведь мы знаем, что в условиях Севера широко проводится витаминизация пищи для детей.

— Но это необходимо, — заметила Иноземцева.

— Конечно, но всему есть предел! А вы не обратили внимания, что упаковки с этим витамином стоят на окне в квартире Толубеевых? Да и в беседе с нами Полина Еремеевна как-то заметила, что сама дает сыну витамины «А» и «Д».

— Чем же она объяснила это? Ведь, насколько мне известно, никто из врачей не назначал этот витамин ее ребенку?

— Говорит, что где-то в журнале вычитала.

— Антон Алексеевич, а с вами можно вполне согласиться. Мне кажется, что это предположение подкрепляется и некоторыми нашими наблюдениями: частое мочеиспускание, слабость, повышенная температура тела. Вероятно, имеет место и неправильное отложение кальция и солей в различных органах, неправильное формирование костной ткани.

— Но как мы можем установить, что имеется избыточное поступление витаминов «Д» в организм? — не соглашалась Смирнова.

— Я думаю, следует ограничить его поступление. Во всяком случае, это нетрудно сделать, госпитализировав мальчика в одно из детских учреждений, чтобы сердобольная мамаша не смогла продолжать домашнего лечения. Ведь она (если то, о чем мы подозреваем, окажется правдой) могла превратить собственного ребенка в инвалида… Как вы думаете, Варвара Тимофеевна?

— К сожалению, индивидуальная чувствительность детского организма к избыточному поступлению витамина «Д» настолько колеблется, что на протяжении многих лет врачи не могли установить даже рекомендуемую дозу этого препарата для предупреждения данного заболевания у детей. Вместе с тем болезнь, с какой, может быть, мы столкнулись, встречается крайне редко. Однако с формой проверки нашего предположения я согласна. Ребенок в условиях больницы будет находиться под постоянным наблюдением врачей.

Прошли месяцы, в течение которых Олег Толубеев получал специализированное лечение в детском отделении больницы. Предпринятое дополнительное обследование и специфическое лечение подтвердили предполагаемую причину болезни, а внешний вид ребенка преобразился, он стал общительнее с детьми, его кожа приобрела обычный гладкий вид и окраску. Выздоровлению способствовали не только соответствующий уход за больным, но и то, что избыточная доза данного витамина была пока не настолько велика, чтобы вызвать диффузные отложения или очаги кальцификации в сосудах, легких или почках.

К сожалению, нам так и не удалось убедить мать Олега, что причина недуга сына заключалась в ее неправильном отношении к ребенку. Петру Сергеевичу Толубееву, чтобы избежать конфликта в семье, мы не торопились объяснять истинную причину заболевания. Да он и не спрашивал об этом, видя, как расправляются морщины на лице сына, как он быстро растет, как один за другим исчезают признаки уродства.

ЗЛОЙ РОК СЕМЬИ СЕЛЕЗНЕВЫХ

Если бы меня спросили, какими чертами характера должен обладать врач, я бы, наверное, ответил двумя словами: выдержкой и вниманием.

В древней Индии одним из основных требований к человеку, который хотел стать врачом, было умение с состраданием и участием слушать, не перебивая пациента. Как мудры были древние, приняв такие правила!

…Вот уже около часа мы внимательно слушаем посетителя и пытаемся понять, что заставило его в столь поздний час обратиться в областной отдел здравоохранения, в сильный мороз проехав на лошади около тридцати километров по заснеженным зауральским степям.

Трудно бывает иногда постичь ту силу, которая определяет поступки людей в аналогичных случаях. Ведь этот молодой человек приехал к нам не за медицинской помощью. Он не просил срочно приехать к нему домой или вылететь на самолете санитарной авиации. Его цель была другая: посоветоваться. Естественно, Петр Петрович жил не в медвежьем углу, посоветоваться он мог с местными врачами. В конце концов он имел возможность написать о случившемся или позвонить по телефону. Однако он избрал иной путь.

Зимой темнеет рано. Мы сидели в кабинете, освещенном настольной лампой. Помешивая сахар в стакане чая, я смотрю на сидящего напротив меня человека. Он молод — лет 22—25. Одет просто: полушубок и валенки. Высок, широкоплеч. Лицо некрасивое, обветренное, но мужественное и открытое. Говорит медленно, как бы нараспев, взвешивая каждое слово. Я же молчу. Мысленно перебираю и отбрасываю как неприемлемые одно предположение за другим. Как повести себя в такой ситуации, что ответить этому человеку, как помочь его горю, освободить от чувства какой-то обреченности, которое проявляется даже в разговоре? Ведь рассказал он такое, что если бы я предварительно не узнал, кто он и откуда, если бы не его покрытый инеем тулуп и мозолистые натруженные руки хлебороба, его усталый вид и чуть воспаленные глаза, можно было подумать, что нас разыгрывают.

— Повторите, пожалуйста, на основании чего вы пришли к выводу, что у вашей матери начало проявляться то же заболевание, от которого умерла ваша бабушка? — задает вопрос Антон Алексеевич.

— История эта длинная, — кашлянув в кулак, неторопливо заговорил Петр Петрович. — Через несколько лет после возвращения с фронта мой дед, Силантий Петрович Селезнев, купил усадьбу на окраине села. Дом был большой и раньше использовался баптистами села и ближайших деревень как молельный дом. Верующие сами хотели купить его у владельца, но почему-то сделка не состоялась, и хозяином стал дед. А когда его стали уговаривать продать дом или разрешить собираться по вечерам, старик категорически отказал им, заявив: «Не для того я от фашистов страну защищал, чтобы свой дом в гнездо мракобесия превращать!» С тех пор все и началось. Открыто баптисты не выступали против деда, даже вежливо здоровались с ним, но поползли слухи по селу, один нелепее другого. Пропадет у кого-либо курица, тут же хозяева бегут к нему: кто-то-де им сказал, что Силантий Петрович ей голову оторвал — и в чугун. Да что и говорить, в каких только грехах не обвиняли вчерашнего фронтовика!

— Это они умеют, — недовольно проворчал Антон Алексеевич, слушая парня. — «Будьте ласковы, как голуби, и ядовиты, как змеи», — так, что ли, на их знамени написано?

— Может, и так, я не читал. Однако дед мой вскоре занемог и умер. Немного погодя похоронили и бабушку. А теперь вот и мама больна. Вы знаете, хотя, может, это и покажется странным, но заболевание у мамы начиналось точно так же, как и у бабушки, с обычного насморка. Позднее изменился голос и появилось ощущение ползания мурашек по коже. В последнее время голос у мамы стал почти таким же, как у бабушки за несколько месяцев до смерти. Если бы я был суеверным, то подумал бы, что в нее вселился какой-то злой дух, голосом которого она говорит.

— А скажите, — вновь спросил я Петра Петровича, — не заметили ли вы еще сходных признаков в заболеваниях бабушки и мамы?

— Заметил. У мамы в носу такие же болячки, какие были у бабушки.

— Мы постараемся помочь вашей маме. Сейчас ночь, пора по домам. Вам тоже надо отдохнуть с дороги. Мы устроим вас в гостинице. Не возражаете?

— Что вы! Большое вам спасибо!

Однако дома я все время думаю: «Что же это за заболевание? Видимо, оно носит наследственный характер. А наследственный ли? Скорее всего да, ведь повторяется уже во втором поколении: у деда с бабушкой и матери. Если наследственное, то какой характер его передачи? Обычно такие заболевания передаются от родителей к детям и чаще всего проявляются в детском возрасте. Здесь же имеет место заболевание в пожилом возрасте, и проявления страдания раньше не было замечено».

Раздается телефонный звонок. Это Антон Алексеевич сообщает, что устроил Петра Петровича на ночлег, что завтра утром тот едет домой и что в ближайшие недели он сам постарается навестить их семью. Видимо, инспектор тоже заинтересовался рассказом нашего гостя. Спрашивает, к какому выводу я пришел. Я ответил, что, вероятно, на Петра Петровича воздействует религиозная секта, и обещал на днях посоветоваться с товарищами, которые занимаются культом, и узнать, кто в Приозерном распространяет «слово господне».

— Пожалуй, ваше предположение верно, — ответил мне Антон Алексеевич.

— Теперь нам осталось угадать немногое, — пошутил я, — что это за болезнь, которая сводит в могилу Селезневых, и можно спокойно ложиться спать. Да, Антон Алексеевич, у меня к вам просьба. Утром постарайтесь проводить Селезнева. Когда будете разговаривать, спросите у него, не сохранились ли волосы его родственников: деда или бабушки. Я слышал, что в некоторых деревенских семьях их оставляют на память. На всякий случай спросите. Не эксгумацию[1] же трупа нам делать!

— Я думал запросить медицинские документы, если только они сохранились. Но волосы?!

Прошло несколько дней, а случай, о котором рассказал нам Петр Петрович Селезнев, не выходил из памяти. Более того, напомнил нам о нем и сам Селезнев, прислав в почтовом конверте прядь седых волос своей бабушки. По внешнему виду волосы как волосы, с серебристым отливом. Но это, пожалуй, была та единственная нить, которая связывала нас с прошлым поколением Селезневых.

Посоветовавшись с главным судебно-медицинским экспертом области, я решил направить присланные волосы на всесторонний бактериологический и химический анализ: авось, прояснится эта загадочная история. А это было особенно важно, так как рок семьи Селезневых был поднят местными баптистами на щит. Братья и сестры во Христе, как мне рассказали, не раз в своих проповедях указывали на трагедию этой семьи, кричали: «Глядите, как бог их наказал! Он изведет и вырвет с корнем род, умертвит поганое семя! Не место нечестивцам на земле божьей!»

При первой же возможности мы отправились с Антоном Алексеевичем в Приозерное.

В тот год было очень много снегу. Вечерело рано, и не успели мы проехать и половины пути, как на землю опустилась ночь. Сильный порывистый ветер заметал следы, оставленные полозьями саней. Мы тащились уже часа четыре, но так и не увидели ни одного огня, вероятно, сбились с дороги. Лошади, медленно бредущие по снежной целине, наконец остановились. Несмотря на то, что на каждом из нас были полушубки и валенки, мороз проникал до самых костей. Забравшись под старое одеяло, которое было брошено в сани поверх сена, стали совещаться, как быть дальше.

— А что дальше? — пошутил кучер. — Запоем: «Там, в степи глухой, замерзал ямщик…»

— Только добавить надо, что с двумя докторами. Эх, время-то какое, — продолжил шутку Антон Алексеевич. — Областное медицинское начальство едет, а никто не встречает.

Вдруг лошади дернули сани и сами зашагали по снегу. То ли выглянувший из-за туч большой желтый диск луны осветил дорогу, то ли по запаху почувствовали они дым отдаленного жилья, но не прошло и часа, как мы, усталые и промерзшие до костей, въехали в Приозерный. Заночевали на квартире участкового врача. Проснулись довольно поздно. В комнате никого. Быстро позавтракав, зашли в больницу, которая располагалась в стандартном бревенчатом доме с большими окнами и находилась буквально через дорогу.

К сожалению, узнать какие-либо дополнительные сведения о Селезневой не удалось. Врач Тихон Степанович был в селе человеком новым, приехал в Приозерное месяца два тому назад. На наш вопрос он улыбнулся и с хитрецой ответил: «Слышал я, что в этой семье люди умирают от какого-то особого заболевания, но думал — все это бабушкины сказки. Вера Васильевна, мать Петра, обращалась дважды за помощью, но ничего серьезного у нее я не нашел, назначил симптоматическое лечение. Если нужно, санитарка может сбегать за ней».

— Да нет, мы сами к ним сходим, — ответил я участковому врачу. Сам же про себя подумал: «Бывают же такие равнодушные люди».

— Тихон Степанович, а все-таки что еще говорят о Селезневых? — спросил Антон Алексеевич. — Ведь у вас на селе все известно: кто что приобрел и кто к кому в гости захаживает, — стараясь придать шутливый тон своему вопросу, продолжал Константинов.

— Да что говорят? Всякое говорят.

— Ну, а точнее?

— Говорят, что дом дед Петра незаконно купил, что оскорбил когда-то чувства верующих… Да разве все упомнишь? — закончил Тихон Степанович, давая понять, что продолжать разговор на эту тему не намерен.

— А вот вы, как врач, не пытались выяснить, почему болезнь членов семьи Селезневых приобрела религиозную окраску, и не постарались разубедить жителей села в этом?

— Да нет, как-то не приходило в голову, да и дел разных много.

— Жаль! Кому же еще с суеверными представлениями в деревне бороться, как не сельской интеллигенции?

Продолжать дальше беседу не было смысла, так как Тихон Степанович или отмалчивался, или отвечал односложно. Создавалось мнение, что он не совсем понимает, чего мы от него хотим. В это время врача вызвали к роженице. Расспросив, где находится дом Селезневых, мы с Антоном Алексеевичем вышли из больницы.

Стоял солнечный морозный день. Снег хрустел под ногами и слепил глаза. Где-то, заливаясь, лаяла собака. Навстречу нам прошла молодая девушка в ярко-красном платке с полными ведрами воды на коромысле.

— К удаче, — рассмеялся Антон Алексеевич.

— Что к удаче? — переспросил я его.

— А то, что если бы нам попала та же девушка, но с пустыми ведрами, то это плохое предзнаменование.

— Антон Алексеевич, — пошутил я, — а вы, случайно, в старое время богословие не преподавали?

— Нет, изучать приходилось, а преподавать — нет.

— Тогда мне непонятно, зачем я вас взял с собой в эту командировку, когда вы сами в бога веруете.

— Это не совсем так, мой друг. — Было видно, что Константинов обиделся. Он всегда, когда обижался, переходил на фамильярные выражения. — Знать — это еще не значит верить. Ну, кажется, мы пришли.

Это был большой крестовый добротный дом на каменном фундаменте и с железной крышей, покрашенной в зеленый цвет. Поднявшись на высокое крыльцо, мы вошли в сени. Вероятно, услышав шаги, навстречу нам вышел Петр Петрович.

— Здравствуйте, здравствуйте, а мы уже вас заждались, — сказал он, пожимая нам руки.

— А откуда вы узнали, что мы приехали? — спросил я Селезнева.

— А как же, еще вчера соседка сказала, что к Степановичу, то есть врачу нашему, приехали доктора из центра, которые чуть было не замерзли, сбившись с дороги. Это правда?

— Пожалуй, правда, — с улыбкой ответил Антон Алексеевич.

— Проходите, проходите в дом, — пригласил нас Петр Петрович и открыл двери.

Комната, в которую мы вошли, была очень просторной. Посередине ее стоял большой круглый стол, покрытый чистой льняной скатертью. Комод, ножная швейная машина, два шифоньера и телевизор с большим экраном дополняли убранство комнаты. С потолка свисала четырехрожковая электрическая люстра. Окна завешены тюлевыми портьерами. Справа от двери возвышалась круглая печь, облицованная зеленой кафельной плитой. Хозяин начал накрывать на стол, но мы его остановили.

— Петр Петрович, мы обязательно воспользуемся вашим гостеприимством, но позднее. Сейчас мы хотим осмотреть вашу маму.

Мы вошли в небольшую комнату с двумя окнами. Слева у стены на деревянной кровати, высоко приподнятая на подушках, лежала женщина. Она улыбнулась нам, кивком головы ответила на наше приветствие.

— Петя, сколько гостей-то у нас сегодня, — сказала она спокойным, чуть приглушенным хрипловатым голосом. Она хотела подняться на постели, но Антон Алексеевич с удивительной для его лет легкостью и быстротой подошел к больной и сказал: «Не беспокойтесь, Вера Васильевна, мы ведь не в гости приехали, а посмотреть, что это за хвороба к вам привязалась».

— Да уж привязалась, родимый, хоть плачь. Какого мужчину в могилу свела, — и она показала на портрет, висевший над кроватью. На нас смотрел улыбающийся старшина с гвардейским значком и орденскими колодками на груди. Мужественное лицо его украшали пушистые усы.

— А сын-то ваш весь в деда, — сказал я, стараясь сделать приятное этой больной женщине, — такой же богатырь.

— Он у меня молодец… Вот жениться ему пора, а то какая я помощница в доме…

— Да брось ты, мама, — как бы отмахиваясь от чего-то, сказал Петр и отошел к двери. — Мне, может, лучше уйти? — спросил он у меня.

— Да, можно пойти, а мы тут с Верой Васильевной побеседуем.

Пока Антон Алексеевич расспрашивал и обследовал больную, я осматривал комнату. При этом я вспомнил, что, войдя в нее, Константинов обратил внимание на стены. Чем же они могли заинтересовать его? Вероятнее всего, старыми обоями. Они были неестественного ярко-зеленого цвета, имели очень красивый рисунок, хотя в отдельных местах краска, покрывавшая толстым слоем бумагу, осыпалась, образуя желтые пятна.

— Вера Васильевна, а почему вы обои не смените? Ведь они явно устарели, — услышал я вопрос Антона Алексеевича.

— Что вы, голубчик, ведь это память о свекре моем, Силантии Петровиче. Эти обои он еще сам купил, оклеил комнату и все время жил в ней.

— Видно, он очень любил зеленый цвет? — спросил я больную.

— Да, очень любил. «Он мне мою молодость напоминает», — частенько говорил он нам. И для печки зеленый кафель где-то достал.

— Что ни говорите, а цвет в жизни человека большое значение имеет, — сказал Константинов, желая поддержать разговор. — Красный и желтый согревают человека, а голубой и зеленый — успокаивают.

— Ваша правда. Силантий-то Петрович беспокойной судьбы человеком был. Да, и травили его здесь богомолки… Может, у этих зеленых стен и искал он покоя. Опять-таки зелень — это цвет природы: трава, кусты — они ведь зеленые. Не раз старик говорил: «Сроднился я с ними за годы войны».

— Ну, не будем вас больше утомлять, Вера Васильевна. Отдыхайте, а мы с сыном вашим пойдем побеседуем.

— Вы закусите хоть с дороги-то.

— Обязательно, Вера Васильевна, — сказал Антон Алексеевич, закрывая за нами дверь.

Петр Петрович торопливо подошел к нам и спросил:

— Ну, что с мамой?

— Пока ничего не можем сказать. Нам надо где-то обменяться мнениями.

— А вы пройдите в мою комнату, — предложил Селезнев.

Подождав, когда дверь закроется, Антон Алексеевич обратился ко мне:

— Как я понял, мы с вами обратили внимание на одно и то же — зеленые старые обои в этой комнате. Не так ли?

— Подождите, Антон Алексеевич, вы мне сначала расскажите, что удалось выявить при обследовании больной.

— Пока немного. У больной явные воспалительные изменения со стороны слизистых носа и верхних дыхательных путей, имеются даже струпья.

— Об этом я догадывался, наблюдая у нее насморк и хрипоту. Что еще?

— Объективно — небольшие явления, указывающие на полиневрит, повышенная потливость рук и ног, значительная слабость в конечностях и некоторая атрофия мышц.

— Вы правы. Ведь она еще не старая женщина, а с каким трудом села на постели!

— Такие изменения могут вызывать отравления. Но чем?

— А хотите, я отвечу на ваш вопрос?

— Сделайте милость.

— Посмотрите на данные этого анализа. — Я протянул Антону Алексеевичу листок из лаборатории, в котором было указано, что «в направленном на анализ материале обнаружен в мельчайшей дозе мышьяк».

— Что это такое? Откуда это у вас? — спросил Антон Алексеевич таким тоном, как будто я ему показал что-то необыкновенное.

— А вы помните, я по линии судебной медицины волосы на анализ направлял? Этот ответ я получил перед нашим отъездом сюда.

— И вы от меня это скрыли?

— Позвольте, Антон Алексеевич, в нашем деле нет ничего более скверного, как подходить к больному с предвзятым решением. Оно заслоняет объективные факты, и вольно или невольно начнешь все то, что увидишь и услышишь, подгонять под избранное предположение. Ну, а если оно неправильно? Ведь я не случайно устранился от обследования больной и предоставил это вам, так как моя мысль работала только в одну сторону: чем вызвано отравление.

— Вы правы. Теперь и для меня ясно, что те явления, которые я увидел при обследовании больной, жалобы последней обусловлены отравлением мышьяком. Однако это только начальные симптомы, и поэтому по ним трудно прийти к определенному выводу. И как вы догадались на анализ волосы направить? Молодец!

— Первый раз слышу, чтобы подчиненный от души хвалил руководителя, — пошутил я.

— Но все-таки откуда мышьяк? Обои?!

— Вот именно… обои! Мне кажется, что покрыты они парижской, или, как ее еще называют, мышьяковистой зеленью. И покрыты с избытком. Во многих местах она даже осыпалась. Что же — будем лечить!

С большим трудом нам удалось убедить Селезневых, что рок тяготел только над теми, кто жил в этой комнате, и убрать зеленые обои.

Успешное излечение Веры Васильевны показало, что нами была выявлена истинная причина недуга.

Вместе с тем надо отдать должное изобретательности руководителей местной секты, которые довольно тонко и умело использовали недуг, тяготевший над семьей Селезневых, в своих корыстных целях, распространяли религиозные верования среди населения. В дальнейшем мне не раз приходилось убеждаться, что там, где антирелигиозная пропаганда и, в частности, медицинское обслуживание не на должном уровне, для суеверий и предрассудков создается очень хорошая почва.

МАЛЕНЬКИЙ ДРУГ

Это было вскоре после дня Восьмого марта.

Однажды утром позвонил дежурный и сказал, что ко мне пришел посетитель и убедительно просит немедленно принять его по неотложному вопросу.

Вскоре вошел запыхавшийся грузный мужчина лет 35—40 в расстегнутом пальто и каракулевой шапке-ушанке. Глаза его были воспалены, глазницы несколько запали и имели темный оттенок. Он хотел что-то мне сказать, но тут же закашлялся.

Я встал из-за стола, пододвинул посетителю стул и попросил его сесть.

— Отдохните немного, и я вас выслушаю.

— Доктор… Какой отдых…

Его слова снова были прерваны кашлем.

— Может быть, вы снимете пальто и повесите его на вешалку? У нас довольно тепло, — сказал я мужчине, стараясь придать своему голосу как можно более спокойный и приветливый тон.

— Простите меня, пожалуйста, за мое вторжение. Я понимаю, это нехорошо… Но мой сын… Поймите, мой единственный Никита, — заговорил мужчина и зарыдал, как ребенок, утирая слезы зажатой в руке шапкой.

— Успокойтесь. Скажите, как вас зовут, — выйдя из-за стола и подойдя к посетителю, сказал я, легонько положив руку ему на плечо.

— Николай Петрович!

— Николай Петрович, успокойтесь и расскажите, в чем дело.

— Простите меня, пожалуйста, это нервы. Разрешите водички…

Выпив стакан воды, Николай Петрович снял пальто и сел.

— Доктор, мой сын лежит неподвижный, он отказывается от пищи. Он умрет, если вы не окажете ему помощь. Я прошу вас, поедемте быстрее, или он погибнет. Ради него, ради нас. — Он снова всхлипнул.

Я тут же вызвал инспектора, врача из городской детской больницы, и мы вместе с Николаем Петровичем поехали к нему домой.

Трудно описать тот беспорядок, который царил в его квартире. Окна были завешаны шторами и старыми одеялами, через которые солнечный свет почти не проникал. В комнате стоял полумрак, было очень душно. На полу разбросаны половики, пальто, ватные одеяла и матрацы. Все это, как нам пояснила мать Никиты — Ольга Александровна, — было сделано, чтобы ничто не беспокоило мальчика.

В дальнем углу на диване, укрытый поверх одеяла женской дохой, лежал ребенок. Было темно, и мы не смогли разглядеть его лицо. Вот почему, прежде чем приступить к осмотру больного, нам пришлось доказывать родителям, что необходимо снять занавеси с окон и убрать вещи с пола. Только после того, как детский врач Смирнова заявила, что в таких условиях она отказывается работать, наша просьба была выполнена.

Мы подошли и присели около постели больного. Мальчик лет пяти-шести лежал лицом к стене. На наши вопросы он не отвечал. Когда Лидия Семеновна — врач-педиатр — положила его на спину, Никита открыл глаза, безучастно посмотрел на нас и снова отвернулся.

Лицо мальчика бледное, с каким-то желтовато-землистым оттенком. На нем явно выделяются скулы. Глаза не имеют того своеобразного блеска, какой бывает обычно у детей. Они печальны и сосредоточены. Тело очень худое. На бледных руках хорошо видны поверхностные сосуды, вены и артерии.

Во время обследования одна за другой отвергались предполагаемые причины заболевания. К сожалению, нам никак не удалось вступить в разговор с Никитой: мальчик не отвечал ни на один наш вопрос.

Шел уже третий час, как целая группа врачей находилась в квартире больного, а причина заболевания все еще не была найдена. Собравшись на кухне, мы обсуждали, как поступить дальше. Детский врач настаивал на том, чтобы увезти мальчика в больницу. Я же, опасаясь, что перевозка ухудшит и без того тяжелое состояние ребенка, считал, что лучше оставить больного еще на несколько дней дома и попросить участкового детского врача и сестру ежедневно навещать его. Антон Алексеевич пока молчал. Мы трижды обращались к нему с просьбой высказать свое мнение, прежде чем он ответил на заданный ему вопрос.

— Дмитрий Константинович, — сказал он, обращаясь ко мне, — разрешите мне одному побыть с мальчиком. Есть у меня одна задумка, может, она даст результаты.

— Пожалуйста, — сказал я. — Только почему вы хотите это сделать без нас?

— Для моего опыта нужно, чтобы мальчик не отвлекался.

— Хорошо, идите, — сказал я инспектору.

Мне как никому больше было известно, что если Антон Алексеевич что-то задумал, то не стоит ему мешать.

Прошло, наверное, около часа, как ушел Антон Алексеевич к Никите. Лидия Семеновна не выдержала и слегка приоткрыла дверь кухни. До нас донесся спокойный голос Константинова, задававшего мальчику вопросы: «Пойдешь ли ты на каток?», «Любишь ли ты конфеты?», «Любишь ли ты собачку?» и т. д. Ребенок не произнес ни единого слова.

— Что это с ним? — спросила меня Смирнова.

— Лидия Семеновна, подслушивать нехорошо. Закройте дверь, — ответил я ей спокойно. — Это что у вас — профессиональное?

— Что значит профессиональное? — недоуменно спросила Лидия Семеновна.

— Ну, как же! Общеизвестно: с кем поведешься, от того и наберешься. Говорят, что психиатры иногда имеют свои причуды, а педиатры готовы с детьми в классики играть и подслушивать, о чем говорят взрослые.

— Вы все шутите, а меня в стационаре ждут дети.

— Скоро освободимся. Успеете к своим больным.

— А может, нам все же сходить и посмотреть, что там колдует ваш инспектор?

— Да нет, не стоит. Подождем здесь…

Не успел я договорить, как дверь открылась и Антон Алексеевич зашел на кухню. По его повеселевшему лицу я понял, что эксперимент дал результаты.

— Николай Петрович и Ольга Александровна, — обратился он к родителям Никиты, — а теперь вы нам расскажите, что же это была за собака, которую вы не то потеряли, не то выбросили из дома, где и как с ней встретился Никита?

Все мы удивленно посмотрели на инспектора.

— Так значит… Никита, сыночек… Дорогой мой, он снова заговорил… значит, ему лучше, — запричитала мать.

— Подождите, Ольга Александровна, Никита ничего не сказал мне. Он вообще пока не говорит.

Родители опешили.

— Но постойте, — спросила мать Никиты, — откуда же вы узнали про собаку? Она действительно была! Вы что, кудесник какой, что ли?

— Да нет, кудесником меня не назовешь, но я могу вам сказать, что зовут ее Шарик, что она маленькая и скорей всего беспризорная.

Эти слова удивили всех нас. Николай Петрович, отец Никиты, отошел в сторону и стал внимательно разглядывать Константинова.

— Это я вам рассказал? — растерянно спросил он его.

— Нет, это я узнал от Никиты.

— Но как же, если он вам не сказал ни слова? По глазам, что ли?

— Это, так сказать, тайна фирмы, — улыбнулся Константинов. — Я ее раскрою, когда наш больной встанет на ноги. А сейчас, не теряя времени, расскажите нам все, что вы знаете об этой собаке. Именно с ней, по-моему, связана причина болезни мальчика.

Николай Петрович и Ольга Александровна, поняв, что, этим помогут распознать заболевание сына, перебивая друг друга, поведали нам такую историю.

Все это случилось настолько быстро, что Никита никак не мог понять, почему он вдруг оказался один среди куч наваленных кирпичей и строительного мусора. По одну и другую сторону стояли недостроенные здания с черными провалами вместо окон. Ни единого огонька, ни единого человека. Над головой — темное зимнее небо, падают легкие снежинки. Присев на какой-то ящик, Никита начал всхлипывать. Он вспомнил, как они вместе с бабушкой пошли выбирать маме подарок к дню Восьмого марта, как были сначала в одном магазине, затем — в другом, как бабушка что-то долго рассматривала, о чем-то расспрашивала продавцов. Потом Никита увидел большого белого пушистого кота, который стоял рядом с прилавком и глядел на мальчика круглыми зелеными глазами. Ну, как тут было устоять? Никита подошел к коту. Тот, недовольно фыркнув, бросился от мальчика. Никита за ним. Вот он наклонился, протянул руку, чтобы схватить хитрюгу за хвост, но тот снова отскочил в сторону. Так продолжалось до тех пор, пока кот не выскочил на улицу и не исчез среди строящихся зданий. Крупными хлопьями шел снег. За его белой пеленой дома казались сказочными кораблями, скрытыми туманом. Надвигалась ночь. Стало холоднее, подул резкий ветер. Чтобы согреться, Никита стал топать ногами так, как их учила воспитательница Нина Ивановна в детском саду. Но холод все-таки проник под пальто, щипал пальцы рук, щеки, нос. Очень хотелось спать, и он прислонился к кирпичной стене. Трудно сказать, что было с ним потом, только он явно ощутил, как кто-то толкает его, дергает за пальто… Открыв глаза, мальчик увидел перед собой мохнатого пса, радостно вилявшего хвостом. Пес схватил Никиту зубами за пальто и стал тянуть, как будто пытался увести его с собой. Потом он с лаем бросился прочь. Никита, с трудом двигая застывшими на морозе ногами, пошел за собакой. Если она убегала далеко, он звал: «Шарик! Шарик!» — и та лаем откликалась. Наконец они подошли к какому-то дому, в окнах которого не было света. Никита на время потерял из виду собаку, но отчетливо услышал ее лай откуда-то снизу. Присмотревшись, он различил ступеньки лестницы, которая вела в подвал. Мальчик спустился туда, и теплый воздух окутал его. Здесь было совсем темно и страшно. Он позвал: «Шарик!», — и тут же почувствовал, как холодный мокрый нос пса ткнулся ему в лицо. Никита протянул руку, вцепился в длинную шерсть собаки, и так они дошли до труб парового отопления. Очень хотелось спать. Сев на пол спиной к трубе, он стал гладить пса, пригрелся и сладко уснул, обхватив его за шею.

Проснулся Никита от того, что кто-то взял его на руки. Открыв глаза, он увидел маму, соседа дядю Мишу, дворника Семена. Все что-то говорили, смеялись, только у мамы лицо было мокрое от слез. Громко лая и подпрыгивая, его пытался лизнуть верный друг — Шарик.

Как рассказала позднее Ольга Александровна, когда они разыскивали мальчика, именно эта лохматая собачонка выскочила и залаяла, но не зло, а как бы просяще, все время оглядываясь на подвал. Они спустились туда — и нашли Никиту, спящего прямо на грязном цементном полу около трубы парового отопления.

Ребенок ни за что не захотел возвращаться домой без собаки. Он тянулся к ней, громко плакал, пытался вырваться из рук матери. Собака же, радостно подпрыгивая, как показалось матери, укусила его за руку. Грубо прогнав ее, люди возвратились домой. На следующее утро у Никиты начался кашель, немного поднялась температура. Он целыми днями безучастно смотрел по сторонам, неохотно отвечал на вопросы, был очень вялым, почти ничего не ел; даже те продукты и блюда, которые раньше любил, теперь отодвигал от себя, отказывался от воды. Врачи, обследовавшие здоровье Никиты, находили у него катар верхних дыхательных путей. Однако он не мог вызывать столь серьезных изменений со стороны организма и психики ребенка.

— Итак, собака, — сказал я, как бы размышляя вслух.

— Вы говорите, — спросил Антон Алексеевич Ольгу Александровну, — она укусила мальчика. Но почему нигде не видно следов укуса?

— Нет, я этого утверждать не могу, но мне так показалось.

— Давайте предполагать худшее, что собака была действительно бешеной. Где она сейчас может быть?

Последний вопрос был далеко не праздным: всякое бешеное животное должно быть немедленно уничтожено. Ведь оно представляет огромную опасность для окружающих, так как каждый из укушенных им может погибнуть.

— Давайте все-таки еще раз осмотрим ребенка на бешенство, — предложил я другим врачам. — Времени было достаточно, чтобы за эти дни инкубационный период привел к проявлению симптомов заболевания.

Никаких данных за бешенство нам выявить не удалось. На теле мальчика не было ни одной ранки, через которую вирус мог проникнуть в организм. Если при бешенстве больной, как правило, возбужден, то в данном случае его состояние было угнетенным. Даже когда были сняты занавески с окна и открыта форточка, мы не увидели общих судорог, которые часто наблюдаются у больных под действием потоков воздуха в связи с непрерывно нарастающей рефлекторной возбудимостью.

Нам трудно было проверить речь ребенка, которая при бешенстве, начиная со второго-третьего дня болезни, бывает отрывистой и бессвязной. Никита не отвечал на наши вопросы. Однако мы не видели ни обильного выделения слюны, ни проявления бреда или агрессивных действий, ни параплегии, парезов или параличей нижних конечностей, а также спазмов глотательной мускулатуры и водобоязни, то есть того, что чаще всего наблюдается при различных стадиях бешенства. Все это обрадовало нас, так как если бы эти симптомы проявились, состояние здоровья ребенка можно было считать безнадежным.

Однако и отказываться от диагноза данного заболевания полностью было нельзя: в отдельных случаях инкубационный период, то есть когда болезнь протекает в сравнительно скрытой форме, затягивается до двух месяцев, а то и на полгода. Окончательный ответ можно получить только тогда, когда мы сможем найти и обследовать собаку. Хотя по ее поведению вряд ли можно было предполагать, что она бешеная.

— А если это так и собака здоровая, — закончил Антон Алексеевич, — то мальчик находится в тяжелой стадии психического угнетения, вызванного потерей собаки. Вероятно, за столь короткое время, когда Никита оставался один, он привязался к своему маленькому четвероногому другу. Оттолкнув собаку, столь грубо прогнав ее, вы нанесли этим его и без того ослабевшему организму огромную психическую травму, перенести которую он оказался не в силах. Это и подорвало его здоровье.

— В общем, — сказал я, обращаясь к родителям, — надо искать Шарика, который фактически спас жизнь вашему сыну. Не будь его, он бы замерз на холоде. Без собаки мы не сможем еще в течение какого-то срока ни отвергнуть диагноз бешенства, ни восстановить здоровье вашему сыну, если это только психическая травма.

Когда, через несколько месяцев Антон Алексеевич пригласил меня посмотреть Никиту и мы пришли к нему домой, в ответ на наш стук раздался звонкий собачий лай. Открыв дверь, мы увидели в прихожей мальчика с веселыми озорными глазами, который держал за ошейник лохматого коричневого пса — того самого Шарика, который доставил нам столько хлопот. Во время нашего разговора с родителями Никиты новый член семьи лежал в углу и, положив крупную голову на лапы, внимательно следил за нами своими умными глазами, слегка помахивая хвостом, как будто понимая, что речь идет именно о нем.

— Ну, а все-таки, Антон Алексеевич, — спрашивает Николай Петрович, — как вы тогда смогли узнать, что причиной болезни была собака? Это больше всего нас тогда удивило.

— Расскажите, пожалуйста, — говорит Ольга Александровна, присоединяясь к просьбе мужа. — Ведь если бы вы не установили это каким-то таинственным способом, кто знает, что было бы с нашим Никиткой.

— Да ничего тут таинственного и нет. Взвешивая все данные о состоянии здоровья мальчика, я пришел к выводу, что мы имеем дело с психической травмой, что Никита чем-то угнетен. Если бы вы нам или другим врачам рассказали, что произошло с вашим сыном, то поставить правильный диагноз не представляло бы трудности.

— Вы нас простите, но мы как-то не придали этому значения.

— К сожалению, мелочи, на которые люди не всегда обращают внимание, в медицине нередко играют большую роль, — продолжал Константинов. — И я тогда решил во что бы то ни стало поговорить с вашим сыном. Так как он не разговаривал со мной, ответы на заданные вопросы я получил от него не прямо, а опосредованно.

— Не совсем понятно, как это опосредованно, — спросил Николай Петрович. — Вы что же, его мысли читали?

— Почти что так!

— Ну и чудеса!

— Да что вы, никаких в общем-то чудес и не было. Известно ли вам, что наше сердце откликается на все события в нашей жизни?

— Ну, как не известно: стоит только поспорить с кем-нибудь, так потом за сердце держишься. Покуришь или выпьешь даже чаю больше, чем обычно, — тот же результат. Но мне кажется, вы тогда сами-то Никиту и не слушали. Это делал до вас врач-педиатр.

— А ведь для того, чтобы установить, как бьется сердце, достаточно прижать пальцем одну из артерий. Древние врачи, например, в Китае, различали десятки видов пульса, малейшие отклонения от нормального биения сердца фиксировались ими на ощупь.

— Ну и что же? — теперь уже спросила мать Никиты.

— Определяя обычный характер биения пульса по частоте, полноте наполнения и твердости, я начал задавать вашему сыну разные вопросы. О чем только я его тогда ни спрашивал — пульс оставался прежним. Изменения ритма были отмечены мной лишь тогда, когда речь зашла о собаке. Потом же нетрудно было установить и то, как ее зовут, к тому же Шарик — довольно распространенная кличка. Внимательно ознакомившись с вашей квартирой, я решил, что вы никогда раньше не держали собаку, да и изменения пульса отмечались у Никиты только тогда, когда я говорил об уличной собаке. Ну, а остальное вам известно.

РАСПЛАТА

В тот год мы вместе с семьей Константиновых отдыхали на охотничьей базе у озера Миассовое. Надо сказать, что отдых удался на славу: стояли теплые солнечные дни, мы много купались, катались на лодке, ходили за грибами и ягодами, участвовали в увлекательнейших походах по живописным местам нашей «уральской Швейцарии». Еще более радостными и счастливыми были наши дети, когда по вечерам, вооружившись карманным электрическим фонарем и импровизированной острогой (вилка, прикрученная проволокой к длинной палке), в сумерках успевали наловить по ведру, а то и больше крупных раков, в изобилии водившихся в озере.

Отдыхающих в охотничьем хозяйстве было немного, и они нередко приходили к нашим фанерным домикам послушать песни, которые под собственный аккомпанемент гитары исполнял Антон Алексеевич. Особенно большим успехом пользовались старинные русские романсы, и Константинов радовался, когда присутствующие подпевали ему. В такие минуты он буквально преображался, откладывал гитару в сторону и, дирижируя, пытался объединить в хоровое звучание робкие голоса поющих. После таких концертов обычно долго не расходились, рассказывали разные интересные истории или молча смотрели в пламя костра.

Нередко здесь засиживались и жители близлежащей деревни, приносившие отдыхающим парное молоко, ягоды и овощи.

Как-то раз я купил у одного из местных ребят маринованные огурцы. По внешнему виду они напоминали свежие — были такими же крепкими, почти сохранили обычную окраску — и отличались несколько сладковатым, но довольно приятным вкусом.

— Сережа, — позвал я мальчика, сидевшего у костра, — скажи, пожалуйста, как это вы огурцы маринуете, что они и сейчас как будто свежие.

— А это секрет, — пошутил он в ответ, вороша палкой угли костра.

— Ну уж и секрет, — заметил я. — Сейчас трудно что-либо удержать в секрете. Стоит только произвести анализ — и все станет ясно.

— Вы врач?

— Да.

— Ведь и у вас, врачей, свои секреты имеются.

— Почему ты так решил?

— Да потому, что лечите больных вы по-разному.

— Это не так. Качество лечения у нас в стране определяется не наличием каких-то секретов, а разной квалификацией врачей, неодинаковыми условиями работы. Ну так что, Сережа, не выдашь мне своего секрета?

— Да нет, что вы, — воскликнул мальчик. — Это огурцы не мои: их бабушка Дуня продать попросила. Тетя Нюра у них захворала, и она ее не может дома одну оставить.

— Ах вот оно что! Ну, если ты увидишь ее и еще раз придешь сюда, рецепт не забудь взять. Договорились?

— Ладно! — пообещал Сергей.

На следующий день он принес мне клочок бумаги, на котором химическим карандашом нетвердой рукой были выведены каракули, отражающие секрет изготовления маринованных огурцов, столь понравившихся мне накануне вечером.

Но воспользоваться опытом местных умельцев мне не пришлось.

В тот день усталые, но довольные возвращались мы из очередного путешествия на свою базу. Подплывая на лодке к берегу, мы еще издали увидели смотревших в нашу сторону людей, которые стояли на пристани, кричали и махали нам руками.

— Что-то случилось, — заметила жена Константинова, Глафира Николаевна. — А ну, ребята, — обратилась она к сидевшим за веслами, — поднажмите… Раз-два, взяли! Раз-два, взяли!

Едва мы причалили к берегу, как к лодке подбежала незнакомая пожилая женщина.

— Скажите, кто из вас доктор? — едва переводя дыхание, обратилась она к нам.

— Здесь докторов, мамаша, трое, — весело сказал я. — Кто из них вам нужен?

— Милые вы мои, горе-то какое стряслось! Сноха моя без памяти лежит. Бегала к нашему фельдшеру, так тот в город на какое-то совещание уехал. Уж окажите милость, посмотрите, что с нашей Нюркой-то.

— При чем тут милость? Это наш долг, — ответил Антон Алексеевич. — А как вас зовут?

— Авдотья Егоровна! Прохорова я!

— Ну, что же, Авдотья Егоровна, поехали, а по дороге вы мне о больной расскажете.

Прошло несколько минут, и мотоцикл Константинова, оставляя за собой клубы пыли, помчался в сторону Петровского.

То радостное и приподнятое настроение, с которым мы вернулись с лодочной прогулки, сразу же сменилось тревогой за здоровье незнакомого человека. Оно передалось почти всем обитателям базы. В тот вечер не было слышно обычных песен и шуток, люди, казалось, стали даже тише говорить. Женщина, принесшая нам под вечер парное молоко, сказала:

— Я эту Нюру знаю. Она к нам не раз приезжала за потрохами уток.

— За потрохами, говорите?

— Да. Замужем она давно, а детей нет. Лечилась, но не помогло. Вот ей кто-то и посоветовал есть птичьи потроха. С тех пор и ищет их она, горемычная. Павел Михайлович, муж ее, уж очень детей любит.

Молочница уже ушла, а я все думал о ее словах. Как точно она охарактеризовала эту бесплодную женщину, которая не может стать матерью, — «горемычная». Мне не раз приходилось видеть, беседовать с такими женщинами. Причина их несчастья чаще всего была связана с необдуманным поступком в первые годы супружеской жизни. Мысль, что они никогда не смогут иметь детей, не оставляет их ни днем, ни ночью. Она омрачает их сознание и в часы труда, и во время отдыха. Вот и сейчас думаю, а не сделала ли что с собой эта женщина, по-своему воспринимавшая немые укоры мужа и свекрови, отчаявшаяся найти средство от бесплодия, создать настоящую семью. Мне стало как-то не по себе. В этот момент я услышал шум приближающегося мотоцикла.

— Ну, что там? — бросился я к Константинову, когда тот подъехал.

— Трудно сказать. Похоже, что она отравилась чем-то. Во всяком случае, многое из того, что удалось выявить, напоминает картину отравления. Ей, правда, сейчас немного лучше, но оставлять ее одну нельзя. Я специально приехал за вами, да еще захвачу систему для промывания желудка.

— А кто же остался с женщиной?

— Фельдшер и санитарка из медпункта.

— В чем все-таки проявляется это отравление? Вы у нее ожоги видели?

— Вы думаете, уксусная кислота? Нет! Здесь что-то другое. Я осмотрел больную и расспросил подробно ее свекровь и мужа. Картина какая-то путаная.

Антон Алексеевич помолчал. Подошел к мотоциклу и откатил его на стоянку. Через несколько секунд он возвратился и выжидательно посмотрел на меня чуть прищуренными глазами.

— Какие же характерные признаки заболевания? — вновь обратился я к Константинову.

— По рассказам свекрови, почти сутки больная не спит, бредит, у нее периодически возникают галлюцинации. Были рвота и понос.

— Что же еще? Ведь подобная картина отмечается при многих заболеваниях.

— Да, пожалуй, и все. Правда, обращает на себя внимание сильно выраженное слюнотечение.

— Слюнотечение, говорите… — Только успел я произнести эти слова, как Константинов перебил:

— Нет, нет, не бешенство! — Он сразу понял, о чем я подумал. — Никаких других признаков этого заболевания нет. Когда к больной вернулось сознание, она жаловалась на ослабление слуха и зрения.

— И все же вы не учитываете еще одно обстоятельство, Антон Алексеевич.

— Какое?

— А те выкидыши, которые по неизвестной причине происходят у этой женщины при беременности.

— Откуда вы это знаете? Действительно, в бреду она что-то про ребенка говорила.

— Сорока на хвосте принесла.

— А если серьезно?

— Женщина рассказала, которая молоко носит.

— Да, вы правы: детей в доме не было, как и детских вещей и игрушек. А бездетные семьи в сельской местности встречаются не так уж часто. Однако нам пора ехать. Как бы больной не стало хуже.

Предупредив, чтобы нас не ждали к ужину, мы поехали в Петровское.

Село раскинулось на пологом берегу озера. Один за другим промелькнули одноэтажные деревянные домики, частокол заборов и зеленые квадраты приусадебных огородов, прежде чем мы подъехали к дому с ярко-красной крышей, стоявшему несколько в стороне от основной массы строений. Поставив мотоцикл у стенки сарая, мы вошли через сени в жилое помещение.

В углу на большой деревянной кровати лежит еще молодая женщина с синими кругами под глазами. Черты лица ее заострены. Волосы в беспорядке разбросаны по подушке. Из обоих уголков рта стекают струйки пенистой слюны. Больная спит, но положение ее тела неестественно: ноги несколько согнуты в коленях, худые бледные с длинными костлявыми пальцами руки сложены на груди.

Около кровати сидят мужчина и женщина, в которой я с трудом узнаю Авдотью Егоровну. За прошедшие часы она как будто постарела на несколько лет. Волосы не причесаны, на плечи наброшена какая-то мятая шерстяная кофточка. Мужчина, вероятно, муж, сосредоточенно и печально смотрит на лицо больной. Он угнетен всем случившимся настолько, что даже не поднял головы, когда мы зашли в дом. На приветствие ответил легким кивком головы, при этом провел рукой по лицу, как бы стирая набежавшую слезу. Мы не стали беспокоить спящую женщину, зная, что в таких случаях сон — лучшее лекарство, и вместе с Авдотьей Егоровной вышли в другую комнату. Здесь мы увидели и местного фельдшера, кипятившего шприцы на печке.

Снова и снова детально расспрашиваем о всех возможных причинах, которые могли вызвать страдание больной, и все безрезультатно. Стало смеркаться. Голос хозяина, тихо вошедшего из соседней комнаты, прозвучал в затемненном помещении так неожиданно, что многие даже вздрогнули: «Нюра проснулась!»

Подходим к постели больной. По мнению Антона Алексеевича, предпринятые ранее медицинские меры и последующий глубокий сон произвели на нее благотворное влияние. Увидев незнакомых людей около своей постели, женщина пытается застегнуть пуговицы на воротнике платья и приподняться.

После короткого консилиума назначаем больной обильное питье с малиновым вареньем, обкладываем ее ноги грелками и даем потогонные средства. Все это оказывает хорошее воздействие на ее молодой организм: проявления тяжелого недуга быстро отступают. Можно собираться в обратный путь. Однако сразу сделать это не удается: гостеприимная хозяйка, пока мы возились с больной, успела приготовить ужин и вместе с Павлом Михайловичем настоятельно просят нас перекусить перед дорогой. К молодой, только что выкопанной и сваренной картошке были поданы те самые огурцы, которые так понравились мне на охотничьей базе.

— А скажите, — обратился я к Авдотье Егоровне, — не ваши ли огурцы продавал у нас на базе отдыха мальчик?

— Сережа?

— Да, да, он самый!

— Мои. А что, не понравились?

— Что вы! Очень вкусные.

— Он мне говорил, что «какой-то дяденька» даже просил дать ему рецепт, как мы их консервируем.

— Этот «дяденька» перед вами.

— Секрета особого нет. Помимо специй, мы салициловую кислоту, аспирин добавляем…

Словно удар грома, пронеслись ее слова в моих ушах. Я даже вскочил от неожиданности. Так вот где разгадка того, почему ее невестка прикована сейчас к постели, почему в этой семье так и не могут дождаться ребенка! Известно, что существует индивидуальная непереносимость к салициловой кислоте, которая, вероятно, и была сильно выражена у молодой женщины, пришедшей в семью мужа, где культивировался этот способ консервирования.

В том, что отравление Прохоровой произошло именно салициловой кислотой, мы убедились, когда произвели лабораторный анализ.

Уезжали мы из Петровского далеко за полночь. Небо обложили тучи, накрапывал дождь, его крупные капли барабанили по крыше. При свете зажженных фар я достал рецепт Авдотьи Егоровны и выбросил его в дорожную грязь под колеса мотоцикла.

ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ

Стояло жаркое лето. Все живое, казалось, изнывало от жажды. Ребятишки прилегающих деревень целыми днями пропадали на озере и небольшой речушке, огибающей базу отдыха, где мы проводили в том году свой отпуск. Даже собаки — и те днем предпочитали держаться тени, лениво растянувшись, дремали в каком-нибудь укромном месте, далеко высунув языки и часто дыша. На деревьях среди зеленой кроны то здесь, то там виднелись рано завядшие иссушенные неистово палящими лучами солнца листья.

Прошло только около десяти дней, а мы были черны, как негры. За время отдыха исходили вдоль и поперек окрестности озера Увильды.

В целом отдых проходил размеренно и хорошо, особых происшествий не было, если не считать одного. О нем-то я и хочу рассказать.

В тот вечер мы отмечали день рождения нашего сына. Для подобных мероприятий на базе отдыха существовала «Корчма» — заведение типа ресторана, выполненное на древнеукраинский манер и оформленное талантливо и с большой выдумкой.

Домой в тот вечер мы возвратились несколько позже, чем обычно, и были очень удивлены, увидев сидящего у самых дверей человека, обхватившего руками голову. Казалось, что он или уснул, или глубоко задумался. Незнакомец не поднял головы даже тогда, когда мы с женой почти вплотную подошли к нему. Только тогда, когда я положил ему руку на плечо и спросил: «Что с вами? Вам, может быть, плохо?» — он быстро вскочил на ноги и стал извиняться за свой столь поздний визит. Я пригласил его войти.

— Что случилось? — спросил я гостя, предлагая ему сесть.

— Простите меня, доктор, но я не мог не побеспокоить вас… Я не мог поступить иначе, хотя осознаю всю нетактичность своего поведения…

— К чему все эти слова? Раз уж пришли, то скажите, что привело вас к нам. Время уже позднее, и вы понимаете, что пора спать.

— Спать, спать… вот это меня больше всего и беспокоит.

— Что значит «беспокоит»? Давайте, человек хороший, пойдемте погуляем, и вы мне расскажете, чего вы от меня хотите.

Честно говоря, мне показалось, что передо мной психически нездоровый человек. Волосы его были взлохмачены. Ворот рубашки расстегнут, а галстук приспущен и сбился на сторону. Мы вышли из домика и отправились к находящейся неподалеку березовой роще. Стояла прекрасная погода. Спала полуденная духота. Дышалось легко. Вот прошла навстречу нам пара молодых людей, парень с гитарой и девушка с большим букетом полевых цветов, постепенно затихли их голоса — и снова безмятежная тишина, нарушаемая только шорохом наших неторопливых шагов.

— Как вас зовут? — спросил я незнакомца, пытаясь разрядить то тягостное молчание, которое установилось между нами.

— Пантелеймон Соломонович Кацман.

— Мы скоро до Карасей дойдем, а все молчим.

— Конечно, мне туда и нужно, — не обращая внимания или не понимая высказанного мною упрека, спокойно ответил Кацман.

— Вам туда, а мне обратно возвращаться надо.

— Извините меня, я что-то плохо соображаю. Моя дочь, эти бессонные ночи…

— Что ваша дочь? — спросил громко я, наконец, смутно понимая смысл столь позднего визита этого человека.

— О, если бы вы только знали, что происходит с моей Элочкой! — с тревогой в голосе произнес Пантелеймон Соломонович.

— Если вы мне расскажете, то и я буду знать. Однако не забывайте про время. Уже двенадцатый час.

— Еще раз простите меня, я даже не знаю, с чего начать.

Из того, что мне рассказал в тот вечер Кацман, можно было понять, что опасаться за здоровье его дочери пока нечего. Вот почему я предложил ему провести эту ночь у нас на базе. Пантелеймон Соломонович категорически отказался.

Когда я вернулся в домик, там не спали. Пришлось кратко рассказать о несчастье, которое привело к нам этого пожилого и не очень здорового человека.

— Ну как же ты отпустил его одного? — с тревогой спросила меня жена.

— К счастью, он живет недалеко. Но мне кажется, он все равно бы ушел к больной дочери, даже если бы та находилась в другой части нашей области. Ты бы оставила больного ребенка одного?

— Конечно, нет.

— Вот и ответ на заданный вопрос, — сказал я. — Давайте спать.

Долго не мог я уснуть в эту ночь. Перед моими глазами все еще стоял этот седой пожилой человек, которого скрутила болезнь дочери. Вот и сейчас, думал я, ночью, в темноте, пробирается он к самому дорогому для него человеку.

Утро было прохладным и ясным. С первыми лучами солнца мы были уже на ногах. Сделав утреннюю зарядку и пробежав полтора-два километра по лесным дорожкам, мы, как обычно, все вместе собрались завтракать в столовой. В это утро Константинов был особенно весел, без умолку шутил, рассказывал разные смешные истории. К концу завтрака, когда мы допивали кофе, он предложил сделать после обеда вылазку на Красный Камень — романтическое место на островке, расположенном в середине озера и овеянном многочисленными легендами.

Как ни жаль было, но пришлось от экскурсии отказаться и лишить этого удовольствия Антона Алексеевича: мы должны были ехать в Караси. Захватив с собой аптечку, сразу же после завтрака отправились на остановку.

Автобус пришлось ждать недолго. Еще полчаса езды — и мы въехали в небольшое село Караси, на окраине которого находилась дача Кацмана.

Еще издали мы увидели утопающий в зелени домик с желтой крышей и большой стеклянной верандой. Кругом были цветы. Плети дикого винограда окутывали веранду до самой крыши. Подоконники в домике также были заставлены цветами.

На этом живом фоне, радующем человеческий глаз множеством красок, странно было видеть ту угнетающую картину, которая открылась нам, когда мы вошли внутрь дома.

В глубине комнаты в кресле сидела девушка лет восемнадцати-двадцати. Ее глаза были закрыты, а руки словно плети лежали на коленях. Лицо бледное, маскообразное. Рот слегка приоткрыт. Если бы девушка лежала, можно было подумать, что она мертва. В глубоком раздумье рядом с ней стоял Пантелеймон Соломонович. В комнате — абсолютная тишина, даже висящие на стене часы стоят. Пол застлан домотканым цветным половиком. Сквозь стоящие на подоконнике разросшиеся цветы свет проникает плохо. Эта удручающая обстановка передается и нам, и мы с Антоном Алексеевичем в нерешительности останавливаемся на пороге. Так продолжается несколько секунд. Наконец, Константинов негромко кашляет — со стороны хозяев абсолютно никакой реакции. Снова кашель, уже более громкий и несколько раз подряд. На какой-то миг замечаю легкое движение головы девушки, после чего чуть слышно раздается голос: «Папа, к нам кто-то пришел!» Глаза ее так и остаются закрытыми.

Мужчина резко повернулся к нам, как будто тряхнул головой, чтобы освободиться от оцепенения, и, протянув руку, как старым знакомым, с вымученной улыбкой на лице пошел навстречу.

— А я вас все время жду, уже боялся, не случилось ли что.

— Папа, — с недовольством в голосе проговорила дочь, — зачем ты упрекаешь наших гостей?

— Прости меня, доченька. Простите и вы меня, — сказал, обращаясь к нам, — за мою нетактичность.

— Не стоит терять времени, — словно не замечая извинений Пантелеймона Соломоновича, проговорил Константинов. — Скажите лучше, где нам можно помыть руки.

Мы выходим во двор и не можем надышаться воздухом, наполненным благоуханием окружающих дом цветов.

— Что вы думаете по поводу больной? — обратился я к Константинову, но тут же замолчал, увидев Кацмана, выносящего нам полотенце. Он подвел нас к умывальнику, подвешенному прямо на изгороди, и подал душистое земляничное мыло.

— Что вы можете мне сказать? — обратился Пантелеймон Соломонович к нам, когда мы возвращались в комнату.

— Поживем — увидим, — неопределенно ответил Константинов и стал первым подниматься по деревянным ступеням крыльца.

— Пантелеймон Соломонович, — сказал я, обращаясь к хозяину дома, — вероятно, у вас много работы по хозяйству, в саду, например. Так вы можете ею заняться: ваше присутствие при обследовании больной не обязательно. Если нужно, мы позовем.

— Вас понял, — с улыбкой ответил Кацман. — Я действительно в последнее время не работал в саду.

Когда я вошел в комнату, Антон Алексеевич сидел на стуле напротив больной и внимательно рассматривал ее лицо. Осторожно пройдя к окну, я слегка отодвинул два горшка с цветами, чтобы проникало больше света, и сел в стороне на диван.

Лицо девушки было обращено в сторону двери, глаза закрыты. Теперь она показалась мне довольно красивой: лицо словно из мрамора выточено, тонкие с длинными пальцами руки. При дыхании ритмично поднималась ее высокая грудь. Как только я пододвинул стул ближе к больной и пересел на него, девушка повернула в мою сторону лицо, но глаза так и не открыла.

— Эля, скажите, вам что, трудно открыть глаза? — спросил Константинов.

Вначале больная как будто не расслышала вопроса. Однако кожа ее век стала собираться в легкую складку, и постепенно открылась глазная щель. Еще одно усилие — веки приподнялись, и на нас в упор посмотрели ее удивительно большие коричневые глаза с поволокой. Вероятно, больная испытывала раздвоение зрения, так как зрачки заметались из стороны в сторону.

На лице девушки мы заметили некоторое замешательство. Это и понятно, ибо человеку со здоровой психикой не так уж часто приходится видеть перед своими глазами несколько лиц, как две капли воды похожих друг на друга. Чтобы как-то ободрить девушку, мы улыбнулись ей. В ответ очень медленным движением правой руки она попыталась поправить волосы, но, так и не дотянувшись до них, вновь уронила руку на колени.

Глаза оставались открытыми еще каких-нибудь две-три минуты и вновь закрылись. Из-под век медленно появились и скатились по щекам крупные слезинки. Девушка несколько раз шмыгнула носом, а лицо ее исказила гримаса.

— Эля, скажите, что вас беспокоит, — спросил я больную. — Вы слышите меня? Что вас беспокоит? Мы врачи, хотим помочь вам. Нас пригласил Пантелеймон Соломонович.

— Я знаю, — с трудом выговаривая слова, медленно произнесла девушка.

— Поймите, что без вашей помощи, без расспроса нам трудно будет установить причину вашего заболевания, мы не сможем помочь вам. Кроме вас, с нами в комнате никого нет, отец в саду.

— Я знаю. Да мне и нечего скрывать от отца, — очень тихо произнесла она.

Из рассказа больной мы узнали следующее.

Девушка стала ощущать недомогание года три назад. Состояние ее здоровья особенно ухудшается в летнее время. Основные проявления заболевания — большая утомляемость, сонливость, малоподвижность, некоторая сухость в горле. Сама Элеонора все это относила к перегрузке в учебное время года — она была студенткой IV курса педагогического института.

Осмотр больной дал не так уж много: сознание не нарушено, каких-либо объективных изменений со стороны внутренних органов и периферической нервной системы нет. И в то же время больная не могла длительное время стоять на ногах или передвигаться самостоятельно. Конечности были малоподвижными, реакции, как двигательная, так и чувствительная, несколько замедленны. Об этом можно было судить и по дрожанию рук и некоторой одышке при малейшем физическом напряжении. Особенно беспокоила девушку тяжесть век: по ее словам, они как будто налиты свинцом и открыть их очень трудно и больно. Имеющую место сонливость Кацман объясняла недосыпанием в период экзаменационных сессий.

— Это не опасно? — со слезами на глазах дрожащим голосом спросила она, когда мы уходили.

— Страшного ничего нет. Только вам следует выполнять наши предписания, — заверил я девушку. И это были не только утешительные слова. Повторяю, несмотря на кажущуюся тяжесть ее состояния, мы не нашли в то время видимых причин, которые заставили бы нас беспокоиться за ее здоровье.

Пантелеймон Соломонович недоверчиво отнесся к этим нашим высказываниям, и, кажется, мы его разочаровали. Будучи достаточно осведомленным об успехах Константинова, он даже помрачнел, когда тот рекомендовал Элеоноре не постельный режим, а чистый воздух, выезды в лес; не лекарства, микстуры или таблетки, а крепкий чай и кофе. По-видимому, он считал, что мы просто отмахнулись от его дочери. Единственное, что его успокоило, это наше обещание по очереди через день навещать их. В случае ухудшения состояния здоровья девушки мы просили сообщить об этом немедленно.

Прошло два дня. Мы по-прежнему отдыхали. По тому, что Кацман не приехал на базу отдыха и не позвонил нам по телефону, мы заключили, что здоровье девушки не ухудшается. В то же время какое-то чувство неопределенности, безвестности не проходило. Вот почему я с нетерпением ждал Антона Алексеевича, который отправился навестить больную.

— Все благополучно, ей становится лучше, — сообщил он мне. По хмурому лицу своего помощника и лаконичному ответу можно было предположить, что он остался недоволен своей поездкой. Константинова можно было понять: в дни отпуска ехать по неблагоустроенным дорогам в некомфортабельном автобусе пожилому человеку вряд ли приятно. Однако об истинной причине плохого настроения Антона Алексеевича я узнал значительно позже. Пока же меня не оставлял в покое вопрос: если больной стало лучше, почему же таким хмурым и неудовлетворенным возвратился Константинов? Сам он не начинал разговора о нашей подопечной.

Через два дня, как мы и договорились, первым утренним автобусом я выехал в Караси. На остановке в деревне я быстро вышел и ускоренным шагом направился в сторону знакомого мне дома. Трудно понять почему, но чем ближе я подходил к нему, тем тревожнее чувствовал себя.

С Пантелеймоном Соломоновичем мы встретились как со старым другом. По его повеселевшему виду можно было понять, что дочери его значительно лучше. Элеонору я увидел в саду дремлющей в гамаке, растянутом между двумя деревьями. Медленно раскачиваясь, она, как мне показалось, что-то тихо напевала. Веки ее, как и раньше, были прикрыты, но на щеках появился легкий румянец. Не успел я осведомиться о здоровье больной, как отец позвал закусить «чем бог послал». Собрались мы на большой веранде. Когда прошли первые минуты, расспросы о здоровье, я почувствовал запах земляники. И если в первый приезд мне показалось, что он исходил от мыла, то теперь как будто каждый цветок издавал его. Я даже спросил, не сушат ли они эти ягоды. «Что вы, Дмитрий Константинович, — заметил Кацман, — ведь земляника уже отошла, каждая ягода имеет свой сезон».

Честно говоря, я не люблю землянику, и если в первое свое посещение как-то не обратил внимания на ее запах, то теперь мне казалось, что он душит меня. Заметил я и другое: с подоконников исчезли горшки с цветами. Теперь они в беспорядке стояли в беседке сада.

— Это все ваш приятель, — раздраженным тоном заметил Пантелеймон Соломонович, увидев мой недоуменный взгляд, направленный на беседку.

Я предложил Элеоноре прогуляться по берегу озера. Она охотно согласилась. Только по дороге мне стала понятна опрометчивость моего поступка. Будучи очень слабой, девушка после первых же двухсот-трехсот метров повисла на моей руке и с большим трудом, еле передвигая ноги, дошла до берега. Я понял, что дальше идти не стоит, и мы расположились на зеленом бугорке, который с трех сторон омывался водой.

Не помню точно, о чем мы говорили с девушкой, но постепенно разговор коснулся ее здоровья, и она попросила меня: «Извинитесь перед Антоном Алексеевичем за папу. Он поступил нехорошо».

— В чем дело? — спросил я ее.

И она рассказала мне то, о чем предпочел умолчать Константинов после возвращения из Карасей. Оказывается, он приехал туда, когда самого Кацмана не было дома.

Константинов, осмотрев девушку, спросил:

— Неужели вы так любите цветы, что в доме на подоконниках нет свободного места — все занимают они. По состоянию здоровья вы нуждаетесь в свежем воздухе и солнечном свете. У вас же в комнате полумрак.

Не говоря ни слова, Эля с помощью Антона Алексеевича убрала все цветы с подоконников и вынесла их на крыльцо.

Возвратившись и увидев такое пренебрежительное отношение к цветам, являвшимся памятью о недавно умершей жене, Кацман возмутился. Окончательной каплей, которая переполнила чашу терпения, была сцена, которую он увидел, зайдя в комнату: его дочь и врач Константинов пили какую-то прозрачную жидкость из рюмок. По внешнему виду она напоминала водку. Пол-литровая бутылка с такой же жидкостью стояла рядом на столе. Мне трудно сказать, какими словами выразил отец Эли свое негодование. К сожалению, люди в этом возрасте бывают иногда несдержанными. Константинов не стал ни возмущаться, ни оправдываться. Он молча поднялся и, посмотрев на Пантелеймона Соломоновича осуждающим взглядом, ушел из дома, рукой указав перед этим Эле на принесенные ей лекарства. Со слезами на глазах дочь рассказала отцу, как все было.

Антон Алексеевич принес ей в бутылке раствор хлористого кальция — лекарства довольно горького и неприятного на вкус. Так как Элеонора противилась тому, чтобы выпить эту «гадость», Константинов налил немного себе и «за компанию» принял лекарство.

Убедившись, что он отплатил злом за добро, Кацман побежал догонять инспектора, но тот уже успел сесть то ли на автобус, то ли на проходящую попутную автомашину и уехать.

Так вот почему Антон Алексеевич приехал так рано и уклонялся от разговора о своем визите в Караси!

Из разговора с больной я понял и еще одно: Константинов не случайно попросил убрать цветы с подоконников. Значит, не только мне одному был неприятен их запах. Вот почему я тут же стал расспрашивать свою юную собеседницу о ее будущей профессии биолога, постепенно сведя наш разговор к их саду и тем растениям, которые в нем росли. Оказалось, что цветы, находившиеся в комнате и растущие в саду, относились к одному и тому же семейству — камнеломковых, были различными видами чубушника, или жасмина.

— Первое название он получил за то, что прямые и толстые побеги этих растений после удаления сердцевины применялись для изготовления чубуков к трубкам.

— А мне казалось, — перебил я Элеонору, — что цветы в вашем саду отличаются друг от друга.

— Известно 55 видов дикорастущих жасминов в Азии, Северной Америке и Европе. В СССР встречаются только три вида: один — на Кавказе и два — на Дальнем Востоке. В декоративном же виде это растение распространено часто, его высевают в садах и парках, а также разводят как горшечную культуру. Вот вы говорите, что цветы, которые у нас растут, разные. Это так, Имеются цветы простые и махровые, золотисто-желтые мелкие и большие белые. Вы спрашивали нас — не сушим ли мы землянику. А ведь земляникой пахнет растущий у нас эфироносный жасмин. Этот сорт был выведен Мичуриным из мелколистного чубушника.

— А цветы, которые росли у вас в комнате, — тоже жасмин?

— Конечно! Это жасмин индийский. При хорошем уходе он цветет непрерывно с весны до осени.

— Но чем вы можете объяснить, что у вас произрастает только жасмин?

Элеонора Пантелеймоновна несколько помолчала и, глубоко вздохнув, ответила:

— Это любимые цветы моей мамы.

— Простите, что я коснулся печального для вас обстоятельства.

Девушка отвернулась в сторону и быстро вытерла навернувшиеся на глаза слезы. Я понял, что дальнейшие разговоры на эту тему неуместны, и предложил ей возвратиться домой.

Пантелеймон Соломонович хотел поехать вместе со мной на базу отдыха и извиниться перед Константиновым. Мне с трудом удалось уговорить его не делать этого и лучше побыть с больной дочерью. Расстались мы друзьями.

В дальнейшем Элеонора лечилась в студенческой поликлинике и совершенно выздоровела. Антон Алексеевич оказался прав: причиной заболевания ее действительно оказался желтый жасмин. И как ни жаль было Пантелеймону Соломоновичу, но значительную часть этих растений он заменил другими. Это и понятно: память о прошлом не должна мешать живущим сегодня.

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

Было это ранней весной. Я только что вернулся из командировки. За дни отсутствия, естественно, накопилось много вопросов, и мы вместе с инспектором лечебного сектора несколько часов подряд обсуждали их.

— Ну, кажется, все, — с удовлетворением сказал я наконец, закрывая папку.

— Не совсем так, Дмитрий Константинович, — ответил Антон Алексеевич. На его лице блуждала улыбка.

— Что еще?

— Да вот привидения!

— А вы, случайно, не того?.. Какие еще привидения?

— Что «того»?

— Вчера не отмечали какое-либо событие?

— Дмитрий Константинович, — теперь уже более серьезно проговорил он, — я и сам сначала посмеялся, когда выслушал обратившегося к нам паренька. Однако потом убедился, что это далеко не так.

— Вы хотите сказать, что вместе с тем пареньком поймали привидение? Где же оно? Тащите его немедленно сюда!

— Дмитрий Константинович, а я ведь не шучу. Причем в том, что в доме по Пушкинской улице водятся так называемые привидения, до меня убедились еще два человека — Николай Осипов и Матрена Егоровна Дутова.

— Ну, милый мой Антон Алексеевич, — рассмеялся я, — с вами скоро в чертей и в чудеса верить начнешь. А вы случайно, пока я был в командировке, не стали в церковь ходить? Откуда это у вас такой дурман?

— Да нет, я продолжаю оставаться убежденным атеистом.

— Ну, то-то же! Давайте прекратим наш разговор и пойдем обедать.

— Дмитрий Константинович, а вы зря смеетесь надо мной. Случай-то довольно странный, и мне хотелось его обсудить с вами.

— Хорошо, давайте спустимся в столовую, перекусим, а потом поговорим о ваших домовых.

— Не домовых, а привидениях, — поправил меня Константинов.

— Хорошо, о привидениях. Извините меня за мою «безграмотность»…

Через полчаса мы вернулись в кабинет.

— Ну, рассказывайте, что это за случай, — попросил я Антона Алексеевича.

— Дней за двадцать до вашей командировки ко мне обратился молодой человек лет 20—22 с постоянными жалобами на головную боль, раздражительность, слабость, пониженный аппетит, усиленную потливость, а главное — тревожный сон с кошмарными сновидениями. «И что только мне ни снилось, — говорил он, — какие только привидения не появлялись. Лежу и пошевелиться не могу, какая-то слабость охватывает в этот момент все мое тело. А они, проклятые, подходят ко мне близко-близко, иногда даже ощущаешь их прикосновение».

— А этот парень на ночь не выпивает? Не увлекается алкоголем? Говорят, каких только чудовищ не создаст человеческое воображение под влиянием спиртных напитков!

— Да что вы! Он вообще не пьет и не курит. Николай Ильич Осипов, так зовут молодого человека, сказал мне, что переехал на эту квартиру недавно, поменявшись жилплощадью с одной старушкой. «Мне даже непонятно было вначале, — рассказал Николай, — почему эта старая женщина вдруг решила сменить квартиру».

— А какова была причина у самого Осипова менять местожительство?

— Дело в том, что не так давно у него умерла мать. Отец еще во время войны погиб на фронте. Жили они с матерью в комнате в общей квартире, где было еще два хозяина. Известно, дело молодое; то девушки или парни из бригады зайдут, а то компания в праздник соберется. «В общем, — сказал мне Николай, — чувствовал я, что все это не нравится соседям. Однажды прохожу мимо окна «Горсправки» и среди прочих объявлений вижу такое: «Меняю однокомнатную квартиру по улице Пушкинской на равнозначную в другом районе или комнату в общей квартире». Дай, думаю, схожу, может, хозяйка и согласится. И что вы думаете — согласилась сразу же. Как говорится, не задумываясь. Я спрашивал, почему она решила квартиру поменять. А она так ничего не ответила, только что-то прошамкала в ответ о грехе каком-то. Под Новый год и переехал я на новое местожительство. Первые месяца два ничего не замечал. А потом всякие кошмары по ночам стали сниться». И он рассказал мне о том, что его беспокоить стало.

Я сначала и сам думал, может, пьет парень с горя по матери. Побывал у него дома и на работе, побеседовал с соседями (дом-то на два хозяина). Нет, ничего плохого не говорят. Самостоятельный парень. Вместе с тем и товарищи по работе стали замечать, что он стал раздражительным, вспыльчивым. Сам жаловался мне, что сильно устает, и даже дважды рвало по утрам. Кашлять начал. А от копия его амбулаторной карты — я запросил в поликлинике.

Тщательно просматриваю сделанные разными врачами записи, которые весьма своеобразно отражают различные стороны жизни Николая Ильича Осипова. Листаю страницу за страницей. Вот он проходил осмотр врачей-специалистов в связи с поступлением в строительное училище, позднее выдана справка, что он может ехать в дом отдыха, а другая — для поступления в техникум. В заключение следуют плохо разборчивые записи о состоянии здоровья Николая Ильича, сделанные во время профилактического медицинского осмотра. Здесь же подклеены листки с лабораторными данными и описанием флюорограммы. Антон Алексеевич внимательно следит за мной и говорит:

— Видите, нет ничего особенного.

— Вы когда последний раз встречались с ним? — обращаюсь я к инспектору, возвращая ему медицинские документы.

— Дней десять тому назад. Пришел он ко мне перед отъездом в дом отдыха и спрашивает: «Доктор, а как же дальше будет? Неужто после возвращения мне опять по ночам привидения всякие мешать будут? Какой же я работник после таких кошмаров?»

— Как-же вы отнеслись к его словам? — спросил я Антона Алексеевича с интересом.

— Да как-то смешно мне стало. Такой здоровый парень, наверное, руками подкову может согнуть, а его привидения беспокоят. Виноват, не сдержался и улыбнулся. А парень-то, видно, понял, и говорит: «То, что вы мне не верите, — это факт. И кому я об этом ни говорю — никто не верит. Кто подсмеивается, а кто с жалостью смотрит. Даже как-то бригадир — и тот в компании пошутил: «Кто с родителями живет, кто с женой. Один только наш Колька с привидениями». С тех пор не стал ни с кем откровенничать. Одна надежда была на вас, но и вы, как видно, мне не верите». Потом вдруг достал из кармана ключи и с волнением сказал: «Меня две недели все равно дома не будет. Поживите там сами, доктор, или кого-нибудь поселите. Может, тогда поймете, что не малахольный я и не брехун». И ушел. А к вечеру я решил: дай, думаю, проверю. Быть этого не может, чтобы в наше время вдруг привидения появлялись. Хоть и не одобряете вы подобные посещения, но я все же зашел к Осипову домой.

— Что же, Антон Алексеевич, с новосельем вас, — пошутил я. — И сколько дней вы живете на новом месте?

— Десять!

— И что же, вам тоже кошмары стали сниться?

— Представьте себе… да! Хотите — верьте, хотите — нет, но раньше я никогда в жизни не видел таких сновидений, таких ужасов, как за последнюю ночь. Обычно я сплю как убитый, а утром встаю бодрым и отдохнувшим. Теперь же как будто всю ночь напролет тяжелым физическим трудом занимаюсь. В первое время сон был очень беспокойный, а в последние дни такие кошмары снятся — и впрямь привидения по комнате бродят. А самое главное — слабость и головные боли. Вы даже не представляете, до чего после сна болит голова. Иду на работу и боюсь, что вот-вот упаду, еле ноги переставляю.

— Ну, и у вас привидения… Это пройдет. Наверное, переутомились без меня. Но ничего, теперь отдохнете.

— Дмитрий Константинович, не жалейте вы меня. И вот еще что. Я навестил старушку, что эту квартиру раньше занимала.

— Небось, по душам поговорили?

— Какое там по душам! Она и пускать-то меня не хотела. Воды попросил, так она после того, как я напился, прямо при мне стакан в помойное ведро выбросила.

— Староверка, что ли?

— Вероятно, да! Так вот, и она мне то же рассказала про привидения. Говорит, что ее нечистый попутал, потому что она раньше нерегулярно в Рябково ходила.

— В церковь, что ли?

— То ли в церковь, то ли в молельный дом. Сейчас, говорит, другое дело. Спит спокойно. А когда я ей, по простоте души, сказал: «Негоже, бабуся, молодых-то обманывать. Почему ты при обмене квартиры про нечистого-то не сказала?» — так она меня мигом выпроводила. Да еще упрекнула: «Зачем старого человека обижаешь?» Вот какая она, Матрена Егоровна Дутова. В общем, на этом и закончился наш разговор.

— Вы не интересовались, Дутова не собирает какие-нибудь травы? Какие цветы на ее окнах стоят?

— Мне тоже приходила в голову эта мысль. Ведь известно, что некоторые цветы, особенно в ночное время, выделяют вещества, отрицательно влияющие на организм человека. Нет, в данном случае этими факторами можно пренебречь.

— Почему вы так считаете?

— Да потому, что Матрена Егоровна никогда так называемой народной медициной не занималась, никаких цветов, кроме двух больших фикусов, у нее нет. И в комнате Осипова нет ни единого цветка. Современная молодежь свои окна не заставляет глиняными горшочками, любит чистый воздух и солнечный свет.

— Сами-то вы, Антон Алексеевич, что по этому поводу думаете?

— Трудно сказать, но все это, конечно, имеет под собой вполне материальную причину. А что, если нам, Дмитрий Константинович, вместе побывать в этой квартире?

— Переночевать, что ли?

— А хотя бы и так. У Николая Ильича есть вполне хорошая раскладушка и запас чистого белья. Мне хочется, чтобы вы сами убедились, что для подобных жалоб оснований более чем достаточно. А потом, у нас осталось только два дня. Ведь не сможем же мы развести руками и смириться с тем, что не сумели выяснить причину! Не до конца же-дней своих жить Николаю с привидениями. Кстати, мне соседи сказали, что он встречается с одной миловидной девушкой. Она у них крановщицей на стройке работает. Не будет ли им тесно после свадьбы — ему, жене и… привидениям?

— Шутник вы, Антон Алексеевич. Но решать этот вопрос надо, правда ваша!

В квартиру Николая Ильича Осипова мы пришли часов в десять вечера. Это была жилая комната метров двадцати-двадцати двух; небольшая, очень чистая кухонька и совмещенный санузел. Комната была хорошо прибрана и имела необходимую обстановку: диван-кровать, шифоньер, книжный шкаф, письменный стол и несколько полумягких стульев — обычная холостяцкая квартира, где нет ничего лишнего.

В разговорах незаметно пролетели два часа, и мы стали укладываться спать. Я расположился на раскладушке, а Антон Алексеевич, как и в прошлые дни, лег на диван-кровать. Погасили свет. Мерно отсчитывали секунды часы-ходики (память о матери), все тише и тише становилось кругом. Вот прошла группа прохожих, разговаривая и смеясь… Где-то вдали залаяла собака… На какое-то мгновение осветила окна квартиры своими фарами проехавшая автомашина — и снова тишина. Разные мысли проносились в сознании, но все тяжелее и тяжелее было держать открытыми веки. Ночь постепенно вступала в свои права.

Зимой в Зауралье, когда земля покрыта снегом, ночи относительно светлые, особенно в период полнолуния. Небосвод усеян яркими золотистыми звездами. Через окна можно видеть группу деревьев детского парка и угловой дом, расположенный на другой стороне улицы. Вероятно, в этом доме справляли какое-то торжество: оттуда доносились веселые голоса, песни, музыка. Через зашторенные окна виднелись силуэты танцующих пар. Но вот и там погас свет, и в нашей квартире стало несколько темнее. Менее четкими сделались контуры деревьев, наконец, расплылись и очертания окна. Сон полностью овладел нами. Да и можно ли было назвать сном то состояние, которое испытывал каждый из нас? Ожидание чего-то необычного обострило наши органы чувств. Мы скорее находились в каком-то полуоцепенении, полузабытье.

Как бы там ни было, но мы одновременно вскочили с постелей. Разбудил нас шум работающего мотора, едва слышный откуда-то снизу, из-под пола. Быстро оделись, умылись и, накинув пальто, вышли на улицу. Светало… На улицах еще почти не было прохожих. Выпавший за ночь снег поскрипывал под ногами. Прислушались. Действительно, где-то внизу шумел работающий двигатель автомашины. Только обойдя здание с другой стороны, мы наконец увидели открытые ворота подвального помещения, которое использовалось под гараж. Здесь же стояла малолитражная автомашина, около которой возился мужчина. Подойдя ближе, Антон Алексеевич поздоровался с ним и сказал:

— Что же вы так рано, Сергей Иванович, в путь собрались?

— Ничего не поделаешь, — ответил тот, — говорят, рыбалка — хуже неволи! Завтра у меня выходной, вот и думаю на озеро съездить. Сделать луночку и посидеть с удочкой несколько часиков. Обычно в это время хороший клев. Сейчас машину прогрею и поеду.

— Вы все время здесь находитесь, пока машину греете?

— Да нет! Разве здесь усидишь? Смотрите, дыму-то сколько.

Через некоторое время он сел в «Москвич» и выехал во двор. Мы с Константиновым подошли к «гаражу». Подвал имел настолько низкий свод, что крыша автомашины едва не задевала потолок. Выйдя из машины, водитель хотел закрыть ворота гаража, но мы попросили его пока не делать этого. Когда же постепенно конденсированный газ и дым рассеялись, мы смогли рассмотреть помещение, которое находилось под всем домом и, вероятно, раньше использовалось под погреб для хранения продуктов. В конце подвала в потолке был виден четырехугольный вырез, который и использовался когда-то в качестве лаза. Находился он как раз под квартирой Осипова и был небрежно забит фанерой. Естественно, что ни крыша этого лаза, ни фанера, закрывавшая его снизу, не были абсолютным препятствием для всех выхлопных газов. Они только в какой-то степени могли предохранить квартиру от попадания дыма.

— И давно вы используете подвал под гараж? — теперь уже я спросил соседа Николая Ильича.

— С конца ноября, когда стало очень холодно. Правда, он не очень удобен, но все же лучше, чем оставлять машину на улице. Как говорится, без рыбы и рак рыба. Обращался в горисполком. Строить индивидуальный гараж не разрешают, а очередь желающих записаться в кооператив такая, что лет пять простоишь в ней. А здесь очень удобно — спустился в подвал и можешь выезжать. Боюсь только, что весной его могут затопить талые воды. А вам что не спится? Вы что же, Антон Алексеевич, уже квартиранта пустили? Нехорошо это! Нехорошо!

— Нехорошо то, что вы, Сергей Иванович, подвальное помещение под гараж используете. Причем даже не поставив в известность второго хозяина и не получив от него на это согласие. Ведь подвал-то проходит не только под вашей половиной дома, но и под квартирой Осипова.

— Это точно! Колю-то я не спрашивал. А Матрена Егоровна, та, что до него в квартире этой жила, не возражала. Да и какой в этом грех? Ведь все равно подвал пустует. А я его в порядок привел. Видите, капитальные ворота сделал, оштукатурил и побелил.

— Грех, Сергей Иванович, есть, и немалый, — сказал Антон Алексеевич. — Дело не только в том, что это может стать источником пожара, но и в том, что вы могли отравить своего соседа.

— Да вы что!.. Как это отравить? Каким это образом?

— А вот каким! Матрена Егоровна ведь из-за вас из квартиры уехала.

— Ну, это вы бросьте. Я что же — скандалист какой? Она как мать родная помогала нам. И обед когда сварит, и с ребенком понянчится. А вы — «из-за вас». Да хотите знать, мы с женой до сих пор добрым словом ее поминаем. В Новый год к ней с подарками ходили. А машина для нее какое беспокойство могла причинить? Я ведь ее только на ночь, поздно вечером ставлю.

— А все-таки это так, Сергей Иванович, хотя и делали вы это непроизвольно. — И Константинов рассказал ему о том, что произошло с Осиповым, почему мы решили переночевать в его квартире, кто истинный виновник того, что случилось.

Позднее Николай удивлялся, почему он сам не догадался о причине своего плохого состояния здоровья.

К сожалению, сделать это было не так-то просто. Общеизвестно, что угарный газ — бесцветный, не имеющий ни вкуса, ни запаха. А раз так, то человек не мог ощутить его наличие во вдыхаемом воздухе, тем более, что чаще всего Сергей Иванович ставил машину поздно вечером, а уезжал рано утром.

Под влиянием этого газа значительная часть гемоглобина крови теряла способность снабжать ткани и органы организма кислородом. В результате наступало их кислородное голодание и, в первую очередь, головного мозга. Резкая слабость, быстрая утомляемость, галлюцинации и были проявлением этого голодания. Так как угарный газ поступал небольшими дозами, то многие данные, на основании которых можно было бы поставить диагноз отравления, себя не проявляли.

Таким образом, невинный с виду слегка синеватый дымок из глушителя автомашины и явился в данном случае тем ядовитым веществом, которое постепенно действовало на многие жизненно важные органы.

Загрязнение воздушной среды выхлопными газами автомашин имеет и еще одну отрицательную сторону: оно сокращает сопротивляемость организма к различным заболеваниям, ухудшает обмен веществ, самочувствие и настроение, снижает работоспособность. Вот почему мы, врачи, выступаем за строительство гаражей для автомобильного транспорта преимущественно за пределами основных жилых массивов.

СИЛУЭТ ЗА ОКНОМ

Медицина давно уже перестала быть ремеслом добрых исцелителей. Это наука о больном и здоровом организмах, и она вынуждена все больше и больше внимания уделять изучению условий труда и жизни человека, выявлению тех начальных и нередко малозаметных факторов, которые являются пусковым механизмом или способствуют возникновению заболевания. Зачастую врачам приходится сталкиваться со случаями, когда человек после полного выздоровления вновь попадает в обычные для него условия жизни, которые когда-то вызвали страдание, и заболевание возникает, проявляясь с новой силой.

Вот и теперь мы, трое довольно занятых людей, тщетно пытаемся попасть на квартиру к больному, по поведению которого, его отношению к родственникам и соседям можно сделать вывод, что психическое заболевание, от которого он был когда-то избавлен усилиями врачей, возобновилось.

Уже более получаса мы находимся у этого дома на Зеленой улице. Мы знаем, что Илья Львович Коваленко в квартире и слышит звук электрического звонка, кнопку которого каждый из нас нажимал уже не один раз. Вот и сейчас, когда Антон Алексеевич после некоторого перерыва зашел вновь в подъезд, я ясно различаю за окном темный силуэт мужчины. Кажется, что находящийся в квартире человек внимательно рассматривает нас из своего укрытия, стараясь сам оставаться незамеченным, что он чего-то боится.

Дочь Коваленко передала нам свои ключи от дверей квартиры, и мы могли бы открыть замки, но решили отложить это на самый крайний случай. Надо, чтобы сам больной открыл нам дверь. Именно сам…

Из истории медицины известно, что установление доверительного отношения с больными, страдающими душевным заболеванием, не раз было залогом успеха. И наоборот, содержание их в комнатах под замком, привязывание к постели, так называемые насильственные методы лечения успеха в последующем не приносили.

Вот почему мы теряем у порога этой квартиры драгоценное время и ждем, терпеливо ждем, когда нам откроют. Ведь если это случится, то Илья Львович откроет не только дверь в квартиру, но и путь к пониманию того, отчего, дважды выписавшись из психбольницы в полном здравии, он по возвращении домой заболевал вновь.

— «Мой дом — моя крепость», — говорят англичане. Дом же Коваленко, вероятно, таит в себе и разгадку причины его душевного страдания, и попасть сюда надо если не по приглашению, то хотя бы с молчаливого согласия хозяина.

— Задумались, доктор? — слышу я голос сидящего рядом психиатра Хаитова.

— Как не задуматься, когда ты вроде незваного гостя.

— И не говорите! Это я виноват: сагитировал вас поехать, а теперь и самому неловко, что так получилось. Сидите со мной, зря время теряете.

— Не совсем так… — через некоторое время ответил я, увидев, что из подъезда дома к нам направляется Антон Алексеевич. По его повеселевшему лицу было видно, что он что-то придумал и хочет сообщить нам об этом.

— И как только мы сразу не обратили на это внимания? — с сожалением проговорил Константинов.

— Вы о чем? — уточнил Хаитов.

— Так ведь в квартире телефон. Я сам видел, что от распределительной коробки провод идет в двенадцатую квартиру.

— А разве это что-либо меняет?

— Чудак-человек, так мы можем позвонить Илье Львовичу, так сказать, убедить его пригласить нас в гости.

— Неплохая мысль, — одобрил я.

Опускаем двухкопеечную монету, слышим гудок… Оставляем Антона Алексеевича в будке, чтобы не обращать на себя внимания прохожих, а сами садимся на лавочку в соседнем сквере. Из-за низкого кустарника через стеклянные стены телефонной будки нам виден силуэт Константинова. Снова и снова опускает он двухкопеечные монеты… Видимо, Коваленко снимает и кладет трубку на рычаг.

Вечерело. В воздухе повеяло прохладой. Тени от деревьев стали несколько длиннее, а улицы города заполнили спешащие с работы люди. Я задумался.

— Дмитрий Константинович, повезло, — толкая меня в бок, говорит Николай Степанович.

— Кому повезло? — не могу я сразу понять.

— Антон Алексеевич говорит по телефону!

— Может быть, он решил позвонить к себе домой?

— Да нет же! Смотрите, он подает знаки, зовет нас к себе.

— Пойдемте, — сказал он нам, когда мы подошли, — и быстрее.

На наш вопрос, как ему посчастливилось получить приглашение, он ответил: «Об этом потом». К сожалению, я так и не смог узнать подробности их разговора с Коваленко. И в дальнейшем он отмалчивался или переходил на другую тему, когда мы спрашивали его об этом.

Опять мы у дома нашего больного. Встает новый вопрос, как входить — всем вместе или поодиночке.

— Пошли все сразу, — говорю я и решительно направляюсь к квартире. Поворачиваю осторожно ручку двери, и… даже не верится, что она открывается.

На пороге нас встречает уже немолодой худощавый мужчина, одетый в полосатую пижаму. Останавливаемся в нерешительности на пороге.

— Прошу, — чуть хрипловатым голосом говорит больной и показывает на дверь комнаты.

Только когда мы прошли туда, мне, наконец, удалось хорошо рассмотреть Илью Львовича. Обращает на себя внимание бледность. Кожа тонкая, сухая, имеет восковидный и синюшный оттенки. Через ее покровы на кистях просвечивают кровеносные сосуды, пальцы рук дрожат. У него вид человека, не спавшего много ночей подряд. Быстрым взглядом, с плохо скрываемой подозрительностью и боязнью, Коваленко с ног до головы рассматривает каждого из нас. Садимся. Хотя Илья Львович находится на значительном расстоянии, он сразу отодвигается, как только кто-нибудь из присутствующих приближается или даже наклоняется в его сторону. Вся его поза, характер поведения показывают, что он собран в единую стальную пружину. В первое время мне даже стало жутко, появились сомнения, стоило ли приходить в этот дом.

Я перебирал в памяти все, что знал о больном.

…В тот день в часы приема граждан по личным вопросам зашел наш главный психиатр и предупредил меня:

— Вы извините меня, Дмитрий Константинович, но у вас, как я заметил, идя по коридору, ожидает очереди на прием женщина. Я хотел бы сказать о ней несколько слов до того, как она зайдет. Это Ирина Ильинична Коваленко.

— Вероятно, она представится сама? — шутя ответил я Николаю Степановичу.

— Но она может не сказать вам, что уже не один день ходит по различным организациям и требует принудительного направления на лечение в психбольницу или психоколонию своего отца, так как он-де опасен для окружающих.

— А что, разве такая мера отменена? Может быть, это действительно необходимо?

— В том-то и дело, что нет, — с некоторым возмущением произнес Хаитов. — Я дважды осматривал этого больного при консультативных выездах в психбольницу и выписывал его оттуда, так как он был совершенно здоров.

— Это довольно занятно! В таком случае прошу вас остаться при нашем разговоре. Однако я одного не пойму: как могли врачи-психиатры давать направление на лечение, да еще в психбольницу, совершенно здоровому человеку?

— В поликлинике, обслуживающей район, где проживает Илья Львович, нет психиатра. Прием больных ведет молодой невропатолог Соломейцева. Она дважды и направляла Коваленко в больницу в течение последних полутора-двух лет.

— Допустим, это так, и молодой врач, да еще и не специалист, не разобралась достаточно полно в диагнозе заболевания. Что же писали дежурные врачи в истории болезни, когда принимали Коваленко в областную психиатрическую больницу? Почему они не отправили «вполне здорового человека», как вы говорите, обратно домой?

— Дмитрий Константинович, он вполне здоров психически, хотя с его нервной системой в действительности что-то происходит.

— В общем, останьтесь, послушаем вашу «протеже». Антон Алексеевич, — сказал я, обращаясь к своему инспектору, — пригласите Коваленко.

Ирина Ильинична говорила громко, много и убедительно. Мои просьбы говорить тише и медленнее успеха не имели. Из того обилия слов, обвинений и упреков я понял одно: ее отец страдает тяжелым психическим заболеванием, отказывается от пищи, по ночам бредит, вскакивает и с топором в руках ходит по комнате, опасаясь, что кто-то может его убить и ограбить. Даже ночью он держит топор под подушкой. В последнее время он почти не спит, очень страдает от головной боли, у него периодически бывает рвота. Правда, он и раньше жаловался на расстройство кишечника и лечился, принимая раствор соли. Первое время после возвращения из больницы он чувствовал себя неплохо, потом состояние здоровья вновь ухудшалось. В последние дни он не пускает в дом даже ее, дочь, обвиняя, что она приходит, чтобы что-то украсть у него. Она горько зарыдала.

— И давно это так? — спросил я посетительницу, подождав, пока она спрячет в сумочку зеркало и носовой платок.

— Как только я вернулась из отпуска — это было в прошлом году. Я ездила отдыхать на Кавказ. Отец оставался один. В первый же вечер он мне устроил такой скандал, что я вынуждена была уйти жить к подруге, а потом подыскала и сняла квартиру.

— И что же, вы с тех пор не живете с отцом?

— Нет, не живу. Когда он был в больнице и в первые недели после его возвращения я приходила, чтобы убрать квартиру. А потом… в общем, я не захожу, — сказала она, тяжело вздохнув.

— У вас есть ключи от его квартиры?

— Пожалуйста, вот они, возьмите их, может быть, они пригодятся, ведь отец все время сидит взаперти и почти не выходит из дому. Именно с помощью этих ключей нам удалось в последний раз попасть туда, чтобы увезти папу в больницу. Меня больше всего беспокоит, что он почти ничего не ест.

…Воспоминания настолько захватили меня, что я почти не слышал разговора, который поочередно вели с Ильей Львовичем то Антон Алексеевич, то Николай Степанович.

— Нет, только не больница, — вскочив со стула, закричал Коваленко. Затем он бросился в соседнюю комнату. Через открытую дверь было видно, что Илья Львович сел на кровать и сунул руку под подушку. Нетрудно было понять, что разговор приобрел нежелательный оборот.

— Ну так что же делать будем, коллеги? — обратился я к спутникам почти шепотом. — Если верить словам дочери, то у Коваленко там топор.

— Только этого нам не хватало, — вставая со стула, проговорил Хаитов.

— Присядьте, Николай Степанович, — сурово остановил Хаитова Антон Алексеевич. — Ведь вам больше, чем кому-либо, известно, что сейчас идти к больному не только не следует, но и опасно. Подскажите лучше, как поступить.

Николай Степанович присел и, обхватив ладонью лоб, тихо проговорил:

— Вы тысячу раз правы. Это у меня получилось машинально. Нам следует сделать вид, что ничего серьезного не произошло. И, хотя следует быть настороже, мы должны принять веселый непринужденный тон. В противном случае Илья Львович может подумать, что мы затеваем против него что-то недоброе.

Трудно сказать, сколько времени провели мы в разговорах, прежде чем услышали, что Коваленко встал с кровати и направляется к нам. Еще раньше я заметил, что Антон Алексеевич периодически посматривает в висящее на стене напротив двери спальни зеркало, наблюдая за поведением больного. Сейчас, взглянув на Константинова, на его спокойное лицо, я понял, что Илья Львович идет к нам «с пустыми руками».

— Присаживайтесь, — как ни в чем не бывало веселым голосом произнес Николай Степанович, обращаясь к Коваленко, когда тот появился в дверях. — А вы не могли бы нам чаю согреть?

— Почему не могу? Только угостить вас мне нечем, — тихо произнес Илья Львович. — Сам-то я мало ем.

— А я сейчас в магазин сбегаю, — предложил врач-психиатр. Он встал и, сказав, что скоро вернется, решительно вышел из квартиры.

Вернулся Хаитов вместе с Ириной Ильиничной, дочерью Коваленко, которая помогла Николаю Степановичу быстро накрыть на стол.

К концу нашего ужина, во время которого Коваленко выпил только стакан чаю, мы были почти друзьями. Больной не только стал спокойно разговаривать с нами, но и согласился, чтобы мы его осмотрели.

Когда Коваленко снял рубашку, мы были поражены, насколько он был истощен. Как говорят, это были кожа да кости. Кое-где на бледной с восковидным оттенком коже имелась мелкая сыпь. Движения Ильи Львовича были вялыми, мышцы дряблые, пальцы рук, когда он застегивал воротник рубашки, дрожали. Оставлять его в таком положении было опасно, он мог погибнуть от истощения. По-прежнему были неизвестны и причины заболевания.

Мы провели в квартире Коваленко еще несколько напряженных часов, прежде чем уговорили его добровольно лечь в нервное отделение больницы.

…Несколько месяцев тому назад я видел Илью Львовича Коваленко в театре вместе с дочерью и зятем. Наш больной значительно пополнел за последнее время. Вся семья давно уже переехала в новый дом, мимо которого мне приходится ежедневно ходить на работу.

— Деда, деда… Бросай мне! — иногда слышу я звонкий мальчишеский голос на детской площадке, обсаженной вокруг зеленым кустарником. С умилением смотришь, как дед и внук задорно и весело играют в мяч. А ведь недавно… Да впрочем, зачем вспоминать об этом снова? Однако однажды вспомнить пришлось, так как в тот день мне не удалось пройти незамеченным и Илья Львович окликнул меня по имени-отчеству. Я остановился. О многом мы говорили тогда: о здоровье, о времени, которого не всегда хватает, о вечной проблеме — недисциплинированности детей. Спросил Илья Львович и о причине своего заболевания.

Как вы помните, Илья Львович страдал заболеванием желудка и принимал поваренную, то есть обычную столовую соль в довольно больших количествах. Еще во время войны кто-то посоветовал ему так делать. У нас на Урале почвы и растения содержат значительно меньше, чем обычно, некоторых микроэлементов, в частности, йода. Этим и обусловлено то обстоятельство, что здесь чаще встречается зоб — заболевание щитовидной железы. Чтобы предупредить его, соль, которая поступает для продажи населению, насыщается в небольшой степени йодом в виде йодистого калия.

Неизвестно почему, но та соль, которую когда-то купил Коваленко, содержала во много раз больше этого препарата. То ли йодистый калий был более высокой концентрации, то ли это явилось результатом неоднородного перемешивания соли с йодистым калием при подготовке продукта к продаже — установить не удалось. Применение чрезмерно йодированной соли, да еще в таких больших количествах, и способствовало возникновению явлений, которые на первый взгляд походили на симптомы психического заболевания. Естественно, что когда Коваленко попадал в лечебное учреждение и поступление больших доз йода в его организм прекращалось, проявления заболевания исчезали и Илью Львовича выписывали как здорового. Никто и не подозревал, что избыток йода является причиной заболевания. Когда же Илья Львович вновь попадал домой, проявления болезни усиливались.

На вопрос Коваленко, как и кто установил истинную причину его страдания, я ответил кратко. Когда больного положили в нервное отделение, были детально обследованы условия его жизни. О том, что он лечился солью, вспомнили тогда, когда Ирина Ильинична показала мешочек с этим продуктом. Все остальное — дело техники. Лабораторный анализ отобранной пробы позволил выявить в нем избыточное количество йода.

Так самолечение обусловило проявление нового заболевания.

ОПАСНАЯ НЕБРЕЖНОСТЬ

За долгие годы совместной работы с Антоном Алексеевичем мне неоднократно приходилось быть очевидцем его своеобразного подхода к выявлению почти незаметных проявлений заболевания, установления правильного диагноза в тех случаях, когда многие специалисты были беспомощны.

Вместе с тем я стремился постигнуть те принципы врачевания, с помощью которых Константинов добивался не меньших успехов в оздоровлении больных даже тогда, когда другие врачи считали больного безнадежным. Это, конечно, не значит, что инспектор лечебного сектора был кудесником, что ему не приходилось переживать горечи ошибок и тяжести гибели своих пациентов, но вместе с тем у меня хранятся записи о десятках больных, которых Антон Алексеевич буквально «извлекал из могилы». Следует отметить, что он довольно часто отступал от общепринятых методов лечения, которые в принципе существуют уже не одну тысячу лет.

Понимая, что широкая огласка такого подхода могла вызвать нежелательные отклики и кривотолки, Антон Алексеевич нередко был скрытен. Этим можно объяснить тот факт, что он довольно неохотно даже близким людям рассказывал о применявшихся им методах лечения страждущих, хотя эти методы и не противоречили существующим медицинским канонам, а выписываемые им лекарства больные приобретали в государственных аптеках. Я не раз изучал истории болезни больных, которых лечил врач Константинов, были случаи, когда пытался вызвать его на спор, но мои уловки были безуспешны. Обычно в таких случаях Антон Алексеевич под каким-либо благовидным предлогом уходил от спора или отшучивался: «Спорить с начальством — это все равно, что целоваться с львицей: и удовольствия никакого, и опасно». С другой же стороны, он неоднократно подчеркивал, что первой заповедью врача должен стать тезис отца медицины Гиппократа — «не вредить больному». «Ценность человека, — любил повторять Константинов, — заключается не в том, насколько он похож на других, а насколько отличается от последних». Мне кажется, что самобытная индивидуальность этого старого врача проявлялась и в лечении многих заболеваний. По крайней мере, в том случае, о котором я хочу сейчас рассказать, это было именно так.

В последнее время я не раз замечал, что Антон Алексеевич тяготится своей популярностью. Для этого были свои основания. Во-первых, работа по выявлению причин заболевания у того или другого больного была для него не основной. Во-вторых, она отнимала массу не только служебного, но и личного времени. А он был уже далеко не молод. Да и не все понимали, что Антон Алексеевич такой же человек, как и миллионы других, а раз так, то и у него должен быть свой досуг, время для отдыха и просто свободное время. Сам же Константинов, увлекшись тем или другим загадочным случаем, работал не считаясь со временем, не замечая многих событий, свершавшихся вокруг него. Он вовремя не ел, мало спал.

Несмотря на свою изумительную работоспособность, в последние годы стал сдавать: вид был очень усталым, лицо осунулось, под глазами появились мешки, а на щеках, у углов рта и за ушами прорезались глубокие морщины. Антон Алексеевич очень похудел и побледнел, несколько потускнел и блеск его глаз. Да это и понятно: многие годы упорной и напряженнейшей работы давали о себе знать. Ведь я не описал и десятой доли тех интереснейших случаев, в расследовании которых ему пришлось принимать самое непосредственное участие. Помимо этого, Константинов вел большую переписку в отделе, обследовал многочисленные лечебно-профилактические учреждения не только в городе, но на обширной территории области, в любое время и в любую погоду, в дождь и вьюгу выезжая или вылетая в отдаленные населенные пункты Зауралья.

Вот почему в последние два года я поручал Константинову разобраться только в очень сложных случаях, все шире и шире привлекал для инспекторских проверок и обследований специалистов из областных учреждений. Это стало возможным еще и потому, что большая работа по повышению квалификации врачей, организуемая органами здравоохранения за последние годы, не прошла даром, она позволила вырастить крупных специалистов по различным отраслям медицинской науки.

В порядке контроля мы иногда проверяли соблюдение режима, рекомендованного врачом временно нетрудоспособным больным. Эти проверки осуществлялись совместно со страхделегатами предприятий, на которых работали заболевшие. Не всегда такие обследования были бесполезными. Сколько тяжелых последствий удалось предупредить, приняв соответствующие меры к тем, кто недооценивал состояние своего здоровья. Например, стирал белье при воспалении легких или переносил тяжести при тромбозе сосудов! К числу таких больных относилась и Анна Николаевна Баранова, которая нарушала предписанный ей врачом постельный режим.

Беседа с нею оставила у меня неприятный осадок, вряд ли она понравилась и самой больной. Я чуть было не сделал запись в выданном ей больничном листе о нарушении рекомендованного режима и тем самым лишил ее пособия, положенного по социальному страхованию в связи с болезнью, так как людям, нарушавшим режим, листок нетрудоспособности не оплачивается. Поэтому даже оторопел, узнав в посетительнице Баранову, которая буквально через два дня после внушения вновь нарушила рекомендованный ей режим, и удивился, что со своей просьбой она обратилась именно ко мне.

— Неужели вы так ничего и не поняли из нашего разговора? Ведь вы больны гриппом, и мало того, что прогулки могут вызвать осложнение со стороны жизненно важных органов, так вы распространяете инфекцию.

— Доктор, вы должны мне помочь!

— Вам уже помогли. Дома для вас созданы необходимые условия: врач не только назначил лечение, но и привез на дом лекарство, выписал больничный лист. Он надеется, что вы будете соблюдать его предписания, а вы…

— Речь идет не обо мне, — перебила Анна Николаевна, — а о моем сыне.

— Простите, но здесь не поликлиника: вы обратились не по адресу, — сухо произнес я, поняв, что наша длительная беседа, состоявшаяся два дня тому назад, успеха не имела.

— Но, доктор, ради всего святого, я умоляю вас сейчас же поехать со мной! Не откажите мне!

— Я еще раз прошу понять меня, у нас не «Скорая помощь». На вызова в пожарном порядке мы не ходим. Идите домой, а я позвоню в поликлинику, и вашего сына навестит дежурный врач.

В это время ко мне в кабинет зашел Константинов.

— Антон Алексеевич, разберитесь, пожалуйста, с посетительницей, — попросил я инспектора.

Анна Николаевна поднялась и неторопливо вышла за ним следом.

Мне все же было не совсем понятно, почему эта интеллигентная, уже немолодая женщина, сама больная гриппом и, вероятно, отдающая себе отчет в совершаемых ею поступках, пришла ко мне в неприемный день, чтобы попросить помочь сыну. Видимо, что-то серьезное. Я направился в комнату инспектора. Выйдя из кабинета, я увидел в конце коридора Константинова и Баранову.

— Антон Алексеевич, можно вас на минуту? Он подошел ко мне.

— Дмитрий Константинович, дело, кажется, неотложное. У сына Анны Николаевны какой-то странный психоз. Надо ехать!

— Да, но почему вам? Не проще ли вызвать туда бригаду «Скорой помощи»?

— Она уже приезжала. Врачи настаивают увезти ребенка в психбольницу. Мать же не хочет верить, что у мальчика психическое заболевание, боится тех кривотолков, которые могут возникнуть в школе, среди сверстников и соседей.

Я понял серьезность положения и согласился.

— Хорошо, Антон Алексеевич, поедем вместе.

То, что мы увидели, превосходило все, даже самые печальные, предположения. Вероятно, за то время, пока Баранова была в облздравотделе, состояние больного ухудшилось. На улице были слышны нечеловеческие душераздирающие крики. Около дома, куда мы подъехали, стояла машина «Скорой помощи» и толпилась группа любопытных.

Мы почти бегом поднялись по лестнице вслед за хозяйкой. В квартире царил хаос: пол был усыпан осколками посуды, мебель перевернута. Два санитара в белых халатах и грузный мужчина в пижаме, вероятно, отец больного, едва переводили дыхание. В дальнем углу, привязанный простынями, веревками и ремнями к батарее, стоял мальчишка лет десяти и кричал. Перед ним на табуретке спиной к нам сидела женщина в белом халате.

Увидев Анну Николаевну, человек в пижаме быстро подошел к ней и, едва сдерживая слезы, проговорил: «Анечка, Стасику стало еще хуже. Он буйствовал!»

Врач повернулась к нам лицом, и я узнал в ней Валентину Лукиничну Латынову.

— Что с больным? — спросил я ее.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами наедине, — услышал в ответ.

— Хорошо! Антон Алексеевич, будьте добры, посмотрите мальчика, а мы прогуляемся во дворе.

Мы спустились во двор и, отойдя на достаточное расстояние от толпившихся у дверей зевак, стали медленно прогуливаться по аллее. Недавно выпал первый снег. Он легким нежным пухом покрыл землю и тихонько поскрипывал под нашими ногами.

— Честно говоря, Дмитрий Константинович, — призналась Валентина Лукинична, — ничего определенного я вам сказать не могу, хотя по этому адресу приезжаю второй раз. С такими проявлениями заболевания мне никогда встречаться не приходилось.

— Ну, не стоит огорчаться! Скажите все-таки, что вы подозреваете.

— У мальчика какой-то психоз. Мы в прошлый раз хотели направить его в психиатрическую больницу, но его мать… — Она замолчала и прислушалась: крики постепенно затихали.

— Так что «мать»?

— Она ни в какую не хотела отпускать сына…

— Да, я это уже знаю.

— Тогда мы, может быть, все же госпитализировали бы мальчика, но явления заболевания быстро прекратились и необходимость в этом сама по себе отпала. Теперь же… — Мы инстинктивно обернулись в сторону сквера, откуда послышался шум бегущего человека и возгласы: «Доктор, доктор, помогите!» Это была худая темноволосая женщина в зимнем пальто и валенках, надетых на босые ноги. В руках она держала махровое полотенце.

— Доктор, милый, пожалуйста, скорей идемте ко мне домой! Мой сын, кажется, сошел с ума…

— Как, еще один? — удивленно спросила Латынова.

— Как «еще один»? — насторожилась незнакомая женщина. — У меня всего один ребенок… Увидев машину «Скорой помощи», я кинулась к ней, а шофер сказал, что врач находится здесь. Я и побежала за вами…

— Хорошо, хорошо, мы сейчас приедем. По какому адресу вы живете?

— Нет, я без вас не пойду, — твердо сказала женщина, удивленно смотря на полотенце в своих руках, не понимая, зачем она взяла его.

— Простите, вас как зовут? — как можно спокойнее обратился я к женщине.

— Александра! Александра Семеновна! Но при чем здесь мое имя? Я повторяю: с моим сыном плохо… с сыном. — В последнем случае слово «с сыном» она скорее выкрикнула, чем сказала.

— Идемте, Александра Семеновна. Только мы сначала подойдем и скажем шоферу «Скорой помощи» ваш адрес, чтобы наш товарищ, который обследует больного, мог в случае надобности разыскать нас.

— А что тут разыскивать? Дом-то наш напротив, через сквер.

— Вот и хорошо! Идемте…

Мы молча направляемся по дорожке через газон и заходим в двухэтажный дом. Александра Семеновна торопливо разыскивает в кармане пальто ключ от двери и открывает ее. К нам выбегает мальчик. Волосы его растрепаны, он возбужден. Увидев нас, он радостно смеется, протягивает нам обе руки, как хорошо знакомым людям. Однако в этой приподнятости настроения, живости поведения есть что-то отталкивающее — не улыбка, а звериный оскал. Просим зажечь свет. Мальчик поспешно бросается к выключателю и с какой-то особой угодливостью, доходящей до заискивания, выполняет нашу просьбу.

Хозяйка приглашает нас сесть. Алеша (так зовут мальчика) устраивается напротив. Он до навязчивости контактен, смотрит на нас веселыми озорными глазами и говорит не умолкая. Слова чередуются с немотивированным смехом. Мы внимательно рассматриваем больного. Да больной ли он? Если бы перед нами сидел взрослый, а не ребенок, можно было подумать, что это подвыпивший человек: многословие, приподнятое настроение, двигательное возбуждение. Глаза блестят, мальчик буквально не знает, куда деть свои руки, все время что-то трогает, сметает соринки со стола, поправляет воротничок рубашки. Один порыв смеха сменяется другим.

Однако все это — внешние наслоения. Пока Валентина Лукинична расспрашивает больного о том, где он учится, как проводит свое свободное время, не беспокоит ли его что, я присматриваюсь более внимательно и с удовольствием отмечаю, что ее расспросы позволяют мне более правильно оценить здоровье мальчика. Он настолько увлечен разговором с врачом, что, кажется, никого больше не замечает — ни мать, ни меня. У Алеши некоторое покраснение лица. На лбу видны мелкие капельки пота. Взяв его как бы случайно за кисть, явно прощупываю ускоренный пульс. Проявлений заболевания немного. Прислушиваюсь к беседе врача и больного. Расспрос Латынова ведет очень умело. Кажется, она забыла, зачем здесь. Очень много вопросов, не имеющих отношения к здоровью больного. Понимаю, она хочет расположить мальчика к себе, сделать так, чтобы он забыл, что она врач. Их разговор касается то одной, то другой темы. И все же из обилия фраз можно уловить следующее: больной ощущает шум в ушах, его несколько беспокоят головная боль и головокружение.

Вдруг слышу шорох за спиной. Оборачиваюсь и вижу стоящего в дверях Антона Алексеевича, который показывает мне знаками, чтобы я не обращал на него внимания. «Что же так заинтересовало Константинова? Как здоровье Станислава?» — Эти и другие вопросы не дают мне покоя. Однако приходится ждать и наблюдать.

Проходит еще минут двадцать-двадцать пять. Валентина Лукинична раздевает до пояса и обследует парнишку. Теперь он уже менее весел и в разговор вступает хуже. Возбуждение постепенно уменьшается. Кажется, мальчик буквально засыпает на ходу. Он вял, апатичен, движения его все более замедляются. Он жалобно произносит: «Мама, я очень устал, хочу спать». Мать бережно берет его на руки и переносит на кровать.

— Что с ним, доктор? — шепотом спрашивает она нас.

— Ничего особенного! Прошу вас: не будите его, пусть Алеша проспится. Это ему сейчас важнее любых лекарств, — говорит Константинов.

Валентина Лукинична удивленно поднимает глаза на инспектора. Мне кажется, еще минута — и она вмешается в разговор. Чтобы этого не случилось, я обращаюсь к ней с вопросом: «А как ваше мнение?»

— Пока оно совпадает с мнением Антона Алексеевича. Но если мальчику будет хуже, — говорит она, уже обращаясь к матери, — позвоните в «Скорую». Моя фамилия Латынова, я дежурю до восьми часов утра.

Только на улице она делает замечание Константинову, что, вероятно, следовало бы выслушать сначала мнение того, кто обследовал больного, а не того, кто зашел в самый последний момент.

— Извините, Валентина Лукинична, — виновато говорит Антон Алексеевич. — Вы правы, хотя и не совсем. Во-первых, я зашел не в самый последний момент, как вы изволили сказать. А во-вторых, проявления заболевания у Станислава были более ярко выраженными.

— Позвольте, — теперь уже недоуменно прервал Константинова я, — а какое отношение к Алеше имеет заболевание Стасика?

— Самое непосредственное, — улыбается Антон Алексеевич, — они одного поля ягоды.

— Вы хотите сказать, что у них одно и то же заболевание? — с некоторым недоверием и иронией в голосе спрашивает врач «Скорой помощи».

— А разве вы этого не заметили? — несколько промедлив с ответом, говорит инспектор.

— Да нет. Стасик больше похож на сумасшедшего, а этот как будто пьяный.

— Это потому, что вы видели разные стадии одного и того же страдания, — помолчав, отвечает Константинов.

Мы подходим к машинам. Около них все еще стоит толпа любопытных.

— Надо бы навестить Баранова, — предлагает Валентина Лукинична.

— Не стоит. Пусть спит. И так, смотрите, какой нездоровый интерес вызвало его заболевание. Мы приехали и уехали, а ведь этой семье здесь жить.

Уже садясь в машину, Валентина Лукинична шутливо спрашивает нас: «Так какой диагноз я должна записать в книге вызовов; что делать, если снова сюда придется ехать?

— А как вы думаете? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Латынова смущенно молчит, видимо, она еще не решила, что с больным… Шофер заводит мотор, и машина медленно трогается с места.

— Отравление, но чем — затрудняюсь сказать, — говорит она нам и, улыбнувшись, машет рукой. — Не беспокойтесь, я еще раз навещу ночью обоих ребят…

Я смотрю вслед машине и думаю о работе, предстоящей Валентине Лукиничне, о том, что ее муж сейчас, вероятно, укачивает дочь, обещая, что мама скоро придет, и она действительно всю ночь будет приходить, но не к себе домой, не к своим, а к чужим детям, туда, где она сейчас очень нужна, нужна больше, чем родному ребенку. Одно слово — врач «Скорой».

— Что задумались? — спрашивает меня Константинов.

— Да вот никак не пойму, почему Валентина Лукинична подумала об отравлении.

— А она права, — открывая дверь нашей «Волги», подтверждает Антон Алексеевич. — Именно отравление.

— Уж не алкоголем ли? — смеясь замечаю я. — Ведь говорила же Валентина Лукинична, что поведение Алеши напоминало пьяного человека: такая же необоснованная веселость, развязность, возбуждение, переоценка собственной личности.

— И такая же скачка идей, психомоторное возбуждение.

— Так может быть, все же это маниакальный психоз или шизофрения, и правы те врачи, которые хотели направить больного в больницу?

— Нет, это не психоз, а только психическая реакция. Ведь в данном случае сохранен интеллект, общительность характера ясно выражена.

— Даже чересчур. Мне все время казалось, что он вот-вот кинется нас обнимать.

— Здесь нет и истинных галлюцинаций или разорванности мышления.

— Куда мы поедем? — обращаясь ко мне, спросил шофер.

— В отдел. Хотя постойте. Время уже позднее, поедемте ко мне домой чай пить!

— Ну что ж, чай так чай, — охотно согласился Константинов.

Машина выехала на улицу Красина, еще один поворот — и мы дома. После ужина продолжаем разговор.

— Одного я не пойму, Антон Алексеевич, — обратился я к Константинову, когда мы удобно устроились в моем кабинете, — почему мы не назначили никаких лекарств больным, не выяснили причины.

— Это не совсем так, Дмитрий Константинович. Пока вы были у Алеши, мы успели дать Станиславу солевое слабительное, ввели адреналин и камфору, рекомендовали родителям мальчика дать ему крепкий сладкий кофе, когда он проснется.

— Позвольте, так значит, вы сразу поняли, что это отравление? — удивился я.

— Не совсем. Но я предполагал, что мы имеем дело с отравлением одним из сильнодействующих лекарств. Исидор Евгеньевич Баранов страдает стенокардией и принимает нитроглицерин. Тюбики с этим лекарством разбросаны по всей комнате: и в серванте, и в аптечке, и даже на его рабочем столе. Вероятно, они и послужили источником отравления.

— Так вы что же, подозреваете или уверены в этом?

— Теперь, после того, как познакомился с другим больным, уверен. Это различные стадии одного и того же страдания. К тому же мальчики, как сказала Анна Николаевна, дружат.

— Ну не специально же Станислав дал своему другу лекарство?

— Конечно, нет. На днях мы узнаем, как это было. Пока можно предположить, что у первого мальчика заболело сердце.

— Как заболело, с чего?

— Возможно, он страдает врожденным заболеванием. После беседы с Анной Николаевной в облздраве я попросил секретаря связаться с детской поликлиникой, которая обслуживает этот участок, и сообщить мне сведения о состоянии здоровья Станислава Баранова.

— Интересно. Таким образом, выезжая по данному адресу, вы знали о больном больше, чем врач «Скорой»?

— Конечно. Как вы помните, мы не раз ставили вопрос о том, чтобы врачи «Скорой помощи» имели доступ к медицинской документации, хранящейся в территориальных поликлиниках. И если бы нам удалось добиться этого, насколько качественней стала бы их помощь!

— Вы правы. Ведь врачу «Скорой» приходится, приехав по вызову, все начинать с нуля. А если больной без сознания? Иногда мы избегаем тяжелых последствий только благодаря тому, что в последний момент отвергаем лекарства, которые могут ухудшить состояние больных — счастливый случай помогает узнать, что они больны диабетом или другими тяжелыми заболеваниями.

— Ну, это вы скромничаете, что случай помогает. Но молодые врачи, а их на «Скорой помощи» большинство, могут в таких случаях ошибиться. Хорошо, что сейчас о каждом срочном вызове к больному диспетчера «Скорой» стали сообщать в регистратуры поликлиник, чтобы этих больных в ближайшее время посетили участковые врачи.

— Да, но кто мог назначить нитроглицерин мальчику, да еще в таких больших дозах?

— Никто, — произнес, улыбнувшись, Константинов. — Дети подражают взрослым. Ребенок, узнав, что у него заболело сердце, и увидев, какие лекарства принимает отец, сделал то же самое и в той же дозе.

— Тем более, что лекарства в этом доме хранятся где попало!

— Вы правы. И та доза, которая для отца была лечебной, вызвала тяжелое отравление у ребенка.

— Да, но ведь это было во второй раз. Неужели Стасик ничего не понял после первого случая?

— Возможно, он не придал этому значения и не связал случившееся с приемом нитроглицерина. К тому же первый случай отравления был менее тяжелый.

— А как это лекарство попало к Алеше? Ведь тот совсем здоров, как сказала нам его мать.

— Вероятно, увидев, что Станислав принимает лекарство, тот попросил у него немного, обосновывая это тем, будто у него «тоже сердце».

— К сожалению, и у взрослых случаи самолечения нередки, — добавил я с огорчением.

— Как это было в действительности, мы узнаем через день — через два. Завтра утром я обещал навестить вместе с участковым врачом-педиатром обоих героев.

— Антон Алексеевич, но почему вы не назначили лечение второму больному?

— А ему оно и не нужно. Здесь явления отравления были очень слабыми, а назначение лекарства могло бы не только не улучшить, а наоборот, ухудшить его состояние здоровья. Ведь специфического противоядия против нитроглицерина нет, а каждое лекарство в какой-то степени, как вы знаете, — яд для организма. Сон — вот что нужно было Алексею, и он, как вы видели, наступил.

— Вот в этом вопросе, — сказал я Константинову, — мы с вами расходимся.

— Знаю. Знаю. Вы сейчас начнете доказывать, что раз не имеем специфических средств, следует лечить больного симптоматически.

— Конечно, ведь поступаем же мы именно так при гриппе. Например, Анне Николаевне Барановой, матери Станислава, были назначены именно такие лекарства.

— Вот вы, Дмитрий Константинович, придерживаетесь общепринятой точки зрения в лечении заболеваний и применительно к случаю с Барановой считаете правильным, что врачи назначили аспирин, чтобы снизить температуру тела, кодеин с терпингидратом, чтобы больную меньше беспокоил кашель, анальгин, чтобы изменить реактивность организма. А уверены ли вы, что в данном случае поступили правильно?

— То есть как это? — удивленно спросил я Константинова. — Конечно, уверен.

— Да, с точки зрения тех представлений, которых мы придерживаемся, возможно, это так. Но посмотрим на больного человека с других, эволюционных, позиций. На протяжении тысячелетий организм человека сам, подчеркиваю — сам, без какого-либо влияния извне, боролся с болезнями. Как он это делал? Повышением температуры, чтобы создать неблагоприятные условия для жизнедеятельности микробов в организме. При насморке и кашле вместе с мокротой опять-таки удаляются эти вредные бактерии и вирусы. Что же мы делаем, столь примитивно вмешиваясь в эти веками вырабатывавшиеся механизмы? Помогаем ли мы нашему организму бороться с болезнетворными микробами? Не всегда.

— С вами трудно согласиться, — запальчиво ответил я ему.

— Знаю, знаю. Однако время позднее. В гостях хорошо, а дома лучше.

Прощаясь, я снова, как бы невзначай, задал вопрос, а как бы поступил он.

— А я стараюсь усиливать защитные реакции организма, а не уменьшать их.

Возможно, в тезисе, услышанном от Константинова в тот зимний вечер, заключается большой смысл.

СНАДОБЬЕ ВИКИНГОВ

Вызов, на обслуживание которого мы выехали, был необычным: во время спортивных соревнований в пионерском лагере по бегу на короткие дистанции один из участников потерял сознание, не добежав пяти метров до финишной ленты. Медицинская сестра лагеря пыталась вернуть сознание мальчику, но не смогла и сразу же вызвала бригаду «Скорой помощи» из города.

Путь предстоял не близкий.

— И к чему только нужен этот спорт? — заговорил со мной шофер Сазонов. — Ведь мы детей в пионерские лагеря отдыхать направляем. Пусть бы лучше по лесу гуляли да грибы собирали. А то б в шахматы играли.

— Скажете тоже — в шахматы. Малоподвижный образ жизни вызывает детренированность сердца, сокращает продолжительность жизни. Видели, по полю заяц пробежал, когда мы въезжали в лес? Сколько, вы думаете, этот шустрый косой живет лет?

— Лет десять, наверное.

— Пятнадцать. А его брат родной — кролик — в три раза меньше. И все потому, что первый бегает, а второй — в клетке. Ведет, так сказать, сидячий образ жизни.

— Так то у животных, — теперь уже менее уверенно, но все еще пытается возражать мне Сазонов.

— И у людей так. Вот вы работаете шофером, а замечали, кто имеет более стройную фигуру в нашем городе: шоферы или кондуктора?

— Факт, что не шофер. А это какое имеет отношение к нашему разговору?

— Да такое, что первый сидя работает, а вторая — преимущественно на ногах. А ведь чем уже талия, тем дольше жизнь.

— Ну и «обрадовали» вы меня!

Прямо из-за поворота дороги к нам, размахивая пионерским галстуком, бежала девушка лет 16—18, очевидно, пионервожатая. Василий Васильевич притормозил машину и, открыв дверцу, пригласил встречающую сесть и показать дорогу в лагерь.

— Вас как зовут? — спросил я девушку.

— Мария Сергеевна… Маша, — смущенно проговорила она, окинув нас быстрым взглядом. Алый румянец покрыл ее щеки. — Я уж вас заждалась…

— Если можно, расскажите мне, Маша, что у вас случилось?

— У нас проводились соревнования…

— Это мне уже известно, — перебил я девушку. — Вы мне лучше о мальчике расскажите.

— Извините, — смущенно проговорила Маша. — Он, как и многие ребята, принимал участие в беге на сто метров… Но на дистанции с ним что-то случилось, и он упал, немного не добежав до финиша. А мы-то уж думали, он станет чемпионом «забега», болели за него. Сейчас он в медпункте. У него кровь… С ним медсестра… Он почти не дышит!

Машина подошла к крыльцу, и, взяв медицинский сундучок, мы быстро поднялись по его ступенькам. Видно, случившееся было чрезвычайным происшествием в размеренной жизни лагеря. В коридоре медицинского пункта было много людей, то здесь, то там слышались их возбужденные голоса.

— Мария Сергеевна, — обратился я к шедшей рядом со мной пионервожатой, — будьте добры, попросите всех посторонних выйти. Кроме медсестры, остаться могут только начальник лагеря и пионервожатая отряда, в котором был пострадавший. Кстати, как его имя и фамилия?

— Миша Смолин!

В комнате на кушетке лежал парнишка лет 10—12. Около него на табуретке сидела девушка в белом халате и определяла пульс. Увидев нас, она торопливо встала, поправляя халат. В комнате пахло нашатырным спиртом. На столе стоял бикс и небольшой стерилизатор со шприцем и иглами.

— Здравствуйте! Как наш бегун? — бодрым голосом обратился я к молоденькой сестричке.

— Плохо, доктор, плохо! — как-то не по возрасту серьезно ответила она мне.

— Что ж, давайте посмотрим!

Вымыв руки, я присел у кушетки. Лицо лежащего передо мной мальчика было бледным. На его одежде и простыне — следы рвоты. Зрачки его светло-голубых, как безоблачное июльское небо, глаз, были сужены, кисти рук холодные, дыхание затруднено. Достаточно было положить руку на лоб, чтобы ощутить обильное потоотделение. Из глаз, словно капли росы, одна за другой стекали слезы. В уголках рта пузырилась слюна. Под носом сохранились следы запекшейся крови. Нос и лицо были сильно поцарапаны. Мальчик бредил. Прислушавшись, я попытался понять, о чем он говорит.

— Скажите, он сразу впал в такое состояние? — спросил я медицинскую сестру.

— Нет. Сначала он отвечал на вопросы и жаловался на головокружение. Кричал, что плохо видит.

— Вы хотите сказать, что потерял зрение?

— Да, во всяком случае, он никого не узнавал. А вообще-то я в тот момент оказывала мальчику помощь от кровотечения. Когда он упал, то повредил себе лицо, а носом шла кровь. Я думала, что в глаза ему попал песок, и промыла их. Однако к улучшению это не привело: у Миши появилась рвота, а затем он потерял сознание. Не от солнца ли это, доктор, день солнечный, наверно, перегрелся…

— Не думаю, хотя некоторые проявления и похожи: рвота, потеря сознания, носовое кровотечение. А вот изменения со стороны зрения и обильное выделение слюны в картину солнечного удара не укладываются. Скорей всего, мальчик чем-то отравился.

— Этого не может быть! — вмешался молчавший до сих пор начальник пионерского лагеря. — Пища детей готовится из доброкачественных продуктов, предприятие нас обеспечило холодильными камерами. Нет, отравление исключается…

— Мальчик мог отравиться не только в лагере, но и за его пределами: в лесу разных ядовитых плодов, ягод, грибов и кореньев много.

— Они там, конечно, есть, — ответил начальник, — но в связи со спортивными соревнованиями ни один из отрядов не выходил сегодня в лес.

— А может быть… — мой голос был прерван бессвязным бормотанием ребенка, — Миша уходил в лес один?

— Это исключается: вся территория лагеря огорожена, а у ворот, как вы сами видели, постоянно находится дежурный.

— И все же это отравление. Сестра, приготовьте все для срочного промывания желудка. Введите под кожу атропин. Надеюсь, у вас найдется крепкий чай или кофе? — снова обратился я к начальнику лагеря.

— Так, может быть, доктор, мы лучше пройдем в столовую? — не понял он меня.

— Я не для себя, а для больного прошу. И пусть принесут побольше кипяченой воды.

Прошло не больше часа, как к Мише вернулось сознание. Молодой и крепкий организм мальчика справился с недугом. Вместе с тем он был еще настолько слаб, что много разговаривать с ним не пришлось. На вопрос, что кушал сегодня утром, покраснев, ответил: «Что все, то и я ».

Весть о том, что «Мишка открыл глаза», мигом облетела лагерь. Персоналу с трудом удавалось не допускать ребят к окнам комнаты, где лежал больной. Естественно, что мы не могли долго задерживаться. Дав рекомендации медсестре лагеря по дальнейшему уходу за ребенком и забрав на анализ промывные воды и остатки рвотных масс в стеклянную баночку, я направился к машине. Вдруг меня окликнули.

Из тенистой аллеи развесистых лиственниц вышла та самая Маша, которая встречала нас на дороге около лагеря. Рядом с ней шли другая девушка в пионерском галстуке и мальчик.

— Дмитрий Константинович, только послушайте, что говорит этот мальчик.

— Что такое?

— Ну, Максим, расскажи про Мишу, — обратилась вожатая к пионеру, которого вела за руку. — Пойми, что это важно для его здоровья.

Наш разговор с Максимом затянулся. Выяснил я следующее. Миша Смолин был самолюбивым мальчиком. Он стремился быть первым везде и во всем и очень переживал, когда успех приходил к другим. На спортивных соревнованиях по бегу, проводившихся в отряде, к финишу он пришел третьим. Буквально со слезами на глазах он ушел со спортивной площадки, когда одна из девочек назвала его хвастуном. Вероятней всего, он был настолько уверен в своих силах, что пообещал, будто прибежит быстрее всех. Вечером во время ужина он и сказал Максиму, что у него есть такое средство, которое поможет ему бежать быстрее всех на лагерных соревнованиях, и загадочно похлопал себя по карману. Более того, буквально за полчаса до старта он уходил на несколько минут со стадиона.

Так значит, прием «допинга»! (Такое название получили в разных странах группы возбуждающих и тонизирующих средств, которые иногда применяются спортсменами-профессионалами в период соревнований). После их приема человек испытывает кратковременное состояние повышенной бодрости, становится излишне самоуверенным. Однако оно быстро проходит, а иногда, особенно при употреблении большого количества препарата, сменяется головной болью, помутнением сознания и даже галлюцинациями. Человек теряет контроль над собой и может погибнуть.

Откуда же мальчик мог узнать о «допинге», а главное — найти его в пионерском лагере? Беседа с медсестрой не смогла дать ответа: среди медикаментов, имевшихся на медпункте, не было средств, которые могли быть применены в качестве «допинга» и вызвать подобную картину отравления. С нетерпением ждали результатов исследования. Только спустя несколько дней мы получили ответ из лаборатории: в рвотных массах и промывных водах был обнаружен сильный яд — мускарин. И где бы, вы думаете, он содержится? В мухоморах! Опять загадка. Ведь о том, что мухоморы ядовиты, знает каждый ребенок. Спутать с другими грибами их невозможно. Более того, мускарин действует на организм довольно быстро: признаки отравления могут появиться минут через тридцать. Что же, выходит, мальчик перед соревнованиями принял ядовитые грибы, а потом попытался взять реванш на соревнованиях? Неправдоподобно! Из телефонного разговора с начальником лагеря я узнал, что Миша оправился от отравления, его выписали из медпункта, и он отдыхает со всеми ребятами.

…Может быть, мы и отнесли бы отравление к несчастным случаям, если бы не одно письмо, которое я получил на работу через месяц. На конверте не было обратного адреса и вложена была в него страница из одного широко распространенного в нашей стране журнала. Я не называю его, чтобы не дискредитировать этим ту большую работу, которую он успешно проводит по распространению научно-популярных знаний. В журнальной статье давалось описание грибов и было указано, что в древности викинги перед боем употребляли с пищей мухоморы, которые кратковременно давали им силы, столь необходимые во время сражения.

Так вот оно что! Как это я не догадался? Ведь и во время второй мировой войны допинг широко употребляли летчики и парашютисты ряда стран, а первитин в Германии называли «шоколадным динамитом».

И вместе с тем мальчик глубоко ошибся. В природе существует большое количество разновидностей этих грибов: пантерный мухомор, красный и многие другие. Даже если то, что было написано в журнале, — правда, возможно, те мухоморы, которые в древности произрастали в скандинавских странах, не встречались на Урале, тем более не встречаются сейчас, а может быть, они вообще исчезли с лица земли, как это произошло со многими видами растений.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?

Звонок прозвучал громко и резко. Какая-то женщина торопливо кричала в трубку:

— Выезжайте срочно… восемнадцатый километр… автомобильная авария… мальчик в крови… доктор, скорей!

Дежурный диспетчер сообщил о случившемся в отделение милиции, а машина «Скорой помощи» с травматологической бригадой уже мчалась к месту происшествия.

Возможно, этот случай забылся бы вскоре, если бы к нему не было привлечено особое внимание и врачей и работников милиции.

На следующий день в лечебный сектор областного отдела здравоохранения обратилась женщина лет 35—40, одетая в скромный темно-синий костюм. Весь ее вид выражал глубокую скорбь, а осунувшееся лицо, опухшие веки и покрасневшие глаза говорили о том, что она не спала последнюю ночь и много плакала. Она спросила:

— Могу ли я видеть кого-нибудь из руководителей областного отдела здравоохранения?

— Пожалуйста, — ответил я. — Вы разговариваете с заместителем заведующего отделом по лечебным вопросам. Что у вас?

— Доктор, на меня свалилось такое горе! Сын в больнице, а муж может попасть в тюрьму. За одну ночь я потеряла все, что только можно потерять! — Она горько заплакала.

Предложив ей стакан воды, я попросил рассказать о случившемся.

Сдерживая рыдания и отпивая из стакана воду маленькими глотками, посетительница рассказала о неудачной поездке в лес мужа и сына на собственной машине. Об аварии, которая случилась на восемнадцатом километре, о вызове «Скорой помощи». Во время своего рассказа она несколько раз повторила:

— Мой муж не был пьян! Он никогда не пьет за рулем! Почему они ему не верят?

Сколько горя и в то же время веры в близкого и дорогого ей человека было в ее словах!

— Успокойтесь, пожалуйста, мы постараемся, если можно, вам помочь.

Однако успокоить женщину мне не удавалось. Я пригласил инспектора и попросил его проводить посетительницу в соседнюю комнату, а сам по телефону связался с травматологическим отделением, куда был доставлен ее пострадавший сын.

Состояние здоровья последнего было тяжелым, хотя он час тому назад пришел в сознание. Перелом трех ребер, тяжелая травма правой руки, ушибленные раны лица, значительная потеря крови. Дежурный травматолог предполагал, что у мальчика может быть перелом основания черепа, симптомы которого должны проявиться в ближайшее время.

Действительно, если ее супруг в момент аварии находился в нетрезвом состоянии, выезд за город мог обернуться для этой семьи весьма печально!

Пригласив к себе инспектора лечебного отдела, я поручил ему разобраться с данным случаем. Не исключая возможности, что травму мог получить и сам водитель, посоветовал навестить его дома, где он находился в настоящее время.

Моя предосторожность оказалась не напрасной: незадачливый водитель был нездоров. Как мне рассказал потом Антон Алексеевич, он жаловался на постоянную головную боль и боль в животе, носовое кровотечение и несколько кожных кровоподтеков. Наблюдалась неоднократная рвота.

Когда Константинов попросил его рассказать о случившемся, он уклонился от ответа, сославшись на плохое самочувствие. Может быть, это был предлог, потому что более всего при аварии пострадал его сын, и отец не хотел возвращаться к пережитому в это страшное для него утро.

На следующий день мы долго обсуждали случившееся, но к единому мнению так и не пришли. Главное, не могли понять, что это — преступление или несчастный случай.

Работник милиции, который присутствовал при данном обсуждении, рассказал, что машина была технически исправной. Мало того, он побывал на месте работы водителя, побеседовал с его товарищами. Отзыв они дали самый положительный: Иван Петрович прекрасный, трудолюбивый и исполнительный работник, отличный семьянин. Никогда ни на заводе, ни на улице его не видели в нетрезвом состоянии. Он отличался умеренностью, а вина, преимущественно сухого, выпивал рюмку-две только по праздникам илл семейным торжествам.

— Нет, такой человек не мог быть в нетрезвом состоянии, — сделал вывод старший лейтенант милиции. Его убежденность, вера в человека как-то передалась и всем остальным, принимавшим участие в обсуждении.

Вторым выступил врач-травматолог «Скорой помощи», который выезжал на аварию. Его мнение было для нас очень важным: он был единственным, кто видел водителя в момент аварии.

Но, к сожалению, и после выступления травматолога «Скорой помощи» ничего не прояснилось.

По его словам, поведение Ивана Петровича напоминало поведение пьяного человека. Он был возбужден, а движения его нескоординированы. Естественно, что врач стал прежде всего оказывать неотложную помощь ребенку, который пострадал сильнее, сделал все необходимое, чтобы он стал транспортабельным.

Кроме того, все это произошло не днем, а на рассвете, когда было сравнительно темно и трудно уловить некоторые частности поведения, которые нередко помогают сделать правильный вывод.

На вопрос: «Почему вы не проделали пробы на алкоголь?», заданный кем-то из присутствующих, врач-травматолог ответил: «Делать это на месте происшествия было некогда, пострадавший пассажир нуждался в срочной помощи, а нам предстоял неблизкий путь до города. Вначале я только перевязал раны водителю и считал, что, кроме введения противостолбнячной сыворотки, он ни в чем не будет нуждаться. Когда мальчик был доставлен в больницу, ухудшилось и состояние здоровья водителя. Возбуждение быстро сменилось угнетенным сознанием. Зрачки глаз стали менее подвижными, расширились, несколько расстроилось дыхание. Пришлось оказывать ему неотложную помощь и меньше всего думать об алкогольной экспертизе. Я ввел ему возбуждающие средства, а в связи с тем, что, как нам показалось, больной несколько озяб, ему дали попить горячего сладкого чаю».

Последним взял слово Константинов, который вместе с судебным медиком изучал обстоятельства травмы. Речь его была немногословной.

— Несмотря на то, — сказал Антон Алексеевич, когда несколько стихли голоса присутствующих, — что по внешнему виду водитель напоминал пьяного человека, он, вероятно, не употреблял алкоголя. К этому выводу мы пришли вместе с коллегой из судебно-медицинской экспертизы. Как говорил врач «Скорой», который оказывал помощь на месте происшествия, не все проявления заболевания укладываются в рамки алкогольного опьянения. Но главное, что позволяет нам сомневаться в алкогольном отравлении, было последующее течение.

Здесь уже говорили, что состояние возбуждения у него очень быстро сменилось некоторым угнетением сознания. Кроме того, не так уж часто после алкогольного опьянения наступает самопроизвольное носовое кровотечение и появляются кожные кровоподтеки. А ведь именно эти и некоторые другие явления, обусловленные парезом лицевого нерва, были выявлены, когда мы обследовали водителя.

И еще — Иван Петрович, рассказывая о случившемся, не пытался оправдать себя, как это иногда делают люди, совершившие аварию в нетрезвом состоянии. Он прямо говорил, что вначале почувствовал головокружение, руки стали плохо повиноваться, а потом уже произошла авария.

— Так чем же было вызвано такое состояние водителя? — спросил я выступавшего.

— Мне кажется, Иван Петрович действительно находился в состоянии отравления, но не алкогольного.

— Какого же? — недоуменно задал вопрос кто-то.

— А вот на этот вопрос я смогу дать ответ несколько позднее, — ответил Антон Алексеевич. — Сейчас я уверен в одном: яд попал к нему через рот. Об этом говорят боль в животе и рвота.

После совещания мы вместе со старшим лейтенантом милиции и Антоном Алексеевичем вновь побывали у Ивана Петровича. И хотя принял он нас не очень любезно, а самочувствие его было не совсем хорошим, мы все же попросили повторить рассказ о случившемся. Однако и после этого никаких новых данных о возможности отравления выявить не удалось. Видимо, какая-то мелочь ускользала из рассказа нашего собеседника. Тогда мы решили повторить на машине путь, проделанный им в то злополучное раннее утро, провести своеобразный эксперимент. Иван Петрович согласился с неохотой. В тот же день мы поехали.

Находясь рядом с шофером, он показывал маршрут, по которому тогда следовали. Заехав к его отцу, мы направились к бензозаправочной станции. Она находилась при въезде в город и только недавно начала работать. Мы вышли из машины и подошли к помещению станции.

— Дмитрий Константинович, — спросил меня инспектор, — насколько я помню, авария случилась в 5.43 утра?

— Да, — ответил я, — во всяком случае, именно в это время поступил вызов к диспетчеру станции «Скорой помощи».

— Когда же вы успели заправить машину, — спросил сотрудник милиции у Ивана Петровича, — если заправочная станция работает с семи часов утра?

— А мы не заправляли ее здесь. Когда увидели, что станция закрыта, а бензина в баке осталось мало, мы стали «голосовать» в надежде остановить какую-нибудь из проезжающих машин. Один из водителей «одолжил» литров десять бензина.

— А как же вы его набирали? — опросил я.

— Из бака «насосал» в ведро шлангом. Правда, или шланг был очень узкий, или бензина мало, пришлось «подсасывать» несколько раз.

Мы с Константиновым переглянулись: все ясно! Это было отравление этилированным бензином.

ОПРОВЕРГНУТАЯ ЛЕГЕНДА

Станция «Скорой помощи», на которой я работал, обслуживала не только город, но и близлежащие к нему населенные пункты. В их числе был небольшой Павловский поселок, находившийся километрах в четырех от основного массива городских строений. Раскинулся он на полуострове, который почти с трех сторон омывали воды Тобола.

Дурная слава издавна была у этого старинного поселка. Одно предание переплеталось с другим, и трудно было понять, где правда, а где вымысел. Впрочем, расскажу по порядку.

Было около трех часов ночи, когда я получил адрес от дежурного диспетчера.

— Куда? — спросил меня Виктор Михайлович, шофер, когда мы только отъехали от станции.

— В Павловский, — коротко ответил я ему, протирая слипающиеся от сна глаза и еще раз перечитывая адрес на листке.

— Опять сердце, — вздохнув, произнес шофер.

— Вы угадали. Но почему «опять»?

— Да тут и гадать нечего: за свои девятнадцать лет работы на «Скорой» я так изучил эти маршруты, что мог бы, наверно, заранее приезжать в тот или другой район, зная, что через некоторое время оттуда поступит вызов. В некоторой степени мог бы предположить, и по поводу какого заболевания обратятся.

— Ну, это вы преувеличиваете, — не поверил я. — Если бы это было возможно, сколько несчастий удалось предотвратить, сколько жизней спасти.

— Конечно, — согласился со мной Виктор Михайлович. — Но иногда с какой-то степенью вероятности предположение сделать можно.

За ветровым стеклом промелькнуло несколько встречных машин. Шофер сосредоточенно смотрит вперед на дорогу, тускло освещаемую фарами.

— Хотите, доктор, я расскажу вам легенду об этом поселке? — спросил Виктор Михайлович, когда мы остановились около закрытого шлагбаума. — Вы у нас человек новый, полезно будет знать. Услышал я ее от своей бабки. Конечно, вымысел один, но почему-то передается от одного поколения к другому и живет не одну сотню лет. Чудно, а такие «байки» переживают многие поколения людей.

Виктор Михайлович зажигает конец потухшей папиросы и, не поворачивая головы в мою сторону, продолжает:

— Так вот, слушайте. Было это много веков назад, в период освоения Сибири, когда отряды под водительством Ермака Тимофеевича подошли к реке Тобол. Один из таких отрядов раскинул свой стан на месте, которое сейчас занимает этот поселок. Уж очень оно для лагеря удобное — с трех сторон вода. Ночи в ту пору были темные. Пользуясь этим, не раз кучумовские лазутчики проникали в расположение казаков. И в тот вечер уставшие воины сразу же после еды у костра забылись богатырским сном. Прямо на траве, ставшей им постелью, захрапели служивые люди. На посту был оставлен только один из воинов, Павел.

Ночь была очень темная, все небо, словно тяжелым черным ковром, обложили низкие хмурые тучи. Кругом ни зги, на несколько шагов ничего не видно. Хорошо, что с вечера заготовили много сухого хвороста и можно было поддерживать яркий огонь в костре. Дул холодный порывистый ветер.

Долго ли, коротко ли стоял на посту этот служивый, как вдруг послышался ему плеск у берега реки, словно подплыли лодки или плоты. Отошел он от костра поближе к тому месту, откуда раздавался шум, — все равно ничего не видно, темно. Однако услышал он тихие шаги множества человеческих ног. Закричал Павел что было мочи об опасности… Хотел было бросить сухой хворост в сторожевой костер, но путь ему преградили два кучумовских воина. Коротка, но жестока, сказывают, была схватка. Одного он уложил выстрелом, но другой нанес ему кривым татарским мечом тяжелую рану. То ли Павел сумел в этот момент бросить сухой хворост в огонь, то ли в костер попала струя крови, хлынувшая из раны, но вдруг озарилось все вокруг. Стало светло, как днем.

Повскакали с земли русские воины, и началась жестокая сеча. Много русских людей полегло в том бою. Однако выстояли наши богатыри. В панике бежали недруги, оставляя сотни трупов, кривые мечи, щиты и колчаны со стрелами.

Похоронили своих товарищей по оружию русские воины и ушли дальше на восток выполнять свой ратный долг. Раненых, в том числе и Павла, оставили под присмотром нескольких казаков на берегу Тобола.

Шли месяцы, затянулись раны у Павла, а построенные воинами избы послужили началом поселка, названного в его честь Павловским.

Много поколений сменилось с тех пор. Никто уже не знает имен внуков и правнуков воина, пролившего кровь свою при освоении этих земель, но словно какой-то рок преследует жителей Павловского поселка.

Многие его жители перед смертью принимают позу примерного часового. Словно какая-то сверхъестественная сила заставляет их внезапно среди полного здоровья как бы замирать на месте. В этот момент от такого человека и слова не добьешься, он и пошевельнуться не может. Ну, словно оловянный солдатик.

— Ну, а дальше что?

— А дальше — путь на погост. Не жилец такой человек. К себе «призывает» Павел этих людей, так сказать, «в лучший мир». Только кто его видел, лучший ли он или худший? А самое главное, старики сказывают, что чем строже замирает и дольше «стоит на посту» тот или другой житель Павловского, тем скорее «призывает» его служивый.

— А почему же люди не бросили этого места, не пытались уехать, когда первый раз «в караул» встали?

— Говорят, что это бесполезно: тот, кто уезжал, еще быстрее умирал, чем те, кто продолжал жить в Павловском. Всюду по необъятной матушке России он жителей Павловского находил и подчинял своей воле. Да и жизнь в поселке была вольготная, земли рядом тучные, в Тоболе рыбы много. Поселок вольным был даже при крепостном праве. Рыбозавод имел.

— А сами-то вы верите в эту легенду? — спрашиваю я шофера.

Тот молчит, как будто не понял моего вопроса. Слышен только шум работающего двигателя.

Не успели мы отъехать от шлагбаума двести-триста метров, как увидели встречающего. Это был мужчина лет сорока. Он объяснил нам, как проехать, и через несколько минут мы уже были в Павловском. Еще несколько минут, и мы входим в просторную деревенскую избу. Как в старину, полати из толстых досок, около стен расставлены лавки, три маленьких окна, выходящих на улицу.

На большой деревянной кровати лежит женщина лет 30—35. По ее позе можно сразу предположить, что она страдает стенокардией. Анфиса Сергеевна (так звали больную) буквально замерла в одном положении. Туловище, руки и ноги ее неподвижны. Она боится пошевелить даже пальцами, не стонет и не разговаривает, старается глубоко не дышать. И не случайно: малейшее движение причиняет ей новые страдания, жесточайшую боль в груди.

Так вот откуда исходит легенда! На протяжении сотен лет «вынужденная поза часового» повторялась при данном заболевании многократно и каждый раз заставляла вспоминать это сказание глубокой старины. Невольно спрашиваешь себя: «Как описать тот ужас, который охватывал людей, одурманенных религиозными домыслами и понимавших свое бессилие бороться с недугом, исходящим якобы из загробного мира?»

Снимаю пальто, мою руки и присаживаюсь у постели больной. Цвет ее кожи бледный, дыхание затруднено. Черты лица обострены, выражают страх. В широко раскрытых голубых глазах чувство «предсмертной тоски». Последнее мне не раз приходилось наблюдать у тяжело больных, с ужасом понимавших всю непоправимость своего состояния.

Пальцы ощущают замедленный пульс. Прошло несколько минут, и выражение лица больной меняется: теперь она смотрит на меня глазами, в которых мольба о помощи, сочетается с надеждой на выздоровление. Немедленно ввожу сосудорасширяющие и обезболивающие средства. Действие их проявляется очень быстро, и ее сухие, шершавые, искусанные от боли губы чуть слышно шепчут мне слова благодарности. Теперь ей можно лечь удобнее. Вместе с медицинской сестрой и мужем Анфисы Сергеевны укладываем ее. Кожа лица и шеи больной то бледнеет, то краснеет. Широко открытым ртом она заглатывает воздух. Позднее Анфису Сергеевну начинает знобить, она расправляет затекшие руки.

После того, как я услышал легенду, смотрю на эти проявления совсем другими глазами. «Закончился караул», — чуть было не произнес я вслух.

В таком состоянии больную дома оставлять нельзя, так как приступ может повториться. И мы уносим ее на носилках к машине «Скорой помощи».

Позднее, возвращаясь из приемного покоя, куда мы доставили Анфису Сергеевну, я спросил Виктора Михайловича:

— Ну и что же было потом?

— Вот и тяготеет этот рок над жителями поселка. Говорят, что где-то в старой часовне изображение этого Павла есть.

— Что же его — к лику святых причислили?

Почувствовав иронию в моем голосе, шофер с обидой заметил:

— Не смеяться над этим надо, а разобраться, что к чему. Легенда легендой, а люди-то болеют, как изволите видеть. До революции-то, когда два-три доктора на весь уезд было, почитай, каждый пацан знал, что в Павловском больше всего «сердешных». То у того, то у другого кровь носом текла. Теперь диагнозы ставят иные, не всегда и выговоришь, а все равно многие из них связаны с сердцем или с давлением крови.

Светало, когда мы подъезжали к станции. В это утро больше мы не говорили о Павловском. Другие заботы, связанные с обслуживанием больных, как-то отодвинули, а затем и совсем заслонили собой рассказ старого шофера, наездившего не одну сотню тысяч километров с врачами «Скорой».

Прошли месяцы. Однажды, выезжая по вызову в Павловский поселок к больному с кровоизлиянием в мозг, я снова вспомнил рассказ Виктора Михайловича. Что это — вымысел или правда?

Ответ на этот вопрос мог дать только научный анализ заболеваемости населения. Это и было сделано.

В следующие дни на карте нашего города мною были нанесены уровни обострения заболеваемости населения отдельных микрорайонов болезнями сердца и гипертонической болезнью по данным врачей «Скорой помощи» за последние три года. К нашему удивлению, они показали, что действительно у жителей поселка Павловского эти болезни регистрировались несколько чаще, чем на территории других микрорайонов города.

Вновь и вновь проверялись и перепроверялись результаты анализа — вывод не изменялся.

«Хорошенькая история, — думал я, просматривая огромные листы таблиц и схемы города, покрытые цифрами расчетов. — Выходит, легенда-то подтверждается?»

Как-то во время моих бесплодных попыток раскрыть тайну Павловского поселка ко мне зашел один из старейших работников станции Павел Маркович Шерман. Более года тому назад он ушел на пенсию. Тогда это был довольно бодрый, жизнерадостный человек. Сейчас передо мной стоял сгорбившийся старик с толстой полированной палкой в руке. Пожелтевшее небритое лицо, большие мешки под глазами. Движения медленные, вялые.

— Дмитрий Константинович, больше так не могу, — подходя к моему столу, сказал старик. — Всю жизнь я работал не покладая рук, поэтому праздность ужасно тяготит меня. Лежу и жду, когда то здесь кольнет, то там заболит. Разрешите мне без всякой оплаты на станцию приходить, ведь ей, голубушке, я лет тридцать отдал. Нельзя рабочему человеку без дела быть. Я уж и старуху свою извел от безделья. Ни садом, ни рыбалкой заниматься не хочу.

— Павел Маркович, зачем же без оплаты? Правда, выезжать с бригадой вам трудно, а сидеть у телефона и принимать вызовы вы, конечно, сможете. Ваш многолетний опыт позволит более правильно оценить, как поступить в том или другом случае.

— Большое спасибо, что помогли мне, Дмитрий Константинович, — с дрожью в голосе сказал Шерман, быстрым движением руки вытер набежавшую слезу и пошел из кабинета.

— Одну минуточку, не торопитесь уходить…

— Что, вы уже передумали? — настороженно спросил бывший фельдшер.

— Да нет, что вы. Вопрос у меня к вам. Вы слышали легенду о Павловском поселке?

— И вам кто-то уже успел рассказать? Да, я все это знаю уже не один десяток лет.

— Ну и какое ваше мнение?

— Да как вам сказать? В сказки я давно не верю. Вероятно, вымысел какой-то.

— А в то, что из этого поселка чаще обращаются за медицинской помощью в связи с заболеваниями сердца?

— В это верю! Более того, сам убеждался многократно.

— Еще бы! Подойдите, пожалуйста, сюда. Да, да… вот к этой схеме. Видите, на ней обозначены данные о частоте обращения в связи с заболеваниями органов кровообращения. Из всех районов города в Павловском самые высокие показатели.

— Это довольно смешно! Вы что же, научную основу под легенду подводите?

— Можно было бы посмеяться над этим вымыслом, если бы мы смогли его опровергнуть. Пока что этого не сделано. В последние месяцы исследования перенесены непосредственно на территорию поселка. Здесь мы организовали подстанцию «Скорой помощи». Собрали листки уточненных диагнозов, заполненные врачами поликлиники, — результат тот же. Изучили данные о смерти, и опять та же закономерность. Что только мы потом ни делали, чтобы установить истинную причину более высокой заболеваемости жителей этого поселка, — все безрезультатно…

— Извините, Дмитрий Константинович, — перебивает меня Шерман, — а может быть, действительно здесь дело связано с наследственностью? Сейчас генетика в большом почете. Мы уже знаем, что гемофилия из поколения в поколение передается по женской линии, а болеют ею только мужчины. И проявляется это заболевание обильными кровотечениями при небольших даже травмах.

— Вы правы, Павел Маркович! В первое время и мы думали, что заболевания сердечно-сосудистой системы у жителей Павловского поселка передаются по наследству. Действительно, тщательный опрос больных показал, что их родители в значительной части страдали аналогичными болезнями сердца. На основании более глубокого анализа можно было сделать вывод, что здесь идет речь не столько о прямом наследовании заболеваний, сколько о том, что дети чаще всего перенимают от своих родственников определенный режим жизни, характер поведения, питания, быта. А эти-то факторы и могут создавать предпосылки для заболевания. В дальнейшем пришлось отказаться от этой гипотезы, так как образ жизни населения настоящего поселка мало чем отличается от образа жизни других жителей города. Более того, болезни сердца нередко возникали и у людей, родители которых приехали из другой местности и никогда не страдали этим недугом ранее.

— Какие же предположения, если это не секрет, рассматривались вами еще? — спросил Шерман заинтересованно.

— Никаких секретов у нас нет. Даже наоборот, мы просили высказаться по этому поводу всех сотрудников станции. При изучении уровня распространенности болезней сосудов и сердца в дальнейшем было выяснено, что по поводу их чаще обращаются лица, проживающие на основных транспортных магистралях или имеющие квартиру на четвертом-пятом этажах. Но хотя эти данные сами по себе весьма интересны и сейчас нами готовятся к опубликованию в медицинском журнале, они ни на шаг не позволили сдвинуться с мертвой точки, так как в данном поселке сравнительно мало улиц с интенсивным движением пешеходов и транспорта и дома в основном малоэтажные.

— Я слышал, что сейчас работники станции «Скорой помощи» оснащены портативными тонометрами и вы рекомендуете измерять кровяное давление при выездах в данный поселок. Интересно, какие результаты получены?

— Оказалось, что число лиц с повышенным кровяным давлением в этом поселке вдвое больше, чем в других местах. Как будто бы мы приблизились к пониманию причин, которые вызывали повышенную заболеваемость такого органа, как сердце. Но один вопрос порождал другой: почему у жителей именно этого поселка повышенное кровяное давление, где кроются причины, обуславливающие подобные явления в организме многих из них?

— Извините, но я вряд ли смогу быть полезен вам. Однако, раз уж вы стариков спрашиваете, могу дать один адресок: Береговая, 18.

— Что это за адрес?

— Там живет Ерофей Степанович — фельдшер, который еще до революции в этом поселке работал.

— Эскулап местный?

— Стало быть, так!

— Почему же мне об этом никто раньше не сказал?

— Да не каждый и знает его. Он ведь давно на заслуженном отдыхе. Я его хорошо знаю: после революции вместе работали.

— Павел Маркович, не посчитайте за труд, давайте вместе с вами навестим его.

— Не возражаю. Мне и самому интересно, в чем здесь дело. Пользуясь случаем, лишний раз навещу старого знакомого.

Через несколько минут наша машина направилась к «злополучному» поселку. Всю дорогу фельдшер Шерман так и не произнес ни слова. Трудно по его сосредоточенному выражению лица было решить, о чем думал или вспоминал в этот момент человек, за плечами которого была целая жизнь: три войны, разруха, революция и годы пятилеток. Мне было известно, что именно Павел Маркович был одним из немногих интеллигентов, которые входили в состав первого городского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, возглавлял отдел здравоохранения после Великой Октябрьской социалистической революции, что он был одним из тех, кто оказывал медицинскую помощь в период гражданской войны легендарному полководцу В. К. Блюхеру. Может быть, об этих днях думал Шерман и сетовал на стремительный бег времени.

Дом Ерофея Степановича Жилина находился в центре поселка. Хозяин встретил нас как старых друзей. Мне даже показалось, что глаза его повлажнели, когда он обнимался с Шерманом. Несмотря на свой довольно преклонный возраст, Жилин был очень энергичен, сохранил хорошую память и на наши вопросы давал обстоятельные ответы. От Ерофея Степановича мы узнали, что до революции в Павловском был крупный рыбозавод. Его собственник Смолин отличался особой жадностью и стяжательством. Зверь был, а не человек, родную мать мог за деньги продать. По шестнадцать часов заставлял работать, за малейшую провинность штрафовал. Так что когда наступал день зарплаты, многим и получать было нечего. Люди работали у него в нечеловеческих условиях. Известное дело — засолка рыбы. Возможно, он распространил, а может быть, и выдумал эту историю «о служивом Павле», чтобы хоть как-то оправдать недуги или снять с себя ответственность за болезни нещадно эксплуатируемых людей.

— Во всяком случае, — сказал нам Ерофей Степанович, — когда я, как медик, неоднократно требовал от Смолина улучшить условия труда рабочих, открыть хотя бы маленькую больничку для оказания медицинской помощи, этот кровопийца, усмехаясь, говорил: «Да что это даст, когда все идет от всевышнего? Моего заводика не было, а люди уже «кровя пускали». На мое сообщение о том, что умер тот или другой рабочий, этот лиходей цинично отвечал: «Бог дал — бог взял, мало ли крестов на погосте!»

— А что, он действительно такой богобоязненный был? — спросил я Жилина.

— Да что вы! Пропойца, развратник, душегуб.

— А куда же он делся?

— «Сгорел» от водки. Собаке — и смерть собачья!

— А завод тот где?

— В гражданскую колчаковцы, отступая, сожгли вместе с пленными красногвардейцами.

— Ерофей Степанович, а почему и сейчас в Павловском поселке люди чаще болезнями сердца страдают?

— Не знаю, доктор, не знаю. Я и сам раньше над этим часто задумывался. Ведь и живучесть этой «байки» не случайна. Тот же Смолин не дурак: именно этой легендой прикрывал свое нежелание создать людям необходимые условия для работы. Не будь «воина Павла», он прикрывался бы чем-нибудь другим. А может быть, и нет. Да разве при царе интересовало кого-нибудь здоровье рабочего человека! Тысячами гибли они от туберкулеза на ткацких фабриках, от травм на шахтах и рудниках.

И все же истинная причина сравнительно высокой заболеваемости населения Павловского поселка в конце концов была выяснена. Оказалось, что была она очень простой, и я долго удивлялся, что не мог додуматься до нее сразу. И подсказала нам ее сама жизнь.

Обычно я, как главный врач станции, не принимал участия в непосредственном оказании скорой медицинской помощи больным или пострадавшим. Но летом и осенью, когда большинство сотрудников станции хотели получить свой очередной отпуск, приходилось дежурить по обслуживанию вызовов довольно часто, В одно из таких дежурств, когда мы снова были в Павловском, санитарная автомашина застряла и нам пришлось грузного мужчину, страдающего водянкой, вдвоем с шофером нести на носилках метров триста-четыреста. Стоял жаркий, безветренный день. Мы очень устали и попросили в одном из индивидуальных домов напиться. Сделав несколько глотков воды, которую хозяйка при нас достала из колодца, я понял то, к чему не мог прийти в течение долгих месяцев… Причиной повышенного кровяного давления у жителей этого поселка, а в дальнейшем и других заболеваний сердца являлась вода! Она имела хотя и слабый, но все же солоноватый привкус.

Содержащееся в питьевой воде избыточное количество соли изменяло в крови кислотно-щелочное равновесие и увеличивало отток жидкости из тканей в сосудистое русло. В результате этого относительный объем жидкой части крови возрастал, что способствовало первоначально увеличению кровяного давления. В дальнейшем эти изменения в давлении крови, а также некоторые другие отклонения здоровья от нормы приводили сначала к функциональным, а затем и органическим нарушениям в деятельности сердца и сосудов.

Если бы потребление такой воды носило временный характер, все эти проявления не сказались бы на организме и прошли незамеченными, но ведь постоянные жители поселка пили эту воду фактически всю жизнь. Кроме того, некоторые изменения в организме могли передаваться и по наследству.

То, что более высокий уровень риска заболеть в поселке Павловском был действительно связан с составом питьевой воды, подтвердила и сама жизнь. После строительства здесь водопровода и благоустройства поселка в последующие годы число случаев заболеваний стало хотя и постепенно, но неуклонно сокращаться.

ЗАГРАНИЧНЫЙ СУВЕНИР

Это был обычный вызов, поступивший с квартирного телефона. Нам сказали, что у мужчины плохо с сердцем. Через несколько минут наша машина «Скорой помощи» уже несется по улицам. Ищем нужный нам дом. А вот и он. Наш больной живет на пятом этаже. Поднимаемся, отсчитывая один этаж за другим. Лестничные клетки освещены плохо, приходится идти очень осторожно. На площадке нас встречает пожилая седая женщина, мать больного, концом платка она вытирает слезы и тихо повторяет: «Пожалуйста, скорее, доктор! Пожалуйста, скорее, доктор!» Быстро заходим в квартиру: тревога убитой горем женщины передается и нам.

На диване без сознания лежит молодой человек богатырского телосложения, Голова его откинута назад, большой чуб прикрывает часть лица, рубашка в нескольких местах разорвана. Дыхание затрудненное, шумное, слышно большое количество хрипов. Временами оно исчезает совсем. После этого следует несколько глубоких вдохов в быстром темпе, а затем вновь наступает ослабление дыхания и его остановка. Через несколько секунд все повторяется. Организм мучительно борется с недугом…

Быстро вымыв руки, приступаю к обследованию. У больного полная потеря чувствительности, тело неподвижно. Зрачки резко сужены. Кажется, что жизнь медленно покидает этот молодой организм. С большим трудом удается прощупать очень слабый, замедленный пульс. Тоны сердца приглушены. Лицо имеет синий оттенок. Вены вздулись. Периодически повторяются судороги тетанического характера. Из всех признаков заболевания я особенно запомнил последнее: неестественное положение тела, видимые мышцы лица, шеи и кистей рук напряжены, на лице страдальческая гримаса, изо рта выделяется пенистая слюна. Трудно сразу определить, что с больным. Расспросы матери больного не позволяют даже заподозрить какое-либо заболевание. Она зашла в квартиру и увидела сына без сознания. Забежала в соседнюю квартиру и попросила вызвать врача.

«Решай, скорей решай, что делать», — мысленно говорю сам себе. Один диагноз сменяется другим. Нет, ничего подобного не только не приходилось встречать в своей практике, но и слышать. Часы бьют двенадцать, как бы напоминая, что время уходит, а вместе с ним и жизнь этого молодого человека. Наклоняюсь над лицом больного и чувствую специфический запах из его рта. Очевидно, отравление. Но чем? На столе нет остатков пищи. Только пепельница и пачка сигарет. На полу валяется окурок. При повторном обследовании нахожу, что падение сердечной деятельности неуклонно продолжается. Реакции резко заторможены. Выявляются первичные проявления отека легких. Нет, такого больного не довезти до лечебного учреждения, погибнет в пути при явлениях легочно-сердечной недостаточности. Приступаем к искусственному дыханию и симптоматическому лечению.

Второй час подряд продолжается борьба за жизнь. Машина «Скорой помощи» только что снова привезла подушку со смесью кислорода и углекислого газа. Введены сердечно-сосудистые средства, препараты, стимулирующие дыхательный центр.

Только к утру наступает улучшение. Пульс становится более полным, усиливаются тоны сердца. Уменьшается синюшность кожных покровов и слизистых: они приобретают обычный розоватый цвет. Постепенно возвращается чувствительность. Спадает и вынужденное напряжение мышц, лицо начинает принимать обычное выражение спящего человека. Глаза закрыты, бледный цвет лица. Щеки и глаза немного запали, черты лица заострились. По еле заметному движению груди угадываю слабое дыхание, которое постепенно становится все глубже и глубже. Искусственное дыхание можно прекратить.

Борьба между жизнью и смертью на этот раз закончилась в пользу первой. Однако еще рано успокаиваться. Ведь причина такого состояния больного не выявлена, а раз так, ухудшение здоровья может наступить каждую секунду.

Но вот слегка дрогнули веки и как бы нехотя поднялись вверх. Мы увидели карие с поволокой глаза. Это был взгляд живого человека, удивленно смотревшего на столпившихся около дивана людей. У кого-то из присутствующих раздался вздох облегчения. Теперь можно отвезти больного в лечебное учреждение. Но он, чуть шевеля губами, о чем-то просит нас. Скорее угадываем, чем слышим его просьбу: «Пить». Жадными глотками он выпивает стакан кипяченой воды и просит еще.

А в это время в другом конце города наши коллеги из травматологического отделения спасали жизнь другому молодому человеку, который к тому же стал жертвой несчастного случая. Об этом мы узнали в приемном покое, куда привезли своего больного. Что же там произошло?

Шофер и врач машины «Скорой помощи» увидели этого человека издалека. Он шел прямо по проезжей части дороги, которая была наиболее освещена огнями уличных фонарей. Казалось, что это или слепой, ощупью выбирающий дорогу, или человек, находящийся в тяжелой стадии опьянения. Он был без головного убора, постоянно падал, натыкался на прохожих и, вытянув руки вперед, как будто пытался поймать едущую ему навстречу санитарную машину. Когда же свет фар осветил его лицо, то даже видавший виды шофер сказал: «Ну, как можно напиваться до такого полуживотного состояния?»

— Животные не потребляют алкогольных напитков, — поправила шофера врач Левашова. — Однако остановитесь, это не просто пьяный, а к тому же и раненый человек, — сказала она, когда машина вплотную приблизилась к человеку.

В это же время раздался стук. Это путник упал на капот машины, обхватив передние ее крылья руками и пытаясь подставить свое лицо под свет фар. Когда пешехода внесли в кузов машины и уложили на носилки, удалось рассмотреть его. Лицо было искажено страдальческой гримасой, челюсти стиснуты, а кончик языка прикушен. Зрачки глаз метались из стороны в сторону. В контакт войти с ним так и не удалось. Кисти рук, голова и верхняя часть лица были в крови. Из правого угла рта тоже тянулась тонкая струйка крови. Лацкан пальто оторван, а само оно в снегу и измято.

Один приступ судорог сменялся другим. Чтобы удержать больного на носилках, санитар наклонился и стал держать его за кисти рук. Он-то и ощутил своеобразный запах, шедший изо рта больного.

Левашова срочно передала по радио на станцию «Скорой помощи», чтобы по адресу, куда они ехали, выслали другую бригаду, и машина помчалась в сторону травматологического отделения городской больницы.

После проведенного ему курса лечения больной сравнительно быстро пришел в сознание, но позднее состояние его здоровья опять ухудшилось. На основании целого ряда проявлений (кровавых кругов вокруг глаз и т. д.) был поставлен еще один — более грозный и опасный для здоровья диагноз — перелом основания черепа с сотрясением мозга.

Итак, мы имели двух больных, у которых заболевание проявилось одинаково. И самое удивительное было в том, что ни мы, ни другие врачи станции «Скорой помощи» и приемного отделения городской больницы никогда ранее не сталкивались ни с чем подобным.

Естественно, врачей очень заинтересовал этот случай. На следующий день, отдохнув после дежурства, я сразу же направился к спасенному нами больному. По дороге думал: «Какое же отравление? Алкогольное? Пищевое?» Больной (его звали Павел Иванович) категорически заявил, что накануне он не пил алкогольных напитков. Однако беседу с больным пришлось быстро закончить: он был очень слаб. Из больницы иду на станцию «Скорой помощи». Запрашиваем приемные покои лечебных учреждений города. Нет, людей с аналогичными проявлениями заболевания больше не поступало. Предположение о пищевом отравлении тоже отпадает. Что же это такое?..

Этот случай становится предметом специального рассмотрения на очередном врачебном консилиуме. К единому мнению прийти не удается. Вопрос продолжает оставаться открытым…

Проходит еще несколько дней, прежде чем выясняется новая деталь. Из беседы с матерью Павла стало известно, что больной, подобранный персоналом станции «Скорой помощи» на улице, — друг ее сына. Вновь приезжаю в отделение больницы, где находится на лечении Павел. Он уже почти здоров, и на следующий день его предполагают выписать домой. Он весел, шутит с медсестрами и товарищами по палате. Расспрашиваю его об Эдуарде, втором пострадавшем, и узнаю, что в тот вечер они какое-то время были вместе, так как Эдуард приходил к нему и приглашал к себе в гости. Однако Павел отказался, так как утром ему нужно было идти на работу. Опять задаю вопрос: «А не пили ли вы что-нибудь тогда вечером вместе?»

— Что вы, доктор! Я же вам в прошлый раз говорил, что в рот ничего алкогольного не брал. Я ведь шофером работаю. Подумайте сами: утром от меня вином бы пахло. Что мне, корочки (так Павел называет удостоверение шофера) охота терять? Выпьешь пустяк, а неприятностей не оберешься.

— Может быть, пиво пили?

— От пива еще больше пахнет! Нет, доктор, мне говорили, что вы и другие медики жизнь мне спасли. Разве я могу вас обманывать? Не пил я ничего.

— Павел Иванович, ловлю вас на слове. Уж если вы сказали, что чем-то обязаны мне, то помогите выяснить, что произошло. Это очень важно: речь идет не только о вашем здоровье, но и Эдуарда. Положение у него очень тяжелое. Очевидно, он, возвращаясь от вас, упал и получил перелом основания черепа.

— А может быть, это только печальное совпадение?

— Нет, Павел Иванович, проявления заболевания у вас и у Эдуарда были очень похожими, симптомы перелома основания черепа присоединились позднее. Прошу вас, вспомните и расскажите подробно до мелочей, как вы провели тот вечер.

Из рассказа Павла я выяснил, что единственное, чем они «угощались» тогда, были сигареты.

Итак, сигареты! Трудно поверить, что они причина отравления, но, как говорят, чем черт не шутит. Распрощавшись с Павлом, еду к его матери. Надо сказать, что приезд мой очень обрадовал ее. Она до слез растрогалась, узнав, что сын завтра возвращается домой. Моя просьба дать мне сигареты, которые курил ее сын в последние дни, была воспринята с радостью.

— Пожалуйста, сынок! Надоело это зелье. У меня астма, а он больше пачки в день выкуривает, дымит как паровоз.

— Татьяна Николаевна, в прошлый раз, когда я по вызову приезжал, на полу окурок видел. Где он?

— Может, и был, так я с того времени не раз квартиру убирала. А что, это очень важно?

— Не знаю, но хотелось бы иметь именно тот окурок.

— Что ты, сынок. Мой мусор машина сразу же увезла на свалку.

Экспертиза сигарет не выявила каких-либо факторов, которые могли стать причиной заболевания или отравления этих двух молодых людей. Опять неудача!

Прошло еще несколько дней. Однажды вечером я сидел дома и читал, а мой шестилетний сын «работал в гараже», устроенном на подоконнике. Вдруг он сообщил мне: «Папа, к нам идут бабушка и дядя». Жили мы тогда в индивидуальном доме, и если чужие люди появлялись в нашем дворике, было ясно, что шли к нам. Выхожу навстречу и вижу Павла с матерью. Приглашаю их зайти в комнату.

— Иди, иди, Павлуша, — подталкивая сына, говорит Татьяна Николаевна. — Расскажи, что за сигареты вы курили в тот вечер с Эдиком.

Усаживаю гостей. Вижу, что Павел Иванович чувствует себя неловко. Сидит и смущенно смотрит в пол.

— Виноват я перед вами, доктор, — говорит наконец Павел, так и не поднимая глаз. — В тот вечер, когда со мной плохо стало, мы не мои, а Эдика сигареты курили. Я сначала не придал этому значения, а когда вернулся из больницы и узнал, что вы мои сигареты на анализ забрали, понял, что поступил неправильно, не рассказав вам обо всем.

— А что это были за сигареты?

— А кто его знает? Эдик в отпуск ездил в Таллин, и там их ему иностранный моряк один в качестве сувенира подарил. Вот мы и решили попробовать.

— Ну, и что же?

— Сигареты как сигареты, в такой серебристой красивой пачке, покрытой сверху целлофаном. Только вкус у них особый и аромат не табака, а каких-то цветов или листьев. Вначале вроде даже как-то приятно было, а потом, когда Эдик ушел, я почувствовал себя очень плохо. Окружающие предметы стали приобретать неестественные формы и очертания. Появились какие-то странные звуки, стало очень трудно дышать. Я хотел подняться, но ноги и руки не слушались. Пол под ногами закачался, и я как будто провалился в какую-то яму. Вначале еще слышал голоса, а потом и они прекратились. Видимо, потерял сознание.

— Ну, а сигареты-то вы куда дели? Где они сейчас?

— А Эдик их с собой унес.

Я снял трубку телефона и позвонил в больницу. Дежурный врач сообщил мне, что больной Эдуард Степанович Гаврилов, не приходя в сознание, скончался вчера вечером. На вскрытии у него обнаружен обширный перелом основания черепа и кровоизлияние в мозг.

Через несколько месяцев после случившегося я беседовал с судебным медиком. Выслушав мой рассказ об этих больных, он сделал предположение, что сигареты, вероятно, содержали в больших дозах героин — одно из сильных наркотических средств, которое получило сравнительно широкое распространение за рубежом.

И хотя в своей многолетней врачебной практике я больше никогда не встречался с фактами отравления наркотиками, этот случай для меня был поучительным, заставляя в период пребывания за рубежом помнить о нем и избегать обмена подобными сувенирами.

ПОРЧЕНАЯ

Это было несколько лет тому назад, когда после окончания медицинского института я был направлен на работу заведующим здравпунктом одного из машиностроительных заводов Урала.

Здравпункт был небольшой: помимо заведующего, здесь работали четыре медицинских сестры и санитарка. Приезд врача, естественно, вызвал интерес со стороны рабочих и служащих завода. В первые дни на амбулаторном приеме было так много людей, что они ждали очереди не только в помещении самого здравпункта, но и рядом с ним на скамейках в небольшом скверике. Некоторые из них пришли прямо с завода. По разным причинам обращались к врачу: одни в связи с только что возникшим заболеванием или несчастным случаем, другие решили рассказать ему о своем недуге в надежде на эффективную помощь, которую они не могли получить от фельдшера, работавшего здесь раньше. Были и такие, которые просто пришли посмотреть на молодого доктора.

В один из этих дней на врачебный прием пришла девушка лет восемнадцати-двадцати, которая, просидев несколько часов в сторонке, так и не решилась зайти.

Я обратил на нее внимание, приглашая очередного больного.

Несмотря на то, что был август, стояли теплые солнечные дни, она была повязана темным платком, а платье с длинными рукавами и удлиненной юбкой почти полностью прикрывало ноги и руки. Движения ее были замедленны, а лицо сосредоточено и печально. Она не отвечала на приветствия входивших в здравпункт, держалась как-то обособленно, изредка опасливо оглядывалась по сторонам. Когда один из рабочих сел рядом с ней, она тут же с каким-то испугом отодвинулась от него, а затем пересела на табурет, одиноко стоявший в углу комнаты за печкой.

Всем своим видом она напоминала больше убогую со старой лубочной картинки, чем современную девушку, работницу завода. Да и поза была какая-то особенная: не поднимая глаз, она подолгу смотрела вниз, на носки своих старых туфель.

Часы приема заканчивались. Больные больше не заходили, и я решил отправиться домой. Выйдя из кабинета, я снова увидел ее — одиноко сидевшую в пустой приемной.

— Если вы ко мне, — обратился я к ней, — то прошу зайти.

Тяжело вздохнув, она медленно поднялась и неторопливо прошла в кабинет. Долго стояла в нерешительности около стола, прежде чем решилась сесть.

— На что жалуетесь? — задал я ей обычный вопрос, пододвигая к себе чистый бланк карты амбулаторного больного.

Ничего не говоря, она медленно сняла платок с головы, а затем закатала до локтя рукав платья.

Только теперь мне стало ясно, почему эта девушка так тщательно закутывала платком свою голову и носила платье явно не по летнему сезону, не говоря уже о мини-моде, которой придерживалась молодежь в те годы. На сухой морщинистой коже, покрытой большим количеством мелких отрубевидных шелушащихся частичек, имелись значительные участки коричневой пигментации. То там, то здесь кожа неестественно худого тела образовывала плотные чешуйки. Благодаря мелким, плотным на ощупь, папулкам, которых было особенно много на наружных поверхностях конечностей, кожа была похожа на жабью. Сальные и потовые железы в значительной степени были атрофированы. Сухие ломкие волосы головы как будто кто-то пересыпал отрубями, лицо было усеяно красными воспаленными угрями, а на отдельных его участках кожа шелушилась. Все это придавало больной отталкивающий, неприятный вид.

— Давно это у вас? — спросил я, после того как записал в амбулаторную карту необходимые данные больной.

— Как жить-то мне, доктор! — вот единственная фраза, которую произнесла Галя Николаева в ответ на мой вопрос. Рыдания душили ее, и она горько заплакала. Слезы, стекавшие крупными каплями, и покрасневшее лицо сделали ее еще более безобразной.

Я налил воды и дал ей выпить. Она взяла стакан своими бледными, худыми дрожащими руками и по-детски виновато посмотрела на меня, как бы извиняясь за свои слезы. Отпив глоток, молча поднялась со стула и, извинившись, вышла. Было ясно, что сейчас продолжать с ней разговор не стоит. По моей просьбе медицинская сестра проводила девушку в соседнюю комнату. К разговору мы вернулись минут через двадцать, когда она совсем успокоилась.

Уже вечерело, а я все еще беседовал со своей странной пациенткой о состоянии ее здоровья. Надо сказать, что она неохотно отвечала на вопросы, каждое слово приходилось буквально вытягивать из нее. С большим трудом удалось узнать следующее. После смерти отца мать Галины, Аграфена Матвеевна, была втянута в религиозную секту, туда же она хотела вовлечь и свою дочь. Как только ни обхаживали молодую девушку: «сердечные» беседы «братьев» и «сестер» сменялись угрозами, посулы — окриками. Ко дню рождения сектантки прислали ей в подарок новые туфли вместе с приглашением посетить молельный дом, а когда она категорически отказалась, получила анонимное письмо, полное угроз. И после этого сектанты не оставили девушку в покое. Однажды осенью мать и одна из «сестер» хотели насильно увести ее на свое собрание. Галина вырвалась, убежала и ушла жить в заводское общежитие. Неоднократно потом она пыталась вернуться в родной дом, хотела переубедить мать, но та не пустила ее даже на порог.

— Если бы вы знали, доктор, как мне тяжело! Ведь родная мать выгнала из дома, прямо в грязь выбросила мои вещи. И откуда у нее только такая злость взялась, раньше она была такая ласковая и заботливая!

Галина рассказала, что и в детстве кожа не была у нее чистой, но в последние годы стала особенно плохой. Кто-то распустил слух, что именно в наказание за то, что ушла из дому, «бросила» одинокую потерявшую мужа мать, и «веру», она наказана богом. Именно он напустил на нее «порчу», которая «прилипчива», и каждый, кто коснется ее, заболеет сам. Вот почему, словно к прокаженной, боялись подходить к девушке некоторые взрослые, обходили стороной подростки, дразнили «паршивой» и показывали на нее пальцами дети. Конечно, большинство жителей поселка не верили этим слухам и осуждали сектантов. Но так как болезнь Гали прогрессировала, ее безобразный вид давал повод для разных кривотолков, в том числе и такого, что болезнь заразна. Поэтому никто не хотел жить вместе с ней в общежитии; когда садились обедать, вытирали тщательно стол, за которым она только что сидела, избегали брать что-нибудь из ее рук. Некоторые продавцы в промтоварных магазинах не показывали ей товары, чтобы она не «испоганила» их, а кассиры брали деньги с плохо скрываемой брезгливостью.

Вначале девушка протестовала против подобного отношения к ней и пробовала лечиться. Она неоднократно ездила в город к врачам, обращалась в здравпункт, но заметных результатов лечение не приносило. Не последнее место среди причин, почему Галина стала все реже и реже обращаться к медицинским работникам, были и советы типа: «Зря ты срамоту свою докторам показываешь, не излечиться тебе. Только всевышний избавит от хворобы». Может показаться странным, но принимаемое лечение действительно пользы не приносило: болезнь прогрессировала, охватывая все новые и новые участки кожи.

Чем дальше, тем тяжелее складывалась жизнь девушки. Часть своей небольшой зарплаты она отдавала матери. Словно отшельник, одна жила в маленькой комнате общежития, выделенной по ее просьбе. В школе рабочей молодежи, которую вначале посещала, сидела за партой одна. Затем бросила занятия, чтобы избежать ненужных расспросов, а то и насмешек учеников. В заводской клуб не ходила, а в кино старалась опаздывать, чтобы зайти в зрительный зал, когда уже погашен свет. Так день за днем она постепенно уходила в себя, стала избегать людей.

Слушая этот рассказ, я думал о том, как помочь девушке, как вселить ей веру в выздоровление.

Факты, которые поведала она, своеобразны.

С одной стороны, девушка, страдающая заболеванием, которое пока не могли распознать медики. С другой, группа людей, которой было, очевидно, выгодно выдать данный случай за «кару господню» и внушить больной, что она не излечится.

Обычный случай из врачебной практики приобретал особое значение, когда нужно было принять вызов и с помощью медицинских знаний опровергнуть распространяемый кем-то слух о сверхъестественной причине этого заболевания. Нужно было во что бы то ни стало избавить Галину Николаеву от страдания. Но как это сделать? Проявления ни одного из известных мне в то время кожных заболеваний не укладывались в данную картину болезни, не обуславливали таких изменений со стороны организма, какие имели место у этой девушки. Надо чем-то помочь Николаевой сейчас, немедленно, чтобы она поверила в тебя. Может быть, она вообще обращается к врачу последний раз, и если отпустить ее ни с чем, кто знает, не поддастся ли она уговорам сектантов и на начнет ли с отчаяния искать исцеление в молитвах? Обдумывая все это, решил все же назначить Галине только симптоматическое лечение, направленное преимущественно на то, чтобы страдание меньше беспокоило ее, чтобы снизились явления воспалительного характера. Начинать же другое лечение, не зная причины заболевания, было нельзя: еще один неудачный курс лечения мог окончательно уверить больную в том, что болезнь ее неизлечима, что она «от бога». Эта мысль и без того глубоко запала в сознание Галины. Что же сделать сейчас? Вспоминаю афоризм врачей древности: «Если больному не стало легче сразу же после обращения к врачу, то это был плохой врач». А стало ли легче моей больной после того, как она поделилась со мной своим горем? Вряд ли!

В тот вечер наша беседа была неожиданно прервана: в одном из цехов завода со строительных лесов упал рабочий. Отдавая на ходу распоряжение медсестре о том, чтобы она захватила все необходимое, я кивком головы попрощался с Николаевой и выбежал на улицу, где меня ожидала автомашина.

Возвращался домой уже поздней ночью: травма была тяжелой и пришлось потратить немало сил, чтобы вернуть сознание пострадавшему и подготовить его для транспортировки в травматологическое отделение. Это был пожилой кадровый рабочий, пользовавшийся большим авторитетом. Фамилия монтажника Михайлова была на заводе известна всем. Помимо дежурной медсестры, мне помогал его сын Александр, только недавно вернувшийся на завод после службы в Советской Армии. Однако даже тяжелая травма, стоившая рабочему чуть ли не жизни, не могла заслонить собой и отодвинуть на задний план болезнь Николаевой.

Признаюсь, что это очень тяготило меня и не только как врача. За несколько месяцев до этого меня приняли кандидатом в члены КПСС, и опровергнуть нелепые слухи, от которых явно веяло религиозными измышлениями, было делом чести, своеобразным партийным долгом.

Многие вечера провел я за книгами, перелистал несколько раз конспекты и тетради практических занятий, но, к сожалению, так и не мог найти ответа.

Однажды вечером, когда я уже закончил врачебный прием, кто-то тихо постучал в дверь кабинета. В ответ на мое «да» вошел красивый светловолосый парень в темно-сером костюме с большим букетом гладиолусов.

— Присаживайтесь, молодой человек, слушаю вас, — пригласил я.

— Здравствуйте, доктор! Сегодня у нас праздник — отца из больницы выписали.

— А какое отношение это имеет ко мне? — все еще не понимая, о чем идет речь, сухо спросил я.

— Как какое? Михайлов я, — проговорил парень. — Помните, вы еще в механическом цехе помощь ему оказывали. Он с лесов упал.

— Что же, передайте отцу от меня поздравления с выздоровлением.

— Да он пока в постели, гипс с ноги еще не сняли.

— Вы где живете?

— По Зеленому переулку, дом 8.

— Хорошо, — ответил я и записал адрес на листке перекидного календаря. — Завтра обязательно навещу. Его Федором Федоровичем зовут?

— Да, так, — ответил Саша. — Что же это я так заговорился, а цветы держу. Они вам из нашего собственного сада. Батя вырастил. И вот еще сувенир!

— Знаешь что, Саша, цветы я возьму, а сувенир ты спрячь. Не могу я его взять.

— Дмитрий Константинович, ну как же? Ведь от чистого сердца! — проговорил обиженно парень.

— Нет, Саша, не возьму, — решительно ответил я ему, возвращая подарок, — а вот цветы красивые, за них большое спасибо!

— Дмитрий Константинович, — все еще не сдавался Александр Федорович. — Я просто не знаю, что за отца готов для вас сделать. Ведь вы ему жизнь спасли.

— Ну уж и жизнь!

— Да, да. Я когда навещал отца, разговаривал с заведующим отделением. Он так и сказал, что не будь рядом врача, когда случилась травма, — не жить ему.

— Он преувеличил мои заслуги.

— Нет, я так уйти не могу, ведь этот сувенир я почти неделю искал, почти все магазины города обегал.

— Подаришь кому-нибудь другому — матери, жене или девушке.

— Да нет у меня никого. Мы только с батей живем. Мама десять лет назад умерла. И девушку не завел — не до них, в школу рабочей молодежи, в восьмой класс, хожу.

Не знаю почему, но именно в этот момент я снова вспомнил о Николаевой.

— А знаешь, Саша, если ты действительно хочешь отблагодарить меня, то выполни, пожалуйста, одну просьбу.

— Говорите, я для вас все сделаю, в огонь брошусь…

— Ну, зачем же? Скажи, ты знаешь Галину Николаеву из механического?

— Это «паршивую-то»?

— Она, Александр Федорович, такая же паршивая, как и мы с тобой, — сказал я строго. — В беде она, помочь ей надо.

— Сколько?

— Что сколько? — не понял я вопроса.

— Сколько ей надо для помощи?

— Да нет, не в деньгах дело. Ее надо морально поддержать, чтобы она себя вновь человеком почувствовала.

Не знаю, имел ли я на это право или нет, но тут я все рассказал парню: о ее болезни, о насмешках и о сектантах — все, что рассказала мне сама Галина и что услышал я от окружающих за время работы на здравпункте.

— Одинока она и помочь ей некому, — закончил я свой рассказ.

— Знаю, — хмуро произнес Александр. — Мы ведь в одном классе в «вечерке» учились. А потом она бросила школу.

— Бросила, — в тон собеседнику с иронией проговорил я, — а почему? А ведь ты, наверное, комсомолец.

— Я-то что могу сделать?

— А вот сделай так, чтобы Галина снова в школу вернулась.

— Засмеют же меня, да и она разве послушает…

— А ты сделай так, чтобы послушала.

— Хорошо. Попробую. Ради вас. Постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы вернуть ее в школу.

— Но сделать надо так, чтобы ни одна душа не знала, что это я тебя попросил. Пойми, и так много фальши в жизни этой девушки, и если она узнает о нашей беседе, ни одному человеку в мире больше не поверит.

Слухи о том, что младший Михайлов «обхаживает» «паршивую Гальку», быстро распространились по заводу.

— И чего только он в ней нашел? — удивлялись одни. — То ли ему красивых девушек мало на заводе?

— Видно, сострадательный парень, — ехидничали другие.

Вероятно, и сама Галя неоднократные попытки Саши поговорить с ней принимала больше за шутку или насмешку и довольно решительно противилась им. И все же настойчивость этого красивого парня дала результаты. Не прошло и двух месяцев, как девушка снова стала посещать занятия в школе. Мне трудно объяснить, как это случилось, как Александр повлиял на нее, потому что об этом мы больше никогда с ним не разговаривали — он избегал этой темы.

О том, как складывались отношения двух молодых людей, можно было судить по Галине. Она стала аккуратно приходить на лечение, на ее бледном лице все чаще можно было видеть улыбку, вместо темной одежды стала носить светлую или пеструю. Изменения, которые произошли с Галиной, заметили все работники здравпункта. Однажды санитарка увидела в сквере Сашу, который ждал девушку, принимающую процедуры, и недоуменно проворчала:

— И чем она только приворожила к себе этакого красавца?

— Любовь, Пелагея Егоровна, любовь, — шутливо заметил я.

— Да, действительно, любовь зла, полюбишь и… — не договорила санитарка, увидев, что из процедурной выбежала Галя.

«Что произошло с Александром? — подумал я, глядя на молодых в окно. — Кажется, он переиграл».

Видимо, Саша рассказывал девушке какую-то смешную историю, а та, закинув голову, весело смеялась. И это на глазах почти всего рабочего поселка!

Посоветовавшись с некоторыми врачами-специалистами, мы хотели уже послать Галину на консультацию в профилированный институт, как произошел случай, который помог выявить причину загадочного заболевания.

Однажды утром, когда мы вместе с дежурной медицинской сестрой проходили по цехам завода, проверяя его санитарное состояние и выполнение рекомендаций, данных медиками ранее, я увидел Галину, которая, очевидно, только что закончила смену и убирала стружку со своего станка. Направился к ней, чтобы узнать о ее самочувствии.

Когда я подошел, около нее стоял контролер из отдела технического контроля. Из-за шума работающих станков не удалось услышать весь разговор, но даже по отрывочным фразам было ясно, что речь шла о бракованных деталях, часть из которых была выточена Галиной.

Когда контролер ушел, я попросил девушку зайти ко мне в здравпункт. Она обещала. Видно, беседа с контролером ОТК повлияла на нее отрицательно, и она была огорчена. Однако самое интересное мы услышали в отделе технического контроля, куда зашли позднее.

В рассказе контролера ОТК промелькнула одна, казалось бы, малозаметная фраза, что больше всего бракованных деталей Галина изготовляет во вторую, а особенно в третью смены. Почти шестая часть деталей, сделанных ею в ночную смену, имеет те или другие существенные отклонения от чертежа, не выдерживает требований технического контроля.

— Сначала мы это связывали с ее неопытностью, ведь девушка относительно недавно пришла из профессионального училища, — продолжал контролер, — потом думали, что неприятности дома ведут к браку. Вам, очевидно, известна вся эта история… Только число бракованных деталей растет. И беседовали с ней, и ругали, и разбирали на собрании, а пользы нет. Девушка она старательная, отец всю жизнь на нашем заводе проработал. Непонятно, почему детали запарывает?

Именно здесь, при разговоре с контролером ОТК, у меня появилась догадка об истинных причинах страдания Галины. И как я не подумал раньше о возможности авитаминоза? Ведь он в том, в частности, и проявляется, что человек, хорошо видящий в дневное время, плохо различает отдельные детали вечером и ночью. Этот симптом получил своеобразное название — «куриная слепота».

В тот же день она действительно пришла на здравпункт. Мы долго беседовали с ней. Галина подтвердила, что при переходе из хорошо освещенной комнаты в темную или полутемную перед ее глазами начинают «летать мушки», что раньше при обследовании у нее находили гипоацидный гастрит, что в детстве она «плохо росла». Детальное изучение состояния ее здоровья только укрепило предположение о гиповитаминозе «А» — заболевании, которое крайне редко встречается у людей молодого возраста и поэтому так трудно выявляется. Не случайно и в данном случае правильный диагноз заболевания был установлен далеко не сразу.

Нельзя было сбрасывать со счета и перенесенные психические травмы — смерть любимого отца и разрыв с матерью.

По нашему ходатайству перед завкомом больной было назначено бесплатное диетическое питание, она стала получать продукты, содержащие большое количество витамина «А»: морковь, печень, шпинат и т. д. Принимала рыбий жир. Теперь она стала еще более частым гостем в процедурном кабинете здравпункта, где ей в кожу стали систематически втирать мази, содержащие витамин «А» и каротин.

Вначале эти манипуляции воспринимались ею без особого энтузиазма, но когда кожа начала приобретать обычный вид, постепенно исчезла сухость и появились нормальная окраска и естественная эластичность, Галина не пропускала ни одной процедуры. Мало того, она приходила в процедурный кабинет значительно раньше того времени, на которое ее приглашали. Все больше и больше изменялись и ее внешний вид, и манера одеваться.

Вскоре меня перевели на другую работу, и новые заботы легли на плечи. Перед уходом удалось добиться выделения Николаевой путевки на курорт. Во время заседания завкома, на котором обсуждался план оздоровительной кампании, от работников ОТК я узнал, что сократился и брак в ее работе.

Прошло более года, когда я снова узнал о судьбе Галины Ивановны Николаевой. Однажды, вернувшись с вызова, одна из сотрудниц станции «Скорой помощи» зашла ко мне и передала привет от беременной женщины, которую она только что отвезла в родильный дом. Когда была названа фамилия роженицы — Михайлова, — я не понял, о ком идет речь.

— А что она вам еще сказала? — переспросил я фельдшера.

«Передайте привет вашему врачу от «порченой» Гальки! Может быть, он помнит меня».

Теперь мне стало ясно, о ком идет речь, как сложилась ее дальнейшая судьба.

С Галиной Ивановной мне пришлось встретиться еще раз, года через два. Однажды утром, проходя мимо одного из новых крупнопанельных домов, я услышал, как кто-то поздоровался, назвав мое имя и отчество. Остановился, смотрю: от подъезда ко мне идут мужчина и женщина и ведут за руки мальчика лет двух, твердо ступающего своими маленькими ножками по асфальту. Только когда они подошли близко, я узнал их обоих. Это были мои старые знакомые Александр Федорович и Галина Ивановна! Как же изменилась бывшая моя больная! Это была молодая красивая женщина. Левой рукой она поддерживала раздуваемые ветром шелковистые волосы. Ровный загар покрывал бархатистую кожу лица, щей и открытых рук. Бежевая кофточка ладно облегала ее стройную фигуру. Это была счастливая рабочая семья, каких в нашей стране миллионы. Мать и отец, направляясь на смену, вели своего первенца в детские ясли.

Примечания

1

Вскрытие трупа, захороненного ранее.

Content

Снадобье викингов

ОТ АВТОРА

МОХНАТЫЙ МУЧИТЕЛЬ

ТРОПОЮ ПОИСКА

МОЖНО ЛИ БЫТЬ ЛЮБИМОЙ?

СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК

ЗЛОЙ РОК СЕМЬИ СЕЛЕЗНЕВЫХ

МАЛЕНЬКИЙ ДРУГ

РАСПЛАТА

ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

СИЛУЭТ ЗА ОКНОМ

ОПАСНАЯ НЕБРЕЖНОСТЬ

СНАДОБЬЕ ВИКИНГОВ

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?

ОПРОВЕРГНУТАЯ ЛЕГЕНДА

ЗАГРАНИЧНЫЙ СУВЕНИР

ПОРЧЕНАЯ

Примечания