Герман Иванович Матвеев

Одна ночь

1. Голос в лесу

Мужчина среднего роста, в русских сапогах, в поношенном костюме вышел на поляну и огляделся. Лучи заходящего солнца, пробиваясь длинными полосами в просветы облаков, скользили по желтым листьям, устилавшим землю. Мужчина посмотрел на часы. Без двадцати шесть. Он подошел к пеньку, осторожно поставил чемоданчик на землю и сел. Зацепив между корнями каблук, медленно стянул сапог, не торопясь перемотал портянку и так же не спеша надел сапог. Все движения человека были нарочито замедленны, — казалось, что этой медлительностью он хотел успокоить себя. Когда он стаскивал второй сапог, из-за кустов за его спиной раздался окрик:

— Руки вверх!

Мужчина вздрогнул. Рука потянулась к карману.

— Стреляю… — предупредил уверенный, спокойный голос.

Мужчина поднял руки. Все стало понятно. Вот что значил шорох, который он слышал в лесу десять минут тому назад…

— Снимите пиджак! Не оглядываться, иначе буду стрелять, — приказал голос.

Стоявший на полянке снял пиджак. Под пиджаком, на ремне, оказался маузер, дуло его было заправлено в брюки.

— Бросьте на землю! Вывернуть левый карман брюк!

Из кармана на землю упал браунинг.

— Теперь правый!

Посыпались мелкие вещи: ножик, расческа, спички.

— Снимите ремень и маузер.

Расстегивая ремень, задержанный чувствовал локтем оружие. Одно мгновение, и маузер оказался бы в руке… но куда стрелять? В кусты?.. наугад? — слишком рискованно. Ему казалось, что у правого уха он ощущает холодок направленного на него дула винтовки. «Спрятаться не успеть» — мелькнуло в голове.

— Бросьте оружие на землю.

Маузер упал, звякнув о пряжку ремня.

— Руки вверх! Десять шагов вперед!

Мужчина захромал. Наполовину снятый сапог мешал идти.

— Ложитесь… на землю ложитесь. Быстро!

Сырость сразу остудила колени и локти.

Из-за кустов вышел пограничник. Без винтовки. Не спуская глаз с нарушителя, он подошел к вещам, взял револьверы, чемоданчик и, пятясь, ушел в кусты. Нарушитель лежал не шевелясь.

Щелкнул предохранитель. Задержанный дрожал. Сырость просачивалась сквозь шерстяную фуфайку и пронизывала до костей.

— Здесь мокро, — не выдержал он.

— Сейчас. Можно встать.

На поляну из-за кустов вылетел пиджак.

— Наденьте. И сапог наденьте.

Нарушитель поднялся. Надевая пиджак, ощупал карманы, — они были пусты. Постояв несколько мгновений молча, он заковылял к пеньку.

— Можно сесть? — спросил он, вглядываясь в кусты.

— Можно. Поторопитесь только.

Но человек не торопился. Он разулся, перемотал портянку и медленно начал натягивать сапог.

— Сколько вам заплатят за меня? — спросил он.

— А сколько вы стоите? — насмешливо откликнулся голос.

— Ломаный грош, — с горечью ответил задержанный.

— Значит, мне и заплатят ломаный грош.

Нарушитель принялся собирать вещи.

— Вы пограничник?

Ответа не было.

— Вы пограничник. Я вижу… я сразу понял.

За кустами молчали. Наконец все вещи были собраны. Задержанный, опустившись на пень, дрожал мелкой, нервной дрожью.

— Вы готовы? — снова послышался голос.

— Да.

— Встать!

Задержанный не двигался. Он рассматривал кольцо на указательном пальце. Кольцо было с большим черным камнем.

— Встать! — повторили приказание.

— Подождите, товарищ, — заговорил нарушитель, обращаясь к кустам. — Вы знаете деревню Кулики? Там колхоз… Я прошу вас, выслушайте меня. Там есть семья Звягиных… Третий дом от церкви. В этом доме умирает старуха. Это моя мать. Вчера я получил письмо и решился на такой шаг. У меня не было другого выхода. Ну, да, я перешел границу… я виноват… Я готов нести наказание, но я вас прошу… Пойдемте в колхоз. Это же недалеко. Может быть, мать еще жива, — я повидаю ее перед смертью.

У говорившего на глазах были слезы. Он говорил отрывисто, сильно волнуясь.

— Прекратите разговоры.

— Я вас умоляю… — Нарушитель стал на колени. — Умоляю, пойдемте в деревню. Что вам стоит? Умоляю, товарищ… Возьмите себе деньги… В бумажнике их много… Я никому не скажу… А потом делайте, что хотите.

— Встаньте…

— Я не враг… Поверьте, я не враг. Судьба закинула меня на ту сторону… Сжальтесь… Ведь я не сопротивлялся… Я был послушен… Я все делал. Неужели перед смертью я не повидаю мать? Деревня же совсем близко… Вот кольцо… Посмотрите… — Он протянул руку с кольцом.

— Я сказал — встать! — холодно прервал голос.

Человек съежился, как от удара. Встал, опустил голову.

— Идите вперед. Предупреждаю, не вздумайте бежать. Стреляю я неплохо.

Нарушитель зашагал. За ним, на расстоянии десяти — пятнадцати шагов, шел Грохотов, боец Н-ской заставы, держа наготове отобранный маузер.

Все это произошло совершенно неожиданно. Грохотов с группой товарищей кончили срок своей службы и по существу уже демобилизовались. Оставалось получить документы и проститься. За время службы на заставе Грохотов познакомился с Валей Никитиной, местной колхозницей. Они полюбили друг друга и за месяц до бессрочного отпуска записались в загсе. Это событие на заставе отпраздновали весело и шумно. Сегодня Грохотов пошел за своей женой. Завтра они вместе уезжали на его родину. До деревни Кулики, в которой жила Валя, Грохотов пошел через лес, ему хотелось в последний раз посмотреть на знакомые места, где расположен четвертый пост, где он знал каждый кустик, каждую ложбину, где много раз приходилось ходить, лежать с винтовкой — и днем и ночью.

Проходя мимо болота, Грохотов заметил человека и стал за ним следить. Болото считалось непроходимым, пост находился в стороне. Здесь граница делала крутой поворот, и поэтому сообщить о нарушителе постовому, не возбудив подозрения перебежчика, было невозможно.

Нарушитель благополучно перешел границу. Положение осложнялось тем, что у Грохотова не было оружия. Как быть? Много планов мелькало в голове у Грохотова, пока он шел следом за нарушителем, но все они были ненадежны. Между тем перебежчик уходил все дальше и дальше. Медлить было нельзя, и Грохотов решился его задержать. Хитрость удалась, и теперь пограничник шел с маузером в руке, глядя нарушителю в затылок.

2. На заставе

В канцелярии заставы собрались демобилизованные пограничники. Они ожидали документов. За столом сидел старшина и подбирал бумаги, полученные из штаба.

— Яковенко, тебе до Киева? — спросил старшина высокого пограничника-пулеметчика. И, не дожидаясь отпета, продолжал:

— Хороший город, старинный. Еще когда истории не было, а Киев, говорят, стоял. Вот бы куда поехать. Приеду и гости к тебе, Яковенко.

— Приезжай, — усмехнулся Яковенко, переглянувшись с бойцами.

Он знал, что старшина обещал навестить всех, с кем служил, но если бы он попробовал выполнить свои обещания и объехать хотя бы половину друзей, ему не хватило бы жизни.

— Оставался бы, Яковенко, в армии; в полкшколу бы пошел, — сказал писарь Лебедев, до этого сидевший молча в углу, у телефона.

— Не можу… мать дожидает, — серьезно ответил пулеметчик.

— Да, да, мать, — сказал старшина. — Знаю, кто тебя поджидает. Карточку видел. А про Киев мне Пильченко сказывал. Боевой был пограничник. В тридцать пятом демобилизовался. Теперь в колхозе председателем.

— Лейтенант идет, — предупредил боец, сидевший у окна.

Все привычным движением поправили гимнастерки.

В канцелярию вошел начальник заставы.

— Встать! Смирно! — скомандовал старшина и, подойдя к начальнику, доложил: — Товарищ лейтенант, документы получили… вот подбираю.

— Здравствуйте, товарищи! — обернулся к бойцам лейтенант.

Дружное «здрась» было ответом.

— Вольно!

— Вольно! — принял команду старшина и передал ее остальным.

— Садитесь. Ну, что слышно, товарищ Лебедев?

— Нового ничего, товарищ лейтенант. От коменданта звонили, спрашивали, не слышно ли у нас чего. Я доложил, что все спокойно.

— Ох, не нравится мне это «спокойно», — вздохнул лейтенант, садясь за стол.

— Вот документы. Подпишите, — сказал старшина.

Лейтенант взял аттестаты. Подписывая их, он поочередно вызывал бойцов и передавал им бумаги.

— Лукин! Получайте. Я вас, может быть, не увижу. Едете утром?

— В шесть часов машина на станцию идет, — доложил старшина.

— Ну, до свидания, — лейтенант крепко пожал руку Лукина. — Вечером буду занят, на вечеринку вряд ли успею. Очень мне не хочется вас отпускать. Но что делать? Вы свое, что по закону полагается, отслужили. Нас не забывайте. Пишите.

— Обязательно.

— Выписку из приказа о награждении получили?

— Получил. Сняться бы всем, товарищ лейтенант… На память…

— Сняться? Ну, что же, можно будет и сняться. Подумаем, как это сделать. Кто на очереди? Васильев?

— Я! — откликнулся маленький связист и четко подошел к столу.

— Получайте. Вы мне что-то хотели сказать?

— Очень Мазепу жалко, товарищ лейтенант. Не знаю, как я без него… Хотел просить вас, если от него щенки будут, нельзя ли мне одного, похожего. Я бы из него первоклассную собаку сделал.

— Это можно, — улыбнулся лейтенант. — Вот у Леди скоро будут щенки. А как же мы его вам перешлем?

— Я бы сам приехал, — обрадовался Васильев.

— Хорошо. Напишу… Так, значит, мы с вами скоро увидимся.

Лейтенант пожал руку Васильева и снова взялся за перо.

— Яковенко!

К столу подошел высокого роста пограничник.

— Ну, Яковенко, бувай здоров. Пулемет ваш в надежных руках. Чистили его сегодня?

Яковенко замялся. Он стеснялся своей любви к «максиму». С первого дня, как только получил эту машину, он привязался к ней. В этом большом человеке, который пришел в армию почти неграмотным, проснулась нежная любовь к технике. Не раз, и здорово, попадало от него товарищам по отделению, когда они без ведома наводчика брали пулемет для занятий. Над этой любовью подтрунивали, шутя называли пулемет «женой», но Яковенко уважали. И было за что. Пулемет Яковенко пропускал всю ленту без единой задержки. Он опрокидывал все теории об объективных причинах задержек и стрелял без отказа.

— Целое утро занимался пулеметом, товарищ лейтенант, — сказал старшина. — Прощался.

— Трошки обтер, — усмехнулся пулеметчик и вернулся на свое место.

— Грохотов! Где Грохотов?

— Он до колхоза побежал, товарищ лейтенант, — пояснил старшина. — За жинкой. Политрук разрешил ей здесь ночевать, чтоб завтра на машину поспеть.

— Да-а… Грохотов вас всех перегнал. В армии побывал и жениться успел…

Лейтенанта перебил телефонный звонок.

— Комсомольск слушает, — взял трубку писарь. — Здесь. Вас, товарищ лейтенант.

Лейтенант подошел к телефону.

— Слушаю. Я. Что? На моем участке? Болото же непроходимое… Да. До сегодняшнего дня считалось. Есть проверить.

Лейтенант повесил трубку. Бойцы насторожились.

— Старшина, лошадь.

— Которую, товарищ лейтенант? Ваша Красотка хромает.

— Седлайте Румбу.

Старшина на ходу пробормотал «есть» и выскочил из комнаты.

— Кто у нас на четвертом посту?

— Гришин, — ответил писарь.

Лейтенант быстро подписал оставшиеся аттестаты, пожал руку трем пограничникам, с которыми еще не успел проститься и вышел из канцелярии.

— Вот какие дела-то, — буркнул писарь. — Неделю ждали. Не дождались ли случаем?

Всю эту неделю на заставе жили тревожно. В комендатуре имелись сведения, что границу собирается перейти группа диверсантов. Правда, ждали их совсем на другом участке.

3. Раиса Семеновна Баркан

Ездовой держал в руках повод и похлопывал лошадь по блестящей шее.

— Румба, не балуй… но… но…

Во двор вошел политрук с большим свертком газет под мышкой. Он подошел к лошади, погладил ее по верхней губе.

— Кому оседлал? — спросил он ездового.

— Начальнику.

На ходу застегивая шинель, вышел на крыльцо лейтенант. За ним шел дежурный.

— Подготовить пулемет.

— Есть подготовить пулемет, — ответил дежурный.

— Я на участок, — закидывая повод, сказал лейтенант политруку. — Сегодня границу на тройной замок, покрепче.

— Гостей ждем?

— Да, если только уже не здесь. Ждали их на участке Семенова, а они как будто сюда. Говорят, один через болото пошел.

— Оно же непроходимое? — удивился политрук.

— До сих пор таким считалось. Я скоро вернусь. Трр, Румба, трр.

Лошадь иноходью, закидывая ногу за ногу, пошла в открытые ездовым ворота.

За воротами лейтенант придержал Румбу и огляделся.

Застава находилась на высоте, командующей над всей местностью. Слева виднелись поля, справа внизу начинался кустарник, переходящий в лес. В кустарнике спряталась дорога, идущая вдоль границы.

— Трр, Румба, трр…

Лейтенант направил лошадь по тропке к дороге.

Румба, лошадь хозчасти, общая любимица заставы, замотала головой и взяла с места частой рысью. Лошадь родилась на заставе и получила здесь совершенно особую выучку. Она знала все слова, которыми обыкновенно разговаривают с лошадьми, но красноармейцы обучили ее понимать их смысл наоборот. Когда говорили «тпру» и «трр», она двигалась вперед, на свист и понукание — останавливалась. Румба была нестроевой лошадью, но часто ходила и под седлом, заменяя заболевших лошадей.

Выехав на дорогу, лейтенант увидел двух женщин. Впереди шла высокая, худая, вооруженная большими роговыми очками, — в ней лейтенант узнал геолога — Раису Семеновну Баркан. Она работала в этих местах над картой геологических отложений. На заставе знали ее все. После того как она прочитала лекцию о «происхождении земли», которая очень понравилась бойцам, красноармейцы прозвали ее «профессоршей».

Раису Семеновну конвоировала мрачно шагавшая за ней крупная, уже немолодая колхозница. В руках у нее был мешок. Этим мешком каждый раз, когда Баркан оборачивалась, она грозно на нее махала.

Увидя начальника, женщины прибавили шаг.

— Вот, начальник, получай! Третьего нарушителя за лето! — крикнула колхозница.

Лейтенант слез с лошади и поздоровался с Баркан.

— Здравствуйте, Раиса Семеновна, что случилось?

— Спросите ее, — ответила геолог, протирая очки.

Колхозница растерянно глядела то на лейтенанта, то на задержанную.

— Стало быть, зря? Тьфу! — сердито плюнула она в сторону. — Чего же ты молчала?

— Я молчала? Вы слышите, товарищ Злобин? Я молчала! Я всю дорогу твердила, пропуск вам показывала, упрямая вы женщина.

— Не обижайтесь, Раиса Семеновна, — улыбнулся лейтенант. — Она права. Вид у вас, как бы это сказать… подозрительный для наших мест.

— И конечно, — обрадовалась колхозница. — Откуда я знаю, кто ты такая есть? Я тебя сроду не видывала. Стоит на полях, бумаги разглядывает, пишет чего-то. А может — ты карты какие тайные делаешь?! Может, ты шпионка какая? У тебя же на лбу-то не написано.

— Я шпионка? — пожала плечами геолог.

— А что? Здесь граница, матушка… Опять же, фамилию спрашиваю, а она на смех говорит: Беркан.

— Баркан, — поправил лейтенант.

— Ну ли Баркан. Ну что это за фамилия, товарищ начальник? Баркан! Я сроду такой фамилии не слыхивала.

— Правильно, правильно, — одобрил лейтенант возмущенную колхозницу.

— Вот, значит, и получайте, если правильно.

— Спасибо, дорогая. Ее мы отпустим, потому что она человек известный, разрешение имеет. А только, голубушка, в таком деле осторожней надо. Нарушители ходят с оружием, — предупредил лейтенант.

— Э-э… меня не проведешь. Я старый воробей. Ты у нее спроси, начальник: успела бы она стрельнуть?

— В общем, спасибо.

— Не на чем. А уж была бы ты нарушительница, прописали бы, — погрозила колхозница в сторону Баркан и зашагала по дороге обратно.

— Вы не должны обижаться, Раиса Семеновна, — заговорил лейтенант, — я вас предупреждал. Здесь граница. Здесь каждый незнакомый человек на подозрении. Особенно сейчас.

— Но, — недоумевала геолог, — я не понимаю… Я допускаю, что произошла ошибка, но вы ее благодарили. За что? За ошибку?

— Иначе нельзя. Такие ошибки чрезвычайно редки. Местные колхозники — наши лучшие и ближайшие помощники. За лето их колхоз задержал двух очень важных нарушителей границы. Не забудьте, к тому же, что, задерживая вас, она рисковала жизнью.

— Жизнью? — еще больше удивилась Баркан.

— Да, жизнью. Станьте на ее место. Допустите, что вы встретите нарушителя, а это может случиться…

— Нет, нет… этого я никак не могу допустить, — испуганно запротестовала Баркан.

— Что бы вы сделали? Допустите все-таки этот случай…

— Я бы?.. Убежала!

Лейтенант засмеялся.

— Вот видите… Вы бы убежали, а она нет.

— Но ведь я…

— Но ведь она не знала, что вы честный труженик, — перебил начальник.

— Да, конечно. Но это все-таки ужасно. Я работаю, ничего не подозреваю; вдруг меня кто-то мешком накрывает. А я… Ну, я сознаюсь, я труслива немного от природы… Не всем же быть героями… Обшарила меня всю. Конечно, со стороны это, может быть, и смешно…

— Ничего, ничего. Вы проще да эти вещи смотрите.

— Чего уж тут проще. Я теперь так напугана.

— Вы меня извините, Раиса Семеновна, я тороплюсь, — влезая на лошадь, сказал лейтенант. — Где вы теперь остановились?

— В Кульках, или, как их, Куликах… Я только вчера переехала туда.

— Кулики отсюда близко. Знаете, что я вам предложу. У вас еще много работы?

— Дня на три.

— Перебирайтесь к нам на заставу. Варвара Кузьминична будет рада. Помните ее? Ну, доктор наш. Полная такая. Она живет одна в квартире, вы для нее были бы находка. А чтоб не повторилось подобного случая, я вам найду провожатого.

— Н-не знаю… я ничего устроилась, — нерешительно отклонила предложение Баркан.

— Политрук обрадуется. Сагитируем вас еще одну лекцию прочитать.

— Пожалуй. А только удобно ли это?

— Вполне удобно. Шагайте прямо на заставу.

— Нет, что вы… У меня вещи в деревне остались. Кое-что еще надо успеть засветло сделать. Я лучше вечером найму лошадь и перееду.

— Значит, я не прощаюсь, увидимся. У нас, кстати, вечеринка сегодня. Демобилизованных провожаем.

Лейтенант откозырял геологу и скрылся в кустарнике. Баркан постояла с минуту, раздумывая над предложением, и, видимо, окончательно решив, пошла по дороге в деревню. Посмотрела на часы, — начало седьмого, надо было торопиться… «Дойду до деревни, соберу вещи, найму подводу, по пути заеду на почту, отправлю материалы, и затем на заставу», — планировала геолог. Но как дойти до Кульков? Баркан остановилась, оглядывая дорогу.

За поворотом показались люди. Геолог направилась к ним. Сейчас ей было даже смешно вспомнить, как ее арестовала колхозница. «Какая смелая и энергичная женщина, — думала Баркан. — Какая сильная, до сих пор еще дают себя знать ее могучие объятия. А ведь, кажется, она меня боялась немного… Честное слово, боялась. Рассказать мужу, что я страх нагоняла на таких смелых людей, — не поверит. Что такое? — Баркан замедлила шаг. — Кто это идет?»

Впереди, опустив голову, словно разглядывая дорогу, шел немолодой человек в русских сапогах и в старом костюме. За ним пограничник с револьвером в руках. «Неужели нарушитель! Настоящий нарушитель!» — подумала геолог.

Шедший впереди, проходя мимо Баркан, даже не поднял головы. Пограничник взглянул, узнал и приветливо кивнул головой.

«Так вот он, диверсант, шпион, — думала Баркан. — Наружность самая обыкновенная! — Она посмотрела на себя и невольно усмехнулась: — Я в своих очках и в этом костюме — куда подозрительней… Да еще планы какие-то снимаю! Нет, напрасно я так обиделась на колхозницу».

Баркан шла, все ускоряя шаги, а перед глазами стояло запомнившееся лицо задержанного: усы, нависшие брови, прямой нос подбородок с ямочкой.

Незаметно для себя Баркан свернула на проселочную дорогу.

4. Обыск

На заставе Грохотов сдал задержанного дежурному и доложил политруку.

— Голыми руками взял! Ну и хват! — качал головой старшина.

Политрук посмотрел отобранные документы. Паспорт, настоящий советский паспорт, на имя Николая Сергеевича Орлова, с пропиской, пропуск на завод с фотографической карточкой. Никакой подделки не обнаружить — все правильно.

— Разрешите идти, товарищ политрук? — обратился Грохотов к политруку.

— Куда?

— В Кулики. Я ведь не дошел… Вернуться пришлось. Валя, наверное, беспокоится. Я обещал к шести часам за ней прийти.

— На вечеринку успеете? — спросил политрук, беря Грохотова под руку.

— Успею, товарищ политрук. Далеко ли тут, — ответил боец.

— Ну, а что еще говорил Орлов? — спросил политрук, когда они вышли в коридор.

— Плакался очень. Мать, говорит, умирает в Куликах… у Звягиных.

— А кто такие Звягины?

— Контрабандисты, кулаки. Они высланы.

— Это важно. Больше ничего не говорил?

— Больше ничего. Деньги, конечно, предлагал, ну и все такое… Пустяки, в общем.

— Это который у вас — тринадцатый?

— Тринадцатый! Чертова дюжина, — усмехнулся Грохотов.

— А вы не боялись? Без винтовки-то…

— Так ведь он не знал, что я без винтовки. Он думал, что у меня винтовка, я на это и рассчитывал, — спокойно ответил пограничник.

Политрук на заставе был человеком новым, Грохотов ему приглянулся с первых дней. Нравился его спокойный характер, солидность. У него не было ни одного дисциплинарного взыскания, он ни разу не опоздал в строй и на занятия, добросовестно выполнял свои комсомольские обязанности, и никогда не старался выдвинуться на первое место. Он много читал, неплохо играл в шашки, аккуратно писал заметки в стенгазету и все это делал как-то незаметно. Сейчас, выслушав его рассказ о том, как он задержал диверсанта, политрук посмотрел на него с особенным уважением.

— Ну, идите, товарищ Грохотов, — сказал он ему. — Не задерживайтесь только.

Грохотов откозырял и, повернувшись по всем правилам устава, зашагал по коридору. Даже его шаги, четкие, уверенные, звучали теперь как будто иначе.

Политрук вернулся в канцелярию. Нарушитель сидел у стола и мрачно смотрел на дежурного и старшину, которые разглядывали его пиджак.

— Есть что-нибудь новое? — спросил политрук.

— Нет, больше ничего не нашли, товарищ политрук. Вот эта заплаточка маленько подозрительной казалась. Подпороли… и ничего. Одевайтесь! — Старшина бросил пиджак перебежчику.

При политруке это был первый случай задержания, и он очень внимательно следил за действиями старшины. Старшина служил на заставе пятый год. Он пришел в армию малограмотным, а сейчас уже собирался держать экзамен на младшего лейтенанта. Заветной мечтой его было поступить в академию, об этой мечте знала вся застава.

Когда нарушителя увел дежурный, политрук приступил к осмотру вещей.

— Что у него за кольцо на пальце? — спросил он старшину.

— Не снимается кольцо. Вросло, говорит, — ответил старшина, ловко разрядил маузер и спрятал все патроны и стол.

Политрук открыл чемоданчик. Несколько флаконов духов и пачка шелковых чулок.

Старшина засмеялся.

— Контрабанда? — спросил политрук.

— Не-ет… не из таких. Для отвода глаз, — ответил старшина, перебирая чулки.

Странный запах от чулок, смесь йодоформа с чем-то гладким, заинтересовал старшину. Он поднес чулки к носу и понюхал.

— Воняет чем-то, — не пойму. И духи подозрительные, — пробормотал он, встряхивая флакон и разглядывая жидкость на свет. — Пускай до начальника полежат.

Старшина уложил вещи обратно.

— Надо акт составить и послать за лейтенантом. Чело век-то уж очень подозрительный, — сказал политрук.

— Есть послать за лейтенантом.

Политрук ушел. Старшина открыл окно.

— Михайлов! — позвал он стоявшего во дворе пограничника. — Оседлай-ка лошадь и прокатись до начальника. Он на четвертый пост поехал. Только знаешь — так, одним духом. Скажешь ему, что Грохотов привел нарушителя. Через болото, скажешь, прошел. Найдешь начальника-то?

— Найду. — И Михайлов весело побежал к конюшне.

— Любит на лошадке покататься, — проворчал старшина, глядя ему вслед, и сел к столу оформлять обыск.

5. Катюшкины заботы

Катюшка Никитина, двенадцатилетняя сестра Вали, очень гордилась своим зятем, пограничником. Ей много раз приходилось бегать из деревни на заставу с записочками от сестры.

И когда она, захлебываясь, рассказывала подругам об Андрюше, о заставе, то, конечно, Валя стояла где-то там, в стороне, главной была она, Катюшка. По правде говоря, ей даже казалось, что Андрюше нужно было жениться на ней, а не на сестре. Конечно, она бы ему больше подошла. Во-первых, умеет стрелять — она была два раза в тире, и начальник позволил ей выстрелить из мелкокалиберного ружья. Во-вторых, лучше всех находит грибы. Вот и сейчас хорошие грибы набрала. Катюшка посмотрела в корзинку — ни одной синявки, только красные и белые. В-третьих, бойчее Вали в десять раз. Да мало ли еще что!

Неизвестно, чем бы кончились размышления Катюшки, если б ей под ноги не попал пенек. Падала Катюшка часто: начнет фантазировать, так уже ничего не видит и не слышит.

— Ну, вот, — сказала она вслух, потирая ушибленное колено, — полная авария!

Растерянно посмотрела она на рассыпанные грибы. До дому рукой подать, в просветы деревьев уже деревня видна, а тут такая неприятность. Подбирая грибы, Катюшка вспомнила, что к шести часам должен прийти Андрюша за Валей. Они будут прощаться с дедом, с матерью. Валя обещала оставить ей все лоскутки. Словом, надо торопиться.

— Девочка, скажи, это деревня Кульки? — спросил женский голос.

Катюшка подняла голову и обомлела. Перед ней стояла нарушительница. Ну ясно — нарушительница. Высокая, в больших очках, в шляпе. Стоит у деревни и спрашивает про деревню. Вместо Кулики, говорит Кульки. Явно врет.

— Что ты на меня так смотришь? Я сбилась с дороги. Это Кульки?

— Вам до Куликов надо? — поправила Катюшка.

— Вот, вот… Кулики.

Нарушительницы Катюшка не боялась, но встреча была неожиданная, и поэтому она чуть-чуть растерялась.

— До Куликов далеко, — выигрывая время, соврала Катюшка. — Я дорогу-то знаю…

— Как далеко? А это какая деревня?

— Это не Кулики… это другая… соседняя.

— Какая соседняя?

— Это колхоз, «Первомай» называется.

— Как «Первомай»! Ты что-то путаешь. «Первомай» должен быть там. — Баркан показала рукой в сторону.

— Нет… Кулики, тетенька, там. Я знаю. Хотите, я вас провожу?

— Ну, проводи, — нерешительно согласилась Баркан.

Катюшка оставила грибы и пошла в лес, в сторону от деревни.

— Пойдемте, тетенька… Я знаю, я здешняя.

Раиса Семеновна пожала плечами, с грустью посмотрела на видневшиеся дома и пошла за девочкой. Уверенность Катюшки сбила ее с толку. Неужели она заблудилась?

Девочка быстро освоилась с новым положением и смело вела геолога в лес. План ее был таков: сдать нарушительницу на заставу; вести ее надо лесом, чтобы она по дороге как-нибудь не догадалась. Катюшка представила себе, как ей будут завидовать ребята. В газетах писали о случаях задержания нарушителей детьми. А кто из ребят не мечтает о подвигах! Куликовские ребята даже организовали свои посты у границы. Правда, им за это нагорело по первое число. Нарвались на пограничников, и начальник заставы пожаловался учительнице. Уж и зудила же она их! Пришлось дать слово, что они будут ждать, когда подрастут, а пока прекратят игру во взаправдашних пограничников. Да, мальчикам хорошо, а ведь девочек в армию не призовут.

— Как тебя зовут, девочка? — спросила Баркан.

— Катюшка.

— Ты, Катя, очень не беги. Я устала, мне за тобой не угнаться.

Шли по лесу молча. Катюшка шагала решительно, поминутно запихивая под пестрый платок упрямую прядь волос. Баркан с трудом передвигала ноги. Она посмотрела на часы. Было уже около восьми. Скоро совсем стемнеет.

«А вдруг нарушительница поймет, что мы идем на заставу! — подумала Катя. — Застава расположена на горе. Конечно, она сразу заметит, как только выйдем из леса и убежит от меня».

— Тетенька, вы очень устали?

— Да.

— Знаете что?.. Пойдемте к нам. Я совсем близко живу — тут, за лесом. Вы отдохнете. Поедите молока.

— А лошадь у вас нанять можно?

— У нас есть лошадь. Вас дед свезет, куда надо. Он старый у нас. Но все равно он свезет.

— Ну, хорошо. Пойдем, — сказала Баркан.

Катюшка сделала крутой поворот и направилась к деревне. «До темноты буду водить ее по лесу, а когда стемнеет, приведу домой. Пока нарушительница будет закусывать, я успею сбегать к председателю сельсовета», — рассудила Катюшка, и сразу повеселела. Она даже готова была отвечать на вопросы. Пусть ее спрашивает!

— Ты учишься, Катя?

— Нет.

— Почему?

— А нас на лето распустили. Скоро будем опять учиться. Учительница когда приедет… тогда.

— И много ребят у вас учится в школе?

— Ребят-то много, и девчонки тоже есть… Они везде есть.

— Ну, а что вы летом делаете?

— Летом-то? Ничего не делаем.

— В колхозе помогаете?

— Которые помогают, а я все больше по ягоды хожу. Я очень мастерица ягоды собирать. Шибче всех наберу. Бруснику так по целому ведру набираю, землянику поменьше, а черники тоже много. Андрюша говорит, — это Валюшкин муж теперь, что я вроде специалистка ягодная… Как инженерша, по-ихнему… Он на заводе будет работать.

— Он что — в отпуску здесь?

Катюшка поняла, что проболталась, говорить о пограничнике нельзя. Надо было «выкручиваться».

— Он-то? А кто его знает!

— Ты говоришь, он на заводе работает?

— Нет. Он собирается на завод поступать, а сейчас не работает.

— Он — твой брат?

— Андрюша-то? Нет. Что вы, тетенька… Валя — моя сестра, а он вовсе даже не брат. Он — Валин муж.

Катюшка вспомнила, что Грохотов мог задержаться у них. Тогда все было бы просто. Он задержал бы нарушительницу и доставил ее на заставу.

— Вот мы скоро придем… совсем, совсем скоро. Мы с краю деревни живем. Вы не отставайте, тетенька.

— Я устала, Катюша. С утра на ногах.

— Ничего. Скоро отдохнете.

Лес стал редеть. Сумерки окутывали землю. На небе появились звезды. Катюшка постоянно забегала вперед и поджидала спутницу. Ей не терпелось. Наконец она увидала дома деревни Кулики.

— Вот и деревня. Вон, тетенька, наш дом, — показала она рукой. — Видите, огонек зажгли. Вы не отставайте… Тут тропинка идет. Не бойтесь.

Катюшка прибавила шагу. Мнимая нарушительница шла осторожно, боясь оступиться, и сильно отставала.

6. Дедова берданка

Старый дед сидел на печке, свесив босые ноги, и смотрел на дочь.

— Ну и баба! — сказал он, заметив, что Ульяна утерла краем платка заплаканные глаза. — И что за организма у тебя! С радости ревет, с горя ревет, со встречи ревет, с расставанья ревет! Тоску на других нагоняешь. Девка за хорошим человеком поехала, сама одобряла, а теперь в слезы!

— Дочь ведь… родная… — всхлипнула Ульяна.

— Так ведь не померла же! С мужем поехала.

Дед сердито откашлялся. Ему и самому было не по себе. Много волнений принес этот вечер. Волновались, ожидая Грохотова. Волновались, ожидая Катюшку. Пошла за грибами и до сих пор не вернулась. Волновались, слушая рассказ Андрея о задержании нарушителя. Прощание с внучкой окончательно растрогало старика. Судьбой Вали дед был доволен и лучшего мужа ей не желал, но прощанье все-таки прощанье. Сейчас дед, устроившись на печке, вспомнил разговор с Грохотовым — о Звягиных. Да, уж эти Звягины! Одно воспоминание о них выводило из равновесия старика. Кулацкая семья Звягиных долго держала в руках деревню. Вся контрабанда когда-то проходила через их руки. И дед был очень доволен, когда Звягиных выслали куда-то на север, а дом их передали ему.

— Где же Катюшка-то? — прервала размышления старика Ульяна.

— Жадная она, напала на грибы и про все забыла, — успокоил дед. — Ульяна, засвети-ка лампочку.

Ульяна повернула выключатель. Старые бревенчатые стены, табуретки, лавки сильно проигрывали при ярком свете. Зато новая никелированная кровать, громкоговоритель и алюминиевая посуда сверкали вовсю. Серафим Ипатыч при электричестве тоже сильно менялся. Белая борода и волосы становились еще белее, а ясные голубые глаза сбивали с толку своей молодостью. Сколько было лет Ипатычу — никто не знал. В разговоре он всегда шутливо уверял, что ему 184 года. Если кто-нибудь не верил и высказывал вслух свои сомнения, Ипатыч обиженно замолкал и больше не отвечал на вопросы.

Дверь распахнулась, и в избу ворвалась Катюшка. Заглядывая на печку, она зашептала деду:

— Дедушка! Я нарушительницу поймала.

— Где?

— Честное пионерское, не вру! Сюда идет… К нам идет. В лесу встретилась, недалеко. Идет сюда… Ой, что делать? Дед!.. — заметалась Катюшка по комнате.

Дед торопливо начал спускаться с печи.

— Видная такая… в шляпе. Говорит: я дорогу потеряла. Где, говорит, деревня Кульки! Что за Кульки, я не знаю. Сама у деревни стоит, а про деревню спрашивает. Вот, думаю, попалась… А врет, а врет!.. Дедушка, я хотела на заставу сперва проводить. Водила-водила ее по лесу — ноги гудят. Только лучше сюда. Вдруг она бы не пошла? Она хитрая, хитрая!.. — выпалила Катюшка.

— Ульяна, где у меня бердана-то? Дай-ка сюда, — натягивая валенки, потребовал дед.

— Я к председателю сбегаю, — заторопилась Катюшка.

— Стой! Не надо, я сам. Веди ее, а не то уйдет.

Катюшка выбежала навстречу Баркан. Дед взял старую берданку.

— Где у меня патроны-то? Ульяна, под кроватью смотри, в коробочке. Во как обернул ось-то… Да чего ты мне тычешь. Бекасинник это. Пули где? Пропади пропадом!

Ипатыч нашел нужные патроны, зарядил свою бердану и спрятал ее за печку.

— Ты, смотри, и виду не показывай, — учил он дочь. — Поласковей. А как я на нее бердану направлю, зараз и обыскивай. Оружие ищи. Сперва надо обезвредить…

В сенях послышались голоса.

— Идут! К печке стань.

Дед попятился и сел на лавку. Ульяна ушла к печке и занялась горшками. Дверь открылась, в избу вошла Катюшка, а за ней усталая, измученная Баркан.

— Проходите. У нас только и есть дедушка да мама, — приветливо говорила Катюшка.

— Здравствуйте, — садясь на лавку у печки, сказала геолог.

— Милости просим.

Теплота, свет, уют сразу разморили Баркан. На улице она еще кое-как крепилась и двигалась, но сейчас почувствовала себя совершенно обессиленной.

— Очень устала, — сказала она. — Нельзя ли у вас переночевать?

— Что ж, места в избе хватит, — отозвался старик.

— Я заплачу, сколько будет стоить.

— За деньгами не гонимся.

Раиса Семеновна сняла шляпу и перешла к столу.

— Вы меня извините, — сказала она, виновато улыбаясь. — Устала очень… С шести часов утра на ногах. Нельзя ли у вас молока купить?

Геолог села на лавку, облокотилась на стол и сразу задремала.

— Ульяна, покорми человека.

— Щи от обеда остались — хотите?

— Молока просит, — буркнул дед.

Баркан открыла глаза.

— А? Да… лучше молока и кусок черного хлеба. Я очень устала… Глаза слипаются… Вы извините.

Ульяна подняла половицу и спустилась в подпол.

— А вы откуда идете? — спросил дед.

— Что? — не расслышала Баркан. — Я? Раиса Семеновна, а фамилия моя — Баркан.

— Как? — переспросил Ипатыч.

— Баркан, — повторила она.

— А дедушку Ипатычем зовут, — вставила Катюшка.

Дед сердито посмотрел на нее.

— Не встревай! Где у тебя грибы-то?

— Грибы? Ой! Да я их в лесу оставила.

— Эх, ты! Ротозея!

— Сбегать?

— Куда ты побежишь на ночь-то глядя?

— Дед, а Валя уехала?

— Неужели тебя ждать? Вон, на кровати тебе приданое оставила — тряпок целый воз.

Катюшка мигом очутилась на кровати и с увлечением занялась разборкой цветных лоскутков. Баркан дремала. Ульяна вылезла с кринкой молока, поставила ее на стол, достала стакан и полкаравая хлеба.

— Пейте, гражданка, — тронула она за рукав уснувшую «нарушительницу».

— Что? — очнулась Баркан. — Ах, спасибо!

— Яиц не хотите? Сварю, — предложила Ульяна.

— Нет, спасибо…

Раиса Семеновна налила в стакан холодного молока, с трудом отрезала ломоть хлеба и принялась за еду. Дед исподлобья наблюдал, не спуская глаз, за каждым ее движением.

7. В темноте

Темнота наступала быстро. Точно кто-то громадной рукояткой реостата постепенно выключал свет. Деревья принимали причудливые формы, а яркая полоса на западе придавала всему пейзажу сходство с театральной декорацией.

— Очень похоже на театр, — заметил Грохотов. — Пришлось мне однажды месяца два работать в театре по электричеству.

Валя оглянулась. В темноте она не могла разглядеть лица мужа.

— С завода посылали работать. Большое представление готовили. Завод был подшефный, — объяснял Андрей.

Но Валя не слушала. Мысли ее были далеко. Завтра утром она уедет в незнакомый город, начнется новая жизнь. Какая? Раньше, когда они говорили с Андрюшей, гуляя по этим дорогам, все было так ясно и просто. Она начнет учиться, он работать. Вечерами они будут ходить в кино или театр.

А вот сейчас наступающая перемена показалась далекой и ненастоящей. И как ни старалась Валя, но никак не могла почувствовать прежнюю ясность. На душе было тоскливо. Может быть, виновато в этом прощанье с матерью и дедом? А тут еще темнота, ночь, холодно. Валя расплакалась бы, но ласковый, добрый голос и легкое поскрипывание сапог идущего рядом бесконечно дорогого ей человека ободряли ее.

— Что ты загрустила-то? — спросил Андрей.

— Привыкла здесь, ну и не по себе как-то. Деда стало жалко. Умрет он скоро, Андрюша.

— Вот тебе и раз!.. Если так рассуждать, все умрем в конце концов. Профессорша нам лекцию читала, так она хорошо говорила насчет смерти. Ничего, говорит, не умирает, а только видоизменяется… Я не помню сейчас, а только у нее хорошо выходило, в общем, что мы, значит, бессмертные…

Помолчали.

— Я думаю, как мы там устроимся в городе, — сказала Валя. — Оставался бы ты в армии служить. Ведь все равно война скоро.

— Я думал об этом. Да соскучился, понимаешь, по работе. Ребята пишут — новый цех пустили.

— Куда он денется?

— Нет, Валя, раз решили — надо ехать.

Валя прислушалась.

— Лесопилка кончила, — тихо сказала она. — Значит, динаму пустили, наши свет зажгли. Катюшка, наверно, пришла. Надо было ее с собой взять на вечеринку. Обратно с девчатами бы вернулась.

И точно в ответ зазвенел женский голос:

Скоро в армию миленка

На два года провожу.

Жаль, под призыв, как девчонка,

Я сама не подхожу.

— Во как! — усмехнулся Грохотов.

— Это Таня, с «Первомая», — узнала голос Валя. — Они тоже к вам на заставу идут.

— Здорово чеканит! Все слова разобрать можно, — сказал Грохотов.

Голос приближался и точно согревал Валю.

— Подождем их, — сказала она.

— Подождем.

И Грохотов, поставив сундук на землю, усадил Валю.

Девушки шли мимо, не замечая сидевших у дороги Вали и Грохотова.

Милый мой, хороший мой,

Мы расстанемся с тобой,

Не грусти и не скучай,

Командиром приезжай.

— Таня! — окликнула Валя.

От неожиданности девушки шарахнулись в сторону. Грохотов засмеялся.

— Испугались?

— Кто это?

— Да это Валюшка Никитина…

Девушки обступили молодых.

— Нет, уж не Никитина, — Грохотова.

— Ты куда, Валя? На заставу?

— Девчата, забирай пожитки.

Девушки взяли узел, окружили Валю и тронулись по дороге. Тяжелого сундука Грохотов не дал. Взвалил его себе на плечи и зашагал сзади.

Лес кончился, показались огни заставы. Таня опять запела:

Мой милой в Москву попал,

Ему Сталин руку жал.

Это значит — у милка

Работящая рука.

Валя шла среди девушек, и ее мрачные мысли рассеялись, как дым. Ее поздравляли, просили писать письма.

Пограничники высыпали за ворота встречать гостей. Из ярко освещенных окон ленинского уголка раздавались мощные звуки симфонического оркестра. Это передавали по радио оперу из Большого академического театра.

8. Задержание

— Как мне не везет… Сбилась с дороги, — сказала Баркан, отрезая новый ломоть хлеба. — Хорошо, что Катю встретила. Могла бы, пожалуй, за границу уйти. Далеко от вас до границы, дедушка?

— Не знаю, не считал.

— А деревня Кульки?

— Кулики-то?.. — Вопрос застал Ипатыча врасплох. Надо было врать, а врать старик не умел.

— Нет, недалеко. Сколько, Ульяна, до Куликов?

— Чего ты меня спрашиваешь! — рассердилась Ульяна.

— Десять с половиной километров, — выручила Катюшка, не моргнув глазом.

— Вот, вот, — подтвердил старик.

— Десять километров? Ужасно!

Все замолчали. Ульяна мыла чугунок, а дед достал какой-то старый журнал и делал вид, что рассматривает картинки. Баркан медленно жевала хлеб, запивая молоком.

— Не страшно вам здесь жить? — спросила она Ульяну, но та даже не оглянулась.

— Какие могут быть страхи? — ответил дед.

— Вдруг ночью перейдут границу шпионы?

— Не знаю. Не было таких.

— Не было? — удивилась геолог. — Мне рассказывали, что здесь часто переходят границу. Кажется, сегодня одного задержали. Я до сих пор не могу забыть его лицо.

— Не знаю, не знаю. Может, и переходят, кому надо, а только я не замечал. — Старик засмеялся. — Какое мне дело? Моя хата с краю, как говорят.

Баркан насторожилась. Ответ поразил ее.

— Вы — колхозник?

— Мы-та?

— Да!

— Были в колхозе, — кивнул дед, не отрываясь от журнала.

— А сейчас?

— И сейчас в колхозе. — Ипатыч опять засмеялся — как-то деланно, беззвучно. — Да вы не сумневайтесь. Люди свои, не выдадим.

Он положил журнал и пошел к печке.

Баркан испугалась. Куда она попала? Старик подозрительный, явно хитрит. Надо немедленно уходить из этого дома.

— Дедушка, нельзя ли сейчас лошадь? Я бы заплатила, сколько надо.

Старик возился у печки, перекладывая с места на место тулуп.

— Лошадь вам? Не знаю уж как…

— Да вы отдохните. Завтра утром поедете, — сказала Ульяна.

— У меня дела спешные, государственные. Мне нужно на заставу.

Дед схватил ружье и направил на Баркан.

— Руки вверх, гадюка! Руки вверх… ну! Зараз убью! — грозно крикнул старик, потрясая ружьем.

Баркан побледнела и подняла руки.

— Ульяна, обыскивай! Живо! Катюшка, помогай! Эй, Беркан, ежели руки опустишь, прикончу на месте!

Катюшка и Ульяна подскочили к геологу и начали обыскивать. Все это делалось так решительно и быстро, что Баркан даже не успела запротестовать. Сейчас она начала догадываться, что ищут у нее не деньги, как она вначале подумала, а что-то другое.

— Я не понимаю, чего вы хотите?..

— Молчи, если жизнь дорога, — перебил дед. — Ну, что?

— Паспорт вот… бумаги, — вытаскивая из карманов документы Баркан, говорила Ульяна.

— Клади на стол. Ищи, оружие ищи.

Обыск продолжался. Раиса Семеновна поняла, что опять ее приняли за нарушительницу, и начала успокаиваться. Сейчас ее это даже забавляло, и она с любопытством смотрела на озабоченные лица колхозников.

— Нет ничего, — сказала наконец Ульяна, когда Катюша показала ей снятый с нарушительницы башмак.

— Ну, нет, так ладно. Руки можешь опустить, но ежели побежишь, зараз убью, — держа ружье наготове, сказал дед. — Катюшка, собирайся. Зажигай летучую мышь.

Катюшка выбежала в сени. Ульяна отошла к печке и, подперев ладонью подбородок, смотрела на задержанную. Ружье начало беспокоить Баркан.

— Уберите ружье… вдруг выстрелит, — попросила она грозного старика.

— Доедай живо! — не обращая внимания на слова геолога, приказал дед.

— Уберите ружье, я не могу есть под ружьем.

— Убери, отец. Не убежит, — поддержала ее Ульяна.

— Тебя не спросили, — проворчал старик, но ружье все-таки отвел в сторону.

В избу вернулась Катюшка с зажженным фонарем и тоже с любопытством уставилась на Баркан.

— Вы думаете, что я нарушительница и границу перешла? — спросила геолог. — У меня же документы есть. Вот пропуск. Я здесь работаю, съемку делаю.

— Там разберут, какую ты съемку делаешь.

— Вот несчастье! Ну, хорошо, хорошо.

— Доедай скорее. С голодным-то брюхом по грязи не очень весело будет шагать, — заметил дед.

Баркан налила в стакан молока и снова принялась за еду.

— Отец, ты погляди документы. Может, и верно ошибка вышла, — заметила Ульяна.

— Нету у меня таких правов. Я документы не проверяю. Ты не встревай. Она прикидывается. Катюшка, ты вперед пойдешь. Ежели она в сторону кинется или вперед… я крикну. Ты на землю ложись, а я палить стану, — нарочно громко сказал дед.

Такая перспектива не улыбалась Баркан. Сначала она обрадовалась, что ее под конвоем доставят на заставу, теперь же испугалась: кто знает, какие мысли взбредут в голову старику по дороге. Вдруг он откроет стрельбу?

— Пошли. Эй, как тебя? Баркан? Пошли на заставу! Пять годов не ходил туда, а ради такой гостьи прогуляюсь.

Дед передал ружье Катюшке и, не спуская глаз с задержанной, надел полушубок, шапку и старинные глубокие галоши. Баркан встала. Ноги были как деревянные. Она подумала, посмотрела на темные окна и решительно заявила:

— Никуда я не пойду. Я не могу. Я очень устала.

— То есть, как не пойдешь? А ежели я приказываю? — направив ружье на Баркан, сказал дед. В голосе чувствовалась нотка растерянности.

— Уберите ружье, дедушка. Я спать хочу. У меня завтра много работы. Вы меня по дороге еще нечаянно убьете — кто отвечать будет? Пускай сами приходят. Вот, если б на лошади… Нет, и на лошади с вами не поеду.

Баркан сняла шляпу и стала причесывать волосы на ночь. Она окончательно успокоилась за свою судьбу. Дед растерялся.

— Ты что — шутки шутишь? Иди, говорю, зараз.

— Ничего я не шучу. Я вас не боюсь.

— Ах, не боишься? Та-ак. Значит, не пойдешь?

— Нет. Где здесь можно прилечь?

— Ни в какую не пойдешь?

— Нет, — Раиса Семеновна положила пальто на скамейку и легла, вытянув ноги.

— А если я за волосы потащу? — нерешительно сказал дед.

— Не имеете права.

Решительный и спокойный тон женщины сбил деда с толку. Катюшка тоже топталась на месте, не зная, что делать. Ульяна стояла безучастно. В душе она была на стороне этой женщины и каким-то чутьем понимала, что здесь произошла ошибка, но сказать об этом не решалась.

— Катюшка, беги за председателем… Или нет… Вот что… Беги на заставу, скажи, что я нарушительницу задержал.

— Это я задержала, — возразила девочка.

— Молчи. Скажи, что я гадюку с ружьем сторожу. Пускай посылают за ней пограничников. Скажи, что она меня не слушает и завалилась на лавку спать… Только я, скажи, всю ночь просижу, а глаз с нее не спущу.

— Катя, — поднялась Баркан, — я напишу записку начальнику заставы, ты ему передай.

Она взяла на столе карандаш, вырвала из тетради лист бумаги и быстро написала записку. Катя вопросительно посмотрела на деда.

— Возьми, — сказал он.

Катюшка взяла записку, прибавила огня в фонаре и ушла.

— Какой вы чудак, дедушка. Неужели я похожа на шпионку? — спросила Баркан.

— Ты на человека похожа, а хитрей человека ничего на свете нет.

Старик был прав. Она вспомнила сегодняшнюю встречу на дороге. Неизвестному человеку в этих местах трудно проскочить, если даже старики и дети так бдительно настроены.

— До чего ловко прикидывается, — проворчал дед, глядя на улыбающуюся женщину. — Ульяна, ружье я пулей зарядил. Достань-ка еще патроны. Они под кроватью в коробке, — для пущей важности и острастки добавил он.

— Спокойной ночи, дедушка. Охраняйте меня как следует, — приветливо сказала Баркан.

Старик сердито фыркнул, взял поданные Ульяной патроны и сел к окну. Ульяна полезла на печь.

9. Допрос

Было уже темно, когда лейтенант вернулся на заставу.

В ленинском уголке весело и шумно провожали демобилизованных.

Лейтенант прошел в канцелярию. Выслушав доклад дежурного о задержании Орлова, приказал позвать Грохотова и занялся осмотром вещей. Духи и чулки в чемодане, браунинг и маузер говорили сами за себя. В документах ничего интересного не было. Лейтенант чувствовал, что задержанный не простой шпион. С его появлением начинается какая-то большая операция. Вероятнее всего, он обеспечивает переход группы.

В канцелярию вошел дежурный с девочкой.

— Товарищ лейтенант! Вот, девочка из колхоза… Спешно, говорит.

— Что скажешь?

Катюшка, еле переводя дух, размахивая разбитым фонарем, затараторила:

— Дяденька… мы нарушительницу задержали. Это я задержала, Катя Никитина. В лесу грибы собирала… Я, значит, собирала… Грибов много, много… Вдруг она откуда ни возьмись…

— Ты не торопись, не торопись. Спокойно рассказывай, — остановил лейтенант Катюшку.

— Я совсем даже спокойная… Она говорит: где деревня Кульки? — Катюшка сделала сильное ударение на первом слоге.

— Кулики? — поправил начальник.

— Да. Кулики, а она врет… какие-то Кальки, говорит. А деревня рядом. Я думаю: какая хитрая… В шляпке такая… Я говорю: пойдем, провожу… Водила-водила, водила-водила.

— Где она сейчас?

— Мы с дедом хотели сюда привести… Она говорит: я усталая и, говорит, спать хочу. Уперлась — и ни в какую. Завалилась на лавку спать. Дед ее с ружьем сторожит, глаз не спускает.

— Не Раиса ли Семеновна опять? — соображая, сказал лейтенант.

— Ага! Раиса Семеновна, какая-то Беркан. Она вам записку послала. — Катюшка достала записку и протянула ее начальнику. — Вот, дяденька, записка. Она маленько мокрая. Я бежала, за корень зацепилась и растянулась. Фонарь только поломала, а так, больше ничего.

Лейтенант взял скомканную записку. Она была написана химическим карандашом, и буквы расплылись. В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Грохотов. Лицо у него раскраснелось от пляски.

— По вашему приказанию явился, товарищ лейтенант.

— Сейчас.

— Катюшка! — удивился Грохотов. — Ты зачем?

— Андрюша, я нарушительницу задержала, — обрадовалась девочка.

Лейтенант удивленно посмотрел на сияющее лицо Кати.

— Вы знаете девочку, товарищ Грохотов?

— Родня. Сестра моей жены, — ответил боец.

— Тем лучше. Запрягайте вашу любимицу Румбу и поезжайте в Кулики. Там задержали Баркан, Раису Семеновну. Заберите ее пожитки и привезите сюда. Старика похвалите.

— Есть, — откозырял пограничник. — Можно идти?

— Подождите. Девочка пусть идет в ленинский уголок, а вы еще мне нужны. Товарищ Лебедев, проводите девочку к сестре.

Писарь подошел к Кате и, обняв ее за плечи, повел по коридору.

— Шагай, шагай, герой!

Катя поняла, что произошла ошибка. Разочарованная, шла она рядом с Лебедевым и горько вздыхала о погибшей славе.

— Значит, мы зря ее поймали? — спросила она, чуть не плача.

— Не зря… Ты молодец, и дед молодец. Так и надо, — успокаивал пограничник девочку.

В ленинском уголке Катя увидела сестру, и обида окончательно забылась.

Выслушав подробный доклад Грохотова о задержании диверсанта, или Николая Сергеевича Орлова, как значилось в отобранных документах, лейтенант решил вопросить нарушителя. Он вызвал дежурного конвоира и приказал:

— Товарищ Назаров, арестованного давайте сюда, сими станьте у дверей, с той стороны.

— Есть! — Конвоир вышел.

Лейтенант переложил свой наган из кобуры в карман. Чемодан и отобранные документы отодвинул на край стола. На средину стола положил стопку чистой бумаги, поверху отобранный маузер и браунинг. Оглядев стол, он подошел к окну. На дворе было совсем темно. В стекле окна, как в зеркале, отражалась вся комната. Открылась дверь, и в канцелярию вошел пожилой человек. Добродушный Назаров постоял в дверях, глядя на спину начальника, и, видимо, поняв, что это прием, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Орлов стоял, опустив голову. Лейтенант надеялся, что нарушитель, увидев оружие, выдаст себя каким-нибудь неосторожным движением, и тогда будет легче строить допрос. Подождав секунд десять, лейтенант оглянулся и подошел к столу.

— Кажется, Орлов, Николай Семенович?

— Сергеевич… — поправил арестованный.

— Разве Сергеевич? — Лейтенант посмотрел в паспорт. — Да, Сергеевич… Садитесь.

Орлов нехотя подошел к стулу и сел.

— Допрашивать будете?

— Немного побеседуем… долго не задержу. Мне сообщили, что вы по личному делу сюда перешли?

— По личному.

— Мать при смерти?

Орлов молчал.

— Что же вы молчите? Так это или не так?

В ожидании ответа лейтенант разглядывал пропуск с фотографической карточкой, сличая ее с сидевшим.

— Откуда у вас пропуск?

— С завода.

— Вижу, что с завода. Как он к вам попал?

— Работал раньше.

— Когда?

— В тридцатом году.

— Значит, раньше вы жили в Советском Союзе?

— Да.

— У вас советское гражданство?

Орлов усмехнулся.

— Зачем вы такие вопросы задаете, молодой человек?

— Если вы не хотите отвечать, я могу вообще прекратить нашу беседу.

— Спрашивайте, — после некоторого раздумья сказал Орлов.

— Вам приходилось и раньше переходить границу?

— Приходилось.

— Где? В каком месте?

— Это вас не касается.

Наглый тон нарушителя задел самолюбие лейтенанта. «Обрезать? — мелькнуло в голове. — А, впрочем, нет… не надо».

Молодость лейтенанта была хорошей маскировкой, поэтому он решил не разбивать этого презрительно-высокомерного отношения к себе. Именно на этом можно поймать врага в ловушку и заставить его проговориться.

— Зачем вы переходили? — с деланой наивностью продолжал допрос лейтенант.

— С товаром.

— Сейчас тоже с товаром перешли?

— Да.

— Браунинг, маузер?

— Тоже продавать собирался.

— Продавать? — удивился лейтенант. — Кому же?

— Любителям оружия… коллекционерам.

Лейтенант хладнокровно выслушивал издевательские ответы Орлова. Придвинув к себе чемодан, он достал флакон, встряхнул его, поднес к глазам и посмотрел на свет.

— Как называется эта жидкость?

— Угадайте.

— Иприт?

— Нет.

— Что-нибудь хлорное?

— Не угадаете, молодой человек. Пробовали вы когда-нибудь ананасы в шампанском? А? Пробовали?

— Нет, не приходилось.

— Не спрашивайте и меня об этом, — резко сказал Орлов.

— Кто же знает? Что здесь?

— Дайте в лабораторию… там определят.

— Кому же вы собирались продать эту жидкость?

— Собираюсь, — поправил Орлов.

— Даже собираетесь? Кому?

— Наркомату обороны.

— Понимаю. Ваше изобретение?

— Не важно.

— Ваша настоящая фамилия? — продолжал беседу начальник.

— Орлов.

— Другой… более настоящей нет?

— Нет.

— Давно вы носите эту фамилию?

— Со дня рождения.

Лейтенант встал и прошелся по комнате. Из ленинского уголка послышалась песня. Пели хором. Орлов насторожился.

— Где вы живете постоянно? — спросил лейтенант.

— Там, где хорошо!

— Где же хорошо?

— Справьтесь у Маркса… у него, кажется, все сказано, — нагло заявил задержанный.

— В партии вы состояли?

— В какой?

— В коммунистической.

Орлов подумал и, подчеркивая каждое слово, точно диктуя, ответил:

— С ложечки кормят детей, а мне уже за сорок, молодой человек.

10. На вечеринке

В ленинском уголке песню перебил хохот. В комнату вошел Яковенко в штатском костюме. Необычный вид пулеметчика рассмешил бойцов.

Старшина, руководивший вечеринкой, немедленно откликнулся.

— Внимание! Тише, тише!.. Следующий номер нашей боевой программы — демобилизованный товарищ Яковенко в собственном костюме. Прошу обратить внимание на утюжку.

— Корова жевала! — крикнул кто-то, напрасно стараясь перекрыть громкий смех.

— Трошки помялось, — обдергивая костюм, оправдывался Яковенко.

— Не узнать! Нипочем не узнать! — смеялись кругом.

Политрук тихонько подозвал писаря.

— Лебедев! Пошарьте-ка нам чего-нибудь по радио.

— Ну, Катюшка, поедем, — сказал, входя в комнату, Грохотов.

Катюшка совсем забыла о доме, о том, что дома ее ждет дед, охраняющий Баркан. Валя накинула на голову Кати сползший платок, обняла и крепко поцеловала сестру.

— Ну, прощай! Учись хорошо. Не балуй, смотри. Писать мне будешь?

— Буду. А куда?

— Адрес я напишу, как устроимся. За телкой смотри. Матери помогай…

Сестры зашептали друг другу прощальные слова. Грохотов взял за руку Катюшку.

— Идем, идем. Я сразу же и назад, Валя. Лукин тебе тюфяк даст, когда разойдутся.

— Я подожду тебя, Андрюша.

— Ну, жди.

Валя видела в окно, как они сели на телегу, как выехали за ворота и сразу пропали в темноте. Все ее мысли были там, в деревне, куда сейчас едет Катюшка… Размышления Вали прервал голос политрука:

— Вот, Лукин еще не рассказывал нам о своих планах.

— Правильно. Лукин, твоя очередь. Говори, Лукин.

Лукина вытолкнули на середину. Гости и бойцы сели на скамейки, расставленные вдоль стен.

— Рассказывайте, Лукин, не стесняйтесь, — подбодрил политрук смутившегося бойца.

Лукин привычным движением руки поправил складки гимнастерки и нехотя начал:

— Что ж говорить?.. Вы же всё про меня знаете. Я, значит, на Урал поеду… Ну, значит, что… работать буду.

— Семью заведешь, — в тон ему подсказал старшина.

— Без этого нельзя.

— Винтовку завтра же забудете? — спросил политрук. — Или уже забыли?

Лукин переждал смех и серьезно ответил:

— Винтовку, товарищ политрук, забыть невозможно. Если я с винтовкой, ко мне уважение другое… Я на практике это испытал.

— Сколько у вас задержаний-то было?

— Восемь.

— И все уважали?

— Беспрекословно. Один даже на ноги не мог подняться, после того как попробовал не уважать.

— Правильно. А Грохотов сегодня тринадцатого задержал, — продолжал разговор политрук. — Вы с ним, кажется, друзья. Перегнал он вас.

— Он счастливый… Ему в жизни везет.

— Зато Грохотов женщин не задерживал, — вмешался в разговор старшина. — А Лукин двух поймал.

— Как женщин не задерживал? — притворно удивился политрук. — Задержал одну.

— Кого?

— А вот она прячется, — разыскивая глазами Валю, сказал политрук.

— Эта не в счет.

В это время Лебедев набрел на какую-то веселую музыку, включил громкоговоритель и прибавил накала.

— А вот и музыка. Ну, плясуны, выходи!

— Старшина! Просим старшину! — закричал Киселев.

Бойцы поддержали и дружно захлопали в ладоши.

— Просим…

— Старшина, покажи пример!

— Академическую.

Старшина не стал отказываться, вышел на середину комнаты и обвел глазами присутствующих девушек.

— Ну, что ж… Кто со мной? С чужой женой, что ли? Валя, выходите. Грохотов не обидится.

Старшина за руку тащил Валю. Щеки ее горели от шутки политрука. Ломаться и упрашивать себя она не заставила и, подбоченившись, вышла в круг.

Все знали, что старшина в пляске был большим мастером выкидывать всякие «коленца», и поэтому бойцы насторожились. Девушки были уверены, что и Валя в грязь лицом не ударит. Перемигиваясь, они стали прихлопывать в ладоши. На случай, если подведет радио и музыка кончится в разгаре пляски, была балалайка, которую предусмотрительно взял Васильев, лучший музыкант заставы.

Гармониста, к сожалению, не было. Он стоял на четвертом посту, а в руках у него, как пояснил в начале вечеринки старшина, была другая музыка.

11. Ошибка лейтенанта

Начальник заставы был почти уверен, что сидевший перед ним перебежчик — враг народа, год назад бежавший из этих мест, спасаясь от разоблачений. На днях был получен секретный пакет из штаба, в котором упоминалось о нем.

Лейтенант сел к столу и, глядя в упор на разведчика, сказал:

— Мы не понимаем друг друга. Вы играете в прятки, как страус.

— О страусах я слышал в детстве.

— Вы играете в прятки, — продолжал начальник заставы, — но я не следователь. Я военный человек. Вы, как мне думается, тоже военный. Это наш первый и последний разговор. Мне нужно выяснить два вопроса.

— Так ставьте их прямо, — угрюмо сказал Орлов.

— Хорошо. Откуда вы знаете проход через болото? И какое количество людей сегодня ночью мы задержим или перестреляем?

Орлов не дрогнул. После некоторого молчания он пожал плечами.

— Прохода через болото уже нет.

— Договаривайте.

— Его нет, потому что я глупо открыл его вам.

— Верно, — подтвердил лейтенант.

— А, значит, вопросом, откуда я знаю об этом проходе, пускай интересуется следователь. Скажите, который теперь час.

— Отвечайте на второй вопрос.

— Второй вопрос? Ах, о людях… Это ошибка. Никто за мной не идет. Никаких людей я не знаю. Я работаю в одиночку.

— Кустарь-одиночка, — улыбнулся лейтенант.

Враг проговорился. «Никто за мной не идет» — эта фраза сказала очень много. Если б люди за ним не шли, он бы не мог так формулировать ее. Лейтенант не случайно поставил вопрос о проходе через болото рядом с вопросом о людях. Значит, люди, которых сегодня ждут, пойдут по его следам через болото. Сейчас можно говорить более откровенно.

— Вы знаете такое положение, что недооценка сил противника грозит провалом всей операции?

Орлов прищурившись посмотрел на лейтенанта, но ничего не увидел. Лампа, стоявшая на столе, бросала свет на арестованного и оставляла начальника в тени.

— Знаю.

— Вы недооцениваете.

— Да, иначе я не сидел бы здесь.

— Отвечайте на второй вопрос.

— Никаких людей за мной нет, вы ошибаетесь, — резко сказал Орлов.

Лейтенанту было ясно, что враг вышел из равновесия, и он решил проверить.

— Нет, не ошибаюсь, Райский, — уверенно сказал он.

Орлов побледнел, и глаза забегали по сторонам. Он опустил голову. Лейтенант с чувством большого удовлетворения следил за ним. Сведения советской разведки были абсолютно правильны.

Нарушитель посмотрел на кольцо, поправил его и стал разглядывать грязные пальцы.

— Ну, что ж, Райский так Райский, — сказал он наконец и глубоко вздохнул.

— Значит, начистоту?

— Давайте начистоту.

Лейтенант взял ручку. Положил маузер и браунинг на чемодан и приготовился писать.

— Почему там поют? — с раздражением спросил Райский, прислушиваясь.

— Вечеринка. Я начинаю писать.

— Подождите. Прежде чем ответить на ваши вопросы кто, где и почему… я прошу вас… Я замерз и продрог… Можно мне стакан горячего чаю?

— Товарищ Назаров! — крикнул лейтенант.

Вошел конвоир.

— Принесите-ка нам два стакана горячего чаю. Есть хотите? — спросил он сидевшего.

Райский кивнул головой.

— И чего-нибудь закусить, — добавил начальник.

Назаров повторил приказание и, повернувшись, ушел.

Лейтенант склонился к бумаге, попав в полосу света.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Райский.

— Я вспомнил один случай, — кажется, на северной границе, — когда задержанный также попросил стакан горячего чаю и выплеснул его в лицо начальнику заставы.

— Зачем он это сделал?

— Выскочил в окно и убежал.

— Дурак! Его, конечно, поймали?

— Ровно через десять минут.

— Окна были расположены так же?

— У нас на заставе еще не было случая побега за двадцать лет.

— Это может случиться каждый раз. Чем вы застрахованы?

— В общем, ничем, конечно, — согласился лейтенант. — На то мы и пограничники. Действующая армия, фронт.

— Я, молодой человек, на всех фронтах побывал. На фронте всего не предусмотришь. Слепой случай. Вот, например, сейчас. Конвоир ушел. Мы с вами один на один. У меня в распоряжении добрых пять минут. Почему бы не рискнуть? Вот вы и за наган хватаетесь. Испугались, молодой человек? А куда я побегу? Нет… моя карьера, видно, кончилась. Обидно!.. А в общем наплевать! Надоело все… Надоело бороться… Старость. Самое противное в наши дни — это то, что не знаешь, где друга искать. Большевики перепутали всё. Откуда вы знаете мою фамилию?

Лейтенант молчал.

— Я вам расскажу один случай… Но сколько же сейчас времени?

Лейтенант посмотрел на часы.

— Начало десятого.

— И так темно! Осень. Ах, осень, осень… Да, так случай… Вот это кольцо. Вы, конечно, человек, не верящий ни в бога, ни в черта… Ну, а я смотрю на мир иначе… Посмотрите внимательно на камень… Можно увидеть изображение. Снять кольцо я не могу, к сожалению… Вросло. Посмотрите.

Лейтенант насторожился.

Вдруг Райский стремительно протянул через стол руку к лицу лейтенанта.

— Видите?

Начальник не успел отодвинуться, бандит повернул на кольце крошечный рычажок. Камень отскочил. Маленькая вспышка. Газ окутал лицо, стеснил дыхание лейтенанта. Лейтенант выхватил наган, но выстрелить не успел и повалился на стол. Затем медленно сполз на пол.

Райский сразу после вспышки закрыл нос и рот рукавом, отскочил в сторону и запер двери на задвижку. Прислушался. Все было тихо. Сняв с вешалки шинель лейтенанта, он помахал ею над столом, разгоняя газ. Затем быстро надел шинель и фуражку, спрятал маузер и браунинг в карман шинели, попытался взять наган из рук лейтенанта, но тот судорожно сжал его. Тогда нарушитель вынул маузер и ударил лейтенанта по затылку рукояткой.

— Н-да! Недооценка сил противника грозит многими неприятностями, молодой человек, — пробормотал бандит и, захватив свой чемодан, выскочил в окно.

12. Тревога

На кухне готовили ужин.

В углу на толстом полене сидел Потапов, дежуривший сегодня по кухне, и тянул какую-то бесконечно длинную песню. Слева от него стоял мешок, справа большой жбан с водой, в который он бросал вычищенную картошку. Эта работа не входила в обязанности дежурного, но Потапов, по доброте своей, отпустил наряд на вечеринку, а сам добровольно занялся картошкой.

Повара за плитой не было видно, но слышался хруст разрезаемых им вилков капусты. Повар, по прозвищу «Крокет», был не в духе. Только что приходила на кухню Варвара Кузьминична, врач заставы.

— Ну, до чего придира, до чего придира… Сам черт на нее не угодит, — ворчал Крокет. — Ты мясо принимал? — крикнул он дежурному.

— Ну, принимал, — отозвался Потапов.

— А чего молчал? Оно же свежее?

— С ней лучше не спорить. Она так… для пущей важности ругается.

— «Для пущей важности»… — передразнил повар. — В другой раз я потребую акт составить… Очень мне нужно, на самом деле… Если бракует, пускай бракует всерьез… — решил Крокет и успокоился.

Такое решение повар принимал каждый день после визита Варвары Кузьминичны, но дальше разговора дело не шло. Потапов знал, что и повар и врач в душе очень хорошо относились друг к другу, но по службе им приходилось ругаться. Варвара Кузьминична придирчиво относилась ко всему, что касалось еды: к чистоте, к продуктам, к питательности и разнообразию блюд. Повара это раздражало, он сам не менее ее был заинтересован в хорошей кухне и ко всякому замечанию относился как к личной обиде. Сегодня Варвара Кузьминична вздумала понюхать мясо и спросить, свежее ли оно. Было на что обидеться!

Между прочим, своей должностью и прозвищем «Крокет» повар был обязан тоже врачу. Два года тому назад, когда он пришел на заставу, на врачебном осмотре выяснилось, что раньше он работал заведующим рабочей столовой. Варвара Кузьминична, недовольная постановкой дела на кухне, доложила об этом начальнику заставы и настояла, чтобы новичка назначили поваром. Она же купила ему толстенную поваренную книгу. В книге было много замысловатых блюд, но почему-то для первого раза повар выбрал «картофельные крокеты». Бойцы заставы, узнав об этом, прозвали его «Крокет», тем более, что кушанье получилось неважное и никогда больше не готовилось.

Войдя в кухню, Назаров по запаху определил, что к ужину готовились свежие щи, а на второе, надо полагать, будет гуляш, раз дежурный чистит картошку.

Передав дежурному распоряжение начальника, конвоир стал ждать, пока тот нальет в чайник чаю, нарежет хлеба, а в котелок положит что-нибудь закусить.

Получив котелок и чайник, Назаров вернулся в канцелярию. Дверь оказалась запертой. Назаров постучал. Никто не откликался. Поставив котелок и чайник на пол, конвоир постучал сильней. Прислушался. Около самой двери раздался хриплый стон. Затем он услышал, как кто-то возится около задвижки. Наконец задвижка щелкнула, и дверь открылась.

Лейтенант стоял на коленях около двери и держался рукой за скобу. Назаров подхватил его под мышки и поднял.

— Товарищ начальник… чего это… где он?

Лейтенант, обняв бойца за шею, с трудом дошел до кровати писаря.

— Тревогу… — хрипло сказал он.

Назаров выскочил из канцелярии.

В самый разгар русской пляски под фокстрот в ленинский уголок ворвался Назаров и во весь голос закричал:

— Тревога-а!

На мгновение все застыли, затем красноармейцы бросились к дверям. Не успел Назаров подбежать к политруку, как в комнате уже не осталось ни одного человека в красноармейской форме.

— Товарищ политрук, нарушитель бежал… Лейтенант в канцелярии на полу был… — уже в коридоре докладывал Наваров.

Девушки сбились в кучу и перешептывались.

По коридору застучали сапогами бежавшие бойцы.

— Первое отделение, станови-ись! — раздалась команда.

— Живей, живей!.. Кто там еще копается!

Щелкали затворы винтовок. Звякали пряжки ремней. Голос старшины доносился с улицы:

— Маслов, патроны раздавайте!

— Есть! Лукин за меня остается.

В ленинский уголок бойцы вкатили пулемет. Вслед за пулеметом влетел Яковенко, уже переодетый в военное; он бросился к своему «максиму».

— Не тронь… подготовлен, подготовлен. Сальники сам наматывал…

— Все на месте? — спрашивал больше для порядка командир пулеметного отделения, оглядывая бойцов.

В коридоре Маслов уже раздавал патроны выстроившимся бойцам.

Все стояли особенно подтянуто, чувствуя, что тревога не учебная.

— Слушай мою команду! — крикнул старшина в конце коридора. — Равняйсь!

Разговоры сразу прекратились. Шарканье ног равнявшегося строя с правого фланга покатилось на левый и оборвалось. Наступила тишина. С момента объявления тревоги прошло не больше минуты.

— Смирно!

Одним движением бойцы повернули головы и выдвинули вперед себя винтовки. Свет лампочки заиграл на штыках. Выждав секунды три паузу, старшина скомандовал:

— Вольно! Маслов, продолжайте раздавать патроны, — сказал он, повернулся и ушел в канцелярию.

В коридор вошел Васильев, ведя на поводу Мазепу. Собака радостно махала хвостом и повизгивала от нетерпения. Общее настроение передалось и ей.

Старшина, высунув голову из-за дверей, крикнул:

— Пулеметчикам получить запасные ленты на складе!

Красноармейцы переглянулись. Командир пулеметного отделения, оставив за себя Яковенко, побежал в склад.

13. Погоня

В канцелярии лейтенант уже пришел в себя. Лебедев перевязывал ему голову.

— Все построились? — спросил начальник старшину и посмотрел по привычке на часы.

— Все, товарищ лейтенант.

— Давайте Мазепу на след… Он из окна ушел.

В канцелярию вошел Васильев с собакой. Ей дали обнюхать стул, на котором сидел Райский. Мазепа сразу попил и, сделав два круга по комнате, рванулся к окну.

— Не надо в окно вылезать… не удержите. Обойдите, товарищ Васильев, — остановил лейтенант связиста.

Васильев вышел, и скоро послышался лай Мазепы под окном.

— Жукова ко мне.

Старшина выглянул в коридор.

— Жукова в канцелярию.

В коридоре, как эхо, приказание повторилось, а в ответ на это гулко затопали сапоги, и в канцелярию вошел Яковенко.

— По вашему приказанию явился, товарищ лейтенант. Командир отделения на склад пошел.

— Яковенко? Вы же демобилизовались?

— Никак нет… я всегда в армии, товарищ лейтенант.

— Это хорошо. Давайте, Яковенко, в секрет. К болоту. Туда, где четвертый пост. Вы знаете? Ждите до рассвета.

— Есть. Можно идти?

— Идите. В случае чего, не церемоньтесь. Чтоб ни один назад не ушел.

— Не уйдет, товарищ лейтенант, — серьезно ответил Яковенко и, повернувшись, вышел.

В окно выглянул Зорин.

— Мазепа на следу, товарищ лейтенант. Нарушитель пошел к лесу.

— Сейчас. — Лейтенант встал. Пошатнулся. — Ничего, ничего… Чем это он меня угостил? Всю жизнь колечко не забуду. Где моя шинель? Вот черт! Неужели он захватил? Старшина, вы зачем оделись? Давайте вашу шинель.

— А я?

— Вы занимайте гостей.

— Приказано занимать гостей, — неохотно сказал старшина, передавая лейтенанту свою шинель.

— Внимание, товарищи, — сказал начальник, выходя в коридор и застегивая на ходу шинель. — У нас на заставе первый случай побега. Ушел задержанный нарушитель. Далеко он не уйдет, но поймать его надо живым. Местность он, вероятно, хорошо знает. Маслов со своим отделением пойдет на Кулики, а я с Киселевым справа по следу с Мазепой. Встретимся у перекрестка. Ведите людей.

— Патроны все получили? — спросил Маслов и, не дожидаясь ответа, скомандовал:

— Отделение, на-ле-во! За мной шагом марш!

Командир отделения Киселев, выждав, когда последние бойцы Маслова вышли на улицу, дал команду своему отделению.

Девушки прилипли к окнам, глядя на уходящих пограничников.

Старшина вернулся в ленинский уголок.

— Ну, дорогие гости, — сказал старшина, — будем продолжать наш вечер. Вы куда, Валя?

— Я не могу ждать… Грохотов с Катюшей уехали… Он без оружия. Я пойду навстречу.

— Напрасно беспокоитесь. Муженек у вас находчивый, он и без оружия может, как с оружием…

— Если мы с ним разминемся, пускай ждет.

Валя ушла. За ней двинулись остальные девушки. Старшина стал в дверях.

— А вас я не могу пустить. Не-ет. Вернутся бойцы, что скажут? Не удержал?

— Пора домой. Уже поздно, — запротестовали девушки.

— Что вы, что вы! Детское время. Может быть, я вас не интересую? — обращаясь к Тане, спросил старшина.

Таня смутилась.

— Вовсе нет.

— Нет? Не интересую, значит?

— Вот вы какой… Я совсем наоборот хотела сказать.

— Наоборот? Очень приятно. Значит, интересую.

— Да нет же… — Таня совсем смутилась и отошла к окну.

Девушки засмеялись.

— Вот и хорошо, — сказал старшина, — садитесь-ка, гости дорогие. Может быть, споем?

— Мы пойдем лучше, — нерешительно сопротивлялась Таня.

— Не могу пустить. Я вам скажу, в чем дело. Придете вы домой, отцам и братьям расскажете о побеге нарушителя… Ну, значит, они тоже не утерпят и пойдут его ловить. А такой оборот, может быть, не входит в расчеты высшего командования.

— Мы не скажем.

— Верно, что не скажете, а только пустить не могу. Кто их знает. Они у вас на лице могут прочесть. Народ грамотный.

Девушки опять засмеялись.

Политрук, как только скрылись красноармейцы, сообщил коменданту участка о побеге нарушителя, о принятых мерах и теперь ходил по канцелярии.

Писарь сидел за столом, заготовляя какую-то ведомость.

Из ленинского уголка донеслась песня девушек. Политрук посмотрел на писаря. Ему показалось, что Лебедев хочет прекратить пение.

— Пускай поют, — сказал он, заглядывая через голову писаря в бумагу.

Это был новый список личного состава заставы. Пробежав глазами фамилии, политрук не нашел Грохотова, Лукина, Яковенко и других демобилизованных, — ему стало грустно.

Еще раз взглянув на список, политрук зашагал по комнате. За каждой прочитанной фамилией вставали живые люди.

Вот, например, командиры отделений: Маслов, Киселев и Жуков. Сейчас они ведут за собой в темноте на опасное дело прекрасных людей.

Маслов — угрюмый, неразговорчивый, медлительный. Политрук не мог вспомнить, видел ли он его когда-нибудь улыбающимся. До армии Маслов работал где-то в совхозе. Отца его убили в гражданскую войну. На заставе этот пограничник был знаменит фразой, которую любил повторять: «Не торопясь — но побыстрей». Бойцы его отделения все как на подбор — комсомольцы, только один он — беспартийный. Первые дни медлительность Маслова раздражала политрука, но со временем, когда он убедился, что делу это не вредит, примирился и перестал замечать ее.

Киселев был полная противоположность Маслову. Весельчак, плясун, он увлекал свое отделение необычайно живым темпераментом. В походе Киселев со своим отделением загонял остальных, и к нему всегда относилась команда:

— Не частить! Ре-же!..

До армии он работал шофером на грузовике в небольшом сибирском городке, и на его совести — он этого сам не скрывал — лежало много задавленных кур, гусей и даже два барана.

Жуков — комсомолец и кандидат партии. Он в течение пяти минут с завязанными глазами разбирал и собирал пулемет. С точностью до десяти метров определял на глаз расстояние до видимой цели. Очень любил математику. Однажды он поразил инспектора, приехавшего из Москвы. На вопрос, сколько будет 34, помноженное на 76, Жуков не стал высчитывать на бумажке, а не задумываясь ответил: 2584. Инспектор взял его тетрадь, помножил, убедился, что ответ правилен. Он посоветовал Жукову учиться в артиллерийской школе, написал рекомендательную записку. На будущий год Жуков собирался ехать учиться, и все на заставе были заранее уверены в его успехе. Родителей Жуков не помнил. Его беспризорником поймали где-то на юге и водворили в детский дом. До Красной армии он кончил фабзавуч и работал на заводе.

14. На дороге

Ветки хлестали его по лицу. Раз он чуть не упал, споткнувшись, но удержался за дерево, попавшееся под руку. Больше всего он боялся уронить чемодан и разбить флаконы с «духами».

Райский понимал, что за ним гонятся. Иногда ему слышался лай собаки, это заставляло его напрягать последние силы. Шинель путалась в ногах, рубашка давно была мокрая, он задыхался. Где-то слева затарахтела телега. Райский остановился и прислушался. Да, за лесом по дороге кто-то ехал.

Райский взял влево. Он знал, что недалеко, у перекрестка, дорога делает крутой поворот, и побежал наперерез.

Грохотов ехал не спеша. Катюшка, свернувшись калачиком, спала на охапке сена и видела занятный сон. Будто бы сидит она в школе на уроке и с удивлением слушает учительницу. А учительница у них Баркан, и рассказывает она, что белые грибы будто бы поганые и что их не едят, а самые лучшие грибы — мухоморы. Катюшка хочет возразить Баркан. Раскрывает рот, а голоса у нее нет, и никто се слов не слышит. Катюшке стыдно, она машет руками, объясняет, что Баркан вовсе не учительница и зря ребята ее слушают, но голоса все нет.

Катюшка знает, что если она выпьет воды, то голос у нее появится, голос пересох. Она выбегает из класса, за ней бежит Баркан и все остальные ребята… Катюшке хочется пить, в горле щекочет…

На повороте Румба фыркнула и остановилась. Кто-то схватил ее под уздцы.

— Кто такой?

Грохотов слез с телеги и старался в темноте разглядеть человека, остановившего лошадь.

— Вам что надо? Отпустите лошадь.

— Куда едешь?

— В Кулики, — ответил Грохотов, разобрав наконец, что перед ним командир-пограничник.

— С заставы?

— Да. А вы куда, товарищ командир?

— К вам на заставу. Поезжай, поезжай… Я думал, кто-нибудь из колхозников.

Лица командира Грохотов не разглядел. Уж очень было темно. Пограничник повернулся и хотел сесть в телегу, но удар по затылку лишил его сознания.

Катюшка проснулась от грубого толчка. Грохотов грудью навалился на ее лицо и крючком шинели оцарапал щеку.

— Андрюша!.. Пусти, больно… — запищала Катюшка.

Высвободив голову, она увидела наклонившегося над ней человека, он, схватив ее за волосы, нагнул… а дальше она ничего не помнила.

Анна Петровна Демьянова шла по дороге с дочерью Любой и поминутно ругалась.

Тщетно прождав до десяти часов Раису Семеновну Баркан, которая остановилась у них вчера, женщины забеспокоились и пошли на розыски.

— Тьфу ты, леший… в самую лужу. Будь ты проклят!..

— Ты смотри под ноги-то, — говорила отставшая немного Люба.

— Смотри, смотри, — ворчала колхозница. — Темень такая… куда ни смотри, все ночь…

— Мама, тут дорога на «Первомай» сворачивает.

— Не тут, дальше. Погоди-ка… Едет кто-то.

Женщины остановились. Навстречу им ехала телега. Когда она поравнялась с ними, Анна Петровна окликнула:

— Товарищ, товарищ!..

Человек не отозвался и проехал мимо.

— Чего это он? Пьяный, что ли?

— Мам, это военный, а в телеге у него другой лежит. Я видела.

— Ну, видела — и ладно. Некогда, значит, с нами разговаривать. Пойдем.

— Куда мы дальше-то пойдем?

— На заставу. Надо заявить. Может, она там осталась. Работала дотемна и задержалась.

— Там вечеринка сегодня. Демобилизованных провожают, — вставила Люба.

— Ладно. Не отставай…

— Пошли бы завтра утром… — ворчала Люба.

— Молчи. Человек, может, заблудился… А чтоб тебя! Опять в лужу… — ругалась Анна Петровна. — Ну, шагай, шагай. Теперь до заставы близко.

Женщины прибавили шаг. Вдруг Анна Петровна споткнулась и чуть не упала.

— Тьфу! Леший! Чего это? Господи, никак человек! Люба, зажги фонарь.

Девушка достала спички и чиркала одну за другой. Спички не загорались, отсырели.

— Скорей. Ну, чего ты копаешься?

Наконец спичка зашипела и загорелась.

Пряча от ветра огонек, Люба с трудом зажгла фонарь.

— Свети. Девочка какая-то…

Анна Петровна перевернула неподвижно лежавшую девочку.

— Мать пресвятая! Катюшка Никитина. Что ты, Катя! Катя… голубушка…

— Живая? — спросила дочь.

— Живая. Катя! Доченька, что с тобой? Очнись, ясынька. — Придерживая Катюшку за голову, Анна Петровна почувствовала под рукой что-то липкое.

— Чего-то голова мокрая… Ну-ка, свети. Кровь.

— Убили? — испуганно вскрикнула Люба.

— Молчи. Бинтовать надо. Давай чего-нибудь. Да вон юбку рви, нижнюю-то… Скорей, что ли, да не жалей, — торопила она дочь.

Пальцы девушки не слушались.

— Я не жалею… крепкая.

— Держи ее. Фонарь-то поставь, — командовала Петровна. — В кружках санитарных занимается… тоже… Руки-то чего трясутся. Дай-ка.

Одним взмахом она оторвала кусок юбки и принялась бинтовать, приговаривая:

— Что ты, ягодка? Кто тебя так изувечил? Катюша! Водички бы надо… Ах ты, горе…

Катюшка открыла глаза и застонала.

— Больно, девочка? Катя! Это я… Анна Петровна. Узнаешь меня?

— Тетя… мухоморы не едят… — прошептала Катюшка и снова закрыла глаза.

— Катя! Чего она сказала? Забылась опять. Люба, неси фонарь. На заставу пойдем. Ближе. Помоги-ка.

Анна Петровна взяла девочку на руки.

— Она как перышко. Свети, чтоб не споткнуться. Девочка моя, бедная.

Так они шли с километр. Руки у Анны Петровны устали. Неожиданно навстречу им из темноты вынырнула Валя Никитина.

15. На границе

Получив боевое задание отправиться в секрет к болоту, Яковенко вернулся в ленинский уголок, снял тело пулемета со станка, взвалил его себе на плечо и, скомандовав остальным, вышел во двор. За ним выстроился расчет: помощник наводчика, наблюдатель, или дальномерщик, и двое подносчиков патронов. Во дворе к ним подошел командир с третьим подносчиком, у которого в руках были коробки с лентами.

Жуков выслушал задание и сейчас же повел отделение.

Шли быстро. До границы было километра три.

— Пожалуй, на поезд опоздаешь, Яковенко, — сказал его помощник, тащивший на себе станок пулемета, или, как его называли красноармейцы, «жилетку».

Яковенко не ответил. Он совершенно забыл, что через несколько часов ему нужно ехать.

Сзади кто-то споткнулся.

— Подбирай, что нашел, — пошутил Жуков.

— Своего не бросай, пригодится… — в тон командиру сказал наблюдатель.

Послышался смех.

— Тише… — прекратил разговоры командир. — Сколько пружину натянул? — спросил он наводчика.

— Пять с половиной килограммов, — ответил Яковенко.

Пограничники вышли из лесу, остановились. Жуков оглянулся и шепотом приказал Яковенко:

— Давай через кусты на место. Смотри, чтоб весь бугор был как на ладони. Окопайтесь. Я до Гришина сбегаю. Шагай…

Командир ушел. Яковенко махнул свободной рукой и пошел через кусты. Пулеметчики спустились в ложбину. Под ногами захлюпало. Пройдя метров триста, они стали подниматься на высоту и скоро пришли на место.

— Станок, — приказал шепотом Яковенко.

Быстро установили пулемет на станок. Подкопали колеса. Подносчики принесли мокрый дерн для локтей. Лопатой срезали несколько веток и воткнули их по бокам. Наблюдатель отполз вперед и долго вглядывался в темноту.

Высота, где спрятали в секрете пулемет, была очень удобна. Кругом на расстоянии двух километров не могла укрыться ни одна цель. Даже ночью, переходя границу через лежащие по бокам высоты, враги неизбежно попадали на фон неба. Лощина тоже простреливалась вся.

Послышались два характерных металлических щелчка. Это Яковенко зарядил пулемет для автоматической стрельбы. Подозрительного вокруг ничего не было, наблюдатель отполз обратно. Яковенко лежал, держась за ручки, и примерялся к еле заметным ориентирам. Его помощник прилег рядом и крутил маховичок подъемного механизма.

— Много. Чуть назад… так, — прицеливаясь в звезду, говорил Яковенко. — Проверим еще. Крути. Назад. Стоп. Хорош. Сколько вышло?

— Полтора оборота.

Подносчики устроились сзади в кустарнике.

— Курить охота.

— Ни-ни…

— Да я знаю, что нельзя, — шепотом сказал второй.

К ним подошел наблюдатель. Поманив их за собой, он дал каждому сектора наблюдений и вернулся на свое место.

Жуков, прячась за деревьями и не сводя глаз с чужой стороны, шел к четвертому посту. Слева лежало болото, закутанное легким туманом, и ничего разобрать было невозможно. Далеко в стороне мигал огонек кордона.

— Стой! — раздался окрик.

Жуков остановился и усмехнулся. Ему показалось, что голос Гришина дрожит.

— Свой… свой… Это я — Жуков, — ответил командир вполголоса.

— Пароль!

— Ростов, — тихо ответил пулеметчик.

Из кустарника вышел постовой.

— Напугал? — спросил командир.

— Нет…

— А чего икнул?

— Голос сорвался. Вы чего ночью гуляете, товарищ командир?

— Гуляю? Верно, что гуляю. К тебе на подмогу пришли. На заставе была тревога. Вот что, Гришин. Враги могут заявиться сегодня. Лейтенант в секрет зря не погонит. Смотри за левой стороной и за опушкой. Если слева придут, к лесу не надо пускать, а то потом не найдешь их. В лощину прижимай. Понял? А мы уж там их возьмем. На ту высоту не выдвигайся, она под обстрелом будет, — попал он рукой часовому. — Кто с тобой дежурит?

— Симонов.

— Спит?

— Да.

— Ну, держись. Торопиться не надо. Начальник сказал, что не два и не три могут пожаловать — побольше. Всех надо пропустить из болота… но чтоб назад не вернулись, — уже на ходу добавил он.

Когда пулеметчик ушел, Гришину стало как-то не по себе. Он не мог понять, что с ним — трусит он, или это просто волнение. Часа два тому назад приезжал лейтенант и долго смотрел в бинокль на болото. Потом сказал ему, что через болото как будто прошел нарушитель. Это могло случиться, за болотом часовой мало смотрел, считая его непроходимым. Но сам по себе факт, что мимо него прошел человек, сильно взволновал и огорчил Гришина. На заставе он служил год, и у него еще не было ни одного задержания. Гришин поймал себя на том, что пальцы, сжимающие винтовку, дрожат. Он еще крепче сжал их, но тогда почувствовал дрожь где-то внутри, под ложечкой.

Огонек на чужой стороне мигнул и погас. Гришин пытливо всматривался в туман болота… Вдруг ему показалось, что черная точка, которую он заметил раньше, зашевелилась. Пальцы перестали дрожать, но сердце забилось сильнее, он ощущал его удары. Точка была не одна. Гришин отошел за дерево и стал наблюдать.

Жуков, возвращаясь, тоже заметил движущиеся точки; нагибаясь и прячась в кустарнике, он бегом бросился к своему отделению. Пулеметчики лежали не шевелясь и следили за приближающимися.

— Одиннадцать… — шепотом считал наблюдатель.

— Еще два… ух! Мать честная!.. тринадцать, четырнадцать… Работа будет… Еще трое…

Почувствовав рядом с собой частое дыхание командира, наводчик прошептал:

— Товарищ командир… семнадцать фигур.

Они приближались, отчетливо выделяясь на фоне белеющего тумана. Но вот, попав на фон кустарника, словно растворились в темноте.

Командир забеспокоился. Как быть? Если нарушители догадаются и напролом побегут через высоты, прикрываясь темнотой, — могут и проскочить некоторые. А может быть, они разобьются на две-три группы…

Раздумывать некогда. Жуков подполз к наводчику.

— Яковенко, ты здесь принимай гостей, а я с подносчиками их винтовками в лоб встречу, чтоб они не проскочили… Темно ведь…

Яковенко мотнул головой. Жуков и три подносчика скрылись в темноте.

Наступило томительное ожидание. Как ни старались пулеметчики заметить какое-нибудь движение, в темноте ничего не было видно.

Яковенко чувствовал, как сырость от локтей поднимается все выше и деревенеют пальцы.

Наконец справа на косогоре показался человек. Его было ясно видно на фоне неба… за ним второй и третий. Яковенко взял его на мушку, прошептав помощнику:

— На звезду…

Помощник установил прицел.

Передний остановился. К нему стали подползать остальные. Видимо, совещались. Враги были уже на советской территории.

Наблюдатель отполз немного в сторону и осторожно приготовил винтовку. Его помощь у пулемета была не нужна — наводчик сам видел цель.

Пограничники ждали.

16. Первым выстрел

Пограничники еле поспевали за Мазепой. Васильев то и дело успокаивал собаку.

— Тихо, Мазепа… Спокойно.

Следы шли по лесу. Неожиданно они свернули в сторону и вышли на дорогу. Здесь Мазепа закружился и заскулил.

— Ну, что он? — спросил начальник.

— След потерял, товарищ лейтенант… Ищи, Мазепа… ищи.

— Киселев, свет.

Зажгли электрические фонарики.

— Светите.

— Тут свежие следы колес, — освещая дорогу, сказал Киселев.

— Понятно. На телеге уехал. Этого я как раз и боялся, — сказал начальник, опускаясь на пенек. — Все подтянулись?

Бойцы тихо переговаривались. Вдруг Мазепа заворчал. Послышались шаги, и на дорогу вышел Маслов со своим отделением.

— Вот и встретились… След потеряли, товарищ лейтенант? — спросил Маслов.

— Да. Маслов, продолжайте двигаться на Кулики. Васильев с Мазепой пойдут с вами. За хутором прочешите лесок. Выйдите на высоту 133. В колхозе сообщите о побеге председателю, но колхозников не поднимайте. Пускай председатель звонит на линию. Возможно, бандит будет пробираться на станцию. Паспорт у него на имя Орлова. Предупредите, что у нарушителя моя шинель. И есть какой-то газ. Если нападете на след, противогазы в боевое положение. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант.

— Можно идти.

— Есть! — откозырял Маслов. — Ну, Мазепа, не торопись, собачка… Все будет в полном порядке. Отделение, за мной!

Отделение Маслова быстро пошло по дороге и скрылось в темноте. Начальник сидел, обхватив голову руками. Голова была тяжелая, в горле першило, а перед глазами все время прыгали светлые точки.

— Товарищ лейтенант, вам плохо? — спросил Киселев.

— Нет, нет… Я думаю вот о чем. На допросе я спросил: «Сколько людей сегодня ночью мы задержим?», а он ответил: «Никто за мной не идет»… Заметь, что я его не спрашивал, где они пойдут…

— Понимаю, товарищ лейтенант, — сказал Киселев. — Определенно, по его следам пойдут…

— Я тоже так решил.

Далеко за лесом раздался выстрел, словно хлопнул кнутом пастух.

Все насторожились.

— Это на четвертом, — сказал кто-то. — Там Гришин и Симонов сегодня…

Ждали второго выстрела, но его не было…

— Они идут по болоту, это ясно, — прервал молчание лейтенант. — Надо им ударить в тыл и отрезать путь к отступлению. Лощину за рощей знаете?

— Знаю, — сказал Киселев.

— Так, это самый короткий путь. Гришин продержится немного. В нашем распоряжении полчаса.

— Не успеть в полчаса.

— Надо успеть… — Лейтенант встал. — Если я отстану, командуйте сами. Товарищи, ну-ка, стометровкой… За мной, бегом…

Бойцы побежали за лейтенантом.

— Ну что же Яковенко-то?.. Неужели не успел?! — на бегу бормотал лейтенант.

Между тем на границе происходило следующее. Когда нарушители вошли в кустарник, Гришин потерял их из вида. Не зная, откуда ждать появления перебежчиков, он волновался все больше и больше. Гришин не знал, сколько прошло времени, как вдруг увидал, что по косогору прямо на него идет человек. Выждав немного, пограничник спокойно и уверенно крикнул:

— Стой!

Слабости как не бывало.

Человек остановился.

— Ложись! — скомандовал Гришин и, когда человек лег на землю, выстрелил в воздух.

Этот выстрел и слышал лейтенант.

…Яковенко понимал, что отделившийся от группы человек должен отвлечь внимание часового, а все нарушители в это время окружат часового и «снимут». Пулеметчик видел, как собравшиеся на косогоре тени поползли в сторону Гришина.

— Стой! Лежать на месте! — раздался вдруг голос Жукова.

«Вот, наверно, обалдели», — подумал Яковенко.

Один из лежавших приподнялся и бросил гранату. Сильный взрыв разорвал тишину.

— Огонь! — прошептал наблюдатель.

— Трошки обожди… оставим на закуску. Пускай они вход держат, а мы выход закроем, — ответил Яковенко вполголоса.

Один из нарушителей поднялся и побежал. Почти одновременно в разных местах прозвучали два выстрела, и человек упал.

— Готов? — спросил наблюдатель.

— Не знаю… Как они влипли — под перекрестный огонь.

Несколько минут нарушители лежали неподвижно, видимо, поняв, что нарвались на засаду. Внезапно они вскочили все разом и, пригибаясь к земле, побежали назад.

— Теперь мои… Куда удираешь?.. Куда?.. — прошептал Яковенко и нажал на рычаг. Пулемет послушно пропустил большую очередь.

Услышав взрыв гранаты, а за ним еще два выстрела, лейтенант ускорил бег. Его уже давно перегнали некоторые пограничники. Киселев бежал рядом. Он видел, что начальник плохо себя чувствует и может упасть. Догнав бегущего пограничника, он бросил ему на ходу: «Смотри за лейтенантом», и побежал скорей.

Но вот затакал пулемет, и невольно все сбавили шаг.

— Яковенко! — вырвалось у кого-то. Начальник крикнул:

— Киселев! Теперь в нашем распоряжении час…

— Скорым шагом, за мной! — скомандовал Киселев.

Вспышки выстрелов ослепили на некоторое время Яковенко, и он потерял цель.

— Двое кувыркнулись… Огонь! Давай еще!.. — шептал наблюдатель.

Яковенко снова нажал рычаг, и пулемет заработал.

— Хорош! Хватит! — во все горло закричал наблюдатель.

Яковенко отпустил рычаг, протер глаза и стал всматриваться в темноту. Нарушители, успевшие разбежаться в разные стороны, лежали на косогоре. Путь им был отрезан.

— Сдавайтесь! — где-то уже в другом месте крикнул Жуков.

Яковенко облегченно вздохнул. Командир жив.

17. Встреча

Минут за двадцать до первого выстрела на границе Ульяна окликнула старика:

— Отец… слышь, отец!

— Чего ты? — тихо отозвался Ипатыч.

— Бабы сказывали, что у Демьяновой остановилась какая-то из города.

— Ну так что?

— Может, она и есть? Не ошибка ли вышла?

— Вот придут — выяснят. Спи, — пробурчал старик.

Пойдя к спящей Баркан, Ипатыч прислушался к ее ровному дыханию. Ему все время казалось, что задержанная женщина не спит, а прикидывается спящей, выжидая удобного момента удрать. Постояв немного, дед вернулся к окну и стал заворачивать цигарку. За окном послышался окрик и грохот подъехавшей телеги.

— Стой, чертова…

Дед посмотрел в темноту. Лошадь на всем ходу наехала на забор, ударившись оглоблями. Приехавший соскочил с телеги, хлестнул лошадь вожжами, смачно выругался и направился к дому. К стеклу окна прислонилась усатая физиономия. Дед открыт окно.

— Здравствуйте, товарищ начальник, — приветливо сказал он, узнав пограничную форму.

— Ты почему с ружьем?

— Сторожу… вон лежит. Спит, не спит — не знаю.

— Кто лежит? — заглядывая в окно, спросил усатый.

— Нарушительница. До вашего прихода задержал.

— Вот как…

— Вы разве внучку мою не встречали?

— Я не вашего участка… Я преследую одного человека. Убежал с заставы. Вам не сообщали об этом?

— Никак нет, — по-военному ответил дед.

— Находится где-то в этом районе.

— Надо к председателю сбегать. Облаву устроить, — предложил Ипатыч.

— Подожди… успеем. Никуда не уйдет.

Военный отошел от окна. Через несколько секунд его шаги послышались в сенях.

— Ну, кого ты тут задержал? — спросил он, входя в избу.

— Да вот. Говорит — по фамилии Баркан. В Куликах, говорит, остановилась, а я здесь полсотни лет живу и не видел ее ни разу. Путала чего-то… Про заставу спрашивала. Сколько верст до границы, интересовалась.

— Так. — Райский достал маузер.

— Оружия у ней нет, мы обыскали, — предупредил старик.

Райский взял из рук Ипатыча ружье, осмотрел его и, усмехнувшись, поставил в угол.

— Старинная берданочка-то… Николаевская. Куда ее можно спрятать до утра? — показывая рукой на спящую, спросил Райский.

— Зачем прятать? — удивился Ипатыч.

— Нужно, — резко сказал Райский. — Ну, куда можно спрятать?

— В чулан разве, — нерешительно предложил дед.

— В чулан не годится. Нет ли у вас погреба?.. Это что? Подпол? Что у вас там лежит?

— Кой-какие продукты, — отозвалась с печки Ульяна.

Райский быстро подошел и заглянул на печку.

— Кто у вас в доме еще есть?

— Больше никого.

— Так. Ну-ка, голубушка, открой половицу-то… Туда мы ее и спрячем.

Ульяна, недоумевая, слезла с печи и открыла половицу. За окном послышался стон. Хозяева переглянулись.

— Никак стонет кто-то. Слышите?

— Кто стонет? Это лошадь фыркает.

— Нет, не лошадь, — возразил дед. Он сразу почувствовал неладное. — Ульяна, поди-ка посмотри.

Райский направил на них маузер и, загораживая дорогу к двери, сердито сказал:

— Садись! Ну, живо! Рядышком садитесь…

Ульяна повиновалась и села рядом с отцом. Сейчас они походили на снимающуюся пару, напряженно сидящую перед фотоаппаратом.

— Товарищ начальник, а что вы с нами так поступаете?

— Молчи! Я не начальник и не товарищ тебе. Вот что, старик. Жить хочешь? Ну, отвечай.

— Хочу.

— Тогда делай, что я говорю, а не то… — погрозил маузером Райский. — Где Звягины?

— Какие Звягины?

— Ты не знаешь Звягиных?

— Наших Звягиных? Так они же высланы.

— За что?

— Контрабандисты… кулаки…

— А ты здесь живешь? Купил, что ли, дом, или так подарили? За какие заслуги?

Старик подумал и с достоинством ответил:

— О моих заслугах у других спросите… Хвастать не умею.

— Так-так. А сколько домов в вашей деревне?

— Домов-то? А кто их знает, не считал.

— Не ври! Отвечай лучше…

— Ульяна, сколько домов у нас?

Ульяна молчала. Тогда дед начал, загибая пальцы, считать вслух:

— С края живет Федя маленький, потом Барсуковы, напротив живет сын его… три, значит…

— Чего ты на ружье свое поглядываешь?

В это время за окнами снова раздался стон. Райский забеспокоился.

— Ну-ка, давайте в подпол. Там досчитаете. А если кричать вздумаете, завтра похоронят. Давай живей. Нy-ка, хозяйка, за ним. Скорей, скорей! Пока я вам не открою, сидеть не шевелясь. Лезь, лезь, — подгонял он старика.

Ульяна и Ипатыч спустились в подпол. Райский захлопнул за ними тяжелую крышку и просунул в кольцо дуло берданки.

Диверсант торопился. Стоны Грохотова, лежавшего со связанными руками в телеге, могли привлечь внимание соседей. Он принялся расталкивать Баркан.

— Проснитесь… Эй, проснись!

Баркан открыла глаза.

— Что? Я Баркан, Раиса Семеновна, — щурясь от яркого света, сказала она.

— Вы задержаны?

— Да… как шпионка.

— Тем лучше. Вы туда или с той стороны?

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

Баркан надела очки, посмотрела на стоявшего перед ней человека и почувствовала, как волосы у нее на голове зашевелились. Она сразу узнала нарушителя, которого пограничник вел сегодня на заставу. Баркан застыла в испуге.

— Свой, свой, не пугайтесь, — усмехнулся Райский. — На эту шкуру внимания не обращайте. Овечья шкура. Вот что, мисс Баркан, — так, кажется? Это хорошо, что мы с вами тут встретились. Молите Бога за меня. Помогите-ка скорее мне перенести сюда одного человечка. Времени у нас мало. Пришлось задержаться на заставе. С минуты на минуту придут люди. Идемте.

Райский вышел… Баркан только сейчас начала приходить в себя… Бежать — было первой мыслью. Она соскочила со скамейки. Ноги плохо слушались, коленки подгибались от слабости… В дверь заглянул Райский.

— Ну, что вы застряли? Идите сюда.

— Сейчас… У меня, кажется, ботинки… Ботинки надеть.

— Поживей! — Райский закрыл дверь.

Надевая ботинки, Баркан заметила, что перепутала их, но переобуваться не стала. Вошел Райский.

— Готовы? — Его раздражала эта долговязая особа. — Я не понимаю, как вы работаете, если так боитесь формы, — глядя на ее дрожащие пальцы, сказал он.

Баркан послушно встала, пошла во двор и помогла перенести Грохотова.

— Заносите ноги. Теперь бросайте… Ничего. Надо привести его в чувство, — командовал Райский. — Дайте воды.

Баркан бросилась искать воды. Наступила на кочергу, стоявшую у печки, и получила сильный удар по колену. Эта боль немного привела ее в себя.

«Двум смертям не бывать, а одной не миновать», — решила Баркан. Нашла ковшик, зачерпнула из кадки воды и подошла к раненому.

18. Знакомые

Райский нагнулся к пограничнику, всматриваясь в лицо.

— A-а… старый знакомый. Вот и встретились… — Взглянув на ходики, выругался, не обращая внимания на женщину.

— Скоро одиннадцать… Да очухайся ты! — ударил он Грохотова.

— Что вы делаете? Он ранен, — робко запротестовала Баркан.

Райский посмотрел на нее тяжелым взглядом, прищуря глаза.

— Ну так что?

Баркан молчала. Она разжала зубы пограничника и влила ему в рот воды. Вода потекла по подбородку, за воротник гимнастерки.

Грохотов хотел расправить затекшие члены, но руки были связаны за спиной. Он открыл глаза.

— Вот, наконец-то! Отойдите…

Баркан отошла к печке и выпила из ковшика оставшуюся воду.

— Узнаешь? Нет? Мы сегодня с тобой в лесу встретились… Теперь положение изменилось.

Грохотов обвел глазами комнату и узнал знакомую обстановку. Райский стоял, закусив губы. Он рассчитывал на помощь Звягина, а теперь приходилось действовать одному. Медлить нельзя ни минуты.

— Быстро отвечай на два вопроса. Где расположен пост у болота? Понимаешь? — доставая маузер из кармана, спросил Райский.

— Понимаю.

— И пароль? Знаешь пароль на сегодня?

— Знаю.

— Говори… ну?

Пограничник посмотрел на Баркан, и на лице его появилось недоумение. Он перевел глаза на Райского.

— С матерью-то простился? — иронически спросил Грохотов.

— Ты что? Шутки шутить!? Отвечай на вопросы. Завесьте окно, — обратился диверсант к женщине, стоявшей у печки.

Баркан подошла к окну, не переставая думать о том, как бы незаметно удрать, но оставить измученного и раненого красноармейца на произвол этого бандита она не решалась.

— Будешь говорить? — нервничал Райский, поглядывая на часы.

— Поговорим. Ты сядь, не торопись.

— Пароль!

— На что тебе пароль? Шинель-то с чужого плеча. Не у нашего ли начальника свистнул? Эк, как тебе некогда. Днем ты поспокойней был.

Баркан подошла к раненому.

— Пароль ты не знаешь, — решил Райский.

— Знаю.

— Ты хочешь выиграть время. Не выйдет. Где расположен пост у болота?

— А карта у тебя есть? Как же я без карты покажу. Руки связаны к тому же… Ну, ладно. Так и быть, слушай. Пойдешь прямо, потом направо, потом опять прямо и как раз упрешься.

— Дурака валяешь? — прошипел Райский и ударил пограничника по лицу. — Если жить хочешь, говори. Ну?!.

Баркан с ужасом наблюдала за каждым движением Райского. Она плохо понимала их разговор, но когда бандит ударил пограничника, схватила из печурки нож.

— Будешь говорить… Ну? — кричал Райский.

— Видишь, вон электричество горит… Как ты полагаешь, что лучше: лучина, керосин или электричество?

— А, дьявол! — Райский в бешенстве ударил Грохотова маузером по скуле.

Голова пограничника мотнулась и беспомощно повисла.

В это время послышался далекий выстрел.

Райский подбежал к окну.

— Дайте ему воды… займитесь… я лошадь распрягу…

Бандит выскочил из избы. Баркан бросилась к Грохотову и ножом принялась разрезать веревки.

— Очнитесь, очнитесь… Он скоро придет… Очнитесь… Товарищ, я вас очень прошу… Ради Бога очнитесь, — бормотала она.

Наконец веревки были разрезаны. Баркан зачерпнула ковшик воды и опрокинула его на голову пограничника.

— Что?.. Где он?.. — прошептал пограничник, открывая глаза.

— Он распрягает лошадь… Он сейчас придет… Он меня принимает за свою сообщницу…

— Руки… Спасибо.

Большим напряжением воли Грохотов заставил себя приподняться, но сразу же сел.

— Нет, не могу… Сейчас, сейчас дайте пить… Когда он придет… его надо обезоружить. Ударьте его чем-нибудь… оглушите… — С трудом говорил боец.

— Я не умею…

— Его надо задержать… Не показывайте вида…

В сенях послышались шаги. Грохотов принял прежнее положение. В избу вошел Райский.

— Очнулся?

— Очнулся, — ответил Грохотов, боясь, что профессорша выдаст себя, если будет отвечать.

— Отойдите от него. Ну как, молодой человек? Будем говорить?

— Будем.

— Где пост?

— Пост расположен… в хорошем месте. Скрытно, замаскирован. В прошлом году я на этом посту сразу двоих бандитов задержал… вроде тебя, такие.

— Я тебя пытать буду, но ты мне скажешь!

— Не скажу.

— Тогда сдохнешь!

За окном раздался далекий взрыв гранаты. Райский вздрогнул. «Началось», — подумал он. Увидев, что Грохотов улыбнулся, бандит резко крикнул:

— Напрасно улыбаешься!

— Ваших бьют, — ответил пограничник.

Райский с ненавистью посмотрел в глаза Грохотову. Если он на заставе не убил лейтенанта, то только потому, что не был уверен в исходе операции и не хотел до конца выявлять себя. Теперь же, когда на границе загремели выстрелы и пролита кровь, остерегаться и церемониться нечего.

Райский поднял маузер и прицелился в пограничника, но выстрелить не успел. Баркан кочергой ударила бандита по руке. Маузер выпал. Баркан схватила его и передала Грохотову:

— Берите скорей… берите…

Пограничник взял револьвер, Баркан убежала за печку.

— Руки вверх… Ну, стреляю!

Райский, кривясь от боли, поднял руки.

Увидев выглядывающую Баркан, он сквозь зубы сказал:

— Предательница… язва…

Грохотов, облокотившись одной рукой о стол, держал бандита на мушке. «Если буду терять сознание — убью», — решил он.

— Обыскивайте.

— Я не могу… лучше убейте его… — отозвалась Баркан.

— Где старики?

Половица, на которой стоял Райский, заходила под ударами.

— Здесь… здесь, Андрюша, — послышался голос старика.

— Живы? Обыскивайте скорей… у него еще есть оружие…

Баркан боязливо подошла к Райскому. Ей казалось, что он, как хищный зверь, кинется и разорвет ее в клочья. Осторожно засунув руку в карман шинели, она вытащила браунинг. Переходя на другую сторону, Баркан на мгновенье стала между нарушителем и пограничником. Райский стремительно схватил ее за руки и, прикрываясь ею, стал пятиться к двери. Грохотов поднялся и, шатаясь, хотел зайти сбоку. В тот момент, когда Райский выпустил полумертвую от страха женщину и выскочил за дверь, боец выстрелил, но выстрела не последовало — маузер был разряжен. Грохотов бросил его на пол и, собрав последние силы, кинулся к окну.

— Румба!.. Сюда!.. Румба!.. — свистел боец своей любимице.

Баркан металась по избе.

— Убежал… ай, убежал!.. Что делать?

Грохотов видел, что Райский ничего не мог поделать с лошадью. Он свистел, понукал, хлопал по спине рукой, бил каблуками, но лошадь крутилась на одном месте, вскидывая передние ноги, фыркала и не понимала, чего от нее хотят.

С границы доносился треск перестрелки. Послышалось ровное таканье пулемета. Деревня просыпалась. В окнах зажигались огни. Райский соскочил с лошади, взял из телеги свой чемодан, подбежал к изгороди, перелез и скрылся в темноте.

Баркан не знала, что делать. Она видела в окно, как убежал бандит. Заметив, что пограничник лежит без сознания на подоконнике, подхватила его под руки, с трудом перетащила на кровать и открыла крышку подпола. Старик и Ульяна вылезли и бросились к Грохотову.

— Андрюша… голубчик… — Ульяна захлопотала около зятя.

— Дедушка, ружье заряжено? — тормошила старика геолог.

— Заряжено.

— Где нажать, чтобы выстрелить?

— Что? Нажать? Чего нажать? — не понимал дед. — Не здесь… не здесь… вот где нажать… только сперва надо курок взвести.

— Я догоню его, — прошептала геолог и выбежала из комнаты с ружьем.

— Куда ты?.. Стой!.. — крикнул дед.

— Помогай. Да не суетись ты, воин!.. — прикрикнула на него Ульяна, перевязывая Грохотова.

19. По следу

Отделение Маслова с тревогой прислушивалось к доносившейся перестрелке. Когда затакал пулемет, Левин сказал командиру:

— Товарищ командир, слышите? Бой идет. Стреляют.

— Стреляют, — невозмутимо отозвался Маслов.

— Может быть, и нам туда махнуть?

— А приказание лейтенанта кто выполнять будет? Или отпустить этого Орлова на все четыре стороны? — отозвался командир.

Баркан бежала недолго. Левую ногу жал правый ботинок. У опушки леса на дороге она остановилась; ощупью нашла пенек и села переобуться.

Раздался громкий лай, и собака, которую держал пограничник, подбежала к Баркан. Не успела геолог сообразить, что случилось, как в лицо ей ударил свет фонаря и послышался приветливый возглас:

— A-а, товарищ профессорша! Вы чего тут делаете с ружьем?

Баркан при виде пограничника растерялась от счастья.

— Я очень рада… Вы так кстати… — произнесла она, задыхаясь от волнения.

Она торопливо рассказала о страшной встрече, о раненом пограничнике, фамилии которого не знала, и, наконец, о побеге нарушителя.

— Куда он побежал? — спросил ее Маслов.

— Туда… по полям… — Баркан показала рукой направление.

— Понимаю… А ну-ка, наперерез… Пешком, говорите, побежал?

— Пешком… лошадь закапризничала.

— Понимаю. Это наша Румба. За мной! — скомандовал Маслов. — Мазепа, вперед!

Пограничники подлезли под проволоку, которой были огорожены поля, и скрылись в темноте.

Баркан, глядя им вслед, почувствовала, как с плеч у нее свалилась громадная тяжесть.

Она переобулась, встала и огляделась. Юбка была порвана. «Это когда я перелезала через изгородь», — подумала Баркан. Только сейчас она поняла, в какой страшней переделке пришлось ей быть. «Ну, а если бы я его догнала? Что бы я сделала? Он задушил бы меня, как воробья».

Постояв некоторое время на дороге, Баркан подняла берданку, круто повернулась и зашагала к деревне. Постепенно она начала успокаиваться. Все, что произошло с ней недавно, казалось ей чем-то ненастоящим. Не то она видела это в театре, не то во сне, не то где-то читала. Увидев первые дома, Баркан остановилась в недоумении. Ведь это же и есть Кулики. Значит, девочка ее обманула. Странно, как она раньше знакомых мест не узнала. Ну, конечно, пришли они к деревне с другого конца.

Проходя по деревне, Баркан увидела группы людей, они стояли у домов и о чем-то оживленно беседовали. Вот и ее дом. Раиса Семеновна вошла в комнату, зажгла лампочку. Хозяев дома не было. Она снова вышла на улицу.

— Товарищи, не видали Анны Петровны Демьяновой или Любы, ее дочери? — спросила Баркан, подойдя к колхозникам, стоявшим у соседнего дома.

— Нет.

— А что у вас случилось?

— Слышишь, стреляют? Бой на границе идет, — ответил тот же голос.

— Бой? — переспросила Баркан.

— Тревога-а! — раздался крик в конце деревни.

Люди засуетились и бросились по домам. По улице бежал молодой парень, крича во весь голос:

— Тревога-а! Собираться у лавки. Тревога!

Баркан не знала, где находится лавка, но пошла за обгонявшими ее людьми. Крестьяне с ружьями выбегали из домов, на ходу застегивали пальто и подпоясывались. Хлюпая по грязи, проскакали несколько верховых.

Лужайка, на которой сейчас собирались колхозники, находилась около кооператива, посредине деревни. Здесь же стояла давно закрытая церковь, — ее должны были переделывать под дом культуры, а колокольню уже сейчас приспособили под парашютную вышку.

Баркан, стоя на лужайке, с удивлением слушала военную команду:

— Первый взвод, сюда!

— Связисты, стройся!

— Второй взвод, становись!.. Принять влево.

Баркан увидела, как темные группы людей выстраивались в правильные квадраты.

— По четыре становись!

— Товарищ командир, противогазы раздавать?

— Нет, на телегу положите, — ответил густой бас.

«Совсем как в армии», — подумала Баркан. Правда, здесь все несколько шумливей и суматошней, чем на заставе. Среди мужчин в строю было много женщин. Баркан захотелось стать в ряды.

— Смирно! В походную колонну… направляющий первый взвод, — командовал бас. — Рота, шаго-ом марш!

Группы зашевелились. Сначала они потоптались на месте, затем постепенно вытянулись в длинную колонну. Какая-то женщина затянула песню, но на нее разом прикрикнули несколько человек.

— Отставить песню! Смотреть под ноги! Не разговаривать! — крикнул бас с такой силой, точно он командовал полком.

Баркан некоторое время шагала рядом, но, поравнявшись со своим домом, остановилась. Вряд ли она может быть полезна в боевой обстановке: стрелять она не умеет, перевязывать тоже. И Баркан решила пойти в дом, где ее задержали, узнать, как там дела.

Издали доносилась стрельба. Стреляли редко. Помолчат, помолчат и вдруг торопливо защелкают, точно заспорят. Иногда в общий спор выстрелов ввязывался пулемет.

Баркан поймала себя на том, что выстрелы больше не пугали ее. Что это? Привыкла она, или притупились чувства от пережитого?

В доме она нашла одну Ульяну. Ипатыч и Грохотов уехали на заставу. Женщина очень волновалась. До сих пор не было дочери. Хотя Грохотов и успокаивал ее, сказав, что, наверное, Катюшка при встрече с бандитом соскочила с телеги и убежала обратно на заставу, но ведь это была только догадка. Раиса Семеновна осталась ждать возвращения Катюшки и деда.

20. Бой

Обстановка на границе складывалась не в пользу пограничников.

Двое часовых и пулеметное отделение против семнадцати нарушителей, вооруженных маузерами и гранатами, днем были бы силой, а сейчас вести бой мешала темнота.

Пулемет Яковенко работал без отказа, но стрелять приходилось наощупь, по направлению.

Мушка и прорезь прицела у пулемета и у винтовок сливались с темнотой.

— Лежат? — шептал помощник пулеметчика.

— Лежат… чтоб им повылазило… — ответил Яковенко, не спуская глаз с силуэта возвышенности. — Ползком будут перебираться… Эх, не упустить бы…

Яковенко совсем забыл про опасность, его охватил азарт охотника, и, не обращая внимания на свистящие пули, он поминутно выглядывал из-за щита.

— Расползлись… бисово отродье… — ворчал пулеметчик.

— Яковенко, а чего они ждут?

— А кто их знает.

— Они подкрепления ждут.

— Не-е… откуда подкрепление?

— А вдруг это война? Вдруг за ними армия идет?

— По болоту-то?

— Ну по болоту батальон вполне пройдет, со щитами…

— Пускай пойдут, — будем биться.

Внезапно Яковенко отпустил ручки пулемета и ткнулся головой в дерн.

— Ты что? Яковенко!.. Слышь!.. Ранили?..

Яковенко молчал. Помощник затормошил его…

— Пусти… — И помощник потянулся к пулемету.

— Не-е… голова закружилась трошки, — сквозь зубы сказал Яковенко, отстраняя помощника.

— Ранили?

— Не… так. Готовь новую ленту. Много в этой осталось?

— Штук двадцать.

— Сейчас мы их потратим… вон ползет… Куда, куда?.. — шептал он и пропустил оставшуюся ленту. Фигура кубарем скатилась вниз. Яковенко быстро перезарядил пулемет и стал напряженно ждать. Шея у него онемела, голову повернуть было больно…

«Контузили», — подумал пулеметчик.

…Гришин лежал около дерева и изредка стрелял. Он быстро понял обстановку. Слева пулемет отрезал нарушителям путь к отступлению, а его задача не дать перебежать высоту, которая могла бы прикрыть нарушителей от пулемета. Шагах в десяти лежал Симонов.

— Гришин, Гришин, — послышался сзади шепот командира пулеметного отделения.

— Я.

— Патроны есть?

— Есть.

— Так и держи, только после двух-трех выстрелов место меняй. Понял? Я пойду к пулемету, чего-то они в его сторону ползут. Держись крепче, браток. Не выпустим, все равно… Так место-то меняй обязательно.

— Есть.

Впереди показалось подозрительное черное пятно. Гришин выстрелил, перезарядил и снова выстрелил. Приподнялся, нагнулся и, прячась за деревья, побежал вправо…

— Симонов, меняй место, — бросил он на ходу своему подчаску.

Пробежав шагов пятьдесят, Гришин наскочил на пень и устроился за ним. Место оказалось еще удобнее. Охраняемая высота четко вырисовывалась на фоне тумана. Совсем близко от него лег Симонов.

— Гришин, — тихо окликнул он товарища, — здесь даже видней…

Но не успел пограничник ответить, как недалеко от них ахнул взрыв. Они повернули головы и поняли, что граната была предназначена для них.

«Вот зачем нужно менять место», — подумал Гришин.

Когда у врага отрезаны все пути и надежды на спасение почти нет, в такие моменты враг лезет напролом, забывая обо всем на свете. Это понимал Жуков и чувствовал, что такая минута наступает. «Они бросятся в атаку на Яковенко и закидают его гранатами», — думал он, перебегая на новое место. Нарушители стреляли часто и беспорядочно. То тут, то там вспыхивали огоньки выстрелов. Сил засады враги не знали, но предполагали, что пограничников значительно больше. Пограничники часто меняли места, и стрельба велась из многих точек, это сбило нарушителей с толку. Добежав до пулемета, Жуков скомандовал:

— Яковенко, переменить позицию. Живо!..

Он взялся за хобот пулеметного станка и потянул его.

— Не разряжай. Влево иди… влево…

Яковенко подхватил пулемет на руки.

Помощник вытащил из коробки часть ленты и побежал рядом.

Жуков метнулся в сторону и лег.

— Стой! — крикнул он что было силы.

Выстрелы замолкли.

— Сдавайтесь! — также громко предложил Жуков. Наступила тишина. Но вот из темноты заговорил кто-то густым басом на чистом русском языке:

— Где мы находимся?

— В Советском Союзе, — крикнул Жуков. — Сдавайтесь, а не то хуже будет.

Снова молчание.

— Мы заблудились, — прервал тишину бас. — Предлагаем прекратить стрельбу и дать возможность нам вернуться назад.

— Это вы дяде расскажите. Сдавайтесь!

— Если вы обещаете вернуть нас назад.

— Министр ваш пускай хлопочет. Сдавайтесь!

— Просим десять минут для решения.

— Десять минут — можно, — согласился Жуков. Командир до боли в глазах всматривался в темноту. Еле заметные фигуры зашевелились. Они чего-то задумывают. Жуков понял: согласие на десять минут перемирия было ошибкой.

— С места не сходить! — крикнул он, заметив, что движение у неприятеля усилилось.

Прошло минут семь. Вдруг одна за другой ухнули гранаты за спиной Жукова, там, где раньше находился пулемет. Третья разорвалась почти рядом, забросав грязью командира. Четвертая, пятая… Защелкали выстрелы. Нарушители бросились напролом. Не обращая внимания ни на пулемет, ни на сильный огонь, они кидали гранаты, рассчитывая произвести панику и перебежать возвышенность.

«Ушли… прорвались», — подумал Жуков, лихорадочно обтирая лицо, залепленное грязью. Стреляли отчаянно. Жуков не мог понять, откуда столько стрельбы. Вдруг до его слуха долетел знакомый голос Киселева:

— Назад! Ложись!.. Огонь!

«Наши пришли…» — обрадовался командир и вскочил на ноги.

Нарушители, не добежав до вершины, покатились вниз, в лощину, на старое место.

Жуков бросился к пулемету.

— Номер не удался, — пробормотал Яковенко, заметив фигуру командира.

— Фомичев, беги на пост… там начальник, скажи — для связи. Узнай, какие приказания будут… — обратился Жуков к помощнику пулеметчика и, когда тот встал, заменил его у пулемета. — Разомнись, голуба… бегом, бегом… да пригибайся…

Лейтенант повел наступление, сжимая кольцо вокруг нарушителей. Переменив позицию пулемета и заняв беспокоившую всех высоту, он правым флангом стал отжимать разбежавшихся по всему полю нарушителей. Принесли двух раненых. Обыскав их и наскоро наложив повязки, лейтенант написал записку и отправил Симонова на заставу.

На предложение сдаться нарушители ответили огнем. Снова завязалась упорная перестрелка, но опасность прорыва была ликвидирована.

21. Лазарет

В канцелярии заставы писарь Лебедев сидел у телефона и сообщал в комендатуру чуть ли не о каждом выстреле.

— Алло! Париж… Опять ружейная стрельба. Нет… пулемет молчит. Вот… пулемет заработал. Погоди-ка… Кажется, граната ухнула. Нет, не снаряд. Я знаю… Снаряд с треском рвется. Стихли. Что? Политрук? Политрук минут пятнадцать как ускакал к болоту. Грузовик за ранеными отправляем. Можешь быть спокоен… Если Яковенко стреляет, будут и раненые.

По двору, в склад и обратно, бегали девушки с тюфяками, с кроватями. Из коридора доносился голос старшины:

— Эх-эх, помощнички! Таня, командуй. Кто подметет пол? Осторожно, Нюра, не зашиби.

В ленинском уголке оборудовался временный лазарет. Старшина мобилизовал девчат, и они с готовностью принялись за дело. Разбились на две группы; одной командовала Таня, другой — сам старшина.

— Проветрить надо, — распоряжалась Таня. — Зина, открой окна.

Открыли окна.

С чемоданчиком в руках вошла Варвара Кузьминична.

— Это что за девушки?

— С вечеринки остались. Добровольцы.

— С корабля на бал попали, значит… то есть, наоборот. Ну, кончайте скорей.

Девушки быстро убрали скамейки, постлали койки и окружили врача, ожидая новых распоряжений. Варвара Кузьминична, надев халат, неторопливо вынимала пузырьки, инструменты, бинты и раскладывала все на столе.

— Девушки, кто из вас крови не боится? — спросила врач. — Ну, что ж вы молчите?

Девчата замялись.

— Я братишке руку перевязывала, когда он косой обрезал, не боялась, — отозвалась Таня.

— Как тебя зовут?

— Таня.

— Хорошо. Еще кто?

— Я не боюсь. Меня Зиной зовут, — выступила вперед девушка.

— Вот что, Таня и Зина. Идите на кухню и мойте руки, но мыть надо щеткой с мылом, горячей водой. Когда вымоете, ни к чему не притрагивайтесь. Понятно? Остальные шагайте в склад, там получите халаты. Старшина, халаты всем и запасных десяток. Перевязочный материал пришлите.

— Есть. За мной, девчата.

Оставшись одна, Варвара Кузьминична зажгла спиртовку и поставила кипятить инструменты. Таня вернулась с двумя большими тазами.

— Поставь сюда. Так. Хорошо.

С границы донеслась частая перестрелка.

— Во как! Не бойся, девушка. Смотри на меня.

Врач оглянулась. У Тани по щекам катились крупные слезы.

— Ты что, девочка?

— Его убьют… — прошептала Таня.

— Э-э-э… вот оно что! — догадалась Варвара Кузьминична. Привлекла к себе девушку и обняла ее. — Не надо, не надо… Никогда прежде времени не волнуйся. Разве что-нибудь случилось? Они там великое дело делают. Родину защищают. А тут слезы… Слезы для них оскорбительны.

— Так я же понимаю…

— Иди-ка лучше руки мой… Как следует. Иди, иди.

Таня ушла.

Варвара Кузьминична проводила девушку ласковым взглядом и подошла к столу.

В лазарет, шумно переговариваясь, вошли в халатах девушки, и в комнате сразу стало белей и как будто светлей.

22. На четвертом посту

У Гришина от усталости и напряженного вглядывания в темноту прыгали перед глазами разноцветные звездочки и мешали наблюдать. Наступившая тишина казалась тяжелой, она придавила людей к земле — не встать.

Гришин прислушался, закрыв на минуту глаза. Рядом на сосне поскрипывал жук-дровосек, в стороне пугливо пискнула птица. Сбоку послышались осторожные шаги и топот:

— Гришин… Гришин…

— Сюда, Симонов, — отозвался вполголоса часовой.

Две тени направились к нему и легли по бокам.

— Это кто? — спросил Гришин.

— Я, Крокет, я на грузовике приехал.

— A-а… ты зачем?

— Где начальник?

— Начальник влево.

— Не стреляют? — глядя на черневшую внизу лощину, спросил повар.

— Какое стрелять, — теперь, наверно, мечтают, как бы лататы задать, — ответил часовой.

— Много их в живых-то осталось?

— Не знаю.

— Я к лейтенанту пойду, — сказал Крокет и, прячась за деревьями, скрылся в темноте.

— Смотри, Симонов… я что-то ни черта не вижу, — тихо проговорил Гришин. Он закрыл глаза и положил голову на приклад винтовки.

— Ничего не видно… Лежат?..

— Лежат. В лощину их загнал начальник, — не поднимая головы, ответил часовой.

— Внимание! — раздался слева голос лейтенанта.

Гришин поднял голову. Звездочек перед глазами уже не было.

— Предлагаю сдаться, — продолжал лейтенант. — Вы окружены и никуда не уйдете.

Нарушители молчали.

— До утра будем лежать… не сдаются, — сказал Гришин. — Неужели еще надеются?

Справа раздался треск веток. Бойцы насторожились. Прямо на них шла группа людей. Еле слышно звякала разматывающаяся катушка. Кто-то тянул провод телефона.

— Кто идет? — спросил Гришин.

— Свои, — отозвался из темноты голос политрука. — Где начальник?

— Начальник слева.

Когда группа людей подошла к лежащим, Гришин узнал в одном из них помощника коменданта участка. Это был высокий, худощавый, с большими пушистыми усами человек. Красноармейцы его любили, но немного побаивались: он иногда задавал неожиданные вопросы, проверяя знания бойцов, и плохие ответы вышучивал так, что все покатывались со смеху. А не ответивший боец стоял красный, искренно желая провалиться сквозь землю, и уж в другой раз непременно отвечал на «отлично».

Помощник коменданта огляделся и, нагнувшись к лежавшему бойцу, спросил:

— Как ваша фамилия?

— Гришин, боец третьего взвода, первого отделения, товарищ капитан, — тихо ответил часовой.

— A-а… узнали. По каким признакам узнали?

— По росту, товарищ капитан.

— По росту… так, так. Да, рост у меня выше нужного, ростом родители наградили, не постеснялись, — говорил капитан, внимательно оглядывая местность.

Гришин чувствовал, что капитан, разговаривая с ним, думает совсем о другом.

— Ну, а что противник?

— Молчат, товарищ капитан.

— Так. Молчат. Соли на хвост насыпали, они и замолчали. Я останусь тут, — решил капитан. — Мы тут с Гришиным командовать будем. Товарищ политрук, найдите лейтенанта, передайте, что я здесь, и узнайте, не вызвать ли помощь.

Политрук и разводящий с тремя красноармейцами ушли, а связист занялся установкой телефона.

— Слышал, Гришин? — сказал Симонов. — В случае чего артиллерию могут вызвать.

— Чего они ее будут вызывать? Это все равно, что из пушки по воробьям стрелять… Вот если б полк перешел границу, ну тогда да.

— Это, знаешь, воевать можно. Помнишь, как-то лейтенант на комсомольском собрании говорил, что в случае войны нам недолго придется держать неприятеля, сразу же подойдут наши. Теперь я это на практике знаю… — говорил Симонов.

Вскоре послышались шаги, и из темноты вынырнул пограничник.

— Товарищ капитан, лейтенант сказал, что мы с противником справимся своими силами.

— Ну, хорошо. Можете идти.

Пограничник откозырял и ушел влево. Капитан стоял, всматриваясь в сторону неприятеля.

— Вы бы присели, товарищ капитан, вон за тот пенек. А то вдруг стрельбу откроют.

— Вы думаете, меня заметят? Нет, они меня за ствол сосенки принимают, а в сосенку стрелять нет смысла… Убитые, раненые есть?

— Не знаю, товарищ капитан… У них-то наверное есть, — шепотом ответил Гришин.

— У них есть… Так… Выходит, что сегодня вы массу народа задержали.

— Как это я?

— Ну как же, они на ваш пост наскочили. Ну, значит, все ваши, — шутливо сказал капитан. — Раньше-то задерживали?

— Нет. Первый раз, товарищ капитан.

— Смотри, — побежали, — зашептал Симонов.

Ночную тишину разорвали винтовочные выстрелы, затакал пулемет. Капитан прилег за пенек, достал из кобуры револьвер и открыл стрельбу по бегущим нарушителям.

Это была последняя попытка уйти из окружения. Диверсанты, отстреливаясь, бежали напролом один за другим к болоту, но, выбежав на высоту, падали и скатывались вниз.

— Ого! Вот пулемет им соли-то сыплет! Кто стреляет? — спросил капитан.

— Яковенко стреляет, — громко ответил Гришин.

— А, земляк стреляет. Знаю.

— Сда-а-аемся!.. — закричал бас.

— Прекратить огонь! — раздался в ответ голос лейтенанта.

Снова наступила тишина. Внизу кто-то стонал протяжно и плаксиво, так стонут не от боли, а от бессильной злобы.

— Будем считать, что конец, — поднимаясь и пряча в кобуру револьвер, промолвил капитан.

— Товарищ капитан, вы меня слышите? — раздался голос лейтенанта.

— Слышу. Продолжайте действовать по своему усмотрению.

— Есть. Киселев! — крикнул лейтенант.

— Я! — ответил из темноты командир отделения.

— Возьмите своих бойцов, спуститесь в лощину, обезоруживайте нарушителей и по два отводите к опушке.

— Есть! — весело ответил голос Киселева.

— Всем остальным смотреть внимательно, — приказал лейтенант.

— Здесь раненых много! — крикнул внизу бас.

— Раненых на грузовик. Сами понесете… Киселев, вы слышите?

— Есть раненых на грузовик. Где он стоит, товарищ лейтенант?

— Там же, на опушке.

Началось разоружение.

Вскоре начальник пришел к четвертому посту.

Капитан говорил по телефону со штабом.

— Точно могу сказать только то, что все кончено. Сдались. Позвонит сам с заставы. Не успел поставить телефон, и уже сматывать… Сматывайте, товарищ связист, — передавая трубку связисту, сказал капитан и поздоровался с лейтенантом.

— Быстро ты с ними разделался… Что это руки у тебя липкие?

Лейтенант достал фонарь и осветил руки.

— Кровь. Ранен? — с тревогой спросил капитан.

— Нет… Это не моя кровь. Один из моих героев сунулся меня спасать, ну и угодил под пулю, пришлось его вытаскивать. Давно здесь?

— Да нет. К шапочному разбору, как говорится. Потери есть? — серьезно спросил капитан.

— Двое ранено.

— У меня машина там, отправляй скорей.

— Они уже на грузовике.

К группе командиров подошел Киселев и доложил, что грузовик с ранеными можно отправлять.

— Заканчивайте операцию, — сказал капитан начальнику заставы, — а я пойду. — И большая фигура капитана растворилась в темноте.

Лейтенант дал дополнительные распоряжения об осмотре местности и ушел отправлять грузовик. На четвертом посту остались часовые.

— Собирай-ка стреляные гильзы, — хозяйственно сказал Гришин, шаря вокруг себя рукой.

— До свету надо подождать — не видно их в траве.

Внизу послышался протяжный стон и голос:

— Лежи, лежи — мы донесем. Заварили кашу — теперь и расхлебывай…

— Это говорит Жуков, пулеметчик, — узнал голос Гришин.

— А вот Маслова что-то не слышно. На заставе говорили, что он за диверсантом гонится, — сказал Симонов.

Фонарики маячили в разных местах и раздражали Гришина. Он с нетерпением ждал, когда все уйдут и он останется на посту один охранять родину от непрошеных гостей.

23. Раненые

В лазарет начали поступать раненые. Первой принесли Катюшку. Варвара Кузьминична сняла повязку и осмотрела рану.

— Ага. Кость цела…

— Доктор, скажите… она не умрет? — спросила Валя.

— Чтоб я не слышала здесь таких слов. Вы кто такая?

— Это моя сестра, — сказала Валя.

— Ага… Держите-ка ее за плечи, — стараясь сгладить свою резкость, сказала врач. — Ее ударили чем-то тупым… Ничего, ничего, до свадьбы заживет. Дайте бинт и йод. Да не все… не все… Таня.

Таня принесла бинт.

— Принеси горячей воды…

Девушки кинулись к дверям.

— Я сказала — не все. Нюра, ты командуй, за старшую будешь.

Нюра, рослая, голубоглазая девушка, от неожиданного назначения растерялась, пригладила волосы и, покраснев, как маков цвет, ткнула пальцем в соседку.

— Ты сходи, Шура… сходи за водой.

Шумно вошел старшина и доложил:

— Полный порядок. Какие еще будут приказания?

— Цыц… тихо ты, — оборвала его врач. — Чего кричишь? С этой секунды здесь тишина! Убирайся на все четыре стороны. Когда надо будет — позову.

— Есть на все четыре стороны, — прошептал старшина и на цыпочках вышел.

Катюшка пришла в себя.

— Я разве в больнице? — спросила она и, узнав Таню, удивилась. — Ты разве доктор?

— Молчи, молчи, детка, — успокоила ее Варвара Кузьминична. — Если будешь лежать спокойно, скоро поправишься. Постарайся уснуть. Головой не крути. Разденьте ее.

— Докторша, мы тут вам пришли помогать, — сказала Анна Петровна.

— Не много ли народу-то будет?

— Нет, уж ты не гони, — запротестовала колхозница. — У меня опыт есть. Я в гражданскую войну этих ран перевязала — не сосчитать. А это дочка моя, в санитарном кружке занималась.

Варвара Кузьминична посмотрела на женщин и приветливо сказала:

— Хорошо. Садись и жди, и дочка тоже.

Мать и дочь сели на скамейку у двери.

— Значит, я раненая, — тихо сказала Катюшка. — Как Чапаев. Я потому что живучая, потому и живая.

— Опять разговоры? — улыбнулась врач. — Лежать спокойно.

…Валю очень волновал вопрос, где Грохотов. Она хотела бежать в Кулики, но что там ей могут сказать? Спросить Катюшку о муже ей не позволили. И, расстроенная, Валя вышла за ворота. Вблизи затарахтела телега, и скоро Валя услышала знакомое «ну-у»… Лошадь остановилась, и с телеги кряхтя слез дед…

— Дедушка, — бросилась к нему Валя, — где Андрей?

Из телеги поднялся Грохотов. Все лицо его было замотано белыми тряпками.

— Ничего. Все в порядке… Это теща меня замотала, — опираясь на плечи Вали, успокаивал Андрей. — Скорей к начальнику.

Все трое прошли в канцелярию. Старшина выслушал сообщение раненого и отправил его в лазарет.

— Кто такой? Не разберешь. Грохотов! Что у тебя, голубчик? — захлопотала Варвара Кузьминична, усаживая его на койку и разматывая тряпки.

— Перевязочку надо… голова немного треснула, — сказал Грохотов, пытаясь улыбнуться.

— Даже треснула? Ложись-ка…

— Нет, ничего, Варвара Кузьминична, вы только перевяжите… А так я чувствую себя хорошо.

— Не разговаривай… Таз. Воды. Йод. Бинт, — командовала врач.

Спорить было бесполезно, и Грохотов подчинился.

— Я тебя с этой трещиной положу, герой… А скула-то что распухла? Красив, нечего говорить. Где тебя били?

— У тещи на квартире, — улыбнулся пограничник.

— Ну-у? Теща била?

— Нет, что вы… Один добрый человек бил. Утром я его задержал, ну а вечером он со мной рассчитался.

— А вы что тут стоите? — спросила врач. Валю. — Та была сестра, а это, может быть, брат?

— Нет. Муж…

Варвара Кузьминична недоверчиво посмотрела на обоих.

— Так. Вся семья, значит, в сборе. Ложись-ка сюда, красавец. — Она указала Грохотову на койку рядом с Катюшкой. — Ну, а вы сиделкой будете, — сказала врач Вале.

Катя, не поворачивая головы, потянула пограничника за рукав.

— Андрюша! Это я… Катюшка. Я живая.

— Молчи, молчи, егоза, — увещевала врач.

— По одному делу ранены. Бандитом, — улыбнувшись Кате, сказал Грохотов. — Терпи, Катюшка, атаманом будешь.

— Оно и видно, что по одному делу, — осматривая и промывая на затылке рану, заметила врач. — Чем ударили?

— Рукояткой маузера… Ловко он это умеет.

— Расчет простой… Понимающий человек бил, анатомию знает.

Грохотова перевязали. Валя заняла место сиделки между кроватями мужа и Кати.

Дед распряг лошадь, отвел на конюшню и сдал ее дневальному. Домой уходить не хотелось. Надо было повидать Катюшку. Валя сказала, что она в лазарете.

Дед вышел за ворота, сел на скамейку, достал кисет и стал завертывать цигарку.

— Ты что, отец? — спросил стоявший у ворот пограничник.

— Хочу подождать… Внучка у меня тут лежит, — может, домой позволят увезти.

— Ты из Куликов?

— Из Куликов, товарищ. Ночка-то какая выдалась! — сказал дед, глядя на звезды.

— И не говори, — не понял боец восклицания старика. — Второй год на заставе служу, а такая ночь впервые… Что с Грохотовым-то?

— Ничего, заживет. Подранен немного. Закуривай, товарищ.

Пограничник подсел к старику.

— Нельзя. Я на дежурстве.

— А разговаривать разрешают?

— Разговаривать можно. Ты ему дедом приходишься, что ли?

— Дедом.

— Знаю. Он рассказывал про тебя. 184 года, говорит, деду. Верно это?

— Верно.

— Скажи, пожалуйста, — поверил пограничник. — 103-летнего старика видал, а 184 годов еще не приводилось встречать.

— Да я смеюсь, — сознался первый раз в жизни дед. — Разве можно столько прожить.

24. Конец Райского

Райский бежал по полю, с трудом вытаскивая ноги из рыхлой земли. Сквозь стиснутые зубы поминутно вырывалась ругань, похожая на стон. Издалека доносился собачий лай. Впереди чернело строение. Добежав до него, бандит остановился. Это был сарай. Дальше бежать не было сил. Ноги дрожали от усталости и напряжения. Райский повалился на лежавшие у стены снопы и в бессильной злобе оборвал крючки шинели. Перестрелки больше не было слышно. «Неужели ушли обратно?» — подумал он.

Вблизи послышался лай. Райский вскочил. Это его конец! Что делать? Он торопливо открыл чемодан, достал чулки, обмотал ими лицо и принялся вокруг сарая разбрызгивать жидкость из флаконов, отбрасывая далеко пустые изящные бутылки.

— Уничтожить, заразить проклятую землю, — шептал Райский.

Неожиданно из полурассветной мглы вынырнул пограничник с собакой. Бандит вбежал в сарай и зарылся в снопы. Панический страх охватил его, хотелось запрятаться глубже. Зубы стучали как в лихорадке.

Васильев сдерживал собаку. Мазепа чувствовал близость врага и рвался вперед. Маслов с отделением отстали метров на двести. Васильев приближался к сараю.

— Спокойно, Мазепа, тише… — успокаивал он собаку. Вдруг собака заскулила и, фыркая, замотала головой. Лапой она била себя по носу, точно хотела согнать надоедавшую муху. Пограничник нагнулся к ней. В нос ударил острый, пряный запах. «ОВ», — догадался боец и потянул Мазепу из зараженного участка.

— Газы! — крикнул он подбегавшим бойцам.

Пограничники быстро надели противогазы и попрятались в кустах.

— Товарищ командир, — доложил Васильев, — я видел, как нарушитель вбежал в сарай.

— Хорошо, — ответил Маслов. — Теперь не убежит.

Васильев сел на землю и, не касаясь руками, снимал сапоги, запачканные отравляющим веществом.

— Что Мазепа? — спросил командир. — Отравился? Веди его скорей на заставу.

Васильев портянкой, сложенной в несколько раз, утер морду своему другу Мазепе. Портянку бросил на сапоги и босиком побежал на заставу. Мазепа жалобно повизгивал.

Заметив дерево по другую сторону сарая, Маслов подозвал бойца.

— Тише, бандит тут, — показал командир на сарай. — Ползи налево, под дерево. Возьмешь под обстрел заднюю сторону сарая. Если враг побежит, целься в ноги. Приказано живым взять. Противогаз не снимай.

Пограничник мотнул головой, перевел сумку противогаза на спину и пополз к дереву.

Командир поманил другого бойца. Подполз Михайлов.

— Михайлов, по меже ползи направо. Замаскируйся там. Возьмешь под обстрел сарай с той стороны. Осторожно. Ему нас видно.

— Товарищ командир, какой газ? — глухо крикнул Левин.

— А леший его знает, какой-то новый.

Пограничник снял противогаз и стал нюхать воздух.

— Левин, надень противогаз, — приказал командир.

Бойцы отдыхали довольные, хотя в противогазах дышать было трудно. Утомительная погоня кончилась, и, что бы там ни делал враг, ему сейчас не уйти от пограничников.

— Мухин, давай-ка на заставу. Скажи начальнику, что Орлов в сарае… В общем, доложи все, как есть.

Мухин пригнувшись побежал по полю.

— Ну, бойцы, кто к сараю пойдет?

— Я, товарищ командир.

— Пошлите меня…

— Я пойду, — раздались голоса.

— Тише, тише. Не все сразу. Мы находимся у него под обстрелом. Торопиться не надо… надо действовать умно. Какой там ОВ, мы не знаем.

— Товарищ командир, — вспомнил вдруг Крюков, — медь профессорша говорила, что у него оружия нет. Большой револьвер она кочергой из рук вышибла, а второй из кармана достала. Забыли разве? Когда он за руки-то ее схватил. Помните?

— Да, да… говорила, — подтвердили бойцы.

— Мало ли что говорила. Мы всего до конца не знаем. Никогда не надо спешить. Спокойно, да побыстрей. Левин, доказывай свое геройство, надевай защитные чулки и осторожненько к сараю. Подойдешь, стой смирно возле Стенки, не шевелись, дожидайся меня. Раньше времени не стреляй. Ступай ногами прямо и сверху, не вози по траве. Если будет стрелять, там не падай, старайся назад отбежать.

Левин пошел к сараю. Бойцы ваяли винтовки к плечу и приготовились стрелять.

— Разве не герой? — прошептал Маслов вслед уходившему бойцу. — У меня все отделение геройское; только случая подходящего нет.

Напряженно следили бойцы, как Левин шаг за шагом приближался к сараю. Вот он у дверей… Далеко-далеко запел петух и, не закончив, оборвал на середине, точно поперхнулся.

Левин прислонился к сараю и стал ждать Маслова.

— Крюков, за мной! — сказал Маслов.

Пограничник и командир, надев защитные чулки, пошли, держа винтовки наготове.

Вот они скрылись в сарае. В щелях показался свет — это они зажгли фонари. Потом донесся голос командира:

— Держи его за ноги. Поднимай кверху. Держи, держи… я на балку залезу. Где нож?

Бойцы с недоумением переглянулись.

— Тяжелый, черт!

— Держи, держи…

Открылись двери, и пограничники вынесли Райского.

— Сердце бьется. Оживет. Искусственное дыхание, — командовал Маслов. — На грудь крепче жми… Так… На чулках повесился, — объяснил он бойцам, стоявшим вокруг.

— Ну и человечек!

— Тактика известная. Концы в воду прятал.

— Дышит, — сказал Левин.

Командир осматривал чулки.

— Узелок помешал. Торопился чулки-то связывать. Никогда не надо спешить. Спокойно, но побыстрей.

— Что с ним теперь делать, товарищ командир?

— Ничего… подождем маленько. Зашевелится.

Райский открыл глаза, глубоко вздохнул и правой рукой погладил шею.

— Не вышло, — сказал командир, наклоняясь к нему.

Бандит посмотрел на пограничников и с трудом встал, сначала на четвереньки, потом на ноги.

— Пусти, — отстранил он пограничника и закрыл лицо руками. — Я сам пойду…

И, опустив руки вниз, видимо, окончательно придя в себя, сказал сквозь зубы:

— Ну, веди, командир.

— Тише, тише. Не торопись. Сейчас пойдем. Мы теперь тебя насквозь изучили… Коль ты хочешь концы прятать, не обижайся. Руки назад.

— Связывать будешь? — спросил Райский.

— Свяжем. В практике у нас не было такого случая. Но раз на раз не приходится. Ты побежишь, мы тебя убить можем.

— Возни меньше.

— Приговор приводится в исполнение после суда — вот как! Противогазы можно снять. Ветер от нас.

Бойцы сняли противогазы и, вытащив платки, стали вытирать потные лица.

— Погоди связывать. Дай докурить. Давно я не курил махорки, — заискивающе попросил Райский.

— Это можно. У кого махорка есть?

Райскому дали закурить. Он завернул козью ножку и затянулся.

Маслов, оглянувшись на сарай, сказал:

— Михайлов и Крюков, здесь останьтесь, в оцеплении. Крюков за старшего. За коровами смотрите, мало ли забредет какая. Химиков пришлем. Ну, кончай курить.

Райский затянулся еще раз и бросил цигарку. Маслов поднял с земли чулки и связал за спиной руки врага.

— Отделение, за мной! — скомандовал он.

25. Грузовик

— Грузовик! Сейчас мы узнаем результаты. Не волнуйтесь, девушки, — успокаивала Варвара Кузьминична. — Носилки на дворе. Осторожно. Помните, малейшее неосторожное движение может стоить раненому жизни. Идите.

Девушки, серьезные, притихшие, вышли. В дверях появился старшина.

— Варвара Кузьминична, привезли.

— Постой, постой, старшина, — бросилась к нему врач. — Кого привезли-то? Ты смотрел? Наших?

— Нет, наших только двое. Остальные все чужие, — ответил старшина и выскочил за дверь.

— Кто двое-то? Старшина! Вот пострел!

Одного за другим стали вносить раненых. Некоторые из них входили сами. Врач захлопотала.

— Это что? Рука. Сюда его кладите. Анна Петровна, займись. Раздень. Ножницы на столе, рубаху надо разрезать.

Анна Петровна взяла ножницы и уверенно разрезала рукав до ворота. Раненый застонал.

— Что стонешь? Не нравится?.. А за каким ты лешим к нам полез? В другой раз не захочешь, — говорила она, снимая старое драповое пальто.

— Этого сюда. Что у него? Нога. Таня, займись. Сапоги снять надо. Возьмешь ножницы у Анны Петровны.

Таня разрезала сапог и растерялась. Полный сапог крови. Кровь сгустками, как кисель, поползла по рукам.

— Смелей, Танюша! — крикнула ей врач. — Не бойся. Снимай сапог. Штаны режь. Возьми на столе резиновый жгут и перетяни выше колена. Я сейчас подойду.

Врач еле успевала распоряжаться.

— Это что? В грудь? Сюда его. Осторожно, девушки.

Она пощупала пульс, открыла пальцем глаза и сердито сказала старшине:

— Этого унеси. Я воскрешать не умею. Лукин, голубчик! Куда тебя? — кинулась она навстречу пограничнику.

— В плечо. Голова кружится, Варвара Кузьминична, — тихо сказал Лукин.

Пограничника посадили на кровать, стоявшую рядом с койкой Грохотова.

— Крови много потерял? Повязку снимем… Кто это тебя так бинтовал? Эх! Учила, учила, да разве так я учила, — ворчала врач, разматывая бинт. — Ничего, Лукин, потерпи. Кость не задета. Подними-ка руку. Хорошо. Через месяц как новый будешь. Вот я тебя сейчас перебинтую, — приговаривала врач, накладывая повязку.

Принесли новых. Всё чужие, в штатском.

— Докторша, дальше чего? — спросила Анна Петровна врача, когда та подошла к ней и осмотрела рану.

— Навылет… Стяни-ка руку-то. Держи крепче. Так.

— Белье-то шелковое, а сверху барахло надел, — заметила колхозница.

Внесли еще одного человека. Он был без сознания. Врач командовала с места:

— Кладите его. Где рана? Посмотри, Нюра. Смелей, смелей… Дышит он?

Нюра осмотрела и, не найдя раны, сказала:

— Дышит, а раны нету.

— Переверни его на живот. Так… Ой, и сильна же ты, девушка. Ну что? Нашла?

— Нету.

— Сейчас я. Бинтуй теперь, Анна Петровна. Потуже.

Варвара Кузьминична подошла к раненому, отстранила Нюру и быстро осмотрела его. Пощупала пульс. Пошарила по карманам и, вытащив браунинг, на ухо сказала девушке:

— Позови-ка старшину.

Врач перешла к Тане и распорядилась:

— Возьми таз. Обмой все это. Жгут не отпускай. Тут ничего не поймешь сейчас. С раной осторожней, в середину не залезь.

Вошел старшина.

— По вашему приказанию прибыл.

Варвара Кузьминична достала из кармана револьвер и, передавая его старшине, сказала:

— Возьми-ка этот инструмент. А его можно забрать. Симулирует. Вон того, где Нюра стоит.

Старшина подошел к лежащему ничком нарушителю и потряс его за рукав.

— Подымайтесь-ка. Эй, поднимайтесь!

Видя, что старшина не решается грубей растолкать нарушителя, Варвара Кузьминична взяла со стола бутылку с нашатырным спиртом и подошла к симулянту.

— На-ка, держи, старшина.

— Он без памяти, Варвара Кузьминична.

— Если без памяти, то от страха, — уверенно сказала она. — Дай понюхать — так, к носу подноси. Меня хочет одурачить.

Мнимо раненый закрутил головой и, видя, что дальше притворяться бесполезно, встал, опустив голову.

— Ожил?.. Забирай его, старшина. Вы мне охрану пришлите. Черт знает их повадки. Вздумают в окошки прыгать.

— Сейчас пришлю. Идите вперед, — приказал старшина нарушителю и пошел сзади.

В это время принесли еще раненого в красноармейской форме. К нему подошла Варвара Кузьминична и узнала Крокета.

— Повар Ванечка. Ты-то как попал? Сюда его, к нашим, к Лукину, Грохотову. Новое дело. Куда тебя угораздило?

— Я за лейтенантом пошел, — слабо сказал Крокет, — говорили, что ранен, хотел из-под обстрела вытащить….

— Ранен? Лейтенант?

— Нет. Он меня и вытащил… Наоборот вышло.

— Эк тебя! Ничего! Удачно отделался. Кто же теперь крокеты жарить будет? Пуля-то тут? Нет. И кость цела. Ничего. Скоро с тобой плясать будем, — говорила врач, раздевая повара и осматривая его.

На другом конце комнаты ворчала Анна Петровна, укладывая пожилого, мрачного нарушителя:

— Ложись, ложись, барин. Чего сердишься? По-русски-то говорить можешь?

— Спасибо, — буркнул в ответ перевязанный и осторожно лег.

В лазарет вошел караульный начальник с вооруженным пограничником, а за ними политрук.

— Варвара Кузьминична, вам охрану? — сказал караульный начальник.

— Пускай наденет халат и сидит у двери. Видишь, вон какие они неприветливые.

Политрук подошел к Грохотову и сел на койку. Грохотов открыл глаза, улыбнулся.

— Что там, товарищ политрук? — спросил пограничник.

— Все в порядке. Сейчас все вернутся.

— А Орлов?

— Орлов окружен. Как себя чувствуешь, Грохотов?

— Хорошо. Слабость небольшая, — ответил раненый.

— А на повара я немного сердит. Зачем под пули полез.

— Товарищ политрук, — морщась от боли, сказал Крокет, — пускай дежурный плиту затопит. Надо ужин разогреть…

— Лежи, лежи спокойно, сделаем.

К политруку и пограничникам подошла врач.

— Все, что ли? Больше не будет? — спросила она.

— Не знаю. Грузовик опять ушел. Думаю, что все. Остальным ваша помощь не нужна, — ответил политрук.

Катюшка, безмолвно лежавшая все время и большими глазами глядевшая кругом, глубоко вздохнула.

— Вот какая, значит, война-то…

Пограничники и политрук засмеялись.

26. Трофеи

В канцелярии заставы оживленно. Только что приехал второй грузовик. Назаров с писарем таскают отобранное оружие и складывают в угол. Политрук и старшина принимают.

— Трофеи!.. — крякнул с удовольствием старшина, раскладывая револьверы по системам на окне и лавках.

— Обыскали диверсантов?

— Обыскали, товарищ политрук, — сказал старшина и положил на стол целую кучу документов, бумажников, портсигаров, часов и прочих вещей.

Политрук взял часы и занялся осмотром. Он знал, что нарушители могут запрятать в часы фотоаппарат, карту, шифр, документы.

— Осторожней, товарищ политрук… Колечко не забывайте, — засмеялся старшина.

Со вторым грузовиком приехали Яковенко и помощник. Сейчас они стояли около большого стола в своей комнате, чистили разобранные части пулемета и вспоминали бой.

— Сами в ловушку полезли, — сказал, протирая части замка, помощник наводчика. — Переползи они на ту сторону высоты — ну, и не достать…

— Все равно не ушли бы, — возразил Яковенко. — С той стороны лейтенант их обошел. А сначала-то Гришин пугнул.

— Да, а Гришин-то!.. Молодой, молодой, а как шпарил. А чего это у тебя на шее, Яковенко? — спросил пограничник.

— Э-э, так… контузило трошки от пули. Синячок.

— Какой синячок? Опухло…

— Ну, опухло и пройдет.

— Сходи к Варваре Кузьминичне. Она в ленинском уголке.

— Ну вот еще!

— Сходи, сходи, — подтолкнул его помощник.

Яковенко нехотя пошел в лазарет. Его и самого беспокоила контузия, да как-то неудобно было сегодня с таким пустяком обращаться к врачу.

В канцелярию вошел усталый, но довольный начальник заставы.

— Ну, вот и мы. Заждались? Капитан еще не вернулся? — весело спросил он. — Старшина, вы заняты? Сидите, сидите.

Лейтенант выглянул в коридор и крикнул:

— Дежурный!

— Есть, — отозвался дежурный.

— Ужин горячий?

— Горячий, товарищ лейтенант.

— Быстро кормите людей — и слать. Ну, а что Райский? — обратился начальник к политруку.

— Да он уже здесь. Его привели. Он местность заразил ОВ. Мазепа отравился и сдох.

— У-у, сволочь… — не выдержал лейтенант. И, помолчав, добавил: — Ну да недаром Мазепа погиб. Всыпали мы им по первое число.

В канцелярию вошел Маслов и обратился к лейтенанту:

— Товарищ начальник, разрешите доложить. На месте заражения оставил двоих в оцеплении — Михайлова и Крюкова.

— Придется вам, товарищ Маслов, довести до конца эту операцию. Возьмите химика, грузовик и дегазируйте зараженный участок. Не очень устали?

— Я свою усталость в портянки заматываю, — многозначительно и серьезно ответил Маслов.

— Химику скажите, чтобы он собрал сколько возможно этого газа. Вы проследите, чтоб осторожно. Газ новый.

— Есть! — ответил Маслов и, четко повернувшись, вышел.

Вскоре из столовой послышался веселый звон тарелок. К лейтенанту в канцелярию вошел Яковенко и протянул отпускные документы.

— Товарищ лейтенант, литера принес.

— Зачем? Опоздали?.. Нет, еще успеете. Который час?

— Та нет, не успеем. Вот еще заявление, — протянул он бумагу. — Мое та Грохотова, а Лукин потом напишет, ему нельзя писать. Васильев тоже принесет.

Лейтенант взял заявление.

— Значит, остаетесь?

— Если можно. Просим направить нас в школу. Мы так обсудили, что Красная армия наш дом. Я не умею скачать про это… Так вы же сами понимаете.

— Понимаю, Яковенко… Иди ужинай и спать, а завтра поговорим.

— Есть поговорим.

Библиографическая справка

Повесть «Одна ночь» — первое произведение, написанное Германом Матвеевым для детей. Впервые опубликована в 1938 году в альманахе М. Горького (Год XXII. Альманах четырнадцатый). В 1939 году вышла отдельным изданием в «Детиздате» с илл. Г. Фитингофа.

Е. Г. Недорубова

Content

Герман Иванович Матвеев
Одна ночь

1. Голос в лесу

2. На заставе

3. Раиса Семеновна Баркан

4. Обыск

5. Катюшкины заботы

6. Дедова берданка

7. В темноте

8. Задержание

9. Допрос

10. На вечеринке

11. Ошибка лейтенанта

12. Тревога

13. Погоня

14. На дороге

15. На границе

16. Первым выстрел

17. Встреча

18. Знакомые

19. По следу

20. Бой

21. Лазарет

22. На четвертом посту

23. Раненые

24. Конец Райского

25. Грузовик

26. Трофеи

Библиографическая справка