Герман Иванович Матвеев

Грозный лес

Часть первая. Дед Ипат

1. Раненый

Война!

Голосили бабы, провожая мужей и сынов на фронт. Уже пролетали несколько раз немецкие самолеты над деревней. Летели низко: на крыльях кресты видны. Уже слышались разрывы бомб у железной дороги, а дед Ипат все не верил.

Выходил по вечерам в поле. Смотрел на высокую рожь и крутил головой:

— Нет. Обойдется. Зачем воевать.

Война приближалась.

Ребятишки бегали за пять километров по шоссе Красную армию смотреть. Приносили полезные дощечки от ящиков, какие-то этикетки, алюминиевые колпачки. Всей деревней ходили к железной дороге лес тушить. Видели воронки от бомб. В соседнем колхозе поймали парашютистов.

Дед ходил сумрачный, молчаливый. Головой понимал, а сердцем не верил.

— Жизнь наладилась, и вдруг все рушится. Нет… обойдется.

Немцы наступали.

Появились беженцы, они принесли страшные вести. Деревня жила тревожно. Третьего и последнего сына отправил дед в армию. В доме остались бабы да сам с тринадцатилетним внуком.

Круглые сутки ухали пушки далеко за лесом, а все-таки надежда теплилась в сердце старика.

— Пронесет… обойдется.

Однажды утром в стороне от деревни затакал пулемет. Вскоре ему ответил другой, третий… Вездесущие ребятишки сообщили, что много парашютистов спустилось за хуторами, что их окружили красноармейцы. Идет бой. Днем через деревню галопом промчался отряд конников и скрылся по направлению выстрелов. К вечеру стрельба стихла.

Вечером дед поливал в огороде. Погода стояла жаркая: поливать приходилось каждый день. Васька таскал воду. Старшая невестка полола капусту. Усадьба у деда была большая, хорошо разделана. Огород переходил во фруктовый сад, который тянулся до самого леса. По краям огорода росли кусты смородины, крыжовника. Между яблонями стояли ульи. Целыми днями возился Ипат в саду. Каждое дерево, каждый кустик здесь были посажены его руками. К саду он не подпускал никого, кроме старшего сына и внука. Огород обрабатывали всей семьей.

— Деда! Деда! Иди сюда! — неожиданно закричал Вася, выскочив с пустыми ведрами из-за сарая.

— Что там?

— Скорей, деда!

В голосе мальчика было столько тревоги, что больше спрашивать Ипат не стал, а быстро направился к дому.

На крыльце, раскинув руки, бледный, как бумага, лежал красноармеец. Гимнастерка его была разорвана пополам и вся в крови. Около него стоял с двумя винтовками, в металлической каске боец. Над раненым склонился командир.

— Вы здесь живете, товарищ? — спросил лейтенант, заметив подошедшего деда.

— Я.

— Можно у вас раненого до утра оставить? Утром мы за ним пришлем солдат.

— Пожалуйста… сколько надо… Может бинтов… у нас где-то есть…

— Нет. Нет… рана перевязана… Ничего не надо делать. Если попросит пить, дайте немного, а больше ничего… Он много крови потерял. Куда его нести?

Раненого осторожно перенесли в дом и положили на кровать.

— Мы пришлем завтра утром машину, — сказал лейтенант. — А вы уж простите… война.

— О чем говорить…

Лейтенант крепко пожал руку старика и словно извиняясь сказал:

— Мы торопимся… Там десант сидит… К утру закончим. — И обращаясь к бойцу, добавил: — Винтовку оставьте, товарищ Никитин.

Боец поставил в изголовьях винтовку, нагнулся к раненому.

— Прощай, Сеня… может не увидимся. — Посмотрел на деда мокрыми глазами и тихо сказал: — Ох, до чего хороший парень он… — Ткнул пальцем в сторону лежавшего на кровати и, не оглядываясь, быстро вышел за лейтенантом.

Мальчик стоял в двух шагах от кровати, не мигая, большими глазами смотрел на раненого. Губы у него дрожали. Старик подошел к внуку, погладил по голове.

— Вот, Васюк…

— Деда, он помер?

— Нет, живой… видишь, дышит…

Дед принес табуретку, поставил около кровати и сел. Одна за другой пришли невестки. Увидев раненого, обе заплакали.

— Тихо вы! — прикрикнул дед. — Ваших слез тут не хватало. Идите на двор, там и войте.

Женщины ушли. Через некоторое время около дома собралась толпа. Пронесся слух, что убит сын Ипата. Пришли посочувствовать, но дед так шугнул всех, что в одну минуту около дома не осталось ни души.

Всю ночь дед просидел на табурете, прислушивался к каждому вздоху бойца. Иногда раненый что-то шептал. Слов не разобрать. Очень редко из груди вырывался стон. Когда стало светать и первые лучи солнца скользнули по бревнам стены, раненый неожиданно открыл глаза. Старик замер. Глаза были мутные, смотрели куда-то поверх седой головы. Постепенно сознание приходило, взгляд прояснялся. Наконец Ипат понял, что красноармеец видит его.

— Где я? — спросил раненый так тихо, что дед скорей догадался, чем услышал вопрос.

— У своих, сынок… не тревожься. Все будет хорошо.

— Их уничтожили?

— Да, да… все как надо. Твой командир велел тебе лежать спокойно… скоро приедут… ты ничего… ты не тревожься…

Раненый закрыл глаза, но через минуту снова их открыл.

— Дедушка… я умру…

— Что ты, что ты, сынок… такой молодой… выживешь… поправишься, — начал успокаивать Ипат.

Раненый нетерпеливо зашевелился, лицо его исказила гримаса боли. Дед замолчал.

— Дедушка, ты молчи…

Ипат наклонился к самому лицу, чтобы слышать шепот.

— Я скажу, а ты запомни… Меня зовут Семен… по фамилии я — Демин… запомни… Демин. Живу я в Ленинграде, на заводе Кирова работал… — Раненый говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Напиши им, дедушка, письмо… напиши, что я погиб не зря. Что от меня родина ждала, я сделал… Напиши, что пулям фашистским не кланялся… умираю спокойно… Жаль только, что до победы не дожил… но это ничего… Я начал, а они кончат. Адрес простой… Ленинград, завод Кирова. — Раненый помолчал и снова еще тише начал: — Дедушка, я не знаю, кто ты, но ты советский человек… мою последнюю просьбу исполнишь… Исполнишь, дед?

— Говори, говори. Все сделаю…

— Я начал одну работу… очень важная работа… для государства… если выйдет… надо как-то маме сообщить, чтобы она передала работу Зое… мама знает… если ты напишешь ей… напиши все, что я говорил… пускай не плачет… а работу передать Зое… Понимаешь, дедушка… надо написать маме… я адрес скажу… Запиши…

— Сейчас, сынок, сейчас, — заторопился Ипат. — Бумажку, карандаш возьму… Лежи спокойно.

За перегородкой, на столе аккуратно сложены тетради и учебники внука. Дед схватил первую попавшую под руку книгу, разыскал карандаш и затеребил спящего Васю.

— Василь… Проснись!

Мальчик спал тревожно, не раздеваясь.

— Я не сплю, деда, — сейчас же ответил он.

— Пойдем-ка… запиши адресок…

— Очнулся он?

— Очнулся.

Ясный взгляд открытых глаз бойца неподвижно смотрел куда-то вверх. Дед осторожно сел на табурет. Вася встал рядом, раскрыл учебник географии и приготовился писать на обложке.

— Говори, Семен…

Раненый молчал. Лицо спокойное, все морщинки расправились. На бледной руке играл солнечный зайчик. Дед наклонился к полуоткрытым губам, прислушался.

— Пиши, Василь… Ленинград, — начал он диктовать не разгибаясь. — Кировский завод. Семен Демин. Записал? Теперь иди… Спи.

Вася послушно ушел за перегородку. Оставшись вдвоем, дед долго всматривался в молодые черты лица. Неужели, конец? Муха села на нос лежавшего без движения красноармейца, побежала по переносице, задержалась у ресницы и смело опустила хоботок на глаз. Теперь старик понял и поверил.

Это смерть! Это война!

2. Решение Ипата

В окно заглянула молодая девушка в зеленом шлеме. Постучала.

— Здесь раненый? — спросила она, увидев старика.

— Здесь, здесь…

Ипат вышел на крыльцо. Закрыв ладонью глаза от яркого солнца, он увидел автомобиль. Полный, невысокого роста человек с чемоданчиком с трудом вылезал из машины.

— Здравствуй, дед! — На ходу говорил врач, протягивая руку. — Животиком вот оброс для солидности, а животик-то теперь мешает… Придется с ним расстаться… Куда идти? Кипяток нужен будет… Шура, командуйте.

Увидев лежащего, врач подошел к кровати, быстро осмотрел, пощупал пульс.

— Опоздали… — сказал он девушке, протирая очки. — Воскрешать я, к сожалению, не умею… Давно он умер? — спросил толстяк старика.

— С час тому назад.

— Да. С час… Теперь уже ничего не поделать. Сердце остановилось. Ниточка жизни оборвалась. Вот какие дела, дед. Война… Сколько тебе лет?

— Скоро семь десятков…

— Хорошо… Открой-ка рот.

Дед растерянно заморгал глазами, но рот открыл. Врач заглянул поверх очков.

— Вот, Шура, полюбуйтесь. Все зубы целы… старая закалка. На турецкой войне был?

— Нет… На японской был.

— Так. Это твой? — показал он рукой на стоявших у перегородки женщин и внука.

— Внук… невестки.

— Сыны на фронте?

— Так точно, — по-военному ответил старик.

— Отлично. Товарищ Сазонов, помогите-ка нам, — сказал врач вошедшему шоферу.

Все трое осторожно вынесли тело бойца и положили в машину.

— Больше у него ничего не было? — спросила девушка.

— Нет. Все что было при нем… все тут.

— Ну спасибо, дед. Бежать не собираешься? — поинтересовался врач уже из машины.

— Куда бежать? — переспросил Ипат.

— От немцев.

— Неужели придут?

— Очень может быть, и придут. Силы у них много, а мы еще только-только разворачиваемся.

— Ну пущай приходят…

— Женщин-то все-таки отправь. Безобразничают…

Дальнейшие слова заглушил шум мотора. Когда машина уехала, Вася дернул Ипата за рукав и тихо спросил:

— Деда, а винтовка-то?

— А ты помалкивай. Понял?

— Понял.

Весь день старик не находил себе места. Он то выходил во двор и прислушивался к далекой стрельбе, то бесцельно ходил по саду, то брался за починку ворот, но сейчас же бросал. Невестки с тревогой следили за стариком, стараясь понять его мысли. Старика словно подменили. Раньше он шутил, подбадривал трусивших женщин, а теперь ходил молчаливый, сосредоточенный. К вечеру Ипат ушел к приятелю и засиделся у него до глубокой ночи. С Лукичом он дружил давно. Вместе охотились, жили соседями, пока сын Лукича не поставил новый дом. Теперь приятели жили в разных концах деревни.

На другой день пролетавший самолет построчил из пулемета и сбросил бомбу в самом центре деревни, около кооператива. Взрывом высадило почти все стекла. У многих сорвало с петель двери, а стекла вылетели с рамами. Убило двух женщин и девчонку. Многих поцарапало. В деревне началась паника. Бабы вытаскивали свое имущество на улицу, кое-как связывали, хватали ребят и бежали в лес. Марья и Настя — невестки Ипата — тоже заразились общим настроением: торопливо вытаскивали перины, платья, посуду во двор. Ипат равнодушно смотрел на них.

— Ну что вы, дуры, голову потеряли, — сердито начал он, когда уставшие женщины сели передохнуть среди разложенного добра. — Ошалели? Ну к чему это вы… нужны вам подушки? Нужно это барахло? А кто это все потащит? Думаешь автомобиль подадут… Овцы вы и больше ничего… Взять вон оглоблю да отвозить как следует…

Женщины растерялись.

— Бежать надо… немцы подходят…

— Беги, если надо, а к чему ты это все нахватала. Жизнь спасать надо, а не перины. Внука спасать…

Уверенный тон старика успокоил женщин.

— Это верно! Куда это все унесешь, — сказала Настя.

— Что же делать, дед?

— Тащите все на место. Соберите себе, что надо в котомку… только чтобы ничего лишнего. Убежать успеете. Сухарей сушите.

Женщины принялись за дело. Замесили громадную квашню. С утра затопили печку. Выпеченный хлеб тут же разрезали на куски и сушили. Ипат с Васей вырыли в саду яму, стащили туда остатки продуктов, зерна, круп, зарыли, обложили дерном. Невестки постоянно бегали к старику за советами.

— Дед, а что с курами делать?

— Зарезать да зажарить.

— Жалко. А вдруг не придут немцы…

— Новых разведем, если не придут.

— А телку?

— Погоните до города, а там видно будет.

К вечеру стало точно известно, что Красная армия отходит на новые позиции. Теперь уже старик торопил невесток.

— Собирайтесь живей. Застанут вас… не помилуют.

Котомки оказались тяжелы и велики. Продуктов слишком много. Пришлось половину выбросить. Когда все было готово и можно было уходить, старик спросил старшую невестку.

— Марья, а где мое белье?

— Какое белье?

— Новое… смертное.

У Ипата на случай смерти была давно приготовлена новая пара нижнего белья, в котором его должны были похоронить.

— В комоде.

— Достань-ка.

Марья со страхом достала белье, подала старику. Дед положил его на стол.

— Ну, прощайте… Васю берегите.

— А ты-то как же?

— Я тут останусь. Добро стеречь.

— Ой, дед… убьют…

— Что мне было положено, я прожил. Мне давно помирать пора. Буду смерти искать.

— Я с тобой, деда, останусь! — сказал решительно Вася. — Я никуда не пойду.

— У тебя, внучек, вся жизнь впереди. Кончится война, угоним немцев, ты назад вернешься… Иди, иди с матерью.

Марья заплакала.

— Чего нюни опять распустила. Покойник я, что ли. Раньше времени хоронишь. Что за сословие такое: с горя ревут, с радости ревут… Идите.

Марья бухнулась в ноги старику.

— Дед… прости меня, Христа ради…

Ипат поднял с колен невестку, обнял.

— Не надо, Маша… может, еще и свидимся. На земле всякое бывает. Александру скажи, если живой останется, чтобы Ваську учил на агронома. У него такая линия, я примечал. Поняла?

— Поняла. Выучим.

— Прощай, Настя. Живите в мире. У тебя характер упрямый, иной раз и уступить не мешает. Константину скажи, чтобы землю не бросал. Он давно в город метит, а только делать ему там нечего. Земля кормит, слышишь?

— Слышу, дед.

Обнял Ипат внука, поцеловал в голову.

— Ну, Васюк, прощай… Мать слушай, уважай. Она тебя родила, вскормила, она на ноги поставила. Ученье не бросай. На агронома, как хотел… гни свою линию.

— Я не пойду, деда… я с тобой останусь.

— Молод ты… не понимаешь, что такое война… Видел, как вчера грохнули… а потом и еще того хуже будет. Идите.

Всхлипывая, поминутно оглядываясь уходили женщины в темноту. Марья вела за руку сына, а Настя тянула упиравшуюся телку. На перекрестке дорог они соединились с другими односельчанами-колхозниками. Всю ночь доносилась стрельба орудий, рвались снаряды. Утром через опустевшую деревню потянулись войска. Шоссе не могло вместить отходивших: ехали проселочными дорогами, дед сидел у крыльца с ведром ключевой воды и ковшиком. Часто подходили запыленные бойцы, просили пить. Напившись — улыбались.

— Скоро вернемся, дед.

— Я знаю, — отвечал старик и торопясь добавлял: — Товарищ, дай патрончика…

— Какого патрончика?

— Обыкновенного… от винтовки.

— Да на что тебе они… или воевать собрался…

— Там видно будет.

Охотно давали обойму. Дед благодарил, прятал патроны за пазуху. Один раз остановился грузовик. Высокий лейтенант с рукой на перевязи соскочил с машины, попросил воды. Увидев ведро, напился сам, напоил сидевших в машине двух раненых красноармейцев, налил воду в радиатор и поблагодарил старика. На просьбу Ипата о патрончиках он хитро прищурился, усмехнулся.

— Охотник?

— Так точно, охотник.

— Стар ты… был бы помоложе… Ну, ладно, иди сюда…

Дед подошел к машине.

— Дайте ему цинк, — приказал лейтенант.

Старику дали тяжелую цинковую коробку с патронами.

— Тут тебе хватит, — сказал лейтенант, помахал рукой и уехал.

К вечеру все стихло. Только с большой дороги доносилось тарахтенье машин: уходили артиллерия, танки. Несколько раз с воем проносились над деревней самолеты. Немцы могли прийти с минуты на минуту.

Ипат надел свое смертное белье, припер входную дверь колом, пошел к Лукичу. Проходя по деревне, заглядывал в окна, окликал хозяев, но никто не отзывался; деревня была пуста, Лукича дома тоже не оказалось. Ипат обошел двор, огород, заглянул в сарай. Лукича нигде не было. «Ушел и не простился», — подумал Ипат. Один во всей деревне. Направился обратно. Острый запах керосина привлек внимание старика. Во дворе у Семеновых лежала зарезанная освежеванная корова. Неделю тому назад она повредила себе ногу, не могла ходить. Некоторые части коровы были вырезаны, остальное облито керосином.

— Кушайте на здоровье! — сказал вслух, усмехнувшись, Ипат, и зашагал к дому. На душе стало горько: «Сколько добра пропадает». До сих пор приходилось создавать, выращивать и вдруг надо портить, резать, закапывать. Хлеба зеленые остались не сняты. И какие хлеба. Такого урожая давно не было. В огородах, в саду — все тянется, наливается, словно дразнит.

Вернувшись домой, Ипат занавесил окна, зажег лампу, принес винтовку и занялся чисткой. Часа два возился с винтовкой. Потом собрал себе в мешок необходимые вещи, приделал лямки, когда начало светать ушел в сарай спать.

3. Немцы

Чутко спал дед. Каждый шорох слышал. Зашуршала мышь в сене — слышит, пролетел где-то стороной самолет — слышит, пропел оставленный петух — слышит. Слышал, но не просыпался и только, когда шум моторов, лязганье, скрежет гусениц приблизился к деревне — проснулся.

Немцы.

Перебрался дед к стенке сарая, зарылся в сено, прильнул глазом к щели: в одну сторону видна дорога через деревню, в другую — просматриваются огород, сад и лес. Долгое время никого не было видно, но вот с треском въехали в деревню мотоциклы, промчались по дороге, развернулись на перекрестке и укатили обратно. Разведчики.

Опять наступила тишина. Пропел одиноко петух. «Быть тебе сегодня в немецком брюхе», — подумал дед. Заскрипели танки. Штук десять их въехало в деревню. Остановились около разбитого кооператива. За танками появились мотоциклы, грузовые машины с людьми, броневики. Много их было. Начал дед считать, да бросил. Мотоциклы проехали вперед. Часть грузовиков осталась в деревне, с них соскочили люди, разошлись в разные стороны. Оживление в деревне началось такое, что дед не успевал следить за всем.

Вдруг Ипат заметил, как трое людей побежали в его сторону. Старик затаил дыхание. Немцы вошли во двор. Осмотрелись. Один из них, видимо, старший, сказал что-то и все направились к дому. Двое остались около дверей, а третий — худой, высокий — ушел внутрь. «Глиста», — подумал дед. Скоро немец вышел обратно, козырнул старшему. Поговорили. «Глиста» побежал за ворота, а двое вошли в дом. «Постой себе облюбовали», — решил Ипат. Дед не ошибся. Во двор въехала машина, на подножке которой стоял высокий. Люди выскакивали, вынимали вещи, переговаривались, один за другим входили в дом.

Под ложечкой у Ипата заныло. «Что они там делают, непрошенные гости». Было желание выбраться из сарая, да выгнать.

Стерпел. Выгнать не выгонишь, а убьют наверняка. О смерти Ипат не думал. Давно решил, что «двум смертям не бывать, одной не миновать», но хотелось умереть не зря, чем-нибудь сынам помочь и за Семена Демина отомстить.

«Глиста» с приятелем вышли во двор с ведром. Заглянули через изгородь. Увидев огород, сад, ульи — весело залопотали. Дверь не заметили, а вытащили жердь из изгороди, перелезли. Дед переполз на другую сторону сарая, раздвинул доски и, чтобы не заметили через широкую щель, отодвинулся вглубь. Винтовка лежала рядом, упираясь пуговкой затвора в бок.

Немцы шли по борозде между картофельных гряд к саду. Там виднелся колодец. «Глиста» что-то заметил. Прямо по грядам направился к моркови. Вслед за ним заковылял приятель. «Мнет картошку гадюка», — возмутился старик, вскидывая винтовку.

Остановился немец у грядки с морковью, захватил целую горсть и выдернул пучок. Морковь была еще маленькая, как пуговка, но уже такая, что можно есть. Из пучка немец выбрал потолще, тщательно вытер, запихал в рот.

«Ты садил? — прошептал дед, прицеливаясь. — Не тронь».

Одновременно с хрустом моркови на зубах сухо грянул выстрел из сарая. «Глиста» взмахнул руками и повалился животом на грядку с морковью. Его приятель в этот момент нагнулся, от выстрела упал в борозду и пополз к выходу.

В доме услышали выстрел. Может быть, ему бы не придали значения, но кто-то увидел в окно смерть «Глисты». Заряжая на ходу автоматы, выскакивали немцы на двор и растерянно разбегались в разные стороны. Каждый из них ждал второго выстрела для себя.

Врага не видно. Может быть, это засада.

Когда перепуганный немец прибежал из огорода и показал на сарай, офицер приказал стрелять. Часто захлопали выстрелы. Щепки летели во все стороны от сарая. Из деревни прибежали другие, спрашивали: что случилось? Когда было выпущено достаточное количество пуль в сарай и появилась твердая уверенность, что ни одного существа в живых остаться не могло, огонь прекратили. Два солдата осторожно подошли к сараю.

— Рюськи, сдавайся! — крикнул на всякий случай один из разведчиков.

Ответа не было.

Со всеми предосторожностями вошли в сарай. Осмотрелись. Перерыли штыками все сено, нашли даже стрелянную гильзу от русской трехлинейной винтовки, но стрелявшего не было. Приняли меры: вызвали большой танк, который с хода разрушил сарай. Раскидали сено. Выставили караулы по всей деревне.

…После выстрела Ипат решил, что надо быстро уходить. Через ясли он спустился в коровник, вылез в окно и по канаве ползком перебрался в сад. Там, среди старых ульев и рам от парников, спрятался. С удовольствием дед наблюдал переполох в деревне. Видел, как унесли «Глисту». «Что русскому здорово, то немцу смерть», — вспомнил почему-то Ипат старую поговорку. Сломанного сарая было не жаль. Когда в деревне успокоились, старик подумал: «Что же дальше делать?» Придумать ничего не смог, решил, что время покажет, а пока надо сидеть до темноты. Но до темноты досидеть не удалось. Днем на огороде опять появились два немца. Они смело начали копать картошку. Картошка только что начала цвести, клубней не было. Покопав бесполезно в разных местах минут десять, перешли к злополучной гряде с морковью. Вытаскивали пучками, обламывали ботву, морковь бросали в котелки.

Как не сдерживал себя Ипат, а не вытерпел. Положил винтовку на старый улей, прицелился. Один за другим гулко грянули два выстрела. Верный глаз у старого охотника. Оба немца ткнулись носами в землю.

«Землю вам надо, гады, в землю и пойдете».

Что было дальше, дед не знал. Нагибаясь и прячась за деревьями, Ипат ушел в лес. Лес был его вторым домом. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности.

Частую стрельбу, разрывы снарядов слушал Ипат с ласковой улыбкой. «По мне стреляют. Ох и стараются. В белый свет, как в копеечку. Давай, давай… сади больше», — думал старик.

Когда стихла стрельба и птицы подняли привычную возню в ветках, дед задумался о своей судьбе. «Один. Обреченный. В тылу врагов. Говорили, что оставшиеся мужики пойдут партизанить, но где их искать, а если и найдешь, на что он им, старый, нужен. В проводники разве. С детства он живет в этих местах, каждую тропинку, каждый пень знает. Нет. Это не подходит. Он будет помирать самостоятельно. С этим уже примирился, другого ничего не хотел, да другого ничего и не осталось. Дом разграбят, сынов нет, все рухнуло, а начинать сначала — это не по его годам. Вспомнил просьбу Семена Демина — пробиться в Ленинград, разыскать его мать и передать просьбу. Это была цель, но это можно сделать проще. Написать письмо на завод… Впрочем, напишут и без него из полка. Жаль, что нет Лукича. Вдвоем было бы лучше. Уговорились они уйти в лес, переждать в овраге, пока немцев обратно не выгонят, да видно испугался Лукич, с семьей убежал. А может быть, ушел с партизанами. Нет. Предупредил бы, если ушел».

Так незаметно, в размышлениях наступил вечер. Захотелось есть. Развязал Ипат котомку, пожевал хлеба с жареной курой. Когда солнце скрылось и стало темнеть, старик осторожно пошел в деревню. Нужно было захватить спрятанный «цинк» с патронами, посмотреть, что делают враги.

Жутко в лесу ночью постороннему человеку. Каждый куст невесть чем кажется. Каждый шорох пугает. Ипату же ночью в лесу лучше чем днем. Днем его могут заметить враги, ночью он почует их, а себя не покажет. Вот изгородь сада. Сломана. Нагнулся дед к земле. Ровные полоски от гусениц танка глубоко врезались в мирную землю.

Следы привели в сад. Свалена и распластана по земле яблоня. Анисовка. Старая, как сам дед, но плодовитое было дерево. Вот и сейчас зеленые яблоки густо облепили ветки. За анисовкой другая, третья… Закипело сердце старика: «Ироды проклятые! Что ж это они пришли? Как бандиты! Пограбили, поломали, да ушли? Ни себе, ни людям… Ладно же…»

4. Боевое крещение

Ощупью нашел дед спрятанный на пасеке «цинк» с патронами, запихал его в котомку. Прислушался. В другом конце деревни раздавались голоса. Больше ничего подозрительного не было. На корточках стал пробираться к дому, Вспыхнула спичка впереди. Это часовой у дома закурил трубку. Вот он сделал несколько шагов по направлению притаившегося старика, постоял, пошел назад. Дед пополз. Часовой остановился. Замер и дед. Так повторялось несколько раз. Наконец часовой сел на крыльце. «Если он будет сидеть долго, удобнее к нему с другого конца подойти», — решил Ипат и стал по задворкам обходить дом. Часовой ничего не подозревал, спокойно раскуривал трубку. Не слышал он, как в двух шагах позади него поднялся старик, сжимая винтовку. «Заколоть! А если крикнет? Если крикнет — убегу».

Охнул часовой. Свалившаяся каска звонко ударилась о камень, упавшее ружье мягко чекнуло о ступеньки и все стихло.

«Четвертый».

Дед стоял не шевелясь. Ждал. Видно, сильно устали немцы, если не проснулись от этого шума. Прождав минуты две, старик отошел в сторону.

«Если у дома стоял часовой, значит, в доме кто-то есть».

Как тень двигался Ипат. Во дворе под ногами зашуршало сено. Захватил охапку, принес, сунул под крыльцо. Еще охапку, еще… В сенях есть керосин. Опасно… Петли скрипят. Припер колом дверь. Чиркнул спичкой. Сухое сено вспыхнуло сразу. Легкий ветерок раздувал.

Резвыми прыжками перебежал старик дорогу и лег за грудой камней. Костер разгорался, уже начали потрескивать доски ступенек. Побежал огонь по бревнам, все выше и выше. Пожар начался. Вдруг грохнул сигнальный выстрел в деревне. Какой-то часовой заметил огонь. Закричали на разные голоса непонятными словами. Побежали к дому тушить…

Зарядил винтовку Ипат. Ждет. Прибежал к дому какой-то немец. Руками размахивает. Кричит, ногами топчет огонь. Хорошо видна черная фигура врага на фоне пожара. Грохнул выстрел. Упал немец. Остальные бежавшие на помощь шарахнулись в стороны и скрылись в темноте.

«Пятый».

Долго лежать на одном месте нельзя. Могут окружить. Дом разгорался. Уже горела крыша, огонь охватывал три стены.

Сразу после выстрела в доме послышались возня и крики. Стучали в дверь. Из окна выскочила фигура. Этого только и ждал Ипат. Выстрел… Выскочивший сделал несколько шагов и, будто споткнувшись, упал.

«Шестой».

Больше из окна не прыгали, а только кричали, призывая на помощь. Дом полыхал.

«Теперь не потушат», — подумал Ипат и, низко пригибаясь, побежал в темноту. Добежал до поля. Притаился. Высокая рожь спрятала. Высоко в небо летели искры. Становилось все светлей. Ударила пушка. Заговорили автоматы.

«Опять убыток… Сколько они на одного человека добра изводят. Знали бы, с кем воюют», — думал Ипат.

Немцы не знали. Они могли думать все, что угодно. Темнота скрывала силы врага. Может быть, там большой партизанский отряд… Стреляли не жалея патронов и снарядов.

«Надо уходить. На сегодня хватит», — решил Ипат и направился в лес.

Васька с Настей, помахивая узелками, шагали молча по дороге. Ничего не подозревая, приближались они к родной деревне.

— Скоро придем, Вася, — сказала молодуха, поправляя платок.

— Ага… Рыдлинский хутор пройдем и деревню будет видать.

— Жив ли деда-то? — вздохнула Настя.

— Живой, — уверенно сказал мальчик. — У него винтовка есть.

— Какая винтовка?

— Красноармейская… Раненого-то когда привели — его звали Семен Демин, дед велел записать… — когда Демина-то привели, так с ним и винтовка была, а когда этот в очках увозил, то винтовку дед спрятал и не отдал.

Далеко раздался выстрел. Настя схватила за руку племянника.

— Слышал?

— Ага! Стрельнули.

— Это в деревне…

— Смотри, Настя, вроде пожар… Идем скорее.

Мальчик вырвался и побежал, звонко шлепая босыми ногами по пыльной дороге. Настя побежала за ним. На повороте дороги остановились. Деревня лежала внизу, начинавшийся пожар был хорошо виден.

— Чей же это дом горит? — с тревогой спросила Настя, уже догадываясь.

— Наш… видишь, крайний.

— Наш… горит… — Только и могла сказать Настя. Снова щелкнул выстрел. Молодая женщина хотела было бежать вперед, но услышав выстрел, остановилась.

— Что же делать, Вася?

— Надо тушить.

— А там стреляют…

В это время в деревне мелькнул огонек, не успели они сообразить, что это такое, как впереди них со страшным треском разорвался снаряд, поднимая столб огня. Настя отскочила с дороги в рожь, увлекая за собой Ваську. Высоко над головой взвизгнули пули. Прижавшись друг к другу, уткнувшись головами в землю, лежали они, боясь пошевелиться. Снаряды с грохотом, визгом, рвались не переставая. Пули щелкали, жужжали, чмокали.

Первым пришел в себя Васька. Он ткнул рукой в бок лежавшей женщины и шепотом позвал:

— Настя, Настя…

— Ой, лихо мне, Васенька, — сказала молодуха, не поднимая головы.

— Тебя не ранили?

— Не знаю.

— Ты пошевелись, так узнаешь, — посоветовал мальчик. Молодая женщина приподняла голову, но где-то совсем близко грохнул разрыв. Настя охнула и снова ткнулась лицом в землю. Сверху на них посыпались куски земли.

— Близко! — сказал мальчик. — Побежим, Настя, а то убьют.

— Ой, ноги отнялись, Васенька.

— Да не бойся, ползи за мной.

Они поползли на четвереньках по густой ржи, припадая к земле каждый раз, когда рвался снаряд. Сколько времени они так ползли, неизвестно, от страха потерялось всякое представление о времени. Когда пули уже не визжали над головой, не чмокали впереди, а снаряды рвались где-то далеко позади, пришли в себя. Не заметили они, как проползли все поле и оказались у опушки леса. От пережитого страха Настя ослабела; женщина дрожала всем телом. Она села на траву, прислонилась спиной к дереву.

— Ну вот… живы остались.

— А ты напугалась!.. Я так нисколько не испугался, — похвастался мальчик, поднимаясь во весь рост.

— Сядь, сядь! — зашипела молодуха.

Васька послушно присел на корточки.

— Увидят… опять… Ироды.

— А здорово они стреляют… К-а-ак даст… Во, слышишь…

Стрельба стихла, но появились новые звуки: скрип железа, треск моторов.

— Трактора, что ли? — спросила Настя.

— Знаешь это что? Это танки, — уверенно сказал Вася.

— Уйдем скорей от греха.

Молодуха схватила племянника за руку, потянула за собой в лес. В лесу совсем успокоились.

— Что же теперь делать, Вася?

— Пойдем на овраг. Я знаю: дед с Лукичом туда собирались.

— Заблудимся, Вася.

— Да нет. Я дорогу знаю… мы с ним ходили.

— Темно-то как… Вдруг опять на немцев наскочим, — нерешительно возражала молодая женщина.

— Нет… они в лес не пойдут. Идем.

— Подожди, я сапожки обую, — согласилась Настя. — Ты бы тоже надел…

— Мне не надо. Я привык.

Пока молодуха надевала ботинки, мальчик вспоминал обстрел.

— Ка-ак даст!.. С огнем! Ты слышала, как они? У-у-у… И-и… Здорово! Вот бы мне из такой пушки пострелять. Мне дед давал стрелять из дробовика… Здорово! Ка-ак даст! В плече отдает.

— Тихо ты, услышат, — одернула Настя расходившегося племянника. — Еле живы остались, а ему нравится.

— А почему они стреляли? Неужели в нас?

— Конечно в нас, — убежденно ответила молодуха.

— Откуда же им знать, что мы идем.

— Они все знают. У них такие трубки есть, в которые все насквозь видать… Ну, пойдем.

Васька двинулся вперед, смело наступая босыми ногами на шишки, сучки. Ночного леса Настя не боялась, спокойно шла за Васькой, грустно размышляя о своей судьбе.

5. Встреча

Густой лес начинался сразу за деревней и тянулся до самого города широким нетронутым массивом. В двадцати километрах от деревни его разрезала железная дорога. В лесу водилось много дичи, зверья. Встречались медведи.

Глубокий овраг зарос по краям травой, мелким кустарником. На дне оврага между камней бежал прозрачный и холодный ручеек, старики считали его целебным. Нередко, когда болела поясница, Ипат с Лукичом ходили сюда лечиться. Ложились животом на камень, крестились и окунали бороды в холодную воду. Тянули ртом осторожно, чтобы не ломило зубы. Напившись, наполняли принесенные бутылки. Ребятишки, которым давали этой воды, маялись запором, отчего уверенность в ее целебности еще больше укреплялась. Несколько лет назад Ипат принес целое ведро воды агроному. Тот свозил ее в город.

— Вода обыкновенная, ключевая, — объяснил вернувшись агроном. — Но она жесткая, известковая.

— Стало быть, что-то есть?

— Ничего нет, дед. Обыкновенная вода.

— Как же обыкновенная, когда она из-под земли сама течет.

Спорить со стариком было бесполезно.

Лукич вырыл в овраге глубокую нишу для костра. Наспех соорудил шалаш. Ждал. Две ночи прошли, а Ипата все не было. Всякие догадки мелькали в голове, и самая страшная из них уже превращалась в уверенность: «Убили».

Обмануть Ипат не мог. Слишком хорошо знал Лукич характер своего приятеля. Чтобы занять себя, отогнать мрачные мысли, старик целыми днями ходил по лесу. Нашел несколько тетеревиных выводков, собирал землянику. Возвращаясь вечером назад, каждый раз надеялся увидеть в шалаше друга.

Ипата не было. На третью ночь всякая надежда пропала. «Завтра с утра пойду искать, — решил Лукич. — Живым или мертвым, а найду». Костра зажигать не стал. Выгнал веткой комаров из шалаша, залез внутрь, заложил вход и лег. Сон не шел. Слушал, как звенят комары вокруг. Слышал, как подбегала лисица… и вдруг посторонний хруст, легкие приближающиеся шаги. Это человек. Лукич схватил свою берданку, бесшумно вылез из шалаша и спрятался в орешнике. Шаги приближались, человек шел уверенно, без опаски. Неужели Ипат? Лукич свистнул тонко с перерывом. Так свистят рябчики весной в поисках подруги. Такого свиста летом не услышать в лесу, но знает об этом только охотник. Шаги остановились.

— Лукич! Здесь, что ли? — раздался в темноте знакомый голос.

— Здесь, здесь! — обрадовался Лукич.

Старики пошли друг другу навстречу.

— А я думал, ты убег, — сказал Ипат, еще не видя приятеля.

— Зачем убег. Я тебя поджидал. Ты потише.

— Ничего. Мы теперь тут с тобой председатели на весь лес и полные хозяева.

Ипат спустился вниз, нашел друга, похлопал его по спине.

— Ну вот… теперь мы заживем, а то одному-то тоскливо. Костер бы надо, — сказал он, заметив вырытую нишу. — Давно горячего не пил.

Лукич засуетился. Быстро зажег костер, спустился с чайником к ручью.

— Ах, я старый дурак! — сказал Ипат, снимая котомку.

— А что? — Отозвался из темноты Лукич.

— Да как же… Уложил там одного германца, а винтовку не подобрал. Неужели ты будешь с берданкой ходить…

— Невелика беда, я и с этой в обиду не дамся, — сказал Лукич, пристраивая над костром чайник.

— Нет, брат, германец — не медведь. У него оружия-то знаешь сколько.

Пока грелся чайник, рассказывал о своих приключениях другу.

— Взял на свою душу грех, шестерых на тот свет отправил, — закончил старик рассказ.

— Жалеешь? — спросил после некоторого молчанья Лукич.

— Жалею. Жалею, что мало, — ответил Ипат. Взял винтовку, обтер рукавом рубахи затвор, положил на колени. — Исправная. Я было боялся: вдруг мушка сбита или какие другие повреждения. Нет, целкая. В муху стрелять можно, не промажу.

Чайник фыркнул, плюнул из носика струей воды. Костер зашипел. Лукич ловко снял чайник обуглившейся палкой.

— Такие-то дела, Лукич. Испоганили нашу землю, — сказал, вздыхая, Ипат. — Жизнь порушили. Сколько народу мученья из-за них, проклятых.

— Тихо! — неожиданно оборвал Лукич. — Идет кто-то, — шепотом прибавил он, прислушиваясь.

Чайник сунули в шалаш. Закрыли сучьями нишу с костром. Схватили оружие.

Послышались шаги, тихие голоса.

— Заблудились. Ей-богу, заблудились. Я себе все руки поцарапала.

— Да нет… Иди за мной, чего ты все в сторону тянешь… Лезет на деревья… Ослепла.

— Темь-то какая…

— Скоро светать станет.

— Посидим здесь. Поотдохнем. Куда торопиться.

— Скоро же придем… Близко уж.

«Что за наважденье, — думал дед. — Настин голос, а другой Васькин».

— Вася, а Вася… дымом пахнет.

— Дымом? Верно.

«Васей назвала». Сердце у деда забилось сильней. «Они… одни ли только?» Как ни вслушивался Ипат, других шорохов не услышал.

Вдруг задрожали кусты. Кто-то оступился и полетел в овраг. На минуту все стихло. Затем раздался голос сверху.

— Настя! Где ты?

— Здесь… Вот, леший, провалилась.

— Зашиблась?

— Нет, мягко. Нога завязла… не вытащить.

— Настя, это овраг.

— Ну, да… Тебе всюду овраг мерещится.

Теперь дед был уверен, что невестка с внуком одни.

— Не совестно, Настя? Весь лес напугала, — громко сказал дед.

— Ой! Деда! Деда! — закричал мальчик. — Где ты, деда?

— Погоди, Васюк… не свались и ты.

Ипат перебрался к костру, убрал ветки, подкинул сучьев. Огонь быстро разгорелся, осветил старика.

— Видишь теперь, Васюк!

Мальчик, не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки, кубарем скатился вниз.

— Деда! Я говорил… я говорил. Я знаю дорогу, — говорил он, захлебываясь от радости.

Ипат обнял внука, усадил около шалаша.

— Настя, ну что ты там?

Женщина не отвечала. Послышался добродушный смех Лукича, и они появились вместе из темноты.

— Как ее угораздило на орешник сесть. Не поймешь, — смеялся Лукич.

Настя была немного сконфужена, но радость встречи скоро вытеснила все другие чувства. Занялись чаем.

— Как вы сюда попали? Зачем вернулись? — строго спросил Ипат.

Настя подробно рассказала, как они трое добрались с односельчанами до станции и, когда уже залезли в теплушку, Васька заупрямился. «Не поеду с вами, вернусь к деду. Все равно убегу». Как ни уговаривала его мать, он стоял на своем. Утром исчез. Настя выскочила из вагона, условилась с плакавшей невесткой, что разыщет Ваську и приедет со следующим поездом. Рассказала Настя, как она искала племянника, как нашла его. Уходить из родных мест, бросать деда на произвол судьбы ей и самой не хотелось. Поездов уже больше не было, и они решили вернуться домой. Рассказала, как они видели пожар, как попали под обстрел и как добирались сюда.

Дед выслушал молча, не перебивал, ласково погладил по голове мальчика, но сердито сказал:

— Ты что же это? Я тебе наказывал мать слушать, а ты бежал? А?

Васька молчал. Он знал, что теперь уже ничего не поправишь, никуда его не отошлют, он останется с дедом, а больше ему ничего и не надо.

Чай пили молча, по очереди: из двух кружек.

— А что теперь с нами будет? — спросила, наконец, молодая женщина.

— Будем в лесу, как медведи, жить. Два медведя, одна медведица, да медвежонок, — пошутил Лукич.

— Что будет не знаю, а дел у нас много, — серьезно отозвался Ипат. — Германец пришел незванно-негаданно… и надо его поворотить назад. Да так поворотить, коленкой под зад, чтобы другой раз не захотелось.

— Что же ты можешь, дед. Их много… Вон они как стреляют, — сказала Настя.

— Зачем я… Всем миром надо поворачивать, а стрелять-то мы тоже умеем, не промахнемся.

6. Хозяйственные заботы

У Насти при падении порвалась юбка, а зашить нечем. Еды мало, прибавилось два едока. Готовить еду не на чем. Единственный чайник, две кружки, вот и вся посуда.

— Собрались в лесу жить, а воду пригоршнями носить, — ворчала Настя. — Никакого соображения у мужиков насчет хозяйства нет. Юбку смолой склеивать?

— Ладно, не зуди. Достанем, — успокаивал ее Ипат.

— Когда ты достанешь, — не унималась молодуха. — Можно бы щавеля набрать, да щи сварить, а в чем их варить? В чайнике. Лопаты и той нет.

— На что тебе лопата? Огород копать?

— Мало ли что вырыть.

— Рой ножом. Вон какую Лукич яму выкопал, — старик показал невестке большой охотничий нож.

— Ножом. Много нароешь ножом. Надо землянку копать. Пойдут дожди, не очень-то посидишь в этом шалаше.

— Она дело говорит, Ипат, — согласился Лукич.

Весь день провели в лесу. Собирали ягоды, запасали хворост. Поминутно обращались к Ипату с предложениями.

— Пилу бы сюда хорошо. Лом.

— Спичек мало.

— Ведра надо не забыть. Полотенце… а то нечем лицо вытереть. Мыла. Соли.

— Чего вы заладили в одну дуду, — рассердился Ипат. — Оружие надо добывать, да немцев колотить, а не хозяйство заводить.

— Жить-то надо, — возразила Настя.

— Жить… Кто сюда звал вас. Ехали бы куда подальше и жили бы. Прогоним германца, жить будем, а пока он здесь, никакой жизни не может быть.

К вечеру старики пошушукались и стали собираться.

— Куда вы? — спросила Настя.

— На разведку. Ты тут с Василем останешься.

— Мы тоже с вами пойдем, — решительно заявила невестка. — Не для того мы назад воротились, чтоб сложа руки сидеть. Собирайся, Вася.

Старики переглянулись, но спорить не стали.

По лесу шли без разговоров, прислушиваясь к каждому шороху. Шли незаметными тропинками, известными одному Ипату. Где-то очень далеко слышались разрывы снарядов.

— На реке, не иначе, — шепотом сказал дед.

Под ногами Насти хрустнула сухая ветка. Ипат оглянулся, сделал свирепое лицо, погрозил кулаком. Подошли к деревне. На небе уже зажигались звезды. Дома вырисовывались черными тенями. На месте избы Ипата торчала печка, вокруг были навалены в беспорядке обгоревшие бревна, фруктовые деревья повалены, ульи сбиты. Настя всплеснула руками и замерла на месте, Стояли долго, напряженно вслушиваясь. В деревне стояла полная тишина.

— Обождите меня здесь, — произнес Ипат шепотом и, пригибаясь, пошел вдоль огородов к деревне.

Лукич подал знак ложиться. Все трое легли на сухую траву, плечом к плечу. С каждой минутой становилось темнее. Лежали не шевелясь, ожидали выстрелов, криков и еще чего-то неизвестного. Первым забеспокоился Вася.

— Чего он долго, — прошептал мальчик.

— Тс-с… Торопиться надо, когда блоху ловишь. В таком деле каждый промах погубит, — ответил Лукич.

Ветерок, шевеливший листву, стих. Со стороны шоссе стали доноситься какие-то звуки. Треск, железный скрип, шум моторов… и вдруг тонко просвистел рябчик. Лукич встал на колени, откликнулся. Ипат появился сбоку, откуда его не ждали.

— Вставайте, воины, — неожиданно вполголоса сказал он. — Пусто в деревне. Нету немцев. Лукич с Настей, идите в деревню. Захватите лопаты, пилу, а мы с Василием продовольствие достанем. Идите осторожно, неровен час, выскочат на мотоциклетах…

Когда Лукич с Настей исчезли в темноте, Ипат с внуком пошли к пасеке.

Вася, шедший впереди, споткнулся обо что-то и упал.

— Чего это? — сказал он, садясь на траву.

Старик нагнулся. Поперек сада тянулась проволока.

— Провод. Это ихний телефон.

— Надо порвать, — предложил мальчик.

— Успеем порвать. Пока оставь его.

Несмотря на темноту, место, где были закопаны продукты, нашли быстро. Сняли дерн, землю разгребали руками. Доски, которыми была закрыта яма, крепко сколочены и не поддавались. Дед чертыхался.

— На кой дьявол я сколотил так. Не подумал, что самому доставать придется.

Возились долго, поцарапали руки, но сделать ничего не могли. Наконец Васька что-то придумал, исчез в темноте и через минуту вернулся с большим железным крюком, спрятанным им когда-то в саду. Теперь дело пошло скорей. Доски со скрипом вытащили. Достали мешок с мукой, гречу, кринку масла, соль. Остальное положили обратно, закрыли досками, зарыли.

Пришел Лукич, нагруженный лопатами, пилой, двумя топорами и еще какими-то инструментами.

— А где Настасья? — спросил Ипат.

— Пошла к соседям за посудой. Иголку с нитками все ищет.

— Лукич, а мы тут германский телефон нашли, — сообщил Вася.

— Ну? Телефон?

— Я говорю: надо порвать, а дед говорит — не надо, — пожаловался мальчик.

— Порвать его надо к лешему, — согласился Лукич.

— Успеем порвать, — сказал Ипат и пошел к ульям.

— Правильно, успеем. Если сейчас порвать, то немцы узнают и нас застанут здесь, — объяснил Лукич. — А вот когда мы пойдем домой, тогда самое время.

Ипат подошел к ульям. Они валялись на боку, крыши были сорваны. Пошарил внутри. Липкий мед пристал к пальцам. Сот не было. На руку залезло несколько пчел. Почуяв знакомый запах кожи, пчелы не выпустили жала, а спокойно бегали по сухой, морщинистой руке. Один из ульев, опрокинутый на бок, гудел. «Целы», — подумал старик. Поднял улей, поставил его на старое место. Гул успокоился.

Насти не было.

— Где она провалилась, — ворчал Лукич.

— Все ульи поразорили, — сказал, подходя, Ипат. — Знают воры, как с пчелами обходиться. Дымом сбили…

— Деда, я сбегаю за Настей, — предложил Васька.

— Не надо, подождем еще. Она пока иголку не найдет, не вернется, — уверенно сказал Ипат, зная характер невестки.

Скоро послышался лязг медной посуды, а затем и голос:

— Где вы… мужики?

— Сюда шагай, — откликнулся Ипат. — Иголку-то нашла?

— Нашла. Все нашла, — отозвалась Настя.

— Ты что, сдурела, — рассердился Ипат. — Дорвалась. На целый полк барахла захватила.

— Пригодится, — только и могла выговорить женщина.

— А кто это понесет?

— Я сама понесу.

— Ну неси. У нас поклажи хватит.

— Мне бы веревок достать, — жалобно попросила Настя, приспосабливая ношу поудобней.

— Где теперь веревок достанешь.

— Деда, а телефон-то, — предложил Васька.

— Ну, теперь рви, — разрешил Ипат.

Оборванным куском несколько раз обмотали и связали все принесенное Настей. Распределили ношу. Настя, стиснув зубы, несла без жалобы громадную тяжесть. Помочь ей никто не мог. Она это и сама видела, а бросать жалко.

7. Ловушка

Землянку рыли большую. Работать начинали до восхода солнца, заканчивали, когда было уже совсем темно. Чтобы не обвалился потолок, поставили по углам толстые бревна, а на них поперек и вдоль положили потоньше. В глубине землянки врыли четыре столбика, положили жердей, а сверху на них душистых еловых веток. Получилась «мягкая» кровать. Ипат каждое утро уходил в разведку, как он говорил, возвращался только к вечеру. Первые дни беспокоились за него, потом привыкли.

Настя командовала по хозяйству, придумывала все новые удобства, усовершенствования, поэтому работы было невпроворот. Незаметно прошла неделя. Однажды вечером, вернувшись из разведки, Ипат размотал немецкий провод, проверил его и аккуратно смотал на палку.

— Сегодня пойдем, — сказал дед.

Никто не спросил «куда», «зачем». Все понимали, что Ипат задумывал какое-то серьезное дело.

Ночью разбудил всех.

— Лукич, ружье картечью заряди. Настя, ты возьми топор, — приказал Ипат, запихивая в карман патроны.

— А мне что, деда? — спросил Васька.

— Ты провод понесешь.

Километрах в пяти на запад, по лесу проходила дорога из города. По бокам дороги рос густой кустарник. Каждое утро приходил сюда Ипат, прятался в кустах и наблюдал. Днем проходили танки, машины и грузовики, пушки. В грузовиках сидели солдаты, пугливо поглядывая по сторонам, держали свои ружья наготове. Первым появлялся на дороге, как только солнце поднималось на уровень леса, мотоциклист. Он летел, не оглядываясь, низко пригибаясь к рулю. Впереди торчал пулемет, за спиной было маленькое, черного цвета, блестящее ружье. Это ружье очень заинтересовало Ипата. Обратно мотоциклист возвращался к вечеру.

Солнце еще скрывалось где-то низко за деревьями, когда четверо подошли к дороге. Дед уверенно привел их к повороту и остановился.

— Тут каждое утро мотоциклет ходит, — сказал старик. — Бритый такой, с оттопыренными ушами. Вот мы его сегодня и изловим на провод, как плотву. Давай-ка сюда провод.

Если натянуть вперед во всю его длину между деревьями, он может лопнуть, не выполнив поставленной задачи. Дед это учел и заранее вбил два здоровых кола по краям пороги. Между кольями они туго натянули провод на уровне груди. Васька дрожал от нетерпения, торопил:

— Скорей, деда… вдруг поедет.

— Не поедет, — спокойно отвечал старик, заматывая конец провода. — Он по часам ездит. А как поедет, услышим. Треску будет много. Ну, так. Готово у тебя, Лукич?

— Готово. Туго натянули, звенит.

— Теперь иди с Настей на ту сторону, а мы с Васькой здесь.

— Ну, Господи, благослови, — перекрестился Лукич, махнул рукой и скрылся в кустарнике.

Ипат посмотрел на верхушки деревьев.

— Скоро приедет. Пойдем, Басюк.

Трава была чуть сырая от росы, но Васька этого не замечал. Он по примеру деда наломал веток, лег на живот в кустах, закрыл голову ветками.

— Вот как мы с тобой спрятались. Ни за что не увидишь.

У Васьки от волнения чекали зубы, судорога сводила челюсть. Вдалеке послышался шум мотора.

— Едет. Как раз вовремя, — заметил старик.

Пригибаясь к рулю, связист мчался, как на гонках. Он хорошо изучил дорогу, но каждый раз с тревогой проезжал этот участок. По обеим сторонам дороги темный высокий лес. Сомкнутый строй деревьев что-то таил, грозил обрушиться. Наклонив голову, касаясь подбородком холодной стали пулемета, связист пристально смотрел вперед. Если там окажется поваленное дерево, значит, засада, гибель. Если вовремя заметить, можно повернуть, удрать. Сейчас будет поворот… а там за поворотом… Что-то мягкое скользнуло по подбородку, на шею…

«Седьмой», — подумал Ипат, когда мотоциклист вылетел из седла. Машина рванулась вперед, перевернулась, слетела в ров. Некоторое время она дергалась, хлопала и неожиданно смолкла. Васька стоял на коленях, широко открыв глаза. Ипат спокойно вышел на дорогу, прислушался. Все случилось именно так, как он предполагал.

Немец лежал на дороге, беспомощно раскинув руки. Из горла текла кровь.

— Покатался, — сказал Ипат, наклоняясь.

Перевернул немца, приподнял, снял со спины маленькое ружье.

— Настя, волоки его в лес. Лукич, машину тащи. Васька, помогай. Живо, а то скоро поедут, — командовал старик.

Сам Ипат быстро снял с кольев провод, пылью забросал кровавое пятно, огляделся. Около канавы лежала сумка, а посреди дороги металлическая каска. Подобрал то и другое, еще раз осмотрелся и ушел.

В лесу остановились. Настя тяжело дышала.

— Тяжелый, дьявол, — сказал Настя. — Зачем его сюда притащили, дед? Бросить бы в канаве и дело с концом.

— Нельзя, Настя. Найдут, нас примутся искать. А мы его тут похороним в лесочке. Никто не узнает… Пропал без вести, а где пропал, неизвестно.

Ипат с невесткой обыскали убитого. Найденные документы, карту, какие-то бумаги в пакете дед аккуратно сложил в сумку.

— Ипат, а что с машиной станем делать? — спросил Лукич.

— Что с ней делать. Бросить надо. Ездить все равно не умеем.

— Научимся, дед. Я бы научился, — горячо возразил Васька.

— Когда ты научишься. Видишь, поломанный. Сними пулемет, Лукич. Пулемет пригодится.

— Крепко приделан, не шелохнешь.

— А ты погляди, чем он приделан… Гайки поищи. В ящике-то инструмент, наверное, есть, — посоветовал Ипат.

Лукич открыл брезентовый ящик, приделанный сбоку сиденья.

— Патронов тут много, — сказал он.

— Это хорошо. Патроны всегда нужны. Снимай ящик-то, фонарь снимай.

— Теперь вооружение у нас, Лукич, подходящее, — сказал Ипат, разглядывая автомат. — Это, надо полагать, патронник. — Постучал пальцем по черной длинной коробке, приделанной посередине ружья. — Васюк, там у тебя нет ли таких в ящике?

— Есть, деда, — сказал Васька, роясь в ящике.

Лукич нашел в ящике инструменты. Раздвижным ключом откручивал все гайки, какие попадались на глаза около пулемета. Наконец пулемет зашатался.

Второе крепление обнаружилось сразу, как только освободилось переднее.

— Что дальше делать? — спросила Настя.

— Надо могилу копать, — ответил Ипат.

— Чем? Лопаты-то нет.

— Н-да… оплошали малость. Топором придется.

Ни слова не говоря, Настя взяла топор и начала рыть яму между двух сосен.

По дороге шумно прошло несколько машин. Партизаны притихли. Спрятались.

— Вот бы их, дед, изловить? — сказал Васька, когда грузовики скрылись и стих шум моторов.

— Дойдет очередь и до них, — ответил Ипат.

Тело убитого спустили в яму и быстро забросали землей.

— Прости ему, Господи, вольные и невольные, — перекрестился Лукич. — Может, человек не по своей воле пошел.

Мотоциклет перетащили поглубже в лес, забросали хворостом.

8. Автомат

Автомат оказался довольно занятной и хитрой штукой. Вернувшись с трофеями обратно в свой овраг, Ипат сейчас же занялся изучением этого маленького ружья. К нему подсел Лукич и Васька. Тщательно вытерли приставшую сверху пыль.

— Вот игрушка, понимаешь, — с недоумением сказал дед, поворачивая автомат во все стороны. — Не то тебе ружье, не то пистолет.

— Н-да… штучка маленькая, да удаленькая, — промолвил Лукич.

Задняя часть оружия была похожа на пистолет. Короткая рукоятка легко обхватывалась рукой, указательный палец приходился как раз на спусковой крючок. Дед попробовал, обхватив рукоятку, вытянуть автомат на всю длину руки.

— Нет… тяжело. Так стрелять не годится.

— А ты, деда, другой рукой подхвати, — посоветовал Васька.

Чуть ниже «магазина» с патронами прижималась к ружью овальная изогнутая подставка, дед послушался совета, подхватил левой рукой ружье.

— Правильно. Теперь держать можно, — согласился он.

— А что это у него? — спросил Васька, показав пальцем на две металлические палки, идущие от подставки по бокам. Кончались они у рукоятки круглой с нарезами пуговкой.

— Погоди, не мешай. Надо все по порядку разобрать. Это, стало быть, дуло, или ствол. Понятно. Но вот на кой ляд эти дыры по бокам? — спросил старик, ткнув пальцем в отверстие для охлаждения.

Ответить на этот вопрос никто не мог. Переглянувшись с внуком, старик продолжал разглядывать автомат.

— Ну это магазинная коробка, как и у винтовки. Только патронов туда можно запихать наверно не пять штук, а побольше. Это спусковой крючок, прицельная колодка, мушка.

Старик, превосходно зная винтовку по старой армии, сейчас старался найти знакомые части в немецком ружье. Заметив сбоку торчащий выступ, дед потянул его на себя. Выступ подался.

— Погоди-ка. Тут, надо полагать, и будет затвор. Это похоже на стебель, только у нашей винтовки он с пуговкой, а тут вроде крючка. Где-то тут должен быть и курок… Попробуем-ка стрельнуть.

Ипат отвел ствол в сторону леса, нажал на спусковой крючок. Выстрела не было.

— Вот оказия. Не стреляет.

— Не поломался ли? — заметил Лукич.

Васька вскочил на ноги, выхватил ружье из рук старика.

— Нет… Я знаю! Дай мне, деда! Его надо зарядить. Я знаю как.

— Чего ты знаешь. Дай сюда.

Но мальчик не слушал. Он отбежал в сторону, что есть силы потянул за выступ. Выступ плавно пошел по пазам. Раздался легкий щелчок.

— Ага! — крякнул с удовольствием Ипат, наблюдавший за внуком.

Боясь, что дед отберет ружье, Васька торопливо повернул его дулом кверху и нажал на крючок. Автомат ожил. Звонкими хлопками выстрелов огласился лес. Настя, стоявшая спиной к группе, от неожиданности присела на землю. Ипат выхватил ружье.

— Тихо ты!

Мальчик счастливо улыбался. Ружье успело за какую-то секунду выстрелить десять раз, как потом подсчитали по патронам.

— Ну вас к лешему! — выругалась Настя. — Нашли место стрелять. Услышат германцы, они вам дадут баню.

— Н-да, подходяще! Это вроде как пулемет, — сказал Ипат, не обращая внимания на воркотню молодой женщины.

— Теперь, стало быть, что мы видим? Мы видим, что для заряжания требуется отвести назад затвор. Тут и окно для выбрасывания пустых гильз есть, — продолжал Ипат, отводя по примеру Васьки до отказа затвор. — Теперь надо дознаться, как туда патроны втискивать. Эта магазинная коробка, надо полагать, снимается.

Долго возились, пытаясь снять магазин. И снова молодой, пытливый ум мальчика выручил. Занимаясь в стороне с запасным магазином, вытаскивая из него патрон и вставляя обратно, Васька понял механику смены магазинов.

— Дай-ка, деда, я.

— Чего ты?

— Я тебе покажу, как снять.

— Откуда ты можешь знать, — усмехнулся старик, но ружье внуку передал.

Васька нажал на круглый с нарезами выступ около коробки, потащил магазин с патронами вниз.

— Видал? — торжествующе сказал Васька, поднося отделившийся от ружья магазин к носу Лукича.

— Ну правильно! Я тоже так думал, — невозмутимо ответил старик. — Снять это что-о. Это любой снимет. Ты попробуй назад приделать.

— Можно и назад.

Васька уверенно приложил магазин пазами к окну приемника, нажал. Раздался щелчок, магазин плотно пристал к ружью.

— Скажи, пожалуйста, какая штука простая, — с восхищением сказал Ипат. — Надо будет всем такие завести.

— И мне? — спросил Васька.

— И тебе, — ответил твердо старик. — Но вот что я думаю. Если стрелять по цели, он не годится. Короткий, патроны мелкие. С ним хорошо, например, от неприятеля отбиваться. Если много их и близко, а если целиться, да на далекое расстояние… нет, лучше нашей винтовки ничего нет.

— Справедливо, — согласился Лукич.

— На нее и патронов не напасешься. Смотри, какую прорву надо. Чуть нажал, они и посыпались.

Вопрос с полной разборкой и чисткой автомата пока оставили открытым. Как ни просил Васька доверить ему, дед не решился разбирать незнакомое оружие.

— Разберешь его, а назад не собрать. Если бы устав был, ну тогда да… К тому же и масла нет. Смазать нечем.

Осмотрели пулемет. Длинный ствол его, коробка с патронами в виде маленького ведерка, выступы с нарезами — все это показалось настолько сложным, что решили пока его не трогать. Завернули в тряпки и спрятали под нары в землянке.

Вечером, когда старики занялись чисткой: Ипат винтовки, а Лукич своей берданки, Васька сделал новое открытие у автомата. Оказывается, овальная подставка при нажимании круглого выступа с нарезами отходит и превращается в приклад. Это очень обрадовало. Автомат складывается пополам. Значит, можно стрелять, целясь, как из ружья и как из пистолета. Обратила на себя внимание еще одна путовка с нарезами, третья по счету, находившаяся внизу около спускового крючка. Попробовали нажимать на нее — не поддается. Попробовали потянуть — пуговка отделилась, но тугая пружина немедленно утягивала ее назад. Ломали голову, что с ней делать? Наконец додумались. Потянули и повернули. Пуговка заскочила за выступ, удержалась. Что дальше? Разглядывали, искали. Случайно заметили, что ствол с затвором стал поворачиваться и вдруг отделился. Остальное пошло быстро. Потянув за выступ, как это делали при заряжании, вытащили затвор с пружиной, бойком, ударником, выбрасывателем. Ствол отделился. Все оказалось очень просто. Перебивая друг друга, объясняли назначение каждого выступа, каждого паза, отверстия, называя их своими именами. Хитрая немецкая штука оказалась разгадана в один день.

9. В поисках связи

Наступила ночь. Полная луна нашла в деревьях какие-то щели и пробилась в овраг двумя полосками. Настя сварила похлебку из крупы, раздала на руки круглые лепешки, испеченные на золе, позвала мужчин.

— Идите есть. Остынет.

Целый день она не в духе. Сердито гремела посудой, бубнила кому-то проклятья, на все вопросы отвечала односложными: «нет», «да», «не знаю».

Ипат разобрал найденные у мотоциклиста бумаги, засунул их в сумку и крепко перевязал бечевкой.

— У тебя есть лепешки в запасе? — спросил он, когда все собрались вокруг чугунка с похлебкой.

— Много тебе надо?

— Немного. Штуки по две, нам с Лукичом надо бы.

— Куда опять собрался?

— Документы отнесем, может быть, тут чего-нибудь нужное.

— Я тоже с вами пойду, деда? — робко попросился Васька.

— Нет. Ты, Васюк, останешься с Настей.

— Без оружия?

— Немецкое ружье тебе оставим. Оно нам ни к чему. Только с одним уговором — не стрелять. Понял?

— Понял, — согласился мальчик.

— Не знаю, скоро ли мы обернемся, но вот вам приказ: из леса никуда не выходить.

— За картошкой надо сходить, — заявила Настя. — Что ж мы — все время эту бурду и будем есть?

— Погоди, Настя. Вернемся, тогда и сходим.

— А что, мы дорогу не найдем? Германцев в деревне нет, идти все время по лесу. Долго ли нарыть картошки.

— Не спорь. Один раз сказано и довольно, — обрезал дед.

Молча поели. Старики стали собираться. Все понимали, что путь предстоит опасный. Документы надо передать в надежные руки, чтобы они попали в Красную армию и могли быть использованы. Лукич засунул за пояс патронташ, топор, перекинул через плечо берданку, взял стальную каску.

— Надеть, что ли? — спросил он друга.

— Надень, если охота.

Лукич примерил. Каска была тяжелая, давила в висках.

— А ну ее к богу.

Когда сборы были закончены, Ипат подошел к внуку, погладил его по голове.

— Ты тут за старшего остаешься. Смотри — не балуй, — сказал он. — Настя, за нас не опасайся. Мы, может, дня три проходим, а то и больше. В случае чего по оврагу вниз бегите к железной дороге, за болото, знаешь, где уголь жгли.

— Знаю, ходила за клюквой.

— Там вас немцы не достанут. Ну вот… так мы пошли.

Не останавливаясь и не оглядываясь, старики ушли в темноту. Настя долго стояла на месте, опустив руки, не то задумавшись, не то стараясь разглядеть сутулые фигуры партизан.

— Чего ты, Настя? — спросил с беспокойством Васька.

— А? Так. Думала, как они там.

— Чего теперь станем делать? — спросил через минуту мальчик.

— Спать надо. Утро вечера мудренее.

Настя заботливо сгребла угли, в надежде, что к утру затухнут не все и можно будет раздуть огонь. Залезла в землянку, где уже устроился на ночлег племянник.

Отрывисто и громко закричала птица: «И-и-и…»

— Сыч проклятый, — вполголоса сказал Ипат.

— Нас почуял, — еле слышно отозвался Лукич.

— Мы теперь с тобой тоже звери ночные.

Чего-то звякало в кармане у деда.

— Погоди. Патроны брякают.

Старики остановились. Ипат переложил патроны, подтянул пояс, посмотрел на луну.

— Смерти боишься, Лукич? — спросил он.

— В мои-то годы? Я уж давно свыкся. Три раза помирал. Меня смерть не берет. Один раз тонул — не потонул, на германском фронте били — не добили, а позапрошлый год хворал так, что уж гроб заказали. А к чему ты это спросил, про смерть?

Ипат двинулся вперед. Пройдя несколько шагов, заговорил вполголоса.

— Я думаю, что нет человека страшней, который смерти не боится. Он тогда надо всеми возвышается. А еще страшней тот человек, который на войне смерть ищет.

— Разве такие есть? — удивился Лукич.

— Есть. Я знал одного. На японской войне фетфебель был. Он в жандармских пограничных частях служил. Женился там и до того он свою жену любил, сказать невозможно. А как случилась война, он в плен попал, вместе с женой. Так вот на его глазах японцы жену зарезали. И знаешь, жизнь ему стала не мила. Убежал он из плена в ту же ночь. Что он там натворил, уму непостижимо. Хотел, чтоб его прикончили, сам на штыки лез, а смерть его не берет. Боится.

— Так он бы сам себя порешил.

— Нельзя. Грех. Он и то просил. Как заскучает, ночью и просит: «Братцы, убейте меня».

— Ну и что? Убили?

— У кого же рука поднимется. Живой остался. Все четыре Георгия получил за смелость… Потом ничего… отошел.

Лес заметно поредел. Теплый ветер еле шевелил ветки.

— Да… конечно, такой человек страшный, — прошептал Лукич. — А куда мы идем, Ипат? — спросил он шагавшего впереди друга.

— Надо до большака добраться. Там, я полагаю, наших найдем. Пройдем через Рыдлинский хутор, на балку.

Впереди послышались звуки, старики замедлили шаги, прислушались.

— Немцы.

— У нас в деревне.

Когда партизаны поднялись на высоту, где Васька с Настей попали под обстрел, перед ними развернулась неожиданная картина. Черная масса скрипя, лязгая, тарахтя тянулась по дороге. Войска. В деревне было большое оживление. В разных местах, судя по летевшим из труб искрам, чего-то топилось, вероятно кухни. Слышался гул человеческих голосов, в которых можно было различить отдельные выкрики команд.

— Большая сила, — с невольным почтением прошептал Ипат.

— Тысячная, — таким же шепотом согласился Лукич.

— Нам теперь и через дорогу не перебраться.

— Переждем.

Не выходя из леса, старики осторожно стали подбираться к дороге. Места изменились. Много леса вырублено. Ипат показывал пальцем на белевшие верхушки пней и большие кучи обрубленных сучьев.

— Чего-то строят.

За хутором рос молодой ельник вперемежку с лиственными кустами. По другую сторону дороги — поля. Туда и направились старики. Шум движущихся войск заглушал все остальные звуки. С каждым шагом приближаясь к дороге, партизаны двигались все медленней, осматриваясь по сторонам. Не наскочить бы на кого-нибудь. Наконец, нашли место, откуда была хорошо видна дорога. Залегли в кустарнике, стали ждать.

По дороге тянули артиллерию. Всяких размеров пушки, грузовики со снарядами, трактора с прицепами — казалось, конца-края им нет. Считали, считали старики, досчитали до ста с лишним, сбились и бросили.

Уже начинало светать, когда вместо пушек пошли танки, броневики, легковые машины. Через определенные промежутки шло несколько грузовиков с цистернами. Танки пугали своей неприступностью, но каждый раз, когда на дороге появлялись цистерны, старики переглядывались и, вероятно, одна и та же мысль мелькала в голове: «Вот бы поджечь». Они знали, как хорошо горит бензин, как он легко воспламеняется. Однажды во время пожара на МТС загорелась бочка с бензином, и это зрелище запомнилось им на всю жизнь.

Вдруг колонна оборвалась. Проскрипел последний трактор, скрылся за поворотом. Наступила тишина. Надо торопиться.

— Рискнем! — прошептал Ипат.

Как змея, прижимаясь всем телом к земле, подполз к дороге. Высунул голову из густой некошеной травы. Никого. Махнул рукой. Один за другим быстро перебежали по измятой дороге. Упали в рожь. Прислушались. Сошло.

Пока еще не взошло солнце, с дороги трудно заметить колыхание колосьев во время движения людей. Старики поползли. В глаза, нос лезли мошки, сухие комья земли бороздили грудь, но они ползли не останавливаясь. До восхода надо успеть переползти поле и скрыться в лесу.

Сзади, на дороге, опять послышались звуки моторов. С каждой минутой становилось все светлей. Взошло солнце. Еще немного и кончилось поле. За изгородью сразу начинался лес. Не поднимаясь с земли, подползли под жерди и только тогда, на корточках, перебежали к деревьям. Прислушались. На дороге по-прежнему двигались войска.

— Ну, что будем делать? — спросил Ипат.

— Не знаю, ты сам решай.

— Если день в лесу отсиживаться, много времени уйдет. Пожалуй, пойдем. В случае чего живым не сдаваться, а без нужды на рожон тоже нечего лезть. Держись ко мне ближе, — решил Ипат.

Сосновый сухой редкий бор плохо скрывал идущих. Старики, держа наготове, под мышкой, оружие, двигались перекатами. Пройдет Ипат шагов пятьдесят, станет. Осмотрится. Махнет рукой. Лукич идет столько же. Пока он идет, Ипат шарит глазами по лесу, не мелькнет ли где фигура врага. Когда Лукич станет за широкой сосной, Ипат двигается, а Лукич смотрит кругом. Медленно двигались партизаны и так тихо, что один раз Ипат чуть на зайца не наступил. Кинулся длинноухий в сторону, да с перепугу на Лукича наскочил. Отскочил в сторону, сел на задние лапы, уши кверху поднял, растерялся. Лукич махнул рукой. Бросился заяц бежать без оглядки.

К полудню спустились в низину. Лес пошел гуще. Рядом с сосной стала попадаться осина, ель, а потом береза и кустарник.

10. За картошкой

Васька уснул с мыслью об автомате. Засыпая, мечтал о том, как он выгонит немцев из родного села, как за это ему подарят в собственность это маленькое ружье и он будет всегда, даже в школу, ходить с ним.

Настя уже возилась у костра с чайником, когда мальчик проснулся. Солнце скользило по верхушкам деревьев, и птицы приветствовали его на разные голоса.

Автомат висел на бревне, подпиравшем землянку.

— Протри глаза-то, — крикнула Настя, услышав металлические звуки. — Иди умойся.

Васька неохотно отложил автомат, спустился к ручью, умылся. Когда он вернулся к землянке, Настя налила чашку горячей воды, положила на пень только что испеченную лепешку и заставила поесть.

— А за картошкой мы сходим, Вася, — неожиданно сказала она. — На крайних грядах скороспелка теперь большая. Накопаем мешок.

— Дед не велел, — возразил мальчик.

— Мало ли что дед. Ему, может, нравится такую бурду есть… Сходим, сходим. Ничего не будет. Тоже не маленькие, у тебя вон ружье теперь есть.

Васька улыбнулся. Действительно, у него есть ружье, он из него умеет стрелять, значит, бояться нечего.

— Ух, корову бы нам сюда, — вздохнула Настя. — Если так будем есть, отощаем вконец. Партизаны должны питаться хорошо. Луку надо надергать.

Позавтракав, Васька вытащил из землянки автомат; теперь он умел его разбирать для чистки, но хотелось докопаться до конца, понять назначение каждого винтика, каждого выреза.

— Ничего не случится. Пойдем к вечеру. Пойдем с оглядкой, не торопясь. Если что заметим, можно и назад поворотить, — продолжала уговаривать себя Настя, начищая песком посуду.

Васька всегда с удивлением следил за теткой. Она никогда не сидела сложа руки. Казалось бы, все по хозяйству сделано. В землянке прибрано, посуда вымыта, обед сварен, а между тем Настя все время находила какую-нибудь работу: чистила, стирала, мыла, носила. Васька иногда пытался угадать, что она будет делать после того, как вычистит посуду, но ничего придумать не мог, все было сделано.

Покончив с посудой, Настя отправилась за хворостом.

После обеда, когда солнце пошло вниз, она стала собираться. Вытащила мешок, вытряхнула его, пристроила лямки. Васька тем временем собрал автомат, зарядил его, два запасных магазина сунул в карман.

— Ну пойдем, что ли? — сказал он копавшейся в землянке женщине.

Настя вышла. Посмотрела на небо, потом на племянника.

— А, может, не стоит, Вася. Дед сердиться будет.

— Ну вот. То пойдем, то не стоит… Эх вы, бабы.

Мальчик, подражая деду, махнул безнадежно рукой.

— Ну ладно. Пойдем, — решительно сказала Настя.

Васька шел впереди, держа автомат наготове, с опаской поглядывая по сторонам. Птицы беззаботно возились между веток. Нашли два белых гриба. Шагали молча, занятые своими думами.

Вдруг послышался далекий гул самолета. Настя остановилась, повернула голову по направлению приближающегося шума.

— Самолет.

Гул мотора превратился в рев и приближался с такой быстротой, что, когда они сообразили, что надо прятаться, он был уже над ними.

— Наш… честное пионерское, наш. Со звездами! — крикнул Васька, успев разглядеть опознавательные знаки.

— Тише ты! — одернула Настя племянника. — Не кричи. Пускай будет наш.

Звезд на крыльях Настя не заметила, но спорить с мальчиком не стала. Очень хотелось, чтобы это был, действительно, наш самолет.

Гул стих так же стремительно, как и появился. Некоторое время они еле слышали его где-то в стороне их деревни, но потом он совсем прекратился.

— Улетел, — разочарованно промолвил Васька.

— Улетел, значит так надо.

Солнце было еще высоко, поэтому двигались медленно, с тем, чтобы прийти в деревню к самому закату. Стали обращать внимание на ягоды. Сначала набирали полную горсть, затем отправляли их в рот.

Целый час они шли по лесу. Наконец, начался подъем. Васька заметил, что тетка все время уклоняется вправо.

— Куда ты все воротишь?

— На хутор выйдем здесь. Отсюда виднее будет, — объяснила Настя.

Неясные отдаленные звуки какого-то шума сначала не тревожили их, но когда они поднялись на холмы — насторожились.

— Что же это такое? Слышишь, Вася?

— Ага! У нас в деревне, — прошептал в ответ мальчик.

Присев за деревьями, они долго прислушивались к странным звукам. Трудно было понять, откуда они идут: не то сверху, не то из-под земли.

— Поднимемся на угор, посмотрим, — предложил Васька.

Настя молча мотнула головой и, сильно пригибаясь, стала подниматься на холм. Мальчику казалось, что сейчас надо бы пробираться ползком, но он промолчал. Скажет еще, что «струсил». Он перегнал тетку, первый забрался на высоту и лег у большого пня.

Пестрая лента войск вилась как змея на дороге, поблескивая стенками машин.

— С нами крестная сила! — прошептала Настя и дернула племянника за рубаху.

— Германцы! — не оглядываясь, ответил Вася.

— Ой, сколько их!

— Миллион! — уверенно сказал мальчик, пытаясь разглядеть конец хвоста этой тарахтящей змеи.

— Машин-то сколько. Пушки, танки, — шептала Настя. — Куда они едут? Вася?

— Тише ты, — рассердился мальчик.

Долго лежали за пнем, боясь пошевелиться. Потом осмелели и переползли к валунам, укрылись поудобней. Васька несколько раз прикладывал к плечу автомат, целился в сидевших на грузовиках немцев, Настя испуганно хватала за ствол и прижимала его к земле.

— Сдурел.

— Да я так… нарочно. Попробовать.

— Нарочно, нарочно. Стрельнешь, а потом костей не соберем. Забыл, как они тогда палили?

Васька с восторгом наблюдал эту грандиозную картину передвижения армии. До немцев почти километр, но молодые глаза мальчика различали даже отдельные фигуры солдат.

— Смотри, Настя… Вон свернули с дороги. Они вперед себя других пропускают. Те, стало быть, первые в бой пойдут. Во! Во! Гонит на мотоцикле. Это связист. Наверно, пакет какому-то генералу повез. Ух ты! Какие танки здоровые.

На горизонте показались тяжелые танки. Приближались медленно, с глухим ворчаньем. Скоро они вытеснили остальное и заняли всю дорогу.

Смертельная тоска застыла клубком в груди у Насти. Смотрела подавленная. Когда пошли тяжелые танки, глаза наполнились слезами.

— Господи! Какие страсти. Их и пушки не возьмут. Разве такую силу можно одолеть. Пропала Россия!

И вот, словно в ответ, сбоку, из-за леса, с диким ревом выскочили самолеты. Они летели так низко, что, казалось, задевают верхушки деревьев. Развернулись, пошли вдоль дороги.

Пулеметные очереди, пушечные хлопки, треск разрывающихся снарядов, мелкие бомбы — все слилось в один сплошной гул. Васька вскочил, но сейчас же лег. Губы его шептали какие-то слова.

Самолеты свернули в сторону и скрылись. Но не успели партизаны прийти в себя от неожиданности, как в небе что-то завыло и дрогнула земля. Громадный столб дыма в конце дороги поднялся кверху. За ним второй, третий. Немцы заметались. Сворачивали в сторону. Сбоку началась пушечная стрельба.

Настя — бледная как бумага — часто крестилась. Васька, услышав жужжание, поднял голову. Высоко над ними медленно плыли тяжелые бомбардировщики.

— Чкалов летит! Чкалов летит! — услышала Настя крик мальчика.

Бомбы сыпались часто. Земля вздрагивала каждую секунду. Страшный треск разрывов оглушил. Насте казалось, что она растворилась в этом грохоте, дыме, вое: ни ног, ни рук она не чувствовала, остались одни глаза. Она видела все очень ясно, но до сознания ничего не доходило. Как во сне. Видела она, как тяжелые танки, словно они были сделаны из картона, взлетали кверху, перевертывались. В разные стороны бежали в беспорядке группы солдат. Несколько немцев, размахивая руками, кинулись к лежащим.

Васька вскочил, схватил за руку тетку.

— Бежим! Бежим! — закричал он ей в самое ухо.

Настя не сопротивлялась. Тяжело поднялась. Бежали не оглядываясь. Вот и кустарник. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье.

В это время где-то близко рвануло. Настю подхватило воздухом, перевернуло, и она упала, потеряв сознание.

11. Связь

Бомбежка немецкой колонны застала стариков на большой дороге. Целый день они шли вдоль шоссе, иногда уклоняясь в сторону, к хуторам, в надежде встретиться с партизанами. Но край словно вымер. Брошены дома, со всем добром. Куры, кошки бродят голодные. На одном из хуторов забытый баран, услышав шаги, жалобно заблеял в сарае. Выпустили на волю. Возвратились обратно к шоссе. Снова шагали вдоль дороги. Прятались при каждом подозрительном шорохе.

Когда с воем пронеслись над головами самолеты и глухо задрожала земля от взрывов, переглянулись.

— Видел, Лукич? Наши.

— Наши. Звездные.

Нашли открытое место. Увидели плывущих в небе бомбардировщиков. Видели, как отделялись от самолета черные большие капли бомб.

— Ты знаешь, они ведь войска крошат, — шепотом сказал Ипат. — Те, которые мы встретили.

— Удивительное дело, — не слушая друга, сказал Лукич. — Кажись, над нами летят, а кидают куда-то в другое место.

Целый час с перерывами летели самолеты и бросали страшный груз. Над лесом поднялись густые клубы дыма.

— Не хотел бы я быть в том месте, — заметил дед.

— Н-да, — согласился Лукич. — Землю вспахали глубоко. Пожалуй, деревню задели.

Рядом с большими самолетами летели маленькие, опережая их, уходя в сторону и вновь возвращаясь.

— А эти-то что делают? Смотри, как кружит.

— Эти охраняют, — уверенно ответил Ипат. — Они называются ястребители. Видишь, выглядывают себе добычу. Ежели германец сунется, так они его всей стаей клевать зачнут. Вёрткие.

— До чего люди дошли. Раньше лучше воевали. Стенка на стенку.

Улетел последний бомбардировщик. Стихло.

— Кончилось, — сказал Ипат, прислушиваясь.

— Надо бы сходить посмотреть, чего они там натворили.

— Успеем. Пройдем еще до болот.

Вынув из мешка по лепешке, закусили и опять тронулись вдоль шоссе. Было непонятно, почему на мощеной дороге не видно никакого движения. Почему-то немцы предпочитали двигаться стороной, по проселочным дорогам. Скоро это разъяснилось.

Далеко впереди, на дороге, копошились люди.

Старики свернули глубже в лес. Осторожно стали пробираться к работающим. Начали попадаться воронки от бомб. Чем ближе подходили партизаны к работающим, тем чаще встречались громадные ямы. Дорога изрыта, лес повален. По краям дороги валяются исковерканные танки, пушки, машины. Судя по следу, их оттаскивали в стороны, освобождая дорогу. Молча, переглядываясь, старики приближались к месту работ.

— Наши, — прошептал Ипат, разобрав несколько русских слов.

Работающих они еще не видели. Голоса становились все ясней. Мужской бас на кого-то кричал.

— Ты у меня поговоришь! Это тебе не советская власть. Хватит, пограбили. Давай живей, корова, так твою…

— Да ведь это, никак, Мельник? — сказал Лукич, узнав раскатистый бас.

Ипат приложил палец ко рту, пригнулся и, прячась за сломанные деревья, осторожно пошел по направлению крика. Лукич не отставал. Наконец они выбрались на открытое место, откуда было все видно.

Тысячи женщин работали на дороге с лопатами, кирками, ломами. Мужчин почти не было. Несколько немецких солдат сидели в стороне у костра. В большой миске у них что-то варилось. Недалеко от спрятавшихся стариков стоял высокий мужчина с черной широкой бородой и распоряжался. Могучий голос его был слышен далеко. Поминутно ругаясь, не сходя с места, он подгонял работающих. По всему было видно, что люди устали.

— Ты что копаешься, так твою так… Выворачивай, — крикнул бородач на высокую худую бабу, пытавшуюся вытащить какую-то железную часть.

— Тяжелая, Иван Афанасьевич. Подсобить надо, — ответила она.

— Я те подсоблю. Я те подсоблю. Давай живей. Лодыри. Работать разучились при советской власти. Может, тебе трудодень записать. Долго ты еще канителиться будешь?

Он медленно зашагал к бабе.

К счастью, исковерканное железо вывернулось, перевалилось через край, поползло в канаву.

— Так. Запомним, — прошептал Ипат.

Иван Афанасьевич переехал в этот район в 1932 году, откуда-то с севера. Ходили слухи, что бегал от раскулачивания, а раньше имел свою мельницу. Прозвище «Мельник» так за ним и осталось.

Спрятавшись, партизаны наблюдали некоторое время. Узнавали знакомых. В конце дороги работали машины: дробилки, катки.

Солнце быстро катилось вниз.

— Чего ждешь-то? — спросил Лукич друга.

— Темноты подождем, — ответил Ипат. — Надо спросить.

Кровавым светом залил закат картину подневольного труда. На немцев работали бабы. По восстановленной дороге пойдут новые танки, пушки, войска и повезут смерть мужьям, братьям. Думал ли кто-нибудь об этом? А если и думали, что они могли сделать.

Ипат узнал в одной из работающих Арину, колхозницу из соседней деревни. Бойкую, молодую женщину знал с детства. Она всегда нравилась деду за независимый нрав. Арина никогда никого не боялась, ни перед кем не заискивала, никому не спускала. Если было нужно, выкладывала на собраниях всю правду в глаза. Многие работники из района боялись ее языка. Сейчас Ипат не спускал с нее глаз, наблюдая за каждым шагом. Он решил повидаться с ней и поговорить.

Сумерки сгущались. Тенями бродили люди, еле различая окружающие предметы, а конца работы все нет. В лесу, по левой стороне шоссе заблестели костры.

«Лагерь у них там, что ли?» — подумал Ипат, и, дернув за куртку приятеля, направился в сторону огней. Арину из вида потерял. В полверсте от дороги места были болотисты… Там же протекал ручей. «Где-то они берут воду. Такую ораву напоить надо», — подумал старик. Догадка его оправдалась. Заняв позицию на тропинке между кострами и болотом, они скоро услышали приглушенные голоса. Группа баб с ведрами шла за водой.

— Останься, — шепнул Ипат и двинулся наперерез идущим.

Провожатых не было. Одна из женщин отстала. Дед тихо пошел за ней. Нагнав, окликнул:

— Бабонька!

От неожиданности перепуганная баба бросила ведра.

— Сгинь, пропади!

— Не пугайся. Свои… Не признала, что ли. Ипат из старой деревни.

— Что там, Саня? — крикнула одна из группы.

Женщина уже пришла в себя. Узнала старика.

— О корень споткнулась, будь он неладен, — ответила она и, когда услышала, что остановившиеся пошли дальше, зашептала: — Ой, напугал ты меня, дедушка. Мы теперь такие стали… всего боимся. Как тени ходим… словно и не на земле.

— Ты Арину знаешь с Семеновки? — перебил ее Ипат.

— Арину? Ну как же. Знаю.

— Шепни-ка ей, чтоб сюда пришла.

— Ой, не знаю уж как. За ней этот живодер следит. Убьют они ее… Я скажу.

— А про меня никому. Язык-то у вас долгий…

— Да что ты, дедушка. Это когда раньше, а теперь…

— Ну ладно, иди, — сурово сказал дед, заметив, что баба хочет затеять длинный разговор.

Женщина покорно направилась вслед ушедшим бабам. Дед вернулся к Лукичу.

Долго ждали старики. Вернулись с ведрами бабы. Проходили еще партии с ведрами. Костров стало больше. Видимо, кончили работу. Наконец, услышали шорох шагов. На фоне мелькавших между деревьев огней скользнула одинокая тень женской фигуры. Старики беззвучно пошли за ней. Арина смело шла в глубину леса, оглядываясь и прислушиваясь. Гул голосов стихал. Огней уже не видно, а Ипат все еще не выдавал себя. Женщина остановилась.

— Арина?

— Фу, а я уж думала — не туда пошла, — вздохнула с облегчением женщина.

— Мы нарочно себя не показывали, — сказал Ипат, подходя вплотную к ней. — Здравствуй, голубушка.

— А там кто? — спросила Арина, заметив спутника.

— Лукич. Из нашего же колхоза.

— Здравствуй, дедушка. Довелось свидеться перед смертью.

— Неужели помирать собралась? Давай-ка сядем.

— Мне нельзя долго-то… Проклятый следит.

— Пускай сюда приходит. Обратно не выпустим, — заметил с усмешкой Лукич.

— Нельзя. Одного старосту придушили, так за него двадцать баб перебили. На глазах у всех остальных. Сказано, что в другой раз по полсотне будут отвечать, — сказала Арина, присаживаясь на упавшее дерево.

— Ну ладно. Ты, Арина, страхи из головы выкинь. Мы еще поживем. Ты молодая. А в случае чего, если заметишь что дело к концу пошло, приходи ко мне.

Ипат подробно рассказал, как найти овраг. Арина обрадовалась, узнав, что Настя жива.

— С радостью ушла бы с тобой, дедушка, да боюсь. Мы все круговой порукой связаны. — Подумав, прибавила: — А уйти я могу, есть куда, да видишь ли… дело мне поручено.

— Вот, вот, про дело-то я и хотел тебя спросить. Мне бы надо кого-нибудь разыскать. Где мужики-то?

Арина оглянулась. Старики догадались и замерли. Прислушались. Если сами попадутся — полбеды, но подвести других — хуже быть ничего не может. Шорохов не было.

— Не опасайся. Уши-то у нас звериные.

— Вихарева отряд у реки найдешь, — сказала Арина. — Брод у Лиховой горки знаешь?

— Ну как же.

— Туда и иди.

— Понял. Спасибо, голубка.

Арина встала с поваленного дерева. Перевязала платок.

— Вот и дожили, дедушка. Что будет — не гадаю. Много их, немцев проклятых, техники у них много. Я пойду. Не хватился ли. Подозревает он меня. Нюх у него собачий.

— Мельник?

— Он.

— Запомним. Мы, брат, ничего не забудем.

— Болтают, что помещики скоро приедут, — сказала на ходу Арина и скрылась в темноте.

— Пускай едут, мы их давно ждем, — спокойно ответил Ипат.

12. Кресты

Сколько времени пролежала Настя без сознания, она не знала, но когда очнулась, было еще светло. В ушах стоял тонкий металлический звон. Над головой неподвижно торчали колючие ветки. Пошевелила руками. Боли не было. Потрогала бока. Пальцами нащупала порванный клок кофты. Села. Васька лежал, уткнувшись головой в мох. Настя на коленях подползла к племяннику, перевернула, приложила ухо к груди. Сердце билось, дышал ровно. Поправила упавшие на глаза волосы.

— Вася! Васенька! — зашептала она, тормоша мальчика.

Васька задышал чаще, открыл глаза. Некоторое время он лежал неподвижно, медленно вращая зрачками. Взгляд остановился на тетке. Узнав, улыбнулся.

— Настя, а где ружье? — первым делом спросил он, окончательно придя в себя.

Женщина оглянулась. Автомат лежал под елкой в двух шагах от них. Она подтянула за ремень ружье и передала мальчику.

— Тут. Вот оно. У тебя все цело, Васенька? Ты пошевелись.

— Как здорово они жахнули! — сказал Васька. Опираясь на ружье, сел. — Улетели уж? Видала, как они германцев-то? Ох и здорово! Танки так и летели кверху.

— Ну ладно, потом расскажешь. Пойдем домой, ну ее, картошку, — решительно сказала Настя, с тревогой прислушиваясь к далеким крикам человеческих голосов.

Васька спорить не стал. Прячась в кустарнике, тронулись к лесу. Звон в ушах у Насти превратился в глухой гул. В голове гудело. Она поминутно прикладывала руку, то ко лбу, то к затылку. Васька хромал. Острая боль в бедре мешала идти. Обойдя поле, они подошли близко к узкой малоезженой дороге, проложенной к одному из хуторов.

— Что это, Настя? — спросил Васька, останавливая за рукав тетку.

Около самой дороги белели три креста.

— Никак могилы, — удивилась Настя.

Остановилась в нерешительности, но любопытство пересилило. Оба осторожно приблизились к свежим холмикам. Около каждого из крестов на песке лежало по солдатской металлической каске.

— Нашли где похоронить. У самой дороги, — заметила женщина.

— Каски-то, может, взять? — предложил Васька.

— Не надо. С покойника нельзя брать.

Постояли молча, разглядывая незнакомые буквы на крестах.

— Эти навоевались! Им больше ничего не надо. Получили свое.

Сбоку глухо заворчала машина. Оба без оглядки кинулись в сторону. Притаились в кустах. Зеленая легковая машина, переваливаясь на ухабах, остановилась около могил. Из машины вылез молодой офицер. Он показал шоферу пальцем на кресты и что-то сказал по-немецки. Шофер вылез из машины, распахнул широко дверцы и за ноги вытащил связанного человека в форме командира Красной армии. На его рукаве четко вырисовывался воинский знак — Красная звезда. Лицо было в крови.

Васька часто и сильно задергал за юбку Настю. Та, не отводя глаз от происходившего, отмахнулась.

— Русс, я могу дать вам еще один возможность, — начал офицер, обращаясь к лежавшему. — Вы имеете три выбора. Один выбор оставаться жить, другой выбор умирать как офицер, еще один выбор умирать очень плохой смерть.

Пленник молчал. Офицер сделал несколько шагов по дороге, вернулся, остановился против неподвижного политрука. Посмотрел на ручные часы.

— Времени было много. Ты сам имел думать сколько надо. — С трудом подбирая слова, сказал офицер, затем по-немецки обратился к шоферу и достал большой пистолет.

Шофер вынул из машины лопату. Подошел к пленнику, развязал ему руки.

— Копайте яма на свой размер, — приказал немец.

Шофер отошел в сторону и встал позади офицера. Политрук с трудом поднялся на четвереньки, сел на корточки; потер затекшие руки, поднял лежавшую рядом лопату. Медленно начал ковырять сухую землю.

Солнце багровым закатом окрасило эту сцену. Наступила тишина. Настя слышала, как бьется ее сердце. Немец несколько раз оглядывался на закат, смотрел на часы. Видимо, начал нервничать. Солдат-шофер стоял как истукан, безразлично наблюдая за работой политрука. Васька ерзал, перекладывая с места на место свой автомат. Когда верхний травяной слой был снят, дело пошло заметно скорей. Лопата легко входила в песок, но остатки сил покидали пленника. Выбрасывал он понемногу, и чем глубже становилась яма, тем меньше песка было на лопате.

— Вы не желаете смерть. Я приказал. Надо копайть скорей. Вы долго хотели тянуть. Каждая минута — жизнь.

На это замечание политрук не обратил никакого внимания, как будто не слышал его.

Красное зарево на горизонте сужалось в полоску. Наступали сумерки. Васька дергал тетку за юбку и, когда та оглядывалась, показывал на автомат. Женщина делала большие глаза, грозила пальцем.

Офицеру, видимо, надоело ждать. Он подошел к пленнику, заглянул в яму, усмехнулся, не оборачиваясь приказал что-то шоферу. Пленник, видимо, понял приказание. Медленно поднял голову и долгим взглядом посмотрел на офицера. Шофер козырнул, залез внутрь машины, минуту возился там и наконец вытащил большой тесак.

При виде тесака Настя оглянулась на Ваську, замотала головой, показывая на ружье. Васька только этого и ждал. Быстро приложил автомат к плечу и, когда солдат подошел к офицеру, нажал на спусковой крючок. Длинная звонкая очередь разрезала тишину. Немцы упали. Настя одновременно, чуть ли не с первым выстрелом вскочила, словно кто пружиной ее подбросил, подбежала к немцам, выхватила пистолет у офицера и села на него верхом. Васька бросился за ней к шоферу, вырвал тесак.

— Бей его по башке! Бей! — крикнула Настя не своим, визгливым голосом.

Васька бросил на землю автомат, двумя руками схватил тесак за рукоятку, взмахнул и что есть силы ударил солдата по голове. Хрустнула кость, как арбуз раскололся. Солдат вздрогнул и замер.

— Бей его, Вася! Бей! — продолжала выкрикивать женщина, прижимая к земле немца.

Офицер заворочался. Настя от неожиданности, почувствовав под собой живое, шарахнулась в сторону, но не растерялась, а направила дуло пистолета на лежавшего.

— Русс… не надо… не надо. Не убивай, — умоляюще залопотал офицер хриплым голосом. В горле что-то клокотало.

Настя с удивлением смотрела, как из глаз немца, полных ужаса, покатились крупные слезы, как он встал на колени, протягивая к ней руки с мольбой.

— Не надо, русс! Я не хотел смерть… нельзя убивать… Русс! — Он пополз на коленях к женщине. Настя пятилась.

— Ах ты, мразь проклятая! — вдруг рассердилась она. — Ты можешь убивать, а тебя нельзя.

Васька убедился, что солдат мертв, поднял свой автомат и молча смотрел на тетку, ожидая распоряжений. Он так же, как и она, не знали, что делать дальше.

— Товарищ! Дайте сюда пистолет, — услышала вдруг Настя спокойный твердый голос политрука.

Она совсем забыла о нем и сейчас очень обрадовалась, получив приказание.

— Это не враг, а бандит, — сказал политрук, беря из рук освободительницы пистолет. — Помоги!

Настя, не спуская глаз с офицера, который замер в умоляющей позе, помогла встать раненому. Опираясь о плечо женщины, он прицелился и выстрелил. Немец без звука ткнулся лицом вниз.

— Все! Это бандиты, — добавил политрук после выстрела, когда снова наступила тишина. — Надо уходить.

— Пойдемте, дяденька, к нам, — робко пригласил Васька, словно боясь отказа.

— Да, да… идемте. Надо кое-что взять из машины. Идите берите, а я буду слушать.

Он заковылял к кресту, ухватился за него левой рукой и слегка толкнул Настю в плечо.

— Иди, товарищ. Там припасы есть, и чемодан возьми.

Настя побежала к машине, распахнула дверцы. На сиденье лежал туго набитый большой мешок из домотканого в полоску, крестьянского холста. Вытащила мешок. Васька между тем из шоферского отделения достал чемодан.

— Там гранаты есть с длинной ручкой, — сказал политрук. — У шофера в ящике. Нашел, мальчик?

— Нашел! — весело отозвался Васька.

— Возьми их и в мотор положи, — командовал с места политрук, держась за крест.

Васька долго возился, пока, наконец, крышка мотора поднялась. Точно выполняя приказание, уложил три гранаты около цилиндров. Когда Настя, взвалив на плечо мешок, другой рукой обхватив раненого за талию, скрылись в кустарнике, он дернул за шнур гранаты, схватил чемодан, автомат и вприпрыжку бросился догонять уходивших. Не успел он отбежать и сотни шагов, как сзади рвануло.

13. Броневик

Круглая луна быстро поднималась. Тени становились короче. Вторая ночь без сна давала о себе знать. Старики шли медленно, спотыкаясь о торчащие корни, наступали на трещавшие сучки. Ритм шагов убаюкивал. Задремавший Лукич зацепился ногой за пень и чуть не упал.

— Тяжело, Ипат. Как в тумане иду. Словно угорел.

— Терпи. На месте отдохнем. Сейчас самое время идти. Видишь, какой фонарь на небе висит, — подбадривал Ипат друга, хотя сам устал не меньше его.

До брода у Лиховой горки было еще часа полтора ходьбы. Под ногами у Лукича звонко хрустнула ветка.

— Этак мы и на заставу наскочим, — проворчал он.

— Обойдется. Места здесь глухие. Вот на дорогу выйдем, тогда другое дело, опасаться надо.

Через час тропинками вышли на поперечную дорогу из города, отсюда до оврага было недалеко.

— Какой крюк дали. Знать бы раньше, — ворчал Лукич.

Появились просветы между деревьями.

— К железному мосту следует понаведаться. Германец по нему войска возит, припасы. Подорвать бы, — подумал вслух Ипат.

— Надо полагать, уж подорван. Неужели германцу оставили, — возразил Лукич.

— Если подорван, так они его починили. У них это быстро. Видал, как дороги чинят нашими-то руками.

— Охрана на мосту большая.

— На охрану пулю найдем.

Вышли на тропинку, идущую рядом с дорогой. Шагать стало легче, под ноги ничего не попадало. На поворотах замедляли шаги, прислушивались. Вдруг Ипат услышал легкий стук лопаты о камень. Остановился.

— Слушай! — прошептал он.

Через минуту стук повторился. Сон как рукой сняло. Впереди на дороге кто-то есть. Постояли некоторое время молча, засекли направление, откуда раздавался стук. Дорога здесь делала крутой поворот к реке. Старики срезали угол. Свернули в лес и пошли охотничьими крадущимися шагами.

— На дороге, — уверенно шепнул Ипат.

Стук прекратился, но какая-то возня, шорохи и даже приглушенные человеческие голоса становились все ясней. Дед оказался прав. Когда между деревьями забелела дорога, они увидели в просветах несколько темных фигур. Люди что-то укладывали, посыпали песком.

Ипат осторожно снял курок с предохранителя винтовки, лег на землю и, упираясь локтями, пополз. Следом за ним по-пластунски передвигался Лукич. На другой стороне дороги показалась возвышенность, покрытая мелким ельником. Левее поднималась Лихова горка, куда держали путь старики. «Не наши ли? — подумал Ипат, следя за работой людей. — Что они тут делают ночью?»

Тонкий свист остановил работавших. Они выпрямились. Свист повторился. Фигуры одна за другой, пригнувшись, перебежали дорогу и скрылись в ельнике.

Старики переползли поближе, заняли удобную скрытую позицию; стали ждать. Ждать пришлось недолго. Минут через пять послышалось гудение мотора. По дороге быстро приближалась машина. Показались квадратные контуры. Броневик на несколько секунд зажигал яркие фары. Электрические снопы скользили по неровностям дороги. На полном ходу он поравнялся с притаившимися стариками. Захрустели ветки, передние колеса броневика нырнули вниз. Треск мотора, звонкие хлопки лопнувших шин и все стихло. Броневик дыбом застрял в искусно замаскированной яме. Внутри машины послышались стоны, выкрики.

— Не уйдешь! — крикнул мужской голос в ельнике.

Темные фигуры бежали к ловушке. Но не успели партизаны выбежать на дорогу, как из заднего люка броневика появилось дуло автомата и пули градом рассыпались по кустарнику. Партизаны залегли. Старики спокойно наблюдали, поджидая момента, когда им удобней будет ввязаться в эту историю. Немец, не прекращая стрелять, вылез из броневика, перебежал к канаве и там затаился. Стрельба стихла. Старики видели, как он лихорадочно торопился переменить диск, крутя головой в разные стороны. Пока он возился с диском, из ельника снова послышался голос:

— Сдавайтесь! Эй, слышите! Немчура!

Ипат узнал голос Вихарева. Немцы молчали. В броневике был кто-то еще. Люк дрогнул, приоткрылся, показалась рука. Сейчас же раздалось несколько выстрелов из ельника. Пули звонко ударили в броню и с визгом улетели вверх. Рука скрылась, но сейчас же заработал автомат из канавы, не подпуская партизан к броневику. Пока автомат стрелял, второй солдат выскочил из броневика, перебежал в канаву, устроился рядом со стрелявшим. Автомат сейчас же замолк. Восстановилась тишина. Снова твердый голос из кустарника предложил.

— Лучше сдавайтесь в плен. Слышите! Сдавайтесь в плен!

Немцы не отвечали. Они на что-то надеялись, ждали.

Ипат понял, что надо торопиться. Выждав еще несколько минут и убедившись, что в машине больше никого нет, он решил действовать. Один из немцев сидел в канаве скорчившись, направив дуло автомата в его сторону, видимо, ожидая нападения из леса, другой лежал головой к кустарнику. Ипат мотнул головой Лукичу. Два выстрела раздались одновременно. Гулкий раскатистый выстрел берданки Лукича заглушил сухой винтовочный Ипата.

— Восьмой! — сказал вслух дед, уверенный, что эти немцы его уже никогда не услышат. Приложив рупором ладони ко рту, крикнул. — Эй! Кто там в кустах! Отзывайтесь. Вихарев?

— А ты кто?

— Свои. Сосед. Ипат-охотник.

Кто-то засмеялся. Кто-то протяжно свистнул.

— Дед Ипат объявился! Вот герой. Ах, старый черт. Вот молодец! — раздались возгласы.

— Выходите, ребята! — крикнул Ипат. — Эти стрелять больше не способные.

Старики поднялись во весь рост, подошли к канаве и, убедившись, что немцы не дышат, вышли на дорогу. Со всех сторон к ним бежали люди. Вооруженные кто винтовкой, кто охотничьей двустволкой, гранатами, они выскакивали на дорогу. Некоторые, мало знавшие Ипата, направились к броневику, а знакомые обступили со всех сторон. Радостно трясли руку, хлопали по спине. Вопросы сыпались со всех сторон. Старики не успевали отвечать.

Вдруг что-то зашипело и чекнуло на дороге.

— Ложись! — резко крикнул Вихарев.

Сильный порыв ветра свалил стоявших. Сразу поняли, в чем дело: из броневика бросили гранату. Прижавшись к земле, закрыв голову руками, замерли. Граната рванула в нескольких шагах, но, к счастью, никого не задела.

— Эх, паразит! — крякнул кто-то после взрыва.

Партизаны, подошедшие к броневику раньше, пытались открыть люк.

— Штыком подцепи! — горячился молодой парень, приготовив «бутылку».

— Разве тут подцепишь. Щели-то нет.

— Осторожно, товарищи! — предупредил Вихарев. — Как бы он из пулемета…

— Пулемет у него в землю воткнулся, командир, — ответил парень. — А если сам полезет, я ему гостинец приготовил.

— Сколько их там?

— Один остался.

— Вот, черт, зараза! Крепкая коробка, — ругался пожилой партизан с широкой окладистой бородой, безуспешно старавшийся протиснуть в щель люка топор.

Ипат с группой односельчан подошел к броневику.

— Товарищ командир, заложить под него мину и конец, — предложил молодой парень.

— Мину-то закладывай, а немца нам живьем бы надо выковырнуть, — сказал Вихарев.

Ипат с усмешкой наблюдал эту сцену. Она напомнила ему другую: первую встречу его собаки Черныша с ежом. Молодой Черныш, уколов нос, с лаем, визгом долго прыгал вокруг колючего комочка, а дед, тогда еще молодой, весело хохотал, науськивая собаку.

— Погодите, ребята! — вмешался он. — Дай-ка топор, Петрович.

— Во! Дед что-то придумал.

— Ну-ка, дед, покажи ему кузькину мать.

Ипат молча взял топор из рук односельчанина, отстранил рукой близко стоявших, размахнулся и сильно ударил обухом по стальной стенке. От звонкого удара зазвенело в ушах. Веселый смех раздался вокруг.

— Правильно!

— Ну-ка, товарищи, с обоих сторон постучим.

Откуда-то появились еще три топора. Удары посыпались один за другим. Трудно представить, что делалось внутри. Стенки дрожали, твердая сталь звенела, оглушала даже стоявших кругом.

Немец крепился недолго. Люк открылся, показалась рука, за ней другая. Лицо в крови, глаза полные ужаса, губы что-то шептали. Ему помогли вылезти наружу. Определив по нашивкам, что это простой солдат, партизаны добродушно заулыбались.

— Отвоевал, Ганс. Конец! Войне конец. Теперь плен, — объяснял ему маленький мужичок в высоких сапогах, усиленно жестикулируя.

Кто-то протянул чистый платок. Кто-то отвинтил пробку от фляги. Появился бинт. Немец стоял с поднятыми руками.

— Моя вина нет… я не хотель война. Гитлер! — бормотал он, пугливо вращая белками.

Вихарев одним движением ощупал карманы, отстегнул полевую сумку.

— Товарищ Благонравов, отведите его в штаб.

— Есть, отвести в штаб, товарищ командир, — ответил высокий парень. Взял винтовку под локоть и показал рукой немцу направление. — Пошли.

Пленный не понимал.

— Иди, Ганс, домой… спать иди, — объяснил маленький мужичок. — Не бойся. Гут… гут. Иди туда. Как, ребята, по-немецки иди-то…

Конвоир не стал ждать. Опустил немцу руки вниз, слегка толкнул в плечо и опять показал пальцем на ельник. Пленный понял. Понурив голову, зашагал впереди конвоира.

Между тем молодой партизан, исполняющий обязанности сапера, заложил под броневик мину. Из броневика достали все, что можно было унести. Когда собрали оружие, обыскали убитых, оттащили их в сторону от дороги, тогда партизаны скрылись в кустарнике и сапер поджег фитиль.

14. Летчик

— Дяденька, вы летчик? — спросил Васька опиравшегося на него политрука.

— Точно. А ты откуда узнал?

— Я не знал. Так спросил.

К оврагу подвигались медленно. Часто отдыхали. Раненый шагал, с трудом передвигая ноги. Когда он переставлял правую ногу, всей своей тяжестью нажимая на шею мальчика, у того подгибались колени, но он крепился. Настя тоже не жаловалась, хотя мешок был тяжелый.

— Трудно вам, товарищ. Сделаем так. Я тут полежу, вы отнесите вещи, а потом за мной вернетесь, — предложил политрук, видя, что освободители его изнемогают.

— Нет, — возразила Настя. — Спрячем барахло, вас отведем…

— Давайте не будем возражать. Мне надо отдохнуть немного. Собраться с силами, — мягко, но решительно сказал раненый, опускаясь на землю. — Далеко вам до места?

— Не очень далеко. Если по лесу идти, так за два часа можно обернуться, — сказал Васька, обрадованный решительным тоном командира.

— Тем лучше. Днем выспимся. Идите, друзья.

Он перебрался на сухой мох, перевернулся на спину, с видимым удовольствием вытянулся.

Настя стояла, не снимая мешка.

— Тогда мы пойдем. Вы никуда не уходите, дяденька.

— Точно! Так и буду лежать.

— Вы не застудитесь на земле-то? — заботливо спросил Васька.

— Что ты… земля такая теплая, ночь светлая. Такие же ночи сейчас у меня на родине.

— А вы откуда родом? — спросила Настя.

— С Волги.

— У-у… далеко. Хотя не очень далеко. По железной дороге можно за три дня доехать. У нас в колхозе один ездил на Волгу. Так он за три дня доехал…

— Да, да. На самолете четыре часа, — перебил политрук мальчика. — Идите, друзья. Не будем терять времени. Поговорить успеем.

Настя перекинула мешок на другое плечо и неохотно пошла. Васька потоптался на месте. Ему хотелось всучить чемодан тетке, остаться с летчиком, расспросить его о многом.

— Догоняй ее… заблудишься один-то.

— Нет. Я дорогу лучше, чем она знаю, — похвастался Васька и быстро зашагал в темноту.

Шорох шагов стих. Летчик лежал не шевелясь, раздумывая над случившимся. Смерть три раза смотрела сегодня в глаза. Такие случайности могут быть только на войне. Нога ныла. Ему было ясно, что это растяжение связок при приземлении. При малейшем движении внутри острая боль. «Какие-то печенки-селезенки отбили?» — подумал Захаров, вспоминая схватку. Звено их истребителей сопровождало тяжелые бомбардировщики к месту бомбежки немецкой колонны. Появление над целью было настолько неожиданным для врага, что сопротивления почти не было. Слабый огонь зениток не помешал выполнить задание. «Мессершмитты», или, как их называли между собой летчики — «Мусершмитты», или «Мистершмитты», не успели подняться. Где-то в стороне, по сведениям от партизан, немцы устроили аэродром. Захарову было приказано на обратном пути «окинуть взглядом местность». Сделав большой крюк, летчик нашел посадочную площадку противника. На ней стояло несколько фальшивых самолетов. Нанес на карту точку, газанул, чтобы догнать и вернуться со всеми. Неожиданно наперерез из-за облаков выскочили «Мистершмитты». Было их штук пять, если не больше. Захаров решил не рисковать ценными сведениями и уклониться от боя. Численное превосходство и преимущество в скоростях были на стороне врага. Немцы стали преследовать. Скользнув на крыле, он ушел, но через минуту увидел сбоку «Мусершмитт». Пришлось драться. Фигурные хитрости не помогали. Немец оказался опытным, хорошим пилотом. Сквозь вой моторов услышал щелчки пуль. Кто-то из подоспевших зашел в хвост. Круто повел машину вверх… и вдруг мотор заглох. Сбоку вырвалось пламя. Перебили бензопровод. Сейчас загорится весь самолет. Положение безвыходное, надо прыгать. Широкая полоса дыма бороздила небо. Черная точка отделилась от пылающей машины, полетела вниз. Вот над ней хлопнул белый купол парашюта. Несколько немцев бежали к месту приземления. Захаров заметил врагов, когда уже было не выше ста метров от земли. Под ногами большое поле засеяно клевером. Выхватил пистолет. «Последняя пуля для себя, живым не сдаваться», — мысленно решил он. Замешкавшись с пистолетом, прозевал момент приземления. Подвернулась нога. Ветром тащило парашют. Упираясь левой ногой, отстегнул крючок. Парашют послушно лег. Бежавшие махали руками. Оглянулся. Лес далеко. Лег в душистую траву, прицелился, выстрелил несколько раз, считая про себя: раз, два, три… один из бежавших упал. Крайние, не останавливаясь, свернули в разные стороны. Окружают. «Сволочи, на дуло лезут. Четыре, пять, шесть… Надо перезарядить». Нащупал запасную обойму в кобуре. Быстро переменил.

— Сдавайся, русс! Бросай оружие! — кричал кто-то высоким тенором.

Вместо ответа летчик выстрелил. Запыхавшиеся от бега, не обращая внимания на стрельбу, немцы приближались со всех сторон. «Конец. Но это не поражение. За мной вся страна. Жаль, что не уцелел до победы». Сунул холодное дуло в рот. Щелчок. Что это значит? Патроны кончились. Расстрелял всю обойму. Что делать? Как можно быстро покончить с собой? Утонуть, повеситься, отравиться… Нет, нельзя. Жизнь цепко держит его в своих руках. Сильно хромая, побежал к темневшему вдали лесу. От страшной боли в ноге почти потерял сознание. Очнулся на земле. Посторонние руки уцепились за гимнастерку. Рванулся. Немец отлетел в сторону, но подбежали другие. Клубок борющихся тел покатился по земле. Захаров сильный человек, но немцев много. Связали руки. Тяжело дыша от бега, от борьбы, обступили кругом. Улыбались, платками вытирая пот со лба.

— Живой! Русс живой.

Затем допрос. Захаров решил не произносить ни одного слова. Онеметь. Долго с ним возился офицер. Сначала ласково угощал папиросами, шоколадом. Завел разговор о семье. Потом угрозы, битье. Политрук упорно молчал. Немцы так и не услышали его голоса. Взбешенные враги решили прикончить политрука каким-то страшным образом. Смерть снова глянула в лицо и снова жизнь послала спасение…

Полная луна пряталась в верхушках деревьев. Ветер стих, от земли поднимались вкусные запахи. Хотелось спать, но боль в ноге не успокаивалась. Поднялся на локтях, перевернулся на бок. Боль усилилась. Необходимо снять сапог. Нога распухла, сапог не подавался. Пошарил в карманах. Нож отобрали во время обыска. Карманы пусты. Сапог надо снять во что бы то ни стало. Нашел корень, в котором зацепил каблук. Превозмогая мучительную боль, напрягая все силы, потянул, упираясь руками в землю, распухшую ногу. Нет. Сапог словно прирос. Слезы отчаяния навернулись на глазах. Не догадался раньше. У партизан, вероятно, есть нож. Придется ждать. Подбирая удобное положение, начал осторожно поворачиваться на бок, потом на живот, на другой бок. Лучше всего на спине. Переворачиваясь, рукой задел за маленький карман, где раньше лежали часы. А еще там хранилось лезвие для безопасной бритвы. И — удача — лезвие было на месте. Вытащив наркомовский подарок — золотые часы, немцы не догадались, что в кармане может быть еще что-нибудь. Нужно было только один раз провести по хрому, от носка до верха, и сапог разошелся. Отбросил испорченный сапог. Боль в ноге вспыхнула с новой силой, но сразу же стала стихать. Теперь казалось, что внутри болело меньше. Закурить бы. Летчик не заметил, как уснул. Спал крепко. Не слышал, как ходили вокруг Настя с Васькой, разыскивая его. Несколько раз окликнули. Настя уже решила, что он ушел с кем-нибудь другим. Хотела вернуться в овраг. Случайно Васька наткнулся на спящего.

— Здесь! Настя, здесь! — закричал радостно мальчик, споткнувшись о снятый сапог.

От этого крика Захаров проснулся. Долго не мог сообразить: что с ним, где он.

15. Хутор

Старики возвращались обратно на другой день. За спиной набитый патронами, дисками немецкий рюкзак. За поясом несколько гранат. У Лукича вместо берданки автомат, с которым он теперь обращался не хуже любого немецкого автоматчика. Кроме того, Ипат тащил в охапке несколько мин. Вихарев долго уговаривал стариков остаться в отряде. Ипат наотрез отказался.

— Нам тут тесно будет, — сказал он в конце беседы. — У вас одни планы, у меня другие. К тому же и старость. За вами не угнаться. Уж мы с Лукичом потихоньку-полегоньку станем германцу вредить. По-стариковски, как сумеем. Если что занадобится — скажем.

Видя, что уговаривать бесполезно, Вихарев махнул рукой на упрямого единоличника, как он его прозвал. Командир рассказал о общей ситуации, дал несколько советов, инструкций. Снабдили стариков оружием и распрощались.

— Вот у меня какая просьба к тебе, Вихарев, — обратился Ипат перед уходом. — Ежели меня убьют, не оставь невестку с внуком. Сделай милость. Он парень шустрый, пригодится. Она тоже в тягость не будет. А после войны, если сыны не вернутся, определи его в ученье.

— Будет все сделано, дед. Не сомневайся. Советская власть позаботится. А лучше бы ты перебирался к нам. Вернее дело-то…

— Опять разговор сначала, — рассердился дед. — Говорили раз, хватит.

— Ну ладно, действуй в одиночку. Тебя не переломишь. Связь держи. Поближе к зиме дел будет больше. Если что заметишь и не под силу справиться — сообщи. Связь. Главное связь.

Сейчас, шагая по лесу напрямик к оврагу, дед раздумывал над последними словами Вихарева. «Неужели до зимы война затянется. Неужели такая сила у германца?»

Вверху загудел самолет. Старики остановились. Самолет низко пролетел над ними. Большой, тихоходный. Улетел в сторону, потом вернулся. Сделал круг. Еще один круг и стих.

— Никак сел? — удивился Лукич, прислушиваясь.

— Сел.

— Где же это он такое место нашел?

— Пойдем в ту сторону, — решил Ипат.

Партизаны направились в сторону улетевшего самолета. Погода стояла превосходная. На небе ни одного облачка.

— Знаешь, куда он сел? — сказал Лукич.

— Знаю. Где-то у Пономаревского хутора.

— Вот, вот. Посевы у Пономаревых были большие. Земли много, в аккурат хватит места.

Семья Пономаревых, жившая на самом дальнем хуторе, переехала в этом году в деревню. Дом не успели перевезти. Помешал посев. Любопытство стариков возрастало по мере приближения к хутору. Послышались голоса. Вскоре можно было разобрать отдельные слова. Говорили по-немецки. Опасно было попасться немцам с таким грузом, но Ипат, не задумываясь, смело приближался к опушке. Пономаревские поля нетронуты. Озимая рожь уже пожелтела. На средине поля стоял громадный самолет. Много людей суетилось вокруг, вытаскивая какие-то металлические бочки.

— Выгружают! — шепнул Ипат подкравшемуся к нему другу.

Бочки катили к противоположной опушке, где работали немцы. Около хутора стояли какие-то машины, а около них возились люди.

— Наших не видать! Все германцы, — прошептал Ипат.

— Давай-ка обойдем, посмотрим.

Обойдя поле, вышли на средину. Теперь все стало понятно. Здесь строился аэродром. Часть земли уже выровнена, утрамбована. Громадные круглые железные цистерны закапывались в землю. В лесу между деревьев собирались легкие, как дачи, домики. Один из трех был почти готов и уютно поблескивал стеклами рам. Немец, вставлявший стекла, был без рубахи, голый по пояс.

— Заголился, — усмехнулся Лукич.

— А там — смотри. Это они на солнце обгорают, чтоб кожа крепче была, — пояснил Ипат.

Старики долго сидели в малиннике, наблюдая за работой. Самолет затрещал. Два человека, держась за крылья, помогали ему развернуться. Покатился по полю к хутору. Там он снова развернулся и затих. Некоторое время стоял без движения, но вот пропеллеры опять затрещали, треск превратился в рев. Самолет покатился прямо на спрятавшихся стариков. Он бежал на деревья все скорей и скорей. Увеличивался… Казалось, что ему не остановиться, не свернуть, сейчас он врежется в лес. Пока старики сообразили, что их раздавит эта громадина, она плавно отделилась от земли, с оглушительным ревом скользнула по ним тенью и быстро стихла. Вихрь ветра от пропеллера сорвал с Лукича шляпу, бросив ее далеко в рожь. Лукич растерянно смотрел на улыбавшегося Ипата, приглаживая растрепанные волосы.

— Во, какая машина! — с восхищением сказал дед.

Самолет сделал круг над хутором, набрал высоту и скрылся вдали. За шляпой не пошли. Посидели еще немного. Запомнили места, где зарывались цистерны, где стояли часовые, где строились домики.

— Пойдем. Завтра вернемся, — сказал Ипат.

Сильно пригибаясь, вышли из малинника, углубились в чащу. Когда были в безопасности, Лукич остановил приятеля.

— Погоди-ка, Ипат. Что-то у меня в кармане неладное.

Он сунул руку в карман.

— Что за притча. Погляди, — сказал он, вытаскивая руку.

Пальцы были вымазаны чем-то темным, жирным. Поднес к носу, понюхал. Ипат приблизился к стоявшему в недоумении старику.

— Что же это ты? Со страху, что ли? — усмехнулся он, разглядывая густую жидкость на пальцах Лукича, совсем смутившегося.

— Убей, не пойму, — сказал он, поворачивая руку.

— Надо карман вывернуть, — предложил Ипат.

— Да у меня там столько всего напихано… И все слиплось.

Ипат, наконец, разгадал. Весело засмеялся.

— Да ведь это гостинец, шоколадка, — объяснил он. — Пока на солнышке-то сидели, она растаяла. Эх ты, разиня.

Сложив мины и оружие на землю, Лукич осторожно начал вынимать из кармана слипшиеся мягкие плитки трофейного шоколада. Они получили его от партизан для Васьки и Насти. Одна из оберток лопнула, растаявший шоколад вылез наружу и перемазал все, что было в кармане. Лукич долго возился, приводя в порядок карман, с удовольствием облизывая все, что было перемазано. Остальным плиткам придал прежнюю форму. Хотелось принести подарок в целости. Вытер карман. Сложил наконец пачкой, завернул в одну из газет, полученных для прочтения.

— Испортил, мать честная, гостинец. Не донес, — сокрушался он. — Такая вкусная вещь.

— Беда не велика. Застынет. Чуть похолоднее будет — и застынет, — утешал друга Ипат.

— Сказывала же Александра, что этот шоколад заместо хлеба, даже лучше. Силу он дает, если его есть.

— Все может быть. Только сытым от него не будешь.

Наконец все было в порядке. Друзья тронулись дальше. Солнце опускалось вниз. К сумеркам рассчитывали быть и овраге.

— Вихарев говорил, что те бумаги большую ценность имеют, — сказал Ипат.

— Это что от мотоциклиста отобрали? — еле выговорил трудное слово Лукич.

— Да. Будто бы там карта была, на которой германские планы написаны. Они ее, не откладывая, сейчас же в армию отослали. И говорит: вам орден буду хлопотать.

— Это Вихарев-то?

— Да. А я ему: не за орден, говорю, бьемся. За свою землю.

— Оно конечно так, а все-таки и орден не помешает.

Споткнувшись, Ипат выронил мины. На секунду друзья замерли. Побледневший Лукич отбежал в сторону.

— Пронесло! — с облегчением выдохнул Ипат.

— Ну и напугал ты меня. Выкрути ты эти гайки, ради Христа, — показав на взрыватели, сказал Лукич. — Мыслимо ли дело. Упади они сейчас ничком, костей бы не собрали.

— На них надо крепко нажать, чтоб в действие привести. А выкрутим, так обратно и не поставить. Хитрая штука, — упрямо сказал дед.

Когда старикам дали мины и объяснили правила обращения с ними, Ипат попросил ввернуть взрыватели, чтоб мины были в готовом виде. Так, заряженные, он и решил нести. Как ни уговаривал Лукич разрядить мины, Ипат отказался.

— Могут в любую минуту понадобиться. Следует держать наготове, — твердо сказал Ипат.

Лукичу пришлось смириться, но держался он в отдалении от Ипата. Потом привык и забыл, что мины заряжены. Сейчас, когда они упали и покатились по земле, у старика волосы на голове зашевелились.

— Вот, старый черт. Трудно тебе их обезвредить. Выкрути, говорю, взорвутся ведь, — рассердился Лукич.

— Не взорвутся. Идем, — спокойно сказал дед.

Поднял мины и зашагал вперед. Лукич выждал, когда он отойдет шагов на двадцать, сердито перекинул автомат на другое плечо.

— Я с тобой рядом не пойду. Иди один, — заявил он.

Ипат оглянулся.

— Не дури. От них легкая смерть. Одним разом в клочья разнесет. Мигнуть не успеешь.

— Ты нарочно меня дразнишь.

— Была нужда.

До самого оврага шли молча, на большом расстоянии друг от друга. Обойдя овраг, Ипат спрятал мины в старое дупло. Когда он собирался спуститься в овраг, из-за деревьев вынырнул Лукич и приложил палец к губам.

— Кто-то есть. Мужицкий голос слыхал, — еле слышно прошептал он, наклонившись к самому уху Ипата.

Крадучись, подошли к обрыву, притаились. Ровный мужской голос что-то говорил, ни Васьки, ни Насти не было слышно. Лукич посмотрел на друга, тот пожал плечами.

16. В овраге

Под утро добрались до оврага. Настя помогла перевязать политруку чистыми тряпками ссадины, на ногу наложили согревающий компресс. Усталые, голодные завалились спать. Проснулись только к вечеру. Настя разожгла костер, повесила чайник и по просьбе летчика занялась разборкой мешка. Чего тут только не было: пара зарезанных, ощипанных кур, яйца в коробке перемешаны с рисом. Плитки заграничного шоколада, сало, какие-то пакеты, завернутые в серебряную бумагу. Васька поминутно бегал в землянку спрашивать назначение диковинок.

— Дяденька, а это что? — показывал он ровный кубик в пестрой обертке.

Политрук нюхал, читал надпись и объяснял:

— Это прессованная каша. Нужно ее варить в двух стаканах молока, или на худой конец воды, и выйдет хорошая каша с маслом.

— С маслом? — удивлялся мальчик.

Плавленый сыр в коробках, сушеные сосиски, три бутылки коньяку. Настю охватила жадность. Никогда у нее не было столько добра. Посоветовавшись с летчиком, Настя поставила на обед в чугунке вариться кур — как скоропортящийся продукт, мешок же перетащила в землянку. Внимательно слушала объяснения, сортируя и распихивая вещи под нарами.

— Тут вам запас месяца на два, — говорил политрук, лежа на Ипатовом месте. — Господин лейтенант был человек практичный, запасливый. Любитель покушать. Они куда-то переезжали и все продукты с собой захватили.

— А вам разве не нужно? — спрашивала Настя, боясь, что летчик заберет с собой это добро.

— Зачем же мне. Пока у вас живу — покормите, а до своих доберусь, авось найдется что покушать. Это датское сгущенное молоко. Чайную ложку на стакан кипятка, будет чай сладкий с молоком.

— Неужели, сладкий? — удивлялся Васька, не спуская глаз с лежавшего.

— Да, да. А вот это из Голландии сыр. Хороший сыр.

— Воняет! — морщилась Настя.

— Тем лучше. Такой сорт. Коньяк французский. Пограбили бандиты. Сколько вещей и почти нет ничего германского производства. Сосиски сушеные… нет, и те из Дании. Это наше. Масло топленое, сало…

Среди разложенных продуктов главное место занимали мука, крупа, сало, масло русского происхождения. На самом дне мешка оказались женские туфли и несколько пар чулок.

— Ну вот и чулочки, — сказал летчик, разглядывая переданные чулки. — «Красное знамя». Наши, ленинградские. Носите их, Настя, на здоровье. Они будут довольны, что из плена вырвались и хозяйке попали.

— Кто это доволен? — не поняла женщина.

— Да чулки. Их изготовили для советской женщины, а попали они к немцу. Как вы считаете, довольны они или нет.

— A-а… это вы для примера, — усмехнулась Настя. Взяла чулки, бережно свернула и спрятала под изголовье своей постели.

— Вы сильная женщина! — сказал политрук, окинув взглядом массу разложенных вещей. — Такую уйму принесли. Мужчине трудно тащить такой мешок. Я видел, как немец кряхтел, перенося его в машину.

Пока варились куры, съели по плитке шоколада. Васька первый раз в жизни ел такую вкусную вещь. Захаров с улыбкой смотрел, как он, зажмурившись от удовольствия, откусывал маленькие кусочки и сосал их. Насте шоколад не понравился. Жевала равнодушно.

— Сладкая штука, а вкуса нет. Весь рот залепил, — проворчала она, выходя из землянки.

Пообедали, заедая наваристый суп Настиными черствыми лепешками. Одну куру поделили между собой, другую оставили на случай возвращения стариков. После обеда политрук разговорился. Охотно рассказал о своем безрадостном детстве, о том, как батрачил в кулацкой семье рыбака, как попал на фронт и сражался против Колчака.

Тонкий свист рябчика перебил интересную повесть.

— Дед пришел! — крикнул Васька и стремглав выскочил из землянки.

Вскоре Настя и Захаров услышали, как мальчик торопясь говорил:

— Деда, деда! У нас летчик. Мы его из плена выручили. Он могилу копал себе. Я как дам из ружья, немец так и кувыркнулся. Ой! Дед, у тебя тоже такое ружье. Мы обедали куру. Припасов достали. А летчика Захаровым зовут.

Васькин говорок приближался к землянке.

— Погоди, не тараторь, — перебил его стариковский голос. — Какой такой летчик?

— Наш. Красный. Честное ленинское — наш. Он к германцам в плен попал, а мы выручили.

Один за другим в землянку вошли старики. Сразу стало темно и тесно.

— Ну-ка посторонись от света, Лукич, — сказал дед. — Дай гостя разглядеть. Внук сказывал, что защитник наш.

— Ну как же, — подтвердил политрук. — Одного поля ягода.

— Здравствуйте. Очень рады дорогому гостю, — приветливо протянул руку дед.

Встретились, как старые знакомые после долгой разлуки. Простое обращение, общие интересы располагали к Захарову. Дед, обычно молчаливый, преобразился. Рассказал о своем походе в партизанский отряд, о работах на шоссе, о Пономаревском хуторе и даже об истории с Лукичом. Гостинцы не вызвали восторгов, на которые рассчитывали старики. Невестка и внук имели запасы почище шоколада. В Захарове дед нашел внимательного, знающего собеседника. Услышав об аэродроме, летчик долго расспрашивал подробности, объяснял назначение работ и, вынув из принесенного Васькой чемодана карту, сделал на ней какие-то пометки.

Давно уже стемнело. В землянке горела маленькая коптилка. Васька с Настей уснули под ровную воркотню разговоров. Лукич тоже задремал, прилег и засопел носом, а Ипат с Захаровым все говорили. Много дельных советов дал политрук деду, многому научил. Летчик правдиво рассказал о всех событиях. Узнав об отступлении Красной армии, дед загрустил.

— Ничего, дедушка. Вешать нос не надо. Если бы ты знал, как вся наша страна поднялась. Все как один. Сейчас идет мобилизация. Формируются новые армии. Их скоро обучат, вооружат новейшей техникой, и мы двинем. К зиме будет перелом, поверь мне. У нас хорошие союзники — Англия и Америка. Запасы у нас громадные, в несколько раз больше германских. Мы со своей стороны тоже кое-что успели сделать за два года. В Германии туго с нефтью. Нам нужно выиграть время, и мы его выиграем. Вы здесь в тылу у немцев делаете большое дело, не давая им дышать. Они ведут войну на истребление, ну и мы ответим тем же. Особенно горючее. Где только увидишь его, уничтожай. На этом хуторе они секретный склад горючего делают, мы его на воздух поднимем. Ты с земли, а я сверху. Конечно, сейчас уже никто спорить не будет, что неприятель силен. Раньше у нас была такая манера: похвастать — шапками, мол, закидаем. Недооценивали мы силу врага. Лучше бы его переоценить немножко. Потом с кадрами у нас получилась неувязка. Война выдвигает новых людей. В мирное время наверх лезли те, кто похитрей, а сейчас — кто поумней да посмелей. Немцев мы раздавим. Их песенка спета. Если бы они на нас не навалились, трудно было бы сказать, кто войну выиграет: Англия или Германия, а сейчас все стало ясно. Нарвались немцы. Весь мир на коленки хотят поставить.

— Разорили много, — промолвил дед, пока Захаров закуривал.

— Да. Много слёз, много крови. Много разрушено и уничтожено добра. Они за это заплатят. Даром им это не пройдет.

Помолчали. Политрук затянулся. Свет папиросы блеснул на затворе Ипатовской винтовки.

— Сколько патронов выпустил, дед? — мотнув головой в сторону винтовки, спросил летчик.

— Восемь.

— А уложил кого-нибудь?

— Восемь и уложил.

— Вот как ты стреляешь!

— Я сызмальства стреляю. Глаза ничего — не сдают.

Снова помолчали, прислушиваясь к ночным звукам.

Где-то далеко загудели самолеты. Гул был неровным, то усиливаясь, то затухая.

— Летят города бомбить. Бросают бомбы куда попало. Это ли не бандитизм. Убивают женщин, детей…

— Так все и долетят? — спросил дед.

— Встретят их там… Некоторые прорвутся, конечно. Ночью трудно с ними бороться.

Самолеты гудели долго, один за другим летели разбойники. Летчик, нервничая, прикуривал папиросу о папиросу.

— А тебе я вижу не сидится.

— Да. Мне бы сейчас стартовать надо. Вот что, дед. Ты помоги мне выбраться к своим поскорей. С ногой у меня лучше. Завтра совсем пройдет.

— Уйдешь. Завтра внука к Вихареву пошлю. Он наказывал связь держать. У них там большая артель.

— Найдет ли их Вася?

— Найдет. Парень шустрый.

— А не боишься отпускать?

— Надо, — твердо сказал дед. — Если со мной что случится, должен знать, куда ему податься.

Поговорив еще с полчаса, легли спать. Настроение у деда выровнялось. Правдивая, откровенная беседа вдохновляла на новые подвиги. В голове рождались смелые планы.

17. Поручение

Чуть стало светать, дед заворочался. Полежав немного с открытыми глазами, встал и начал расталкивать внука.

— Вася! Васюк! Вставай, внучек, дело есть.

Васька открыл заспанные глаза, узнал склонившуюся над ним бороду, сладко потянулся.

— Чего ты, дед?

— Выйдем-ка на волю.

Васька вскочил, быстро натянул ботинки, пригладил волосы и вышел вслед за дедом из землянки.

— Пойди умойся, — приказал дед.

Мальчик, не расспрашивая, пошел к ручью. Он понял, что предстоит серьезное поручение. Это было видно по тому, что разбудил его дед до восхода солнца. Чувствовалось это и по тону старика. Когда Васька умытый, свежий вернулся к землянке, дед протянул ему остаток куры, пару лепешек.

— Поешь.

Затем сходил в землянку, вынес две измятых, но уже застывших плитки шоколада, полученных у партизан.

— Эту по пороге съешь, а эту спрячь. На обратный путь.

— Куда идти-то? — не вытерпев, спросил жевавший Васька.

— К партизанам сходишь. Найдешь Вихарева. Знаешь товарища Вихарева, председателя колхоза из Семеновки?

— Знаю. Черный такой, в кожанке все ходил. На рыжей кобыле в бричке к нам приезжал.

— Вот. Только смотри, — дед погрозил пальцем. — Попадешь к немцам, пропадешь и дела не сделаешь. Захарова надо переправить.

— Знаю, а где их искать, Вихарева-то?

— Брод у Лиховой горки знаешь?

— Знаю. Где дорога в город на шаше выходит.

— Верно. Через дорогу перейдешь. К речке спустишься и иди вдоль нее по течению. Как дойдешь до старого моста…

— Там моста нет… одни бревна из воды торчат, — перебил Васька.

— Я тебе так и говорю. По сваям переберешься и иди прямо на горку. Иди и посвистывай. Как тебя окликнут, ты остановись. Если какой незнакомый спросит, куда идешь — говори, что корову потерял, а как он спросит какой масти корова, говори, что красная с белыми пятнами по левому боку. Как только это скажешь, он тебя к Вихареву проведет. Вихарев у них за командира. Скажешь ему насчет Захарова. Пускай проводника пошлет и чтобы одёжу простую дал. Понял?

— Понял, дедушка.

— Ну-ка, повтори, что сказал?

Васька толково рассказал весь путь от оврага до Лиховой горки и условный разговор.

— Верно. Через Пономаревский хутор не ходи. Там германец. Сделай круг побольше — влево, к железной дороге.

— А я бы там проскочил.

— Не надо. Как сказано, так и делай. Не перечь.

— А с собой ружье возьму.

— Я тебе дам ружье! Так и пойдешь, как есть. С ружьем попадешься — сразу капут, а если безо всего, так поплачь, скажи, что мамку потерял, она, мол, на дороге работает. Слышишь?

— Слышу, — с огорчением ответил мальчик.

— В случае чего, сам смекай. Ну, иди с Богом.

Дед перекрестил внука широким крестом, погладил по голове и, повернув, хлопнул по спине.

— К вечеру воротишься.

Васька неохотно стал подниматься по оврагу.

— Ружье-то бы, дед, — проканючил он, оглянувшись.

Вместо ответа Ипат погрозил кулаком. Пришлось покориться. Васька быстро зашагал. Вспомнил о сунутом в карман шоколаде. Настроение сразу изменилось. Не заметил, как съел первую плитку. Выполняя наказ деда, вторую долго вертел в руках, не решаясь распечатать, потом спрятал за пазуху. Шоколад жег пузо, дразнил. Мальчик поминутно облизывался, глотал слюну. «В чем дело? Конфета ведь дана ему. Сейчас он съест ее или потом, никому никакого дела нет», — раздумывал он. Наконец не выдержал. Осторожно стал развертывать. Серебряная бумага крепко пристала. Отдирать ногтем не выгодно. Вместе с бумагой отковыривался и шоколад. Решил есть вместе с бумагой. Отламывая по маленькому кусочку, долго сосал, выплевывая скатавшиеся комочки свинцовой бумаги. Как ни растягивал Васька удовольствие, шоколад в конце концов закончился. «Вот бы достать пуд и досыта наесться», — подумал мальчик, сворачивая на тропинку. Тропинка вела к Пономаревскому хутору. Мечтая о шоколаде, Васька забыл дедовский приказ, вспомнил о нем, пройдя километра два по тропинке. Остановился. «Что делать? Возвращаться назад? Далеко. Обходить правой стороной? Там открытые места. Опасно». Постояв в нерешительности несколько минут, махнул рукой: «Проскочу. Я маленький, не заметят».

Птицы проснулись разом. Подняли писк, возню. Это признак близкого восхода солнца. Так и оказалось. Не прошло десяти минут, как ярко-желтые лучи скользнули по макушкам деревьев. Светлей от этого не стало. В лесу по-прежнему сумрачно. Васька шагал без дум, равнодушно наблюдая сцены пробуждения природы. Все это он видел много раз на своем коротком веку.

Когда Васька подходил к хутору, прислушиваясь к странным звукам, солнце было уже довольно высоко. Начинался крестьянский день и городское утро. Любопытство тянуло свернуть прямо на хутор, обойдя его близко, лесом. Мальчик так и сделал.

Выйдя на опушку, Васька увидел громадный самолет, стоявший посреди поля. Работали паровые дорожные катки. Строились домики. По полю бегали солдаты. На хуторе колыхался флаг. Молодые глаза разглядели его рисунок: на желтом фоне красный круг, а в круге крест с загнутыми концами. Осторожно высунув голову из-за кустов, мальчик с удивлением наблюдал за работой. Вдруг чья-то рука схватила его за ворот рубахи и тряхнула так, что шапка слетела с головы. Васька рванулся, но рука держала крепко.

— Зер гут? Ви что хотели делать?

Васька поднял голову. Высокий немец держал в одной руке винтовку, в другой — ворот его рубахи.

— Дяденька, пусти. Я больше не буду. Пусти-и, — захныкал мальчик.

— Защем плакать. Не надо… Ви что делать здесь? — переспросил немец, делая большие паузы между словами.

Васька понимал, что положение его очень серьезное, но страха не было. Коверканье слов он принял как глупость. «Большой, а говорить не умеет. Дурак», — решил мгновенно Васька, и захныкал еще больше.

— Дяденька-а, я мамку ищу… Пусти, мне домой надо.

— Мамку? Вас ист дас — мамку?.. Что ви говорить, не понимай.

— Пусти, дяденька, — ревел мальчик, натирая глаза кулаком.

Рука потащила Ваську куда-то к домикам.

— Пусти-и… Ой, больно-о! Душишь, — упираясь, ревел Васька.

Солдат, не обращая внимания на слезы, тащил его к строящимся домикам. Васька бороздил ногами землю. Сопротивление мальчика начинало злить солдата. Он больно пнул пленника ногой под зад. Васька завыл еще сильней. Это окончательно взбесило немца. Рука на мгновение отпустила ворот, но сейчас же схватила за волосы и потащила с новой силой. Теперь стало больно всерьез. Пришлось идти не упираясь. Страх постепенно закрадывался в душу. «Куда он меня ведет? Что они со мной сделают? Заставят вырыть яму, как Захарова?» Выучила находчивость. Проходя мимо кучи мелкого песка, Васька, не обращая внимания на боль, с силой присел, захватил полную горсть песка и бросил в лицо немцу. Рука отпустила волосы. Моментально Васька юркнул в кусты и что есть духу побежал в лес. Он слышал, как кричал солдат, как раздалось несколько выстрелов. Пули взвизгнули где-то совсем близко, но было уже поздно. Васька бежал, не переводя дыхания, делал метровые прыжки через поваленные деревья, петлял, как заяц. Гулкий топот собственных шагов, хруст веток принимал за погоню. Оглянуться боялся. Бежал пока были силы, дышать становилось все трудней. Сердце норовило выскочить наружу. Ноги наливались какой-то тяжестью. Дорогу перегородило громадное заросшее мхом дерево. «Его не перескочишь, надо подлезать». Со всего разбега Васька натолкнулся на него, обнял, прижался щекой. Мягкий душистый мох приятно освежал лицо. Мальчик медленно сполз вниз. Забился под дерево, в папоротник. Широко открыв рот, беззвучно дышал. В лесу тишина. Никакой погони не было. Васька лег на спину, раскинул руки и ноги в стороны. «Почему я так устал? Раньше целыми днями бегал и хоть бы хны, а тут запыхался, как собака», — думал Васька. Он, конечно, не мог знать, что с таким напряжением он никогда не бегал. Если бы можно было подсчитать скорость, расстояние, время и прыжки, сделанные Васькой, то любая спортивная комиссия зарегистрировала бы мировой рекорд. «Как я ему в морду залепил. Все глаза запорошил. Теперь весь день промывать будет, долговязый черт. Вперед умнее будет. Не трогай наших».

Успокоившись, Васька встал, оглянулся. Места незнакомые. Пошел по солнцу. Заблудиться не боялся. Он находился в квадрате дорог. Куда не пойди, в конце концов всегда выйдешь на дорогу. Леших Васька не признавал. Дед объяснил ему секрет кружения на одном месте. Левая нога делает короче шаг, правая забирает немного влево, таким манером люди делают большой круг, приходят на старое место и винят лешего. Ориентируясь по посторонним предметам: по солнцу, звездам, сучкам, — никогда не заблудишься. Дед знал, кого он посылает. Вскоре Васька вышел на знакомую тропинку. Уверенно свернул. К полудню он дошел до Лиховой горки, никого не встретив на пути. Все произошло, как говорил дед. Посвистывая, Васька стал подниматься на возвышенность.

— Стой! Ты куда идешь! — остановил его вдруг резкий окрик.

Васька не успел ответить, как тот же голос доброжелательно сказал:

— A-а. Да это Ипатовский Васька. Ну, иди смелей, не бойся.

— А я не боюсь.

На посту оказался односельчанин, хорошо знавший его. Ваську проводили к Вихареву. Тот внимательно выслушал рассказ о Захарове, задумался. О том, как он попался немцу, как убежал от него, Васька решил не рассказывать. Даже деду, а то впредь посылать с поручениями не будет.

Подумав немного, Вихарев вызвал молодого парня, приказал ему, предварительно накормив Ваську, сопровождать его до оврага, а затем проводить летчика через линию фронта.

Партизаны жили богато. После многих голодных дней, им удалось отбить у немцев целый обоз с продовольствием и запастись надолго продуктами. Особенно много было шоколада. Его не знали куда девать. Каждый партизан имел при себе десяток плиток, жевал его целыми днями.

Накормили Ваську до отвала. Дали с собой целую пачку шоколада. Пошутили над жадностью, с какой он выпрашивал все, что попадалось на глаза, и нагруженного отправили обратно. Проводник оказался веселый, разговорчивый. С узлом под мышкой, с автоматом, гранатами — он всю дорогу рассказывал Ваське увлекательные истории о своих похождениях. Мальчик слушал с открытым ртом, забыв даже о шоколаде. Наконец чересчур увлекшийся парень попался:

— И вот, понимаешь, вижу — парашютист спускается прямо на полянку. Я в кустах притаился. Жду. Ну ладно. Сел он на полянку, чего-то делает. Я крадусь. Думаю: надо живьем его захватить. А он услышал, понимаешь… бац!.. и улетел. Только его и видели.

— А на чем улетел-то дяденька?

— Да на парашюте и улетел.

Васька обиделся. Что он его — за дурака считает? Врет, как бабка Петрова. Но разоблачать вранье не стал. Хорошее вранье тоже интересно послушать. Пускай себе врет. Теперь он слушал его хотя и с интересом, но ничему не верил.

18. Мины

В ту же ночь Захаров, переодевшись в штатское платье, тепло распрощался со своими освободителями. Написал на бумаге несколько слов.

— Вот вам, дорогие товарищи, мой адрес. Если мы живы останемся, обязательно после войны найдите меня. Сначала напишите, там родные живут, а потом приезжайте. Вася, ты напиши, если дед забудет.

— Напишу. Я непременно напишу, дяденька.

— Приедешь ко мне в гости, а, если хочешь, я тебя учиться устрою.

— Вот учиться ему надо, это верно, — согласился Ипат.

Захаров крепко пожал Настину руку, обнял стариков, мальчика и, прихрамывая, ушел в темноту с проводником.

Скучно стало в овраге. Дед ничего не предпринимал, чего-то выжидая. Целыми днями пропадал с Лукичом на разведке. Кружил вокруг разбитой бомбами, наполовину сгоревшей деревни, наведывался на аэродром, караулил на перекрестках. Однажды принес Ваське маленького лисенка. Лисенок на другой же день сбежал. Настя в свободные часы уходила на вырубку. Набирала и сушила малину. Иногда Васька сопровождал ее, но собирать ягоды, когда есть автомат, кругом идет война, в родной деревне хозяйничают немцы, — не хотелось. Мальчик мечтал о героических подвигах. Через пять дней на обратном пути в овраг зашел молодой партизан. Рассказал, что благополучно провел Захарова через фронт.

Однажды утром над лесом появился истребитель с красными звездами по бокам. Самолет сделал круг, покачал крыльями, сбросил пакет на маленьком парашюте и исчез так же неожиданно, как и появился. Васька догадался, что это был Захаров. Пошли искать пакет. Целый день бродили, но ничего не нашли. Искали на другой день. Случайно Настя заметила болтавшуюся на дереве белую тряпку. Васька быстро вскарабкался по сучкам, стряхнул застрявший подарок. В пакете были карманные часы для Ипата, синий шерстяной материал на платье для Насти, пачка шоколада для Васьки, для Лукича был неожиданный подарок: табакерка из пластмассы и несколько пачек нюхательного табака. Откуда Захаров мог узнать, что Лукич любил нюхать табак и сильно страдал, давно не имея табаку? Никто об этом не говорил летчику. Кроме того, в пакете были четыре алюминиевых фляги, четыре ложки и миски из нержавеющей стали, ножницы, несколько разных катушек ниток, бинты, йод, вата, иголки, спички и другие мелочи. В табакерке нашли записку. «Спасибо за все, дорогие друзья! Я здоров и снова летаю. Будем бить проклятых фашистов до полной победы. Желаю успеха. Захаров».

Партизан растрогала внимательная заботливость политрука. Он подарил именно то, в чем они нуждались. За короткий срок пребывания он заметил, чего не хватает им. Лукич даже прослезился.

— Хороший человек! — сказал он, вытирая глаза. Раскрыл одну из пачек, захватил щепоть табачной пыли, понюхал, чихнул и крякнул: — Дай Бог ему здоровья!

Снова потянулись дни ничем не примечательные. Где-то гремела война, а здесь в овраге было тихо. Вечерами чистили оружие. Настя не отставала от мужчин, изучала винтовку, гранаты, автомат, несколько раз ходила с Васькой к болоту, стреляла в цель.

Однажды старики вернулись к вечеру возбужденные. Наскоро закусив, пошептались.

— Собирайтесь. Дело есть, — приказал Ипат.

Васька с Настей не расспрашивали. Ипат, передав свою винтовку молодой женщине, ушел в лес. Скоро он вернулся с минами.

— Чего это, дед? — удивился Васька невиданным штукам.

— Это мины, — ответил Лукич. — Осторожно, Ипат, они заряжены.

— Знаю. Пойдем.

Гуськом тронулись за Ипатом. Шли хорошо известной дорогой к родной деревне.

На поле ровными рядами стояли немецкие танки. В промежутках между ними ездили грузовики с цистернами, наполняя горючим железный живот танка. Около некоторых копошились механики: чистили, проверяли сердце — моторы. Большинство танков были уже заправлены, подготовлены к переходу, экипаж ушел в деревню отдыхать. По краям медленно шагали часовые с автоматами. Один из часовых поднялся на горушку, остановился в пяти шагах от притаившихся в кустарнике партизан. Долго смотрел на красивый закат. Партизаны замерли. У Лукича защекотало в носу. Дышал широко открытым ртом, чтоб не чихнуть. К счастью, кто-то окликнул часового. Он неторопливо спустился вниз, подошел к задержавшемуся механику, стал помогать. Как только ушел часовой, щекотать в носу у Лукича перестало.

— Запоминай дорогу, Лукич, — шепнул Ипат. — К тому крайнему поползешь. Вокруг некошено. От него к соседнему. Надо под передние подкладывать. Они первые с места тронутся. Понял? А я с того края заложу. Потуже запихивай, не опасайся.

Лукич после каждой фразы согласно кивал головой. Ипат с сожалением посмотрел на мины. Их было только пять штук, а танков с полсотни.

— Руками землю разгреби, — продолжал шептать дед. — Закидай сверху. Может, до утра простоят.

Часовой вместе с механиком выпрямились, вытерли руки, разговаривая вполголоса, направились к деревне. У перекрестка дорог они разошлись. Механик ушел в деревню, часовой вернулся к танкам.

Темнело быстро. Настя с Васькой смутно догадывались, о чем задумал дед, но своей роли не понимали.

— Передай ружье Насте, — коротко приказал дед.

Настя зажала переданный автомат под локтем. Ипат перекатил две мины к Лукичу. Все было готово. Оставалось выждать полной темноты и подложить под стоявшие танки мины. Как только танки сделают небольшое движение вперед, они неизбежно подорвутся на минах. Таков был хитрый план старика.

Из деревни доносился глухой гул: от полевых кухонь ввысь поднимались клубы дыма. Колонна готовилась к ужину. Ипат боялся, что немцы останутся здесь до утра. При дневном свете могут обнаружить мины.

— Настя, слушай, — прошептал дед, переползая поближе в невестке. — Вы тут с Василием останетесь. Ружья наготове держите. Если нас накроют, поднимайте стрельбу в нашу сторону. Поняла? Там, где я буду кричать, туда и садите. На одном месте долго не оставайтесь. Перебегайте к огородам, на остановках стреляйте. Как до опушки дойдете, сейчас же вправо к вырубке и шабаш. Не стрелять. Там ждите. Поняла?

— Поняла. Все как велел сделаем! — сдавленным голосом ответила Настя.

— А если ничего не случится? — тихо спросил Вася.

— Тут ждите.

Фигуры часовых уже терялись в сгущавшихся сумерках. Старики скорей догадывались, чем видели их. Подождав еще с полчаса, Ипат шепнул:

— Пора. До луны надо поспеть.

Захватив мины, поползли к танкам.

— Счастливо вам! — услышали они вслед тихий вздох Насти.

То ли оттого, что после бомбежки здешние места считались спокойными, или здесь еще не встречали партизан, но бдительность часовых была невелика. Трое из них сошлись вместе, разговаривая, закурили. Огоньки папирос — хороший ориентир. Лукич свернул немного в сторону, пополз быстрей. Ипату надо было сделать большой крюк, чтобы попасть к другому краю танковой колонны. Он решил иначе: напрямик дополз до ближайшей машины, поднялся с земли и, прячась за танки, быстро направился к намеченным раньше чудовищам. Расположение, интервалы между танками запомнил хорошо. Перебежав несколько шагов от одного, протягивал руку, нащупывал другой. Скользя рукой по железу, обходил кругом, перебегал к следующему. Когда Ипат был уже у цели, один из часовых выстрелил. Ракета пробороздила темноту, вверху вспыхнула, повисла на парашюте, осветив ярко-белым светом стоянку.

Ипат забился между гусеницами, притаился. Лукич лежал в некошеной ржи. Ракета догорала. Часовые разошлись, зорко оглядывая свои участки. После яркого света стало еще темней. Ипат принялся за дело. Ощупью нашел передний край гусеницы, ногтями разгреб землю, туго забил мину, так чтобы головка взрывателя вплотную подошла к стальной полоске. Забросал землей. Когда он устанавливал последнюю мину, ракета снова взлетела кверху. Снова пришлось ждать, пока она не потухнет. Поблизости никого не было.

Настя лежала не шелохнувшись, до боли в пальцах сжимая автомат. В любую секунду была готова снять предохранитель и пустить длинную очередь. Она ясно ощущала, как стучит ее сердце. Злилась: бьет, как молотком. Все будет хорошо. Скоро вернутся.

Взлетела ракета. Моментально сняла предохранитель, приложилась к прикладу. «Куда стрелять?» В свете ракеты увидела контуры танков, расслабленные фигуры часовых. Успокоилась. «Ничего не случилось. Освещают местность на всякий случай». Вторая ракета лишь слегка встревожила женщину. Васька от нетерпения ерзал. Ему хотелось ползти вперед к деду, помочь. Настя тихо зашипела:

— Тс-с… Замри!

Васька вздохнул. Стих. Вскоре после второй ракеты близко послышался шорох. «Не то крот скребет землю, не то мышь пробежала», — подумалось. Затем послышался шепот:

— Где вы? Настя!

— Тут… сюда, — опередил Васька.

Лукич, глубоко дыша, подполз к ним, развернулся, взял свой автомат. Снова лежали молча, поджидая Ипата. Дед подошел сзади, дернул за ногу Лукича.

— Заложил?

— Все как нельзя лучше, — ответил старик.

— Пошли.

Партизаны, согнувшись, направились за Ипатом. С души спала большая тяжесть. Все обошлось благополучно. Стало весело. Подойдя к перекрестку дорог, дед свернул в сторону. Присел в кустарнике.

— Вот что, ребята. Вы, пожалуй, шагайте домой, а мы подождем. Надо посмотреть, как оно будет…

Не успел старик кончить фразы, как в стороне послышался металлический лязг и топот шагов.

— Погодите-ка! Идут! Много! Солдаты! — шептал Ипат, прислушиваясь. — Обождите здесь.

Партизаны не заметили, как он исчез. Топот шагов приближался. Ждать пришлось недолго. Старик, шумно раздвигая кусты, вернулся и возбужденно зашептал:

— Рота, если не больше. В деревню. Настя, держи мою винтовку. Лукич с Васькой — бегите к околице. Ложитесь около дороги. Как услышите нашу пальбу — лупите по деревне. Патронов не жалейте. Как там начнут стрелять, сейчас же в лес и тягу домой. Нас не ждите. Понял? Давай живей. Авось мы стравим их в темноте.

— Бежим скорей, дед, — заторопил Васька.

— Не мешкайте. Как переполох подымите, так и домой, — добавил вдогонку Ипат.

Настя крепко сжимала винтовку. Возбуждение старика передалось и ей. Она готова была броситься на немцев с голыми руками.

— Настя, беги к тем камням. Знаешь, что для починки свозили?

— Знаю.

— Как я грохну, ты начинай стрелять.

— По деревне?

— Да нет. По этим, которые идут.

— Поняла, поняла, — зашептала женщина.

— Раз пять выстрелим, перебегай к огородам. Заряди и еще раз, а потом домой. Давай… близко уж.

Рота приближалась. Немцы возвращались усталые, еле передвигая ноги. Шедший впереди офицер иногда освещал дорогу фонариком.

Все дальнейшее произошло как во сне.

Начал дед. Подпустив роту шагов за двадцать до себя, он медленно стал стороной отступать к деревне. Приготовил две гранаты, заложил капсюли. Когда по его расчетам рота приблизилась к деревне достаточно близко, бросил одну за другой гранаты в самую гущу. Вспышка. Треск. Крики. Стоны. Уцелевшие бросились врассыпную.

Сбоку хлопнул выстрел, за ним другой. Настя стреляла спокойно, не торопясь.

Растерявшиеся солдаты открыли беспорядочный частый огонь. Раненый офицер что-то кричал.

На околице затараторили два автомата. Это стреляли Лукич с Васькой. В деревне не ждали гостей. Ужин был в самом разгаре. Взрывы гранат, близкая стрельба, свист пуль подняли невероятный переполох. Многие расположившиеся на ночлег выскакивали из домов в одном белье. Часовые, спрятавшись за танки, открыли огонь. Теперь уже трудно было разобрать, кто куда стреляет. Пули летели с визгом во все стороны. Рота вела огонь по деревне, танкисты по роте. Бой завязался по всем правилам.

Ипат уходил в лес довольный. План, так неожиданно созревший в голове, выполнен отлично.

Вдруг желтая вспышка мелькнула в поле, а за ней от сильного грохота вздрогнула земля.

«Никак мина взорвалась», — подумал Ипат.

Так оно и оказалось. Один за другим ахнули пять взрывов.

Пришедшие в себя танкисты побежали к машинам, запустили моторы и двинулись в бой. Пять передних танков сейчас же взлетели на воздух. Остальные справились с задачей прекрасно. Могучим огнем и гусеницами раздавили роту «противника».

Когда неприятель перестал сопротивляться, а несколько уцелевших сдались в плен, только тогда немцы поняли свою ошибку.

Виной была ночь, плохая связь. О партизанах в рапорте умолчали. Их никто не видел.

19. В поле один воин

Последней в овраг вернулась Настя. Пришла, еле передвигая ноги, вся в крови. Пуля прошла навылет в руку, но, к счастью, не задела кость. Захаровским йодом смазали рану, перевязали, уложили на нары. От потери крови Настя ослабла, говорила тихо, ворочаться сама не могла.

На Ваську легли все хозяйственные заботы: испечь лепешки, сварить суп, кашу. Он часто забегал в землянку, спрашивая тетку о том, сколько времени должна кипеть крупа, чем и когда заправить суп. Мяса у них теперь хватало: Лукич нашел несколько тетеревиных выводков. Первые дни Васькину стряпню партизаны ели не так аппетитно, как Настину: подгорела каша, пересолен суп, лепешки такие, что зубами не раскусить. Ели без ропота. Васька ждал похвалы, но все жевали молча. Наконец через три дня удалась прессованная лапша. Разварилась в меру, мягкая, жирная. Дед похвалил. Через неделю Васька так освоился со своими новыми обязанностями, что перестал спрашивать советов у Насти. Начал сам придумывать новые блюда. Немецкие концентраты, смешанные с отечественными натуральными продуктами, давали вкусную пищу. Единственно, с чем Васька не мог примириться, это с тем, что нельзя сладкое, например, шоколад, мешать с соленым. Шоколад он готов был есть в любом виде и в какой угодно комбинации. Наконец, когда Васька и вовсе вошел во вкус поварской работы, поправившаяся Настя поднялась с постели и снова взяла хозяйство в свои руки.

Ипат каждое утро уходил с Лукичом на Пономаревский хутор. Пропадал там до вечера. Однажды, вернувшись позднее, чем обычно, он подсел к Насте.

— Слушай, Настя! — начал он сурово. — Ежели с нами что случится, вы нас не ждите. Перебирайтесь к Вихареву в отряд.

— Чего я там не видала.

— Ты не перечь. Вдвоем вы тут пропадете, а там большая артель. Дело вам найдется. Я говорил с Вихаревым. Он мужик хороший, обстоятельный.

— А чего это ты, дед, опять себя хоронишь?

— А то. Задумали мы с Лукичом большое дело. Опасное.

— Ты и раньше помирать собирался. Я помню, как смертное белье просил. Белье спросил, а сам живой.

— То раньше, а то сейчас. Не перечь. Молода еще. Как сказано, так и делай.

— Уж если на то пошло, буду делать, как своя голова подскажет. Как лучше, — твердо заявила Настя, сверкнув глазами.

— Ух, упрямая баба!

Спорить больше не стал. До полуночи старики чистили ружья, приготовили гранаты, просмотрели все патроны.

— Дед, а меня возьмешь? — спросил Васька.

— Ты еще не спишь? Нет, Васюк. Тебе с нами делать нечего. В другой раз.

— В другой раз… Что мне тут делать? Стрелять Настя не дает. На охоту ходить нельзя.

— Ладно. Вот ужо вернемся, будет и тебе дело.

Рано проснулись Настя с Васькой. Стариков уже не было.

Аэродром на Пономаревском хуторе был готов. Строительный мусор убран. Посадочная площадка замаскирована под неубранное поле. Крыши домиков забросаны выкошенными ветками. На месте закопанных цистерн едва заметные трубы с кранами. У опушки стоят наготове пять самолетов. Впереди них гладкие дорожки выкрашены в желтый цвет. По краям нескошенные хлеба.

Лето стоит жаркое. Пересохла трава. Поблекли листья на деревьях. Малина созрела раньше времени, опадает.

Немцев на аэродроме мало. Строители куда-то уехали в грузовиках, зацепив на буксир свои машины. В домиках офицеры, радисты, техники. На поле часовые. Прилетевшие летчики рыщут по малинникам в поисках ягод или гуляют по лесу, сунув руки в карманы, пока около их самолетов возятся техники.

— Молодые все, — шепчет Ипат, наблюдая привычную уже картину.

Давно старики ждут подходящего момента для нападения. Давно составили план — как, кому и что делать. Решили начинать сегодня ночью.

Вечером улетели два самолета, прилетели три. В домиках через щели ставень полоски света. Ожившие после дневной жары часовые весело перебрасываются короткими фразами.

Спустились сумерки. На хуторе — тишина.

— Ну, давай, Лукич! Пора, — тихо сказал дед, поднимаясь с земли.

— Пожалуй, пора, — сиплым от волнения голосом ответил Лукич.

— Смотри не дрогни… всю жизнь прожили в надежде друг на друга…

Ипат не договорил, похлопал по плечу друга и быстро ушел. Лукич направился в другую сторону, вытащив из кармана спички.

Еле заметный огонек в лесу разгорался быстро. Не успел человек поднять тревогу, как с треском вспыхнули высокие ели позади хутора.

Лесной пожар! Огонь бежал во все стороны. Немцы выскочили из домов, хватали лопаты, огнетушители из самолетов, бежали в сторону так неожиданно загоревшегося леса.

Вдруг с другой стороны широкое пламя с треском полезло к небу, Часть людей бросилась назад, но яркий огонь запылал уже в новом месте и побежал по сухой ржи. Пламя приближалось к самолетам.

Крики команд. Теперь уже не до леса — нужно спасать самолеты. Около крылатых машин выстроились шеренгой немцы с огнетушителями, готовые встретить приближающееся пламя. Ветра, на их счастье, не было.

Часовой около служебных построек дал выстрел.

Громадный костер из сухого валежника запылал недалеко от домов. Огонь перебирался на деревья, окружавшие постройки.

Пожар кругом. Огонь рос, ширился, захватывал все большее пространство. Кто поджигает лес? При свете пожара один из летчиков заметил мелькавшую фигуру старика. Выстрелил наугад из пистолета. Сейчас же в том направлении заработали автоматы часовых.

Лукич перебегал поле, чтобы соединиться с другом. Пуля пропела совсем близко. Заметили. Лукич присел во ржи, пополз на четвереньках. Кругом зашлепали пули. Вот что-то обожгло бок, захватило дыхание. Это было последнее, что он почувствовал. Пуля попала старику в сердце.

Пожар стремительно разгорался. Стало светло как днем. Не видя цели, немцы прекратили стрельбу. Огонь приближался к самолетам. И вот, когда зашипел первый огнетушитель, между самолетами рванула откуда-то брошенная граната.

Ипат слышал стрельбу. Идти на выручку друга сейчас нельзя. Надо действовать. Пока он будет возиться с самолетами, Лукич должен был подобраться к цистернам.

Проходят минуты. Лукича нет. Ранен? Убит?

Немцы прекратили стрельбу. Хотят отбить огонь. Спокойно дед заложил капсюль в гранату и бросил. Видел, как вздрогнули два крайних самолета. Немцы шарахнулись в разные стороны. За это короткое время подготовлена другая граната и летит вслед за первой. Затем третья. Чтобы не очухались!

Огонь между тем делал свое дело. Уже полыхала крайняя постройка.

Цистерны. Главное — цистерны. Ипат, уже не таясь, во весь рост побежал через поле к закопанным хранилищам.

Немцы думали, что враги окружили и бороться с огнем теперь бесполезно. Враг не виден в темноте. Из темноты летят гранаты. Где они? Кто они? Сколько их?

Старик с белой бородой, с винтовкой наперевес бежит к цистернам.

— Огонь!

Пули завизжали, зачавкали вокруг. Не добежав десяток шагов, Ипат бросил гранату, лег. Взрывом подняло столб дыма, комья земли. Мало. Еще граната. Пули словно взбесились. Левую ногу будто железным прутом огрело. Ранен. Еще граната. Осталась последняя. Глубоко закопали. Попробовал встать, ноги как чужие. Упираясь локтями, пополз. Навстречу приближались двое солдат. Ипат подтянул винтовку, вскинул, нажал курок.

— Девятый.

Второй немец повернул обратно.

Снова пополз старик к цистернам.

Пожар свирепел. Сужалось огненное кольцо. Самолеты горели белым пламенем. Треск высоких деревьев заглушал частую стрельбу. По Ипату стреляли с трех сторон, а он, словно заколдованный, медленно приближался к цистернам.

Визгливым от бешенства голосом завопил офицер, стараясь перекричать шум пожара. Один из лежавших солдат вскочил, словно кто его ужалил — побежал к Ипату.

Ни разу в своей жизни не промазал охотник. Не изменил ему глаз и на этот раз. Немец перекувырнулся через голову, не успев пробежать пол сотни шагов.

— Десятый!

Снова пополз Ипат к цистернам. Близко уж. Пули жужжали, шлепали кругом. Вот и кран. Видел старик, как его поворачивают. Недаром просидел неделю в лесу, наблюдая за работой фашистов. Бензин тугой струей ударил в землю. Удушающий запах. Напрягая последние силы, пополз Ипат прочь, упираясь руками о землю.

Немцы в панике бросились назад, увидев, как хлынул бензин из крана. Одна искра нужна, чтобы он вспыхнул. Но куда бежать? Кругом огонь. И снова зачастили выстрелы. Ипат отполз в сторону, оглянулся. Кран поил землю бензином с прежней силой. На пути встретилась железная банка. Положив на нее винтовку, приготовился.

«Теперь повоюем. Где же ты, Лукич?»

Стрелял не торопясь. Цели были хорошо видны при бушующем пламени пожара.

— Одиннадцатый! Двенадцатый!

Что-то толкнуло в пальцы руки онемели. Переложил винтовку к левому плечу.

Несколько раз совались немцы к старику, и каждый раз бежали назад, потеряв одного-двоих из своего числа.

Третий раз зарядил винтовку Ипат. Досчитал до двадцати — бросил счет. В голове туман. Силы медленно тают.

Еще одна пуля застряла внизу живота.

Это конец.

Не слыша ответных выстрелов, осмелели немцы. Сначала один подобрался, затем второй.

Старик лежал без движения. Подбежавший солдат ногой перевернул тело. Подошел офицер, наклонился.

Мертв?

Нет. Медленно открылись глаза. Внимательно и строго посмотрел Ипат ясным взглядом в последний раз, набрал полную грудь воздуха… и кровью плюнул в лицо фашиста.

И в то же мгновение нашлась искра для бензина. С густым ревом взметнулось громадное пламя к небу. Будто памятник, поднялся громадный огненный столб над лесом. И задрожала земля от страшного взрыва.

Октябрь-декабрь 1941 г.

Ленинград

Часть вторая. Настя

1. Сон

Спать легли без дум. Васька, уставший за день, засопел носом, как только ткнулся в свой угол. Настя прибрала землянку, сходила к ручью умыться, взбила душистую траву и тоже заснула крепким сном крестьянки после трудового дня. Сны она видела очень редко. Бывало, во время болезни вспомнится во сне детство, да в праздники, после слишком обильной еды нахлынут неприятные видения. Утром рассказывала сон свекровке. Обсуждали, чтобы он мог значить. Замечали, что случалось за день. Если разгадка не находилась, спрашивали у понимающих старух. И вот сегодня приснилось. Будто спит она не в землянке, а возле ручья в овраге. Бак полоскала, так и заснула, положив голову на мокрую кучу белья. Кто-то легонько толкнул в плечо. Открыла глаза. Ипат стоит весь в белом, в руках узелок держит.

— Проснись, Настя. Недосуг мне. Прополощи-ка порты и рубаху поживей, — сказал он и отдал ей узелок.

Развязала Настя узелок, развернула одежду, да так и ахнула. Рубаха вся в крови — липкая. На штанах дыра от пули. Оглянулась на тестя, посмотрела со страхом. Он стоит улыбается, глаза ясные. Надето на нем его смертное белье. Чистое, ни разу не стираное.

— Поторопись, невестка, а не то опоздаю, не в исподнем же бежать.

Сжалось сердце у Насти в комок. Проснулась. Какой-то гул прокатился по лесу. Словно земля задрожала.

— Вася, Вася! Проснись, — затормошила она племянника.

— Чего ты? — пробормотал во сне мальчик.

— Проснись, Вася, — продолжала Настя будить.

— Темно. Зажги свет, — сказал, наконец, Васька, поднимаясь на лежанке.

Настя пошарила спички. Зажгла коптилку. Молча села против племянника. Сердце колотилось в груди, словно она угорела. Васька смотрел на тетку большими глазами, не понимая, зачем его разбудили.

— Дед пришел? — спросил он.

— Нет. Убили деда.

— Уби-или? — протянул Васька. Значение этого слова еще не дошло до сознания. — Кто тебе сказал?

— Я сон видела. Убили деда. Раз говорю, значит знаю. Приходил он ко мне.

Васька почесал всей пятерней в спутанных волосах. Соскочил на землю. Вышел из землянки. Скоро его встрепанная голова показалась в свете коптилки.

— Темно на улице. А там вроде пожар, — сказал он.

— Пожар? Где?

Настя, шлепая босыми ногами, вышла на воздух.

Темно. Луна еще не поднялась. На западе редкие облака окрашены красным светом. Свет неровный, переливающийся.

— В той стороне. Пономаревский хутор там.

— Ага. Близко. Не иначе дед зажег, — подтвердил Васька. — Он как-то Лукичу говорил про пожар.

Долго наблюдали отсвет. Он то делался багрово-красным — затухал, то ярко разгорался желтым цветом.

Вернувшись в землянку, Васька молча лег. Настя задула коптилку, часто вздыхала, возилась на сене.

— Какой ты сон-то видела, Настя? — спросил мальчик.

— Убили германцы деда. Чует мое сердце, Вася. Недаром он упреждал, когда уходил.

— Не выдумывай, — сердито проворчал Васька.

Он долго лежал с открытыми глазами, глядя в черноту потолка. Слышал, как всхлипывала Настя. «Ревет. Вот бабы. Побольше поплачет, поменьше до ветру станет бегать», — подумал он. Так говорил дед матери, когда она плакала.

— Что мы теперь делать станем, горемычные, — прошептала женщина.

Васька не ответил, прикинулся спящим. Уверенность тетки в гибели стариков начала беспокоить мальчика. Тревога закрадывалась в сердце.

— Настя! А Настя, — позвал он.

— Ну?

— Пойдем.

— Куда?

— На подмогу. Может и верно выручать надо.

— А что мы с одним ружьем-то.

— Я знаю, где гранаты спрятаны, семь штук.

— Опоздали теперь. Спи.

— Мы бы живо добежали. Я знаю прямую тропинку на хутор, — не унимался Васька. — Там германец для еропланов посадку сделал. Домов понастроил.

— Ладно. Спи, говорю.

На этом разговор оборвался. Остаток ночи оба поминутно просыпались, прислушиваясь к каждому шороху. К утру у Насти заболела голова и она туго перевязала ее полотенцем.

Васька прикидывался спящим. Одним глазом наблюдал за теткой. Как только женщина ушла к ручью, Васька вскочил. Быстро надел сапожки, схватил висевший всегда наготове автомат, из-под лежанки достал первую попавшую под руку пачку с едой, взятую у немцев, сунул ее за пазуху и незаметно выскользнул из землянки. Ночью он твердо решил идти на розыски стариков. «С бабой все равно каши не сваришь. Пускай потом ругается», — думал он. С дедом что-то случилось. Теперь Васька был в этом уверен. Иначе бы старики к утру вернулись.

Солнце еще не взошло. В лесу стоял туман. Остро пахло гарью.

Отойдя от оврага на значительное расстояние, мальчик почувствовал себя в полной безопасности, перекинул ружье за правое плечо и вытащил пачку еды. Она была завернута в темно-синюю глянцевую бумагу. По краям серебряные полоски. Красиво. Если бы такая бумажка попала Ваське до войны… это был бы целый клад. Полюбовавшись на блестящую бумагу, прикинув в голове, что бы можно было выменять за нее у ребят, Васька безжалостно разорвал и бросил ее. Под верхней оберткой оказалась свинцовая бумага, а по краям кубика прижимались две картонки. В пачке был завернут плавленый сыр. Васька об этом не звал и совершенно растерялся. Однажды Настя развернула такую же пачку, в бордовой обертке с золотыми буквами, долго вертела в руках светло-желтый кусок, откусила уголок, пожевала, но сейчас же выплюнула. Поморщившись, понюхала. «Мыло», — решила она. Пробовали мылить — не мылится. Положить в суп опасалась, чтобы не испортить остальных продуктов. Сыр так и бросили возле печки, не придумав, что с ним делать.

За ночь кусок пропал. Стянул кто-то из лесных жителей.

Сейчас Васька стоял в лесу с пустым желудком, держа в руках большой кусок превосходного сыра, и чуть не плакал. «Что делать? До Пономаревского хутора еще далеко, да обратно сколько идти. Есть хочется, как никогда. Ягоды собирать? Черники уже мало. Малинники далеко, да и времени нет». Васька уже решил было бросить сыр и геройски идти голодным, но вдруг вспомнил, что летчик Захаров похвалил эту пачку, когда показывал ему. «Не станет же он хвалить отраву. Надо попробовать». Осторожно откусил маленький кусочек. Разжевал. Чуть соленое. Вкусно, но здорово воняет. Откусил второй кусок побольше. «Если бы эта штука не пахла так сильно, то лучшей еды не придумать», — подумал Васька. Теперь он с удовольствием жевал сыр, разобрав, что это хорошая еда.

Чем дальше уходил он от оврага, тем сильней стлался по земле туман и едко пахло гарью. Выйдя на открытое место, Васька увидел над лесом густые клубы дыма. Солнце поднялось, просвечивало багрово-красным кругом через дым и не светило. Пожар не кончился. Ветер еле-еле тянул на север.

Васька свернул налево, чтобы подойти к хутору с подветренной стороны. Выйдя на хуторскую дорогу, остановился. Показалось, что недалеко захрустели ветки. Нырнул вбок и спрятался за дерево. Вдруг за спиной голос:

— Васька! Куда ты идешь, дурак?

Голос знакомый. Мальчик оглянулся. Никого нет.

— Пропадешь ведь! Поворачивай обратно, а не то ремнем отстегаю.

Одним движением Васька скинул с плеча автомат, снял предохранитель.

— Иди отстегай, — смело сказал он. — Ну? Выходи.

— Вот и опять дурак, — сказал голос. — По своим стрелять собираешься. Эх ты, партизан.

— Прекратить разговоры, — раздался строгий голос в другом месте. — Помелов, возьми его к себе.

Васька, услышав второй голос, растерялся. Ему казалось, что кругом в лесу спрятаны люди и все смотрят на него.

— Васька, иди сюда. Командир велел.

— Куда идти? — спросил в недоумении Васька.

— Иди прямо. Я скажу. Смелей шагай. Теперь вороти чуть влево.

Васька пошел на голос и скоро наткнулся на спрятавшегося в кустах Помелова. Молодой партизан, веселый рассказчик, врун, бывший проводник летчика.

— Маскируйся тут. Автомат заряжен? — спросил уже вполголоса Помелов, когда Васька присел в двух шагах от него.

— Заряжен.

— Вот и хорошо. Стрелять скоро будем.

Васька лег в траву, просунул дуло автомата между веток в сторону дороги и стал ждать. Он понял, что партизаны устроили засаду.

— Ты куда направлялся-то? — тихо спросил Помелов.

— Деда искать.

— Э-э, опоздал, брат. Погиб твой дед. Геройски погиб. Чуешь пожар-то?

— Да.

— Это его рук дело. Он немцам авиабазу разгромил. Столько там делов натворил — не сосчитать, скоро об этом вся Россия узнает, наверно, в газетах напечатают, — продолжал рассказывать молодой парень.

Васька не слушал. Какая-то сила сжала сердце. В горле комок. Деда нет. Убили дедушку. Никогда Васька не услышит его добродушно-сердитую воркотню. Никогда сухая рука не погладит его по голове. Теперь он один. Отец на фронте. Неизвестно, жив ли. Мать уехала. Из родственников одна тетка осталась, да и та не родная. Крупные слезы покатились из глаз. Чтобы скрыть их, мальчик ткнулся лицом в траву, стараясь не всхлипывать. Помелов понял состояние Васьки и замолчал.

2. Подруги

Вернувшись с ручья, Настя хватилась Васьки не сразу. Разожгла костер, вскипятила воду, засыпала немецкой лапши, которая ей очень нравилась.

— Вася, иди поешь! — крикнула она, когда разварившаяся лапша заполнила весь котелок.

— Вася! Второй раз не буду звать. Слышишь!

Ответа не было. Настя заглянула в землянку, в темноте пошарила рукой на лежанке. «Куда он ушел? На ручей мыться, что ли?» Отсутствие автомата объяснило все. Ушел к старикам.

До полудня ждала. Ходила вокруг землянки как потерянная, делать ничего не могла. Все валилось из рук. В полдень, взглянув на солнце, по привычке стала разжигать костер. «Варить обед. Кому? Ну, а если придут голодные, попросят есть. Шоколадом, что ли, кормить». Обед сварила обильный, не жалея припасов. Когда все было готово, унесла в землянку, поставила на сколоченный Лукичом стол. Закрыла полотенцем, сверху положила ложки, нож и солонку.

Больше делать нечего, а ждать нет сил. Быстро обулась, туже затянула юбки, на голову надела темный платок. Колом подперла дверь в землянку. «Надо что-то делать. Не сидеть же так, сложа руки. Если гнездо разорили, надо место искать, куда голову преклонить. Одной в лесу не прожить. Если Васька придет со стариками, увидят еду, догадаются, что вернусь к ночи», — думала Настя, быстро шагая по лесу.

«Куда идти? Где искать племянника? К немцам попадешься — несдобровать. Хорошо, если на работу пошлют, дорогу чинить…»

Мелькнувшая мысль остановила молодую женщину.

Арина! Как она раньше не подумала о подруге! Были в девках — дружили. Семеновка, где жила Арина, — соседняя деревня. Долгие зимние вечера в беседах вместе коротали. На праздниках вместе гуляли. По ягоды ли, по грибы ли, за дровами в лес — всегда с Аришкой. Замужество разлучило подруг, да и то при всяком удобном случае друг к другу заглядывали.

Настя повеселела. Вспомнила рассказ Ипата о встрече его с Ариной на шоссе. Работает на немцев бедная. От ее работы проку будет мало. Хитрая, упрямая. Руки золотые, а если что не захочет, палкой не заставить. Поссорилась она как-то со свекровкой. На ругань отмалчивалась, но хозяйство повела так, что скоро переломила сварливую старуху. Еда оказывалась пересолена. Хлеб в печи горит. Посуда бьется. Молоко киснет не вовремя. А виновата во всем оказывалась свекровь. Арина просит ее поучить, посоветовать.

— Посыпьте соли по-своему, — попросит Арина свекровку, а сама дает для пробы уже посоленный суп, но такой горячий, что не разобрать вкуса.

— Посадите хлеб, — скажет, загребая угли. — Вы лучше меня знаете.

Уйдет, посмеиваясь, на двор. Знает, что печь натоплена так сухо, что если старуха сунет хлеб, одни угли вынет. Вернется от коровы — дыму в избе — не продохнуть, а свекровка у печи клянет всех святых. Посуду Арина поставит так, что чуть дотронуться — грохнется на пол.

Старик с мужем недели две наблюдали терпеливо эту скрытую борьбу за власть и, наконец, не выдержали.

— Вот что, мать, — сказал старик жене. — Ты свой пек прожила, поработала и хватит. Уступи место молодой хозяйке. Отдай ключи и носа не сметь совать к ней. Как умеет, так пускай и делает. Не могут два пахаря за одним плугом ходить.

Обиделась старуха, поворчала, но покориться пришлось. Отдала ключи, а вместе с ними и первенство, с указами больше не лезла. Арина стала полной хозяйкой и дом повела образцово.

Думая о подруге, Настя незаметно дошла до деревни. По дороге никого не встретила. Семеновка расположена на холмах. Огородами выходит к речке. Настя решила обойти деревню. Знакомыми тропинками прошла к месту, где перекинуто бревно через речку. Бревно тут. Прислушалась. Тихо в деревне, словно вымерла. Привычно перешла бревно. Теперь деревня видна как на ладони. Через два дома от Арины председатель колхоза, товарищ Вихарев живет. Вместо его дома черная труба от печки торчит. Погорели. В доме Арины дымок, у Насти заколотилось сердце. Неужели застанет подругу? Задами, через огород, прошла к крытому двору. Ворота открыты. Смело юркнула в темноту. Прислушалась. В коровнике похрустывало. Корова жевала сено. Когда глаза привыкли к темноте, осторожно поднялась в сени, спряталась в угол и стала ждать. В доме кто-то был. Настя слышала бульканье, плеск воды. «Никак, стирают?» Долго стояла в темном углу Настя. Никаких других звуков, шагов, голосов — не услышала и отворила дверь.

Посреди комнаты стояла лоханка, над ней наклонилась Арина.

— Настя!

— Ариша!

Подруги крепко обнялись.

— Жива, голубушка. Довелось свидеться. Такая же, даже не похудела, — говорила Арина, тормоша подругу мокрыми руками. — А я-то думала… Господи, чего я только не думала. Твои-то старики здесь, у нас.

— Живые?

— Нет. Мертвые, обгорелые. Опознавать привезли. Что-то задумали немцы. Ой, Настя, худо нам будет. Это все Мельник старается. Ипата он не узнал. Борода сгорела, так его трудно признать. Я по одежде признала.

— Сказала?

— Зачем? Что ты! Сказала, что на Пахомова похож.

— Пахомов помер в дороге.

— Мельник про это не знает… Господи! Ну как же ты вовремя пришла. Я совсем растерянная. Ума лишилась. Думала про тебя, как узнала, что здесь… Хотела к вам на овраг сбегать.

— Пришла бы.

— Нельзя. За мной следят. Ничего не опасайся, — сказала Арина, заметив, что Настя поглядывает по сторонам. — Никого нет. Всех на пожар угнали. Даже ребят — и тех…

— А ты? — спросила Настя.

— Видишь вон, — показала Арина рукой на лоханку. — Велено к вечеру выстирать офицерское белье.

Настя нагнулась к лоханке, ткнула пальцем в горячую мыльную воду. В избе остро пахло хлором.

— Что ты делаешь, Арина! Отживель?[1]

— Да, отживель, — ответила Арина, задорно подпирая руки в бок. — Чище будет.

— Сколько же ты его бухнула. Пропадет белье.

— Пропадет, да не сразу. Я мерку знаю.

Настя поняла замысел подруги. Немецкое белье стиралось с отживелью. Белый порошок быстро отъест все грязные заношенные места. Порция же, которую положила Арина, разъест и ткань. Вряд ли белье доживет до второй стирки. Оно быстро разлезется в клочья.

— Где же ты отживели достала? — спросила Настя, зная, что порошок давно не был в продаже.

— Иван Афанасьевич удружил, он человек запасливый.

Помолчали, не зная о чем начать разговор. Так много всего накопилось. В сенях послышался топот ног. Настя побледнела.

— Ничего, сиди. Помогай стирать. Тебя здесь никто не знает, — зашептала Арина, переходя к лоханке.

Настя быстро скинула платок, растрепала волосы, засучила рукава, схватила с пола грязную рубаху. В дверь постучали.

— Немец! Они вежливые бывают, — усмехнулась Арина и крикнула: — Кто там? Входи.

Дверь скрипнула. На пороге появился немецкий солдат с винтовкой. Виновато улыбаясь, он сделал шаг вперед, поклонился.

— Здра-стуй-те! — раздельно проговорил он.

— По-русски не говорит, — сказала вслух Арина. — Что скажете?

Солдат, все так же улыбаясь, прислонил винтовку к косяку, вытянул руку вперед и, ударив двумя пальцами по ладони, сказал:

— Тук, тук!

Женщины переглянулись.

— Не понимаю. Нихт. Что вам надо? — спросила Арина.

Солдат снова ударил по краю ладони пальцами.

— Тук, тук!

Видя, что женщины не понимают, немец объяснил иначе.

— Кикерики! — сказал он, сделав пальцами кружок.

— А-а! — догадалась Арина. — Вам яиц надо.

— О! Ииц… Да! — радостно замотал головой солдат.

— Придется дать. У меня спрятан десяток. Пускай отвяжется. Если бы тебя не было, Настя, шиш бы на постном масле получил. Пускай бы сам искал, — громко сказала женщина, не стесняясь немца.

— Тише, Ариша… может, он понимает, — одернула подругу Настя.

— Не понимает. Я теперь знаю. Другой раз такой дурак придет, что диву даешься. Смотри на этого. Разве не дурак. Надо же придумать: «Тук, тук. Кикерики…»

— Я! Я! Да! Кикерики, — улыбаясь, согласился немец.

Арина вытерла подолом юбки руки, спустилась под пол. Скоро рука ее положила на половицы пять штук яиц.

— О! Ка-ра-шо! Гут… зер гут! — бормотал солдат, жадными глазами наблюдая за действиями женщины.

— Вот и все. Больше не будет, господин хороший, — сказала Арина, вылезая наверх. — Что? Мало? Много дать — облопаешься. Скажи спасибо, что подруга здесь. Канителиться некогда. Нету больше… Понимаешь, ты, бандит проклятый. Грабитель! — говорила женщина, разводя руками и приветливо улыбаясь.

Передала яйца солдату.

— Нету больше. Все. Хватит тебе и этого, подлая твоя рожа. Поешь перед смертью, черт с тобой.

— О! Да… да… ка-ра-шо!

Немец спрятал яйца в карман, достал несколько бумажек, обозначающих деньги, протянул их Арине.

— Нет. Не надо, все равно выбросить.

— Что это он? — спросила Настя, наблюдая за расчетом.

— Сует ихние деньги. Напечатали возами и расплачиваются. Думают, что мы, как дураки, кинемся на эту приманку.

Солдат пожал плечами, спрятал свои марки в карман, собрался уходить, но спохватился: вытащил из кармана стеклянные светло-зеленые бусы.

— О! Ка-ра-шо! Да, да!

Передал бусы Арине и, не дожидаясь благодарности, ушел.

— Ну и дубина. Они нас за дикарей считают, сволочи. Награбили в наших же кооперативах и дарят всякую дрянь. Этот еще ничего, другие попадаются такие гады… глотку бы зубами перегрызла, — сказала Арина, блеснув глазами.

3. В отряде

Васька просидел в засаде с партизанами до позднего вечера. По дороге в разное время прошло несколько грузовиков на гусеницах, группа женщин в сопровождении двух солдат, проехали пустые подводы. Каждый раз у Васьки замирало сердце и он готовился стрелять. Сигнала не было. Когда, ныряя на ухабах, скрылся первый грузовик, мальчик в недоумении повернулся к Помелову.

— Упустили, — прошептал он.

— Пустой, — ответил парень, скорчив кислую гримасу. — Мы тут важную птицу караулим.

Съеденный сыр в животе не чувствовался. Скоро в желудке заурчало: захотелось есть. Днем голод стал разбирать еще сильней. Васька готов был просить у Помелова поесть, но видя, что тот и сам подтянул поясок, промолчал.

— Сейчас бы, Василь, нам сюда гречневую похлебку да хлеба каравай. А?

Васька ярко представил эту картину: похлебка в котелке стоит на земле, пар от нее идет; они с Помеловым деревянными ложками наперегонки хлебают. От душистого каравая ломают большие куски. Васька проглотил слюну, глубоко вздохнул. К вечеру голод перестал мучить.

На дороге появился безногий пешеход. Шел быстро, ловко перебрасывая свои костыли. Васька уже видел этого высокого с большими пушистыми усами человека.

— Наш, — прошептал Помелов. — Сейчас какое-нибудь решение выйдет.

На противоположной стороне дороги раздался тонкий свист. Безногий остановился. Неторопливо вытащил жестяную коробку, свернул папиросу, закурил, оглянувшись по сторонам, свернул в лес и скрылся в кустарнике.

— Здорово он ходит. Без ноги все-таки, — сказал Васька.

— Ого! Он любого загонит. Как начнет махать подпорками, ходить может по триста верст в день без отдыха.

— Не ври, — возмутился Васька.

— Твое дело — верить или нет. Скоро сам увидишь, — невозмутимо ответил Помелов.

— А кто он такой?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Он с хуторов. Ногу на Гражданской войне оторвало, — уверенно сказал Васька, вспомнив, как однажды безногий заходил к деду за медом.

— Ты его знаешь? Он у нас больше в разведке. С немцами умеет по-ихнему говорить.

— Ну?

— Верно, даже лучше их понимает.

— Где же он выучился?

— В плену четыре года был. С самого начала той войны.

Снова раздался тонкий свист.

— Погоди-ка, Василь. Никак собирают. Зря сидели, — сказал Помелов, поднимаясь с травы.

— А дед наш рябчиком свистел.

— Дурень. Рябчики теперь молчат.

— Немцы об этом не знают.

— Да, да. Ты думаешь, они лаптем щи хлебают. Иди за мной. Они, брат, такие дотошные. Недаром говорят, что немцы обезьяну выдумали.

— А про рябчиков не знают, — упрямо сказал Васька, пробираясь между веток за Помеловым.

Перебежали дорогу. В лесу дожидались несколько человек. Все вооружены гранатами, автоматами, многих Васька знал еще с первой встречи. Безногий шептался с Вихаревым в стороне. Появлялись всё новые партизаны: молчаливые, со злыми глазами. Только Помелов улыбался, встречая вновь прибывающих.

— Подтяни, Гаврюшка, поясок. Порты свалятся, — шутил он вполголоса. — Просидели на лабазе, а ведмедь-то и не пришел. Ищи его теперь по лесу.

Собралось человек тридцать. К Ваське подошел рыжий колхозник из их деревни. Похлопал мальчика по спине.

— Не горюй, Василий. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Ипат хорошо помер. По-геройски — не в кровати. Теперь ты на его место становись.

— Я ничего, дядя Матвей. Только жалко.

На глаза опять навернулись слезы. Растрогало сочувствие. Вспомнился дед.

— Жалко, конечно, жалко. Всем жалко. Такого старика — враз не найдешь.

Мальчика обступили со всех сторон.

— Этот в него растет. Он германцу за деда отомстит.

— А мы поможем. Так, что ли, партизан?

— Так! — согласился Васька.

— Упорный был старик. Кремень.

— Да… Лукич — тот безответный. Они с Ипатом с малых лет дружили, — сказал Матвей.

К группе подошел командир. Партизаны замолчали. Вихарев взял из рук Васьки автомат, тщательно осмотрел.

— Сам чистил?

— Сам.

— А ну-ка разряди.

Васька быстро разрядил протянутое ружье.

— Пружину вынь.

Мальчик так же ловко исполнил приказание.

— Ну ладно, собирай, — сказал командир, переглянувшись с партизанами. — Автомат закрепляю за тобой. Запомни его номер, ухаживай. Гранату знаешь?

— Знаю.

Васька вытащил из-за пояса стоявшего рядом Помелова гранату, снял с предохранителя.

— Вот если так поставить — взорвется. А если так — безопасная. Капсуль сюда втыкается и запирается. Эта называется рубашка. Ее можно и снять.

— Не надо, не снимай. Кто тебя научил?

— Дед. А потом у нас летчик Захаров был.

— Мы тебя возьмем в отряд. Будем вместе бороться с захватчиками. Твой дед просил позаботиться о тебе. Согласен? — спросил Вихарев.

— Согласен.

— Помелов, вы с ним раньше знакомы. Держите его возле себя. За мальчика вы мне отвечаете. Понятно?

— Вполне понятно, товарищ командир.

— Такой парень не обуза. Он сам в беде выручит, — сказал рыжий. — Ипатово племя.

— С этим покончим. Теперь вот что, ребятки. Начальство передумало ехать на пожар.

— Заслабело! — усмехнулся один из партизан.

— Скорей всего, что так. Просидели мы тут напрасно. Сейчас двинемся к дому. Помелов, Матвей, Гаврюшка и еще трое желающих…

— Назначай сам. Все желающие, — сказал пожилой крестьянин с густой щетинистой бородой.

Вихарев назвал троих. Объяснил задачу.

— Сходите до Семеновки. Надо покончить с Мельником. Очень уж он стараться стал. Сделайте это без шума. Матвей за старшего. Есть хотите? Ну-ка, товарищи, поделимся с ними неприкосновенными запасами.

У партизан в карманах оказались пакетики с продуктами, тратить которые они могли только с разрешения командира. Так называемое НЗ. Пакетик развернули. Уходившим в Семеновку каждый дал половину своего пайка. Остальное тут же съели.

Васька в стороне смотрел жадными глазами на дележку. О нем позабыли. Вспомнили, когда все было съедено, а шестерка уже ушла.

— Где у нас молодой-то? — спросил Вихарев. — Вася, ты что дичишься?

— Товарищ командир, он без пайка остался.

— Неужели. Вот тебе и раз. Что же ты молчал?

— Я не хочу, — сказал Васька.

— Хочешь не хочешь, а делать нечего. Придется поголодать. Ни у кого не осталось? — спросил командир.

— Зараз проглотили. Много ли досталось, — ответил за всех пожилой партизан.

— Ну, что ж… как-нибудь потерпи.

— Привыкай. Не раз еще придется брюхо подтянуть.

Тронулись гуськом к месту стоянки. Васька заметил, что они шли теперь не к Лиховой горке, а куда-то в другую сторону, к железной дороге. Позднее узнал, что место переменили. Одного из бойцов немцы поймали живым. Под пыткой он мог выдать местопребывание отряда, поэтому приняли решение переселиться.

Сумерки сгущались, шли тихо, без разговоров. Васька, несмотря на голод, был доволен. Он устроился как нельзя лучше. Хотелось идти с Помеловым в Семеновку, но друг только отмахнулся.

— Раз командир не назначил — нельзя. Он строгий. С ним лучше не спорь, дисциплина должна быть. Успеешь еще.

Немного беспокоила судьба Насти. «Что она там делает. Ревет, наверное, одна-то. Надо будет отпроситься, сбегать к ней. Хорошо бы ее тоже в отряд. Она хоть и баба, а стреляет не хуже меня». Даже в душе Васька не хотел сознаться, что Настя стреляет лучше его. После того как дед объяснил ей правила, она стала стрелять удивительно метко. Раненая рука зажила, ружье держала крепко.

К полуночи дошли до места. Между деревьями поставили палатки, сверху, для маскировки, забросали ветками. Для варки пищи разложили в разных концах три костра, а над ними построили шалаши с отверстиями наверху для дыма. Огня не видно. Костры жгли только ночью, чтобы днем себя не обнаружить дымом.

— Ну вот что, товарищи! — сказал Вихарев, когда пришедшие собрались в ожидании дальнейших приказаний. — Завтра серьезная у нас будет работа. Сейчас идите ешьте и отдыхайте. Свободны! Вася, а ты за мной.

В палатку командира худая баба с большим животом принесла две миски с похлебкой, о которой давеча мечтал Помелов, хлеба, соли, печеной картошки. После еды Васька разомлел. Слушал командира словно во сне.

— Ты должен гордиться своим дедом, — тепло говорил Вихарев, закуривая трубку. — Последние часы его жизни тебе должны быть известны. К сожалению, всех подробностей я не знаю. Знаю, что он вместе со своим другом уничтожил пять самолетов, взорвал три подземных бензинохранилища, перестрелял сколько-то солдат и офицеров, пожаром уничтожил все постройки и вообще привел в полную негодность их аэродром. Когда мы виделись с Ипатом, он просил за тебя. Кончится война — учиться тебя направим… Да ты, никак, спишь. Устал. Давай-ка лучше сюда.

Вихарев перевел сонного Ваську на топчан, накинул на него немецкий непромокаемый плащ, лежавший на земле, и вышел из палатки.

4. Предатель

С бельем покончили засветло. Ослепительно белое, прокатанное, выглаженное — оно лежало ровной стопкой в переднем углу. Между делом и разговорами Настя истопила баню.

— Ваську бы помыть. Грязью парень зарастет, — промолвила она на ходу, пробираясь бороздой к низенькой покосившейся баньке.

Арина шла сзади, поглядывая на гряды.

— Смотри, Настя, как на огороде-то растет. Копать ничего не велено. Пальцем тронуть нельзя, но чтоб поливать, полоть. Мельник через день по огородам ходит. Беда, если придерется, — не откупишься.

Разговор продолжали в бане. Согнувшись пополам, чтоб не замазать копотью волосы, Настя с наслаждением терла себя мочалкой. Арина мылась небрежно, больше для компании.

— В теле ты не спала, — сказала она, звонко хлопнув по крепкому бедру подругу.

— Что ж, ели мы ничего. Свое было запасено, да у немца забрали припасов. А что ты насчет огорода сказала?

— Не велено трогать в огороде. Ни одной морковки нельзя выдернуть.

— В своем-то огороде? — удивилась Настя.

— Отберут все, проклятые. Эх, подружка, подружка! Как заглянешь наперед, прикинешь — хоть плачь. Пропадем. Если война не кончится до зимы, с голоду передохнем.

— Война скоро не кончится, — уверенно ответила Настя. — Зимой самая война начнется. Мне Захаров объяснил. Мы германцев, что тараканов, из избы выморозим.

— Да, да, — горько сказала Арина. — Мы их морозом, а они нас голодом.

— А ты не пугайся. Не так страшен черт, как его малюют.

— Я не пугаюсь. К слову пришлось. Народ жалко. Ты смотри, сколько мучений. Наша деревня каким-то чудом устояла, скорей всего потому, что в стороне от дороги. А другие-то? Ваша, к примеру. Одни черные трубы остались. Когда теперь отстроишься. Где лесу взять.

— Государство поможет. Немцы за все заплатят.

— Много ты с них получишь. С них как с гуся вода. Нихт… и весь разговор. Дело не мое, моя хата с краю.

Стало душно. Вынули закопченное стекло из крохотного оконца, распахнули дверь в предбанник. Женщины не заметили: какая-то тень метнулась в сторону. Сидели на скамейке, разомлевшие, красные.

— Ну вот. Перед смертью помылись. Душе будет легче на небо взлететь, — сказала Арина.

— Да что ты все: перед смертью, да перед смертью, мы с тобой в овраг уйдем. Там отсидимся.

— Нельзя, Настенька. За меня другие пострадать могут. Кузнечиху знаешь? Так вот ее первую с ребятами. Грушу, Василису. Многих их. Мельник предупреждал. Уйдешь из деревни — всех их живьем сожгут. Он на ветер слов не бросает. Как сказал, так и сделает. Ревели бабы… Я слово дала, что никуда не пойду. Вот как меня связали, спутали — без веревок. Я бы давно ушла в отряд… Тебя Мельник-то знает? — неожиданно спросила Арина.

— Как же. Были знакомы. Сватал за сына.

— Не попадись ему на глаза. Он теперь у нас власть. Староста. Прав больше царя имеет. Что захочет с человеком сделать, то и сделает. Ну ладно, пойдем. Темнеет.

Подруги окатились остатками воды, стали одеваться.

— Немцы в нашей бане мыться не умеют, — сказала Арина. — Я топила два раза. Смеху было. Перемазались, как черти. Белье зачернили. Жара не понравилась. Сначала-то здесь мылись, а потом шайку вытащили на ветер и на траве домывались.

— Угорели, поди? — усмехнулась Настя.

— А то как же.

— Ты ведь спроста ничего не сделаешь.

— Кому как. Кто люб, тому ничего не пожалею.

— От мужа вестей нет? — спросила Настя.

— Какие там вести. Как в воду канул. Я уж рукой махнула.

Вернувшись домой, попили чаю. Зажгли восковой огарок. На улице послышались шаги и приглушенный говор. Арина выскочила из избы узнать, кто там. Скоро вернулась.

— Наших домой отпустили. Пожар затух, — сказала она. — Теперь, Настя, держи ухо востро. Если Мельник вздумает заглянуть, на полати лезь.

— Я бы сейчас залезла. Спать охота.

— Лезь. Как бы за бельем в самом деле не пожаловали. Белье-то из Пономаревского хутора. Они туда на самолетах прилетают, а некоторые жили там.

Убрав посуду в резной некрашеный шкафик, Арина постлала себе на лавках постель. Легла не раздеваясь. Наступила тишина. Настя, вздохнув раза два, заснула. Арина лежала с открытыми глазами, закинув руки за голову. Приход подруги расстроил. Вспомнилось детство, девичество. Жалко стало своей молодости. Хотелось еще жить, что-то делать. «Вот бы в город уехать учиться, — подумала она. — Нам, бабам, теперь дорога широкая. Если жива останусь — поеду».

Стекло тонко задребезжало. Арину словно кто ужалил. Вскочила, нащупала платок в изголовье. Снова стекло задребезжало.

— Слышу, — вполголоса отозвалась молодая женщина.

Между стеклом и замазкой была воткнута иголка.

К иголке привязана навощенная нитка. Стоило пальцами слегка провести по нитке, как в избе раздавался тонкий дребезжащий звук. На улице он совсем не слышен. Так раньше пугали парни девок на Святках, когда те собирались гадать. Арина вышла в сени, спустилась на двор.

— Кто тут? Говори смелей, я одна.

Зашуршала солома, и мужской голос прошептал:

— Ариша! Сходи до вашего старосты. Кто у него там есть.

— Безногий, ты? — спросила Арина.

— Нет, красавица, обозналась. Много ухажеров заимела.

— Помелов, — узнала женщина веселого партизана. — Сейчас я. Как раз надо белье снести.

— Мы тебя здесь подождем. Немцы пришли?

— Завтра ожидаем. Большой отряд.

— Это нам все известно. Где Ипат лежит?

— В пожарном сарае.

— Ключ-то у Мельника?

— У него.

— Очень хорошо. От Вихарева ему поклон принесли.

— Ой! Смотри, Помелов, — погрозила пальцем в темноту Арина.

— Наше дело маленькое. Командир знает, что надо делать. Ему видней.

Арина вернулась в избу. Зажгла огарок. Завязала в узел приготовленное белье. Настю решила не будить. Задула свечу, торопливой походкой направилась к дому старосты.

Иван Афанасьевич только что умылся и сел за стол. Жена поставила перед ним деревянную миску жирных щей, от которых пар валил до потолка. Сын остался на пожаре.

— Обрыли всё вплоть до железной дороги, — рассказывал жене староста охрипшим от крика голосом. — Это все Вихаревские дела. Много лесу погорело. До зимы доживем, обещали мне для поставок этот участок отдать. К зиме-то подсохнет. Н-да-а… Хорошо, что ветру не было.

Жена стояла возле печки, безразлично слушая рассказ. Она не верила в победу немцев. Первые дни сильно страдала за жизнь сына и мужа. Все время ждала расплаты, потом отупела от постоянных страхов, стала относиться ко всему равнодушно, положась на Божью волю. Хозяйство вела также безразлично. Народ жалела. Иногда попрекала мужа за жадность и тайком от него возвращала отобранное добро.

Дверь распахнулась. От неожиданности испуганная Мельничиха шарахнулась к столу.

— Фу, напугала, непутевая, — сказала она, разглядев Арину.

Арина оглянулась кругом, как бы ища место, куда положить белье.

— Приятно кушать, Иван Афанасьевич! Белье вот принесла. Куда его положить прикажите?

Мельник не мигая смотрел на Арину. Нравилась ему эта красивая проворная баба. Нравилась, а в то же время боялся ее. Нутром чувствовал, что связана она с Вихаревым. Пока отряд цел, опасно трогать Арину. Немцы этого не понимают. Они сегодня здесь, а завтра за двести километров. Мельнику же деться некуда. Следил за Ариной. Надеялся через нее отряд накрыть.

— Клади на лавку, — сказал он, не отрывая глаз от молодой женщины. — Оно теперь не к спеху. Хозяин на тот свет отправился. С кем это ты в баню сегодня ходила?

Арина даже не оглянулась. Спокойно выложила из узла белье на длинную скамейку.

— Старалась, Иван Афанасьевич. Ни одного пятнышка нет. Белье теперь вам осталось… Сами поглядите.

— Ладно. Ты мне на вопрос отвечай. Кто к тебе пришел?

— Подруга пришла. Вы ее не знаете, Иван Афанасьевич. С дальних хуторов.

— Завтра утром за белье получишь. Вместе с ней придешь за деньгами. Я посмотрю — знаю ли, нет ли. Сегодня устал. Поняла?

— Ну как же. По-русски с малых лет понимать могу. В России родилась. По-немецки вот не могу. Не научилась.

— Иди, — отрезал староста.

Эта баба умудрялась при каждом разговоре тонко намекнуть ему о предательстве. И ведь не придерешься. Вот и сейчас. Сказала несколько безвредных слов, а Ивана Афанасьевича всего передернуло.

— Язва! — бросил он вслед ушедшей Арине. — По-немецки она не понимает… У-ух! Доберусь я до тебя, придет срок.

Жена пересчитала белье, перенесла его в зимнюю половину избы, спрятала в сундук для сына и вернулась назад. Иван Афанасьевич сидел, глубоко задумавшись. Жена прилегла на лежанку у печки и задремала.

— До чего народ глуп, — заговорил вполголоса Мельник. — Бараны. Не понимают они того, что немцы нам, крестьянству, освобождение от коммунистов несут. Зажили бы опять, кому как нравится. Торговлю завели. По всему миру так живут. Нигде этих проклятых колхозов нет. Надели себе петлю на шею, спутали себя по рукам и ногам — и нравится. Шагу ступить не давали. А теперь свобода настоящая. Что хочу, то и ворочу. Откроем торговлю, Марья. Хороший товар привезут.

Дверь опять открылась неожиданно и тихо.

«Что это они крадучись приходят? Шагов не слыхать», — подумал староста, разглядывая рыжего мужика.

— Добрый вечер, Иван Афанасьевич!

— Здравствуй. Откуда и кто такой?

— Не признал. Матвея Родионова встречать не доводилось.

«Матвей Родионов!» У старосты забегали мурашки по телу. Он слышал, что этот рыжий мужик, громадной физической силы, находился в отряде Вихарева. Про его силу ходили легенды. Известен такой случай: в молодости он ухаживал за одной девушкой из Семеновки. У него оказался соперник. Чтоб отучить от прогулок в чужую деревню, соперник подговорил приятелей избить Матвея. Встретились случайно на краю деревни. С одной стороны большая группа подвыпивших парней, с другой — один Матвей.

— Говорят, ты силами со мной потягаться хочешь? — спросил Матвей, подходя вплотную к сопернику.

Одним взмахом сорвал с головы парня шапку. Рядом строился дом. Матвей подошел к срубу, чуть присел, подставил плечо под необрезанное выпиравшее бревно, приподнял несколько звеньев со стропилами, сунул шапку между бревен и опустил всю эту тяжесть на место.

— Вот когда шапку свою достанешь, тогда поборемся, — сказал он и ушел к любимой девушке.

Шапка торчала несколько дней, пока отцы соперников не сговорились между собой. За четверть водки Матвей достал шапку, вернул ее владельцу.

Почему-то этот случай живо представился сейчас Ивану Афанасьевичу.

— Иван Афанасьевич, как вы теперь выборный от народа староста, у меня до вас дело есть.

Мельник немного успокоился. В голосе Родионова не было ни угроз, ни насмешки. Он стоял у порога, робко переминаясь с ноги на ногу.

— Выкладывай свое дело, Матвей.

— В пожарном сарае, сказывали, два мертвых тела лежат. Опознать требуется, кто такие. Желательно бы взглянуть. У нас как раз двое как в воду канули.

— Темно теперь. Утром приходи, Матвей.

— Утром недосуг. Желательно сейчас. Фонарик зажгите.

Мельник сверкнул глазами. Хотелось топнуть, забарабанить кулаком по столу и выгнать упрямого мужика. Сдержался. Покровителей-немцев в деревне не было. А что, если этот и впрямь один из вихаревских партизан.

— Как ты не понимаешь, Матвей. Я пришел с пожара усталый, на дворе темень, — начал уговаривать староста.

— Нет уж, вы откройте сарай, — перебил его Родионов. — Я по-хорошему прошу. Вихарев непременно сегодня велел опознать.

Этого было достаточно. Староста замолчал. Задергалась губа. Рот растянулся в кривую улыбку. Какая-то сила заставила подняться его из-за стола. Достал большой ржавый ключ, надел шапку, понурив голову вышел из дома. Спускаясь с крыльца, перекрестился на звезды.

5. Расправа

Под утро всех разбудил истошный женский крик. Мельничиха голосила на всю деревню. Хватаясь за углы домов, шла шатаясь, не видя ничего перед собой. Перепуганные бабы выскакивали из сеней, на ходу завязывали юбки, накидывали платки.

— Что такое?

Арина проснулась одна из первых. Выглянула в окно и сразу все поняла — одной бедой стало меньше, но навалилась еще бо́льшая. Немцы не простят убийства старосты.

С полатей выглянула Настя.

— Что там, Ариша?

— Вставай, Настя. Мельника убили.

— Туда ему и дорога. Давно пора. Дед собирался сам рассчитаться с ним, — сказала Настя, слезая с полатей.

— Теперь тебе бояться нечего. Вчера ходила с бельем, так он на тебя захотел посмотреть. Велено было утром приходить.

— Узнал.

— Кто-то донес.

Торопливо оделись. Вышли на улицу. Бабы бежали к часовне. У раскрытых настежь дверей пожарного сарая собралась толпа. В сарае темнели два обгорелых трупа. В ногах у них неподвижно лежал Мельник с выпученными стеклянными глазами. В руках зажат ключ. Настя долго всматривалась в черные тела. Даже зная, что это ее старики, трудно было их узнать. Так они были изуродованы, большая медная пуговица поблескивала на рубахе Ипата. Настя чуть не вскрикнула — ведь она сама ее недавно пришивала. Дернув за рукав подругу, поспешно выбралась из душного сарая.

Домой бежали, не отвечая на расспросы встречных.

Смерть Мельника не трогала. Настю потрясло другое — изуродованные тела стариков в одно мгновение как бы раскрыли перед ней большую тайну. Настя почувствовала всем своим существом, что такое смерть. Она не испугалась. Конец? Никогда! Значение этих слов, вертевшихся в уме, стало так понятно, словно она прикоснулась к ним, пощупала их. Сидела на скамейке, нахмурив брови, крепко сжав губы. В душе поднималась буря злобы. «Почему? За что?» Хотелось кричать во весь голос, хотелось ударить в набат, разбить чего-нибудь. Жили тихо, мирно. Пришли неизвестные люди, с непонятным языком, разрушили все, выгнали в лес. Оборвали жизнь. За что? Кто позволил? Может быть, и Коля ее лежит где-нибудь с провалившимися глазами. Не приласкает никогда жену, не скажет теплого слова. И все это они…

— Настя! Да что с тобой, Настя. Лицом даже посерела… Ты бы хоть поплакала. Легче будет, — сказала Арина, видя, что подруга сидит, словно окаменев.

— Зачем плакать. Слезами не поможешь, — процедила сквозь зубы Настя.

Встревоженная Арина подошла к молодой женщине, взяла за руку, потрясла.

— Не убивайся. Ипат сам говорил: двум смертям не бывать, одной не миновать.

— А кто им позволил так… Какая вина за нами была, — сказала Настя и порывисто прибавила: — Господи, сохрани мне лютость, пока хоть один из них по нашей земле ходит. Ариша, я бы теперь… Ох, тошно… Дай мне что-нибудь в руки…

Арина поняла состояние подруги, сунула стоявшую на столе тарелку. Хрустнула тарелка надвое, потом еще и еще… Настя, закрыв глаза, ломала черепки, как спички. На душе становилось легче.

— Ну и сила у тебя, бабонька. Вот не знала, — поразилась Арина, заметив, что даже мелкие черепки ломались без особого напряжения.

Мельничиха лежала без памяти. В избу набилось много баб. Две соседки возились с овдовевшей. Прыскали воду в лицо, растирали грудь.

Остальные встревоженно шептались. Что теперь будет? Знали, что за убийство двух солдат немцы дотла сожгли ближайшую к городу деревню. Мельника назначили старостой и приказали повиноваться ему как самому главному, под страхом расстрела.

Вскоре после восхода солнца в Семеновку пришел безногий хуторянин. Узнав об убийстве, начал командовать. Мертвых трогать не велел. Сарай закрыли. Баб разогнал по домам. Успокоил, как мог, старостиху.

— Савелий Иваныч, ты им все объясни: как приходил рыжий Матвей, как он велел ему мертвые тела показать, — говорила, всхлипывая, вдова безногому. — Чуяло мое сердце, что несдобровать нам. Упреждала сколько раз. А вчера, как нарочно, прилегла и заснула. Как он из дома ушел, не слышала. Проснулась засветло, нет его… Ох! Тут меня словно кто в бок толкнул…

С криком пробежали по деревне ребята.

— Идут! Идут!

В деревне ждали большой отряд. Постой был распределен на три дня. Безногий встретил немцев у околицы. Подошел к остановившемуся офицеру, вежливо козырнул и обратился на приличном немецком языке:

— Господин офицер, в деревне произошло несчастье. Сегодня ночью ворвались партизаны и убили старосту. Население просило меня сказать вам об этом. Они не виноваты, господин офицер. Здесь недалеко прячется отряд Вихарева…

— Кто вы такой? — перебил офицер.

— Я местный крестьянин. Живу на хуторе.

— Откуда вы знаете немецкий язык?

— Находился в плену четыре года. Языку научился и всем обычаям великого немецкого народа.

— Ваша фамилия Филиппов? — спросил офицер, заглянув в записную книжку.

— Так точно.

— Я знаю. Нам все известно. Вы будете переводчиком.

Отряд двинулся в деревню.

Из окон выглядывали испуганные женщины. Безногий шагал рядом, косясь на офицера. «Молодой. Языка не знает. Гонору много».

Офицер шагал как на параде, отстукивая шаги по пыльной дороге, высоко задрав голову. Уставшие от перехода солдаты приободрились. Чувствуя на себе женские взгляды из окон, по примеру начальника молодцевато маршировали. За отрядом на простых телегах двигался большой обоз. Груз был закрыт клеенкой, плотно перевязан веревками.

У часовни остановились. Офицер распустил строй, приказав никуда не расходиться.

— Господин Филиппов, прошу за мной. Где был убит староста?

В пожарном сарае офицер долго смотрел, скосив губы в брезгливую улыбку, на убитого. Носком сапога слегка ударил по голове, отвел в сторону закоченевшую руку с ключом.

— Задушен значит… Ты всех местных жителей знаешь?

— Как же. Живу в этих местах с детства.

— Колхозник?

— Что ж делать, господин офицер. Заставили, у меня с большевиками насчет колхоза свои счеты еще не сведены. Коли бы ноги целы были, я сейчас бы в вашу армию поступил.

— В нашу армию? — переспросил офицер, удивленно подняв брови.

— Так точно. Язык знаю, военное дело тоже, — ответил безногий, расправляя пушистые усы.

— Гнилая кровь! — с презрением перебил офицер.

Мельком взглянув на обгорелые тела, вышел из сарая. Остановился, задумался. Безногий почтительно стоял позади.

— Мужчины в селе есть?

— Несколько стариков осталось. Молодых в армию забрали, остальные разбежались.

— Нужно собрать всех жителей на открытое место, — приказал офицер. — Вон туда… на площадку.

Пока безногий посылал мальчишек по деревне собирать народ к часовне, офицер вернулся к отряду, выстроил всех в шеренгу, сообщил об убийстве старосты и объявил о принятом решении.

— Солдаты, мы находимся в дикой стране. Эти полулюди нарушили приказ. Мы должны быть беспощадны с побежденными. Нужно сломить всякую попытку сопротивляться. В этом богатом селе нам придется отдыхать три дня. Если мы не сумеем внушить страха к немецкому оружию, наши жизни будут в опасности.

К концу речи к строю подошел безногий. Внимательно вслушивался в отрывистые слова. До боли теребил усы.

Бабы с ребятами собирались в кучу. Торопились запоздавшие.

Настя огородами убежала к речке, поднялась на возвышенность. Здесь они сговорились с Ариной встретиться и условиться о дальнейшем.

Спортивная площадка у часовни, где собирались бабы, была отсюда хорошо видна. Настя заметила, как мелькнула и исчезла в толпе голубая кофта подруги.

Солдаты согнали всех собравшихся в один ряд. Напуганные бабы покорно ждали своей участи. Ревущих ребят успокаивали подзатыльниками. Офицер молча прошел вдоль всей линии.

— Переводчик! Ко мне! — крикнул он по-немецки.

Безногий стоял в другом конце ряда, недалеко от Арины. Необходимо было что-то быстро предпринять. Вихарев не ждал такой жестокой и быстрой расправы. Опоздает. Предупредить уже поздно, но попытаться надо. Как нарочно, Арина смотрела вдаль, не отрываясь от какой-то точки.

— Где переводчик? — снова услышал он окрик.

Широко переставляя костыли, побежал к офицеру.

— Переводи, — сказал фашист, выходя на средину.

Безногий откашлялся и начал громко переводить короткие реплики офицера.

— Господин офицер спрашивает, кто убил старосту. Он говорит, что сознавшиеся снимут вину с остальных.

Молчание. Встретившись взглядом с безногим, Арина прочитала в глазах у него такую тоску, что ей стало жутко.

— Господин офицер будет ждать пять минут, — продолжал переводить безногий.

Фашист вынул часы, отметил время. Бабы молчали, пугливо переглядываясь между собой.

— Разве ж мы знаем, кто убил, — сказала робко Кузнечиха. — Объясни ты ему, Савелий Иванович. Мы не виновные.

— Что она говорит? — спросил офицер.

— Говорит, что народ ничего не знает. Убили партизаны.

— А «народ» знает, где скрываются эти бандиты? — крикливо вспылил фашист. — Почему они до сих пор не пойманы и не наказаны? Армии некогда заниматься ловлей разбойников. За порядок в тылу отвечают все.

Безногий перевел. Часы безразлично отстукивали секунды. Солнце начало припекать спины стоявших солдат. Маленькие ребятишки хныкали, теребя матерей за юбки.

Прошло пять минут. Фашист сунул часы в карман. По его приказанию один из офицеров прошел вдоль всей линии, отсчитывая женщин.

— Ейн, цвей, дрей, фиер, фюнф! — говорил он вслух и каждую пятую вытаскивал из ряда. Среди обреченных оказались Арина и Кузнечиха с тремя ребятами. Вытолкнутых из общего ряда разделили на две группы. Остальных согнали к часовне, окружив со всех сторон. Тех, кто замешкался, солдаты подталкивали прикладами. Одну из групп в шесть человек под конвоем отправили в сарай и заперли там вместе с убитыми. Вторая группа — семь человек — осталась стоять на дороге.

— Если завтра утром не найдется виновный, или мне не сообщат, где прячутся лесные бандиты, я поступлю с теми, кто в сарае, так же, как сейчас с этими, — с трудом перевел безногий.

Выкатили пулемет. Неожиданно наступила тишина. Даже ребята, заинтересовавшись невиданной машиной, замолчали. Когда солдаты установили против отобранной группы пулемет, раздался крик:

— Господин офицер, я же не против… Я Иван Афанасьевичу служила верой и правдой. Обо всем доносила… Меня-то за что? Вызволите, господин…

Худая баба отделилась от группы, упала на колени и поползла к офицеру.

— Что она кричит? — спросил фашист.

Безногий, прищурившись, посмотрел на распростертую в пыли женщину.

— Просит не трогать… Извините, но она ругается, господин офицер. Говорит, что вы… бандит, что партизаны борются за свою землю. Она угрожает. Говорит, что, если посмеете тронуть женщин, вам отомстят их мужья, сыновья.

— Так… Что она еще говорит? — спросил офицер, вынимая из кобуры пистолет.

Безногий тревожно посмотрел на офицера. Не догадался ли он, что перевод расходится с признанием предательницы, не собирается ли стрелять в него? Но отступать уже поздно, надо идти до конца.

— Она говорит, что вы храбрый лишь с детьми и женщинами, — продолжал «переводить» Филиппов.

— Довольно, — перебил офицер.

— Встань, гадина, — сказал по-русски безногий. — Все равно тебе не жить. Немцы помилуют, так Вихарев прикончит.

Баба замолчала. Вытаращенными от ужаса глазами посмотрела на безногого. Видно, в мозгу у нее мелькнула догадка.

Фашист прицелился в грудь стоявшей перед ним на коленях женщины. Нажимая курок, одновременно дал команду пулеметчикам.

Настя не понимала, что происходит на площадке. Беспокойно наблюдая за передвижениями женщин, не спуская глаз с голубого пятна. Пулемет был от нее закрыт телегами немецкого обоза. Одну из маленьких групп увели. Другая осталась на дороге. «На работу их, что ли, снаряжают?» — подумала она. Солдаты окружили толпу у часовни.

Сухо затакал пулемет. Отчаянные женские крики слились в один сплошной вопль.

Настя во весь дух помчалась к деревне. Быстро вскарабкалась на возвышенность, не помня себя от ярости, свернула на дорогу. Навстречу с визгом летели пули. Перескочив канаву, споткнулась. Падение привело в себя. «Зачем это я? Куда бегу?» Отползла в рожь. От бессильной злобы заплакала, уткнувшись лицом в темную землю.

6. Спасение

Расстрелянных свалили в одну кучу в часовне. Мельника перенесли в зимнюю половину собственного дома. Солдат разместили по домам на отдых. Поставили часовых: двух на околицах деревни, одного к пожарному сараю, где томились заложницы.

Безногий просился домой, но офицер не пустил. До полудня он ковылял и туда и сюда по деревне. Солдаты требовали то одно, то другое. У баб от пережитого страха все валилось из рук. Языка они не понимали и бессмысленно таращили глаза на жестикулирующих постояльцев. Уставшие солдаты раздражались, выходили из себя, набрасывались с кулаками на женщин.

Безногий бежал на шум. Выяснял недоразумение, успокаивал завоевателей. Объяснив хозяйке, что от нее требуют, вприскочку спешил на другие крик и плач.

Комендант уезда находился на пожаре. С рапортом о случившемся и о принятых мерах послали велосипедиста. По расчетам офицера, связист должен был вернуться часа через два, но наступил обед, а его все не было.

Часовой с северной окраины доложил офицеру, что слышал свист и заметил несколько мелькнувших на опушке леса фигур.

— И какой же вы сделаете вывод, Генрих? — спросил командир.

— Я полагаю, что надо принять меры, — ответил пожилой солдат.

— Какие же меры?

— Усилить посты, поставить пулеметы, ночью спать не раздеваясь. Оружие иметь под рукой…

— Я понял вас, Генрих. Если к тому же вызвать танковую дивизию и самолеты для патрулирования, то и вовсе все будет хорошо, — с улыбкой перебил офицер нахмурившегося солдата. — Помните, что мы в тылу. Никакой рейд русской армии нас не может застать врасплох. Если вы боитесь лесных бандитов, то ведь лес далеко. Из леса они не смеют показать носа, достаточно одного выстрела — и они разбегутся, как стадо газелей, — самоуверенно добавил он. — Вы запомнили, что я вам сказал?

— Запомнил, господин лейтенант, но я все-таки думаю…

— Идите отдыхать, — строго перебил офицер. — Думать буду я. Вы должны только исполнять.

Настя просидела в овине весь день. Через щели следила за мелькавшей по деревне фигуре безногого, бегающими за водой бабами, гуляющими солдатами. Безногого она ненавидела больше, чем немцев. Когда он, припрыгивая, бежал по улице, ее охватывала дрожь, пальцы сами сжимались в кулаки. Ей казалось, что он виновник расстрела. «Предатель. Ладно, смерть тебе будет радостью», — думала Настя.

Пожарный сарай был недалеко от овина. Вокруг него вышагивал часовой. Вновь сменившийся стал ходить вдоль сарая, показываясь то справа, то слева. Третий вообще не ходил. Стоял, прислонившись к тонкой березе.

Настя грызла ногти, стараясь придумать, как выручить заключенных, но в голову ничего путного не приходило. «Надо ждать ночи», — решила она.

В три часа дня офицер вызвал переводчика.

— Какие сведения есть у вас о лесных бандитах? — спросил он у вытянувшегося перед ним навытяжку инвалида. — Кто такой Вихарев?

— Вихарев был здесь председателем сельсовета, господин офицер. Так сказать, местная власть. Он уже получил кое-что по заслугам. Когда победоносная немецкая армия заняла наш район, дом его сожгли. Вы, может быть, заметили пожарище недалеко от магазина. Жену и двоих детей расстреляли. Мельник, то есть погибший староста, знал его хорошо. Между ними была сильная вражда.

— Много у Вихарева людей?

— Не могу знать. Считаю, что немного. Человек двадцать, не больше.

— Чем они вооружены?

— Не могу знать.

— Какие-то слухи ходят среди жителей?..

— Болтают, конечно. Говорят, что несколько автоматов у них имеется… Но, вероятно, без патронов. Охотничьи ружья, ножи, топоры…

— Могут они напасть на мой отряд?

— Что вы, господин офицер. Такой большой отряд, с таким блестящим решительным командиром… Нет. Уверенно могу сказать. Можете быть спокойны, — горячо сказал безногий. — Они нападают в лесу, на дорогах, да и то на мелкие подразделения. Так я слышал.

Офицер задумался. Безногий расправил усы, почтительно кашлянул.

— Господин офицер, разрешите мне идти домой. Я очень устал и голоден. У меня скот без присмотра остался, — робко попросился он.

— Хорошо, до завтра ты свободен. Точно к семи часам утра быть здесь.

— Слушаюсь. Желаю вам всего хорошего, — и, стараясь не стучать, осторожно переставляя костыли, заковылял к двери.

Сумерки сгущались. В деревне наступила тишина. Кое-где в окнах зажглись огоньки. В овине стало совсем темно. Настя решила действовать, но в последнюю минуту вспомнила, что у нее нет никакого оружия. Пошарила руками по утрамбованной земле в надежде найти хоть камень. Прощупала стены в надежде выдернуть жердь. Рука наткнулась на какую-то железину. Оказалось, что это конец сломанной косы, воткнутый между бревен. Из такого куска расчетливый хозяин сделал бы хороший стальной нож или пилу. «Нужна рукоятка, чтоб не порезаться». Сняла чулок, туго обмотала им половину обломка. Крепко зажав самодельный кинжал в левой руке, прильнула к щели. Часовой, прислонившись к березке, напевал под нос грустную тягучую песню. «Надо торопиться. Скоро его сменят. Этот, по-моему, какой-то малахольный». Настя выскользнула из ворот овина. Оглянулась, прислушалась. Как кошка крадется сзади к воробью, моментально замирая, так и Настя приближалась к солдату, останавливаясь и припадая к земле. Пение стало слышнее. Вот он замолчал, вздохнул. «Не дай Бог, оглянется». Прошла минута, и незнакомые слова песни снова донеслись до женщины.

Сентиментальная немецкая песенка о Гретхен, поджидающей своего любимого, растрогала до слез чувствительного немца. Он шмыгнул носом, кулаком вытер мокрые глаза. Его Амалия, наверно, так же сидит у окна и ждет вестей от мужа. Она не подозревает, как он скучает в чужой стране. Противное занятие война, но раз фюрер приказал, приходится выполнять любую работу… Сегодня после расстрела пришлось приколоть штыком двух раненых, чтобы не дрыгали ногами. Утром придется отправить на тот свет них дикарей, что сидят в сарае…

В двух шагах от часового Настя остановилась, затаив дыхание. Остался один прыжок. Темный силуэт стоял неподвижно. В сарае послышалась возня. Часовой повернул голову, и в ту же секунду чья-то сильная рука вцепилась ему в нос, зажала рот, по горлу скользнула сталь. «Ждать нельзя. Он еще жив, ворочается, машет руками, но в горле клокочет, булькает — крикнуть не сможет». Ворота сарая подпирало бревно. Настя подхватила его, словно подушку, отнесла в сторону и бережно положила на траву.

— Ариша? Ариша… Бабы, скорей за мной. Ариша, ты тут? Это я — Настя, — зашептала она в черноту сарая.

В углу сарая послышалась возня, сбившись в кучу и прижавшись друг к другу, сидели обреченные. Арина растолкала женщин. В спешке даже не встала, а на четвереньках поползла к воротам.

— Настя! Да как ты… Ой, желанная…

— Идите за мной. Скорей, — торопила Настя.

Не верилось в спасение. Бабы медленно выходили к воротам, робко выглядывали, пугались дергавшегося в судорогах немца. Настя хватала их за что попало, вытаскивала из сарая.

— Все?

— Шестеро нас.

— Идите за мной. Не отставайте.

Бежали цепочкой, не останавливаясь. Переход через речку не искали. Шумно разбрызгивая воду, прыгали с берега. Мокрые по пояс выбрались на другой стороне. Снова бежали, не переводя духа, прижав руки к груди. Когда темной стеной вырос лес, остановились. Дышали тяжело, со стонами. Когда немного отдышались, послышались возгласы.

— Ой, бабоньки! Живые.

— Ушли ведь!

— Настя, голубушка, вызволила. От смерти спасла.

— Потом поговорим, — сказала резко Настя. — Выжмите скорей подолы, дорога дальняя.

— Куда мы, Настя? — спросила Арина подругу. — К тебе?

— Туда… в овраг.

Раньше ночного леса боялись. Теперь шли радостные, благодарные.

Обступил лес со всех сторон, закрыл измученных женщин, не выдаст.

7. Расплата

В тени деревьев слушали безногого. Жадно ловили каждое слово.

— Куда направляется отряд, не пронюхал? — спросил Вихарев.

— Нет. Три дня будут жить в деревне.

Вокруг стояли молчаливые бойцы. Все знали о расправе в Семеновке. Ждали решения командира, чтобы расплатиться той же монетой. Чесались руки.

— Пешком, значит. Та-ак. А в обозе у них что?

— Груз закрытый, перевязан. Разглядел на одной телеге телефонный кабель в катушках, что на других — не знаю. Пробовал расспрашивать, не говорят. Злые, усталые.

Вихарев задумался. Сведения были точные.

— Как с бабами быть, не придумаю.

— Выманить немцев, а бабы со страха в подвалы попрячутся, — посоветовал Матвей.

— А потом? На растерзание оставить?

— Все одно — пропала Семеновка, — глубоко вздохнув, промолвил Гаврюшка.

— Взять в отряд, — предложил Помелов.

— Куда их. Лишняя обуза, своих довольно, — сердито огрызнулся Матвей. — Арины-то нет. Она сейчас как никогда нужна. Предупредить…

— Обязательно предупредить, — решительно сказал командир. — Вот что, Помелов, ты с Васькой иди сейчас в деревню. Под вечер вызови кого-нибудь… Кто посмелей-то там, Савелий?

— Все они теперь смелые… Кузнечиху убили… Разве Аксениху, — ответил безногий.

— Верно. У нее трое сынов в армии. Старуха она бойкая, сообразительная, — согласился Вихарев.

— Она прямо кипит. Глазами так и сверкает. Василисиных ребят приютила, — подтвердил безногий.

— Вася, иди сюда, — позвал командир мальчика. — Слушай. Пойдешь с Помеловым. До вечера наблюдайте, а как темнеть начнет, иди в деревню. Вызови бабку Аксениху, скажи, что сегодня в полночь мы ударим. Пускай предупредит всех женщин об этом. Пускай они спрячутся, а то под шальную пулю угодят… В деревне на тебя не обратят внимания, а если кто спросит, прикинься дурачком…

— Я скажу что мамку потерял.

— По-русски они не говорят, даже офицер, — заметил безногий.

— Ну с этим офицером мы говорить будем только по-русски.

Партизаны поняли двусмыслицу. Засмеялись.

— По-нашему поговорим, — пояснил Матвей, показывая кулак.

— Помелов, вы со стороны полей к деревне подойдете, — продолжал Вихарев. — Там и подождешь пацана. А когда Васька вернется, пробирайтесь поближе к пожарному сараю и ждите, с первыми выстрелами снимайте часового, освобождайте женщин. Потом присоединитесь к Матвею. Он около часовни будет. Запомнили?

— Что ж тут не запомнить, — ответил Помелов. — Можно идти?

— Идите.

— Пошли, боевой друг! — весело сказал Помелов, сильно хлопнув Ваську по спине.

Партизаны оживились. Внимательно слушали командира. Вихарев до последнего момента не знал, с какой стороны подступиться к решению такой сложной задачи, как разгром вражеского отряда в населенном пункте. Хотелось избежать ненужных жертв. Предупреждение населения снимало половину ответственности. Сейчас он точно знал, кто что должен делать. Вся операция для него была так ясна, словно он разбирал ее после успешного окончания. Вдохновился, увлекая других, разбирая каждую деталь, предусматривая мелочи. Не мог он предусмотреть только Настиного вмешательства, которое чуть не погубило все.

Когда солнце спряталось за макушки деревьев, Васька передал автомат Помелову, отряхнул рубаху и смело направился к деревне. В Семеновке он бывал много раз. За конфеты носил записки девчатам от парней их деревни. Бегал к Арише по просьбе Насти. Воровал в огородах с другими ребятами горох, репу, морковь. Бабку Аксениху он тоже знал в лицо. Старуха сердитая, драчливая. Если, бывало, поймает кого в огороде, много волос выдерет.

Проходя мимо пожарного сарая, с любопытством посмотрел на шагавшего взад и вперед часового. Недалеко от сарая овин. Если бы Настя в этот момент наблюдала в щель, она бы заметила племянника. Овин Васька запомнил. Там можно спрятаться, да и по солдату оттуда удобно стрельнуть.

Всякий раз при встрече с немцами сердце начинало колотиться, однако каждый раз миновало: никто не обращал на него внимания. Все были заняты своими делами. Солдаты брились, чистили одежду, ели, играли и карты.

Бабку Аксениху нашел во дворе. Старуха изо всей силы колотила палкой по развешанным мундирам.

— Тебе чего надо? — спросила она Ваську, тяжело дыша.

— Бабушка, я тебе что-то скажу, — таинственно сказал мальчик.

— Уходи вон. Чтобы духа твоего не было здесь. И без тебя тошно.

Васька не торопился. Он молча наблюдал, как старуха снова принялась выколачивать пыль из ненавистных мундиров. Лупила так, как лупила бы по живой спине немца. Быстро устав, опустила палку.

— Все еще здесь. Видно, палки попробовать захотел. А то я могу… Пошел отсюда! — прикрикнула Аксениха на мальчика, замахиваясь палкой.

Васька не пошевелился.

— Не кричи. Я тебе важное скажу. Вихарев велел меня горохом накормить.

— Как ты сказал?

— Пойдем на огород, а то услышат. Ты мне гороху дай…

— Нельзя огород трогать, — начала Аксениха, но вспомнив, что Мельника уже нет в живых, согласилась.

— Ну идем. Но смотри, если обманешь, не сдобровать.

Набивая карманы молодыми сочными стручками, Васька передал поручение. Старуха выслушала, поджав губы.

— Господи! Да разверзнется под ними земля, — прошептала она. — Ты чей будешь?

— Я не из вашей деревни. Ипатова внук.

— Ипата? Да что же ты раньше не сказал…

Аксениха приблизилась к Ваське. Ласково погладила по голове.

— Голубчик ты мой. Сиротинушка. Рви, рви, не жалко. Все равно треклятым достанется. В полночь, говоришь?

— Ага. Как сигнал будет, потом стрельба…

— Понимаю, голубчик. До старости дожила, четыре войны пережила, а про такое злодейство не слышала. Сделаю. Все сделаю. Так ему и скажи. Скажи, что у меня четверо на постое, спать завалились. Скажи, что одежонку у них я спрячу и ружья постараюсь вынести. Скажи, чтобы не опасались.

Проводила Ваську за ворота, перекрестила широким крестом в спину. Смотрела вслед, пока он не слился со сгущавшимися сумерками. Вернулась назад. Принесла две охапки сена в баню. Растормошила заснувших ребят соседки Василисы, запертой в сарае. Полусонных перевела в баню и уложила на полу. Приперла дверь жердиной, чтобы в суматохе не выскочили.

Васька с Помеловым жевали горох, и пока совсем не стемнело — следили за действиями старухи. Видела ее и Настя, но не понимала, зачем Аксениха обходит дома, задерживаясь там на две-три минуты.

К деревне с разных сторон маленькими группами приближались партизаны. Все дома были распределены. Высматривали подходы. Подкатили три пулемета. Огонь из них можно было открыть только после командирской ракеты красного цвета, чтобы в темноте не перестрелять своих. Приказано было вести огонь в течение десять минут.

Помелов с Васькой видели, как подкрадывалась женская фигура к часовому. Видели убийство солдата, освобождение и побег заключенных. Васька в темноте не узнал свою тетку.

— Ловко! — прошептал Помелов. — Шито-крыто и нам делать нечего. Пойдем искать рыжего, велено к нему пристроиться. Обоз будем брать.

Одна из партизанских групп заметила пробежавших женщин. Сообщили об этом Вихареву.

— С какой стороны бежали? — спросил он посыльного.

— От часовни. Вниз к речке.

— Правильно. Значит, старуха предупредила. В лес бегут. Пускай там пересидят.

Посмотрел на часы. Приготовил белую ракету. По сигналу бойцы должны броситься в дома, где расположились немцы, выполнить приказания и отойти под прикрытия. После этого по оставшимся в живых и выскочившим на улицу оккупантам откроют огонь пулеметы. Дальнейшее будет зависеть от немцев.

Начальник караула подошел к сараю со сменой. Окрика часового не услышал. Зажег электрический фонарь. Часовой, раскинув руки, лежал с перерезанным горлом у березки. Ворота сарая открыты.

— Несите его в штаб, — сказал он двум сопровождавшим его солдатам. Повернувшись к третьему, приказал: — Встаньте на место убитого.

— Но в сарае никого нет. Кого охранять? — робко возразил немец.

— Я не могу снять пост. Это дело лейтенанта.

Убитого унесли. У пустого сарая остался часовой.

Начальник караула поспешил с докладом к офицеру.

Фашист остановился в доме Мельника. Сытно поужинав, лег спать, прикрывшись простыней. Мельничиха, накормив гостя, со свечкой читала молитвы по покойнику и соседней комнате. Офицера раздражало ее монотонное бормотание, но приходилось мириться. Скучно, душно, спать не хотелось.

— Господин лейтенант! Господин лейтенант! — бормотал вбежавший начальник караула.

— Ну говорите же. Я не сплю.

— Господин лейтенант! Часовой убит. Сарай пуст… они убежали… его зарезали… по горлу…

Офицер вскочил как ошпаренный.

— Что-о? Убит часовой? Вот мы их сейчас научим, — говорил он торопливо одеваясь. — Поднимите тревогу.

Выстрел тревоги прозвучал неожиданно. Партизаны ждали ракету — и вдруг выстрел в центре деревни.

— Кто это стреляет… мать их туда, — сдавленным голосом выругался Вихарев. — Все сорвут, чтоб им ни дна ни покрышки.

Прошла минута и снова грянул выстрел. В деревне началась какая-то возня, крики. Шум быстро нарастал.

— Что там такое? Надо осветить. Гаврюша, беги к часовне. Там рядом стоит сарай с соломой. Запали его… Живей.

Бабка Аксениха сидела на пороге крыльца, сжав ладонями виски и медленно раскачивалась. Из избы доносился храп постояльцев. Трое ее сыновей на фронте, и ни от одного никакой весточки. В начале июля получила от младшего сына письмо с фотографией. В письме тот писал, что находится в Ленинграде. Снимок Аксениха повесила на стенку в переднем углу, а как немцы пришли, спрятала подальше.

Выстрел не застал старуху врасплох. Встрепенулась. Из-под ступеньки вытащила топор, юркнула в сени. В избе царила страшная суматоха. Разбуженные выстрелом немцы не нашли одежды на месте. Метались в нижнем белье по комнате, освещая фонариком углы. Кричали, ругались, звали старуху. Один из них выскочил в сени. Направил фонарь… увидел горящие от дикой ненависти глаза на бледном лице. Испугался, попятился назад. Взмахнула старуха обеими руками, хрустнул череп… Глухо упало тело. Покатившийся фонарик продолжал светить на кадку с водой и стоявшее рядом коромысло.

— Получай, родимый, мое благословение, — прошептала Аксениха, вытаскивая острый плотничий топор старшего сына.

В деревне звенели разбитые стекла. Визгливо кричал офицер. Началась частая беспорядочная стрельба.

Вихарев нервничал. Приближаясь со своей группой к домам, тревожно размышлял: «Что там происходит? Кто кого бьет?»

Наконец загорелся сарай. Огонь быстро охватил солому. Огромным факелом осветил происходившее в округе.

По деревне в нижнем белье бегали немцы. У многих не было оружия. В одном месте образовался строй. Шеренги быстро росли от прибывающих.

«Надо срочно менять план». Вихарев переменил ракету с белой на красную и поспешно нажал курок. Красной ниткой разрезал воздух взлетевший огонек. Партизаны поняли сигнал командира. В трех местах, вперебивку, затараторили пулеметы. Цель хорошо освещена. Как подкошенные падали на землю фашисты. Строй бросился врассыпную. Немцы прятались за дома, в темноту, но стрельба уже шла отовсюду.

Остальные группы партизан, не выходя из засады, открыли прицельный огонь из винтовок по белым фигурам.

Васька лежал рядом с Матвеем в канаве. Не отнимая приклада от плеча, давал короткие очереди.

— Береги патроны, Василий. Без толку не стреляй, — бубнил Матвей, перезаряжая ружье. — По цели стреляй, по врагу стреляй.

— Дядя Матвей, смотри… смотри! — закричал Васька.

К горящему сараю бежал невысокого роста немец, по пятам за ним гналась старуха с топором.

— Аксениха! Аксениха!

— Не догнать ей… уйдет. Надо помочь. Погоди, Василий, не стреляй, ты, пожалуй, автоматом ее зацепишь, — спокойно сказал Матвей, прицеливаясь.

Немец упал. Не разобрав, что он уже не встанет, старуха, добежав, со всей силы взмахнула топором.

— Вот как остервенела, старая чертовка! — добродушно промолвил Матвей.

Немцы бежали на свет к пожару с поднятыми руками. В домах, в темноте их поджидали спрятавшиеся женщины с топорами, ломами, вилами. И это было страшнее всякой пули. Около часовни искали солдаты спасение, но невидимые пулеметы косили их и здесь, как только обезумевшие от ужаса немцы попадали в свет пожарища. Бежать было некуда. Тут и там вспыхивали огоньки выстрелов, пули настигали всюду. Око за око, кровь за кровь…

До самого рассвета раздавались одиночные выстрелы. Партизаны не выходили из укрытий, ожидая сигнала. Дорога была завалена телами. От сгоревшего сарая валил густой белый дым. Перешагивая через трупы, с топором в руках, бесстрашно бродила по деревне темная тень старухи Аксенихи.

Начинало светать. Тонкий свист разрезал тишину. Первым на дорогу у часовни выскочил высокий молодой парень и закричал во все горло:

— Выходи, кто живые! Ой!.. Бабы!

Партизаны появлялись словно из-под земли, с разных сторон. Затем на улице показались женщины. Привели трех спрятавшихся в подвалах немцев. Одного нашли в пожарном сарае. Среди убитых искали офицера.

— Найти живым или мертвым этого мерзавца, — приказал Вихарев.

Искали целый час, но тот как в воду канул. Васька заскочил на огород к Аксенихе, чтобы нарвать сладких стручков гороха. Заметил покачнувшуюся ботву картофеля. Заподозрив неладное, бросил туда большой камень. Ботва снова зашевелилась.

— Тут он! Сюда! — заорал Васька, вскинув автомат.

Прибежавшие на крик партизаны вытащили из картошки перемазанного, дрожавшего от страха офицера.

8. Бабий отряд

Лесным жителям не удалось забраться в землянку, хотя следы их были повсюду. Приготовленный Настей обед оказался цел. Лапша начала киснуть, но голодные женщины проглотили еду, не разобрав вкуса.

— Хорошо у тебя тут, Настя! Спокойно, — сказала Груша, пересаживаясь на Васькину лежанку.

— Да, место здесь безопасное, — ответила Настя.

Окинула взглядом гостей. Всех знала с детства. Вот Маша. Она засиделась в девках. Высокого роста, худощавая, с длинными руками. Редко услышишь от нее слово. Все больше молчит, серьезно поглядывая на беседующих. В деревне славилась рукоделием. Рядом со скромной Машей сидит Василиса. Женщина средних лет. Двое детей осталось у нее дома. По всему видно, что тоскует. На Ипатовой лежанке устроились подруги: Соня и Татьяна. По годам разницы нет, а на вид и в характерах совсем не похожи друг на друга. Бойкая Соня готова смеяться по всякому поводу. Палец ей покажи — фыркнет в кулак. Глаза у нее так и шныряют. Непоседа, но ленива. Татьяна — полная, неуклюжая, с большими круглыми глазами. Крупные мужские руки всегда в работе. Дома делала все за всех, только что в плуг не запрягали. А если запрячь, безропотно потянет. Говорили, что в детстве отец много бил, потому в уме отстала от сверстниц. На лежанке Лукича — Арина с Грушей. Груша вдовеет третий год. Муж уехал в город, бросив ее с годовалой девочкой. Сейчас она тоже волнуется за ребенка. Шепчет что-то Арине на ухо.

— Ты о чем, Груша? Говори вслух. Какие там секреты. Смерть породнила нас. Теперь мы как одна семья. Пока германцы не уйдут из России, нам с ними не жить в мире. Ты про девочку свою?

— Да, да… Как она там? Сердце болит, Настя.

— Ох, и я не знаю… Ног под собой не чую, — в тон ей сказала Василиса. — Если Аксениха моих не возьмет, что они там будут делать, горемычные…

— Подождите, бабы. Надо сначала все обговорить, а потом подумать, как лучше сделать. Ребят мы, конечно, не бросим, — сказала Настя спокойно, рассудительно.

Она чувствовала себя сейчас старше, опытнее всех. В голове давно созрело решение. Теперь надо проводить его в жизнь.

— Что мы будем делать? Как жить? Вернуться в Семеновку?

— Нельзя. Что ты! — испуганно воскликнула Василиса.

— Нельзя. Зарезали немца… теперь беда. Такое начнется, не придумаешь. Если за Мельника они хотели половину села перестрелять, то теперь и подавно.

— Всех поубивают, — вставила Соня.

— Надо прятаться, — продолжала Настя. — Расширим томлянку, новых можно вырыть, перетащим из деревни необходимое, и будем жить.

— Верно, Настя. Отсидимся в лесу.

— Податься все равно некуда.

— Значит, согласны. Только я должна с вами уговориться наперед. Сидеть сложа руки не станем. Мне тесть завещал, а я клятву ему в том дала, что пока немцы по нашей земле ходят, уничтожать их без жалости. Ни одного живым не выпустим, всех похороним…

В голосе Насти звенела сталь. Глаза поблескивали из-под нахмуренных бровей. Такой Арина видела ее первый раз. Словно подменили подругу.

— Согласны со мной — оставайтесь здесь. Не согласны — ищите другое место, отсиживайтесь. За болотами к железной дороге — глухие места. Ни один черт не найдет. Я покажу.

Бабы молчали. Неожиданное предложение и решительный твердый тон, с каким оно было сделано, смутили женщин. Знали, что Настя не шутит. Сердцем понимали, что сидеть на одном месте не даст. Если бы работа какая, с радостью согласились, но воевать — это дело не привычное.

Настя ждала, поглядывая на гостей. Она понимала, что пугает их.

— Ты как, Ариша? — спросила она подругу.

— Меня не спрашивай. Я давно решила. Сама знаешь.

— О детях не думай, Василиса, и ты, Груша. Возьмем сюда.

— Как-то без мужиков… на такое дело, — промолвила Василиса.

— Что нам мужики. Они в армии за нас бьются. Нам надо им помогать. Сами видели: германцы не разбирают — мужик ли, баба.

Неожиданно Соня расхохоталась. Все оглянулись на нее.

— Что тебя так разбирает? — спросила Арина.

— Бабский отряд. Я согласна, Настя. Записывай меня. Только я стрелять не умею.

— Научим, — сказала Настя.

Смех Сони и ее согласие разрядили напряжение. Бабы заговорили.

— Верно. Податься некуда.

— Будем воевать.

— От одной смерти избавились, другой не запугаешь.

— Не сидеть же с прялкой.

— Покорностью зверя не разжалобишь.

— А я думаю еще и так, бабы. Если мы с оружием не восстанем, нас все равно голодом заморят. Все до нитки оберут, — вмешалась в разговор Арина.

Настя выждала, когда бабы выговорятся.

— Все согласны? Ты, Маша, как?

— Я что могу — то с радостью.

— Теперь, бабы, надо командира выбрать.

— Какой там выбор. Ты командир, — единодушно согласились женщины.

— Но смотрите, — предупредила Настя. — Всякое слово командира — приказ. За ослушание плохо будет. Мы теперь одной веревочкой связаны. Если одна испугается, или по лености что не сделает, или забросит, всех погубить может. Поэтому дисциплина строгая. Спорить со мной не дам. Сказано — сделано. Вы не пугайтесь. В атаку на немцев в чистое поле не выйдем. Мы будем из лесу, с хитростью вредить.

Арина с восторгом слушала подругу. Откуда что у ней берется. Говорит дельно, коротко. Каждое слово в голову посадит, оно зацепится — корни пустит.

— Придут к нам и другие, — уверенно продолжала Настя. — Семеновке сейчас не жить. Мы принимать станем с разбором, только верных людей.

— И мужиков? — спросила Соня.

— Насчет мужиков мы подумаем.

— Пускай к Вихареву идут, — сказала молчавшая до того Татьяна.

— Об овраге никому ни единого слова. Если кого проведете, оставлять на тропинке… я покажу, где. Решим взять, тогда сюда. Об отряде тоже не болтать.

Настя говорила еще несколько минут о задачах, которые, по ее мнению, встанут перед отрядом и с которыми они могут справиться. Не откладывая дела в долгий ящик, вытащила оставшиеся гранаты, показала, как с ними обращаться. Это было единственное их оружие. Настя надеялась, что с их помощью они добудут и другое. Женщины слушали внимательно, гранаты в руки брали с опаской.

— Не бойтесь. Это у вас с непривычки. Крепко держи, Соня. Не взорвется.

— Ой! А вдруг как…

— Вдруг ничего не бывает.

Арина и Татьяна быстро освоились с гранатой. Осмелев, Татьяна даже сунула ее за пазуху примерить: можно ли туда спрятать. Самой бесстрашной оказалась Маша. Девушка плохо понимала, где находится предохранитель, куда вставлять капсюль, но никакой боязни у нее не было. Настя с удовольствием наблюдала, как Маша тонкими пальцами взяла гранату и, поднеся близко к лицу, стала разглядывать.

— Настя, а как с ребятами-то? — спросила Василиса.

— Сходим. Сейчас надо, пожалуй, передохнуть.

— Какой там отдых. Душа болит.

— Ладно. Откладывать не станем. Собирайтесь, бабы. Ариша, ты останешься с девчатами здесь. Отдохните, а потом за работу принимайтесь. Надо еще землянку рыть. Лопаты, топор, пила — все есть. Еда под нарами. Нас не дожидайтесь. Если к вечеру вернемся — хорошо, а то и завтра.

Настя привязала две гранаты к поясу, взяла мешок, показала место для новой землянки и ушла с двумя женщинами назад в Семеновку.

Арина осталась за командира.

— Ну что… будем спать? — спросила она из девушек.

— Какой сон, Ариша. Устраиваться надо, — ответила за всех Маша.

— Выспаться на том свете успеем. Сперва урок выполним, — согласилась Татьяна.

Работали не за страх, а за совесть. Землянку рыли большую. Татьяна в одной нижней юбке, голая по пояс, обливалась потом, рыла, как настоящий землекоп. Маша с Соней едва поспевали таскать землю. Арина отправилась в лес за жердями. Днем наскоро перекусили всухомятку и снова принялись за работу. Напилили бревен, подперли потолок. К вечеру землянка была готова: пол утрамбован, стены обложены жердями. Оставалось наслать нары.

От усталости говорить не могли, завалились спать, не поужинав.

Ночью вернулась Настя с женщинами. Ребят принесли сонных — на руках. Привели двух коров, на которых навьючили много всякого добра. С Настей пришел новый боец отряда — бабка Аксениха. Коротко рассказали про разгром немецкого отряда.

— А где партизаны теперь? — спросила Арина.

— Мы их не застали. Они перетаскали убитых в ров, забрали немецкий обоз и ушли.

— Вихареву-то надо было сказать про меня. Будет искать.

— Дай срок — скажем, Ариша. Васька нашелся. Он теперь у Вихарева. Не может быть, чтобы не прибежал сюда. Через него и скажем.

Подруги еще долго шептались, прислушиваясь к ровному дыханию спящих.

— Как бы нас детвора по рукам не связала.

— Пускай. Им тут в овраге свободно будет. Кто-нибудь для присмотра всегда останется.

— Аксениха.

— Ну нет, — возразила Настя. — Ты не смотри, что она старая. Она двоих молодых стоит. Если бы ты слышала, что про нее рассказывали. Своих постояльцев зарубила. Всех баб подняла. Всю ночь за немцами с топором гонялась.

— А что будем дальше делать, Настя?

— Сейчас — спать. Утро вечера мудренее. Завтра скажу.

Ночью приходили в овраг две лисы. Услышав новые запахи да могучий храп Татьяны, лишь досадливо махнули хвостами. Не удалось вчера забраться в землянку, а теперь и подавно не выйдет. Придется обходить это место стороной. Коровы стоят, привязанные к деревьям. Если медведя привести, можно будет после него полакомиться свежим мясом. Но, к сожалению, медведь перебрался куда-то на новое жительство после бомбежки. Ничего другого придумать лисы не смогли. Пришлось уйти не солоно хлебавши.

9. Первые шаги

В бабьем отряде оружия — кот наплакал. На восемь человек семь Ипатовых гранат, четыре автомата, спрятанные Аксенихой от немцев. Почему старуха не сдала автоматы Вихареву, она и сама не знала. Патронов к автоматам по одному заряженному диску да три полных диска от Васькиного ружья. Вот и все, не считая трех топоров, лопат. Настя мечтала хорошо вооружить своих бойцов и только тогда объявиться с отрядом. Запасы продуктов на неделю. Коровы — большая подмога, в крайнем случае одну зарезать можно на мясо. Вторую оставить для детей.

Наступала осень, нужно готовиться к зиме. Все заботы на плечах Насти. Женщины полностью положились на нее, с советами не лезли. Приказания слушали беспрекословно. Сидеть сложа руки Настя не давала. В первые дни успели сделать третью землянку, оборудовать ее. Нишу для костра углубили. В ожидании продуктов подготовили крытую жердями яму для овощей.

Надо было подумать об одежде. Платья хоть и темные, но цветные в лесу заметны. Мыла остался один кусок. Тысячи вопросов лезли в голову. Одной не справиться. На третий вечер, уложив детей спать, собрала всех в землянке.

— Вот что, товарищи! Мне одной за всем не углядеть, — обратилась Настя к собравшимся. — С жильем мы как-то устроились, надо за дело приниматься. Немцев бить. А посудите сами, какое дело мне в голову пойдет, если все о хозяйстве приходится думать. Припасов мало осталось. Оружия не хватает. Мыла один кусок. Одежды у вас нет. А ведь осень наступает, за ней и зима.

Настя помолчала. Женщины слушали, не перебивая. Они знали сами обо всех проблемах, но ждали решения Насти: как скажет, так тому и быть.

— Конечно, перед вами отвечать придется самой, — продолжала Настя. — Я не собираюсь в сторонку отходить. Раз взялась, значит, надо тянуть, но я хочу, чтобы и вы думали. И решила я так. Василиса, ты назначаешься по хозяйству. Вроде как завхоз. Веди учет, дели, выдавай продукты. Соображай, что можно достать.

— Да разве я одна справлюсь на такую ораву, — испуганно сказала Василиса.

— Ты не одна. Все будем помогать. Ты распоряжайся. Ты передо мной в ответе будешь. А вы, бабы, слушайте ее, как меня. Аришу назначаю своей первой помощницей. Если меня убьют, она заменит. Она и за оружие будет отвечать. Вы не думайте, что четыре ружья да гранаты нам на всю войну хватит. Мы добудем еще. Ариша, ты распредели ружья, следи, чтоб чистили. Соображай, как достать патрончиков. Стрельбе нужно обучить всех. Сходим на болото, потренируемся по целям. Стрелять вам, бабы, придется… Я вижу, что вы успокоились. Думаете так: спрятались в овраге, никто нас не найдет и мы никого не тронем. Нет. Не выйдет. Нас-то, может, и не найдут, а мы искать будем — кого бы потрогать. Теперь насчет одежды. Такие платья не годятся. Вот, например, тебя, Соня, тебя за три версты видно.

— У меня другого платья нет.

— Я про это и говорю. Бабушка Аксенова, тебя назначаю на одежду. Смотри, чтобы босиком к зиме не остались.

— Сделаем, Настенька, — твердо заявила старуха. — С мертвых одежу сдеру, а баб обряжу по-военному.

Соня фыркнула в кулак, представляя женщин в немецких мундирах и штанах.

— Вот и все, что я хотела сказать. Принимайтесь за дело. Завтра утром мы с Аришей уйдем на разведку. За старшего останется Василиса. Если у вас какие вопросы есть — говорите.

— В Семеновку бы, Настя, сходить. Принести что можно, — сказала Василиса.

— Не спешите. Мы тут три дня просидели, не знаем, что кругом делается. Сначала надо разведать, не обосновались ли там немцы.

— Это верно. Сунешься — попадешься, второй раз не выбраться, — подтвердила Аксениха.

Утром чуть стало светать — Настя поднялась. Разбудила подругу. Умылись, поели, взяли автоматы, подвязали к поясу по две гранаты. Услышав возню, в землянку заглянула Аксениха.

— Ох, и рано же вы собрались. Ариша, на-ка тебе платок. — Старуха протянула свой темный головной убор.

— Зачем это мне, бабушка?

— Если прихлопните подлого… снимай с него всю одежу и в узелок. Эх, взяли бы меня с собой… Как я теперь по одеже начальник…

— Ладно, бабушка. Принесу, — перебила Ариша.

Платок свернула и сунула за поясок. Настя обняла старуху за плечи, провела в угол, усадила на нары.

— Бабушка, я вчера при всех не хотела говорить. Я тебе еще одно дело поручаю. Смотри за бабами, чтобы не вздорили, мало ли какие случаи. Из-за ребят могут поругаться, да ты сама понимаешь. Пока все в новинку — так дружно живут, а как привыкнут, непременно ссориться начнут. Ты как старшая, иной раз — цыкни, уговори, помири.

— Ох, золотая голова у тебя, Настенька. Все наперед на год видишь. Сделаю, голубка. Полагайся на старуху.

Далеко в стороне загудели самолеты. Женщины вышли из землянки.

— Не пойму. Не то туда, не то обратно, — промолвила Настя.

— И будут железные птицы клевать человеческий род, — пробормотала Аксениха. — Все сбывается.

— Что сбывается? — спросила Арина.

— Все, что в Библии сказано, все сбывается. Рухнут горы, и такая война начнется, без конца, без края. Позовут люди белого царя замирить их.

— Ну ладно. Пойдем, Ариша.

Молодые женщины проворно вскарабкались по обрыву и скрылись среди деревьев. Старуха долго слушала гул самолетов. Губы шептали какие-то слова. Потом она встала на колени, подняла глаза к розовеющему кусочку неба, узкой полоской заметного среди деревьев, перекрестилась широким крестом.

— Господи! Сокруши германские танки, заклинь им пушки, не дай надругаться подлецам над народом. Сам видишь, Господи, за родное отечество бьются русские люди, помоги уничтожить нечисть поганую немецкую. Разорви их на тысячу кусков. Мать Царица Небесная, собери наши слезы, отнеси их сыну твоему Спасителю. Сохрани, Господи, жизнь воинам: Владимиру, Николаю, Ивану, — перечислила Аксениха имена сыновей. За народное дело сражаются. Помоги рабе твоей Настасье, Арине.

Старуха снова перекрестилась. Приникла головой к земле. Губы продолжали шептать молитвы.

Настя направилась к болоту, в сторону железной дороги. Ей хотелось исполнить план Ипата, о котором он однажды рассказал ей. Арина шла молча, не расспрашивала.

— Пойдем к железной дороге, посидим там до полудня, посмотрим. Потом завернем к Семеновке, а к вечеру вернемся домой. Большой круг… О чем ты все думаешь, подружка? — тепло сказала Настя, не дождавшись ответного слова. — Последние дни присмирела как-то… молчишь.

— Да я все про нас думаю. Дело ли мы задумали? Не будут ли люди над нами смеяться, когда узнают. Может, лучше к Вихареву перебраться, пока не поздно.

Пораженная Настя задержала шаги. «Как? Отряд уже организован. Пора действовать, а тут у лучшей подруги появились сомнения».

— Смеяться будут? — стала рассуждать вслух Настя. — Пожалуй, будут смеяться, если мы кроме болтовни ничего не сделаем. Бабий отряд? Невиданное дело! Против германской техники бабы с топорами… Смешно. Нет, Ариша. Ничего смешного тут нет. Женщины у нас — большая сила. Огромная сила. Недаром советская власть права им дала. А кто смеет отобрать наше право на то, чтоб с оружием от врагов свою землю защищать? Никто. Мы за правое дело деремся. Слышала, как по радио говорили? А надо только драться лучше, а смешного в этом ничего нет. К Вихареву присоединиться? Нет, Ариша. Народу у него и без того хватает, а характер у нас не тот, чтобы под чужую дудку плясать. Мы сами можем командовать. У них в отряде дадут нам поварешку, приставят на кухню. Весело?

Настя говорила горячо, постепенно увлекаясь. Арина слушала и все больше удивлялась. Как же выросла ее подруга, на глазах. Проснулась в ней какая-то сила. С ней не пропадешь. На такую можно положиться.

К железной дороге подошли, когда солнце уже стояло высоко. Хватаясь за жидкие березки, перепрыгивали с кочки на кочку, пока не пришли к опушке березовой рощи, дальше за которой начиналось болото.

— Смотри, Настя, грибы есть. Надо Василисе сказать, — сказала Арина, сшибая несколько тонконогих подберезовиков.

Нашли сухое место. Спрятались в кустарнике. Высокая насыпь железнодорожного полотна была отсюда хорошо видна. Не успели женщины устроиться в засаде, как мимо них с грохотом прошел товарный состав.

— Видала, как гонят. Я думала, дорога не действует. Ипат говорил, что мост сломан. Вот здесь наше первое дело и будет, — сообщила вполголоса Настя. — Здесь дорога под уклон идет… Видишь, какая насыпь. В случае чего и бежать отсюда хорошо. Я тропинки знаю.

— Мне тоже за клюквой доводилось сюда ходить… А про какое дело ты сказала, Настя?

— Крушение устроим.

За час, пока женщины сидели в кустарнике, прошло пять поездов. Три в одну сторону, два в другую. Каждый раз считали вагоны. В одном составе находились пассажирские вагоны. На двух открытых платформах пулеметы, маленькие пушки. Дула торчат вверх, солдаты стоят наготове с биноклями.

— От самолетов страхуются, — догадалась Арина.

У многих товарных вагонов двери были распахнуты, на полу сидели немцы, свесив ноги наружу.

— Военный поезд. Вот бы такой под откос пустить, — прошептала Настя.

— Надо сперва наверняка узнать, — ответила Арина.

— Чего узнавать? До станции далеко. Как тут узнаешь. Нет. Мы первый попавшийся кувырнем, с чем бы он там не был… все одно германский. Часто ходят, вот беда.

— А как его сковырнуть? Камней натаскать, бревен?

— Нет. Я знаю как. Пойдем теперь посмотрим насчет охраны.

Выбрались из болота. Осторожно пошли вдоль дороги. Поблизости никого не встретили.

— Дальше не пойдем. Нечего там делать. Не могут же они вдоль всей дороги людей поставить. Здесь, видно, на болото надеются. Думают, непроходимое место.

Свернули к Семеновке. Шли крупными шагами, по звериным тропинкам, не опасаясь встречи с врагом. В лес немцы не лезут, боятся леса. Пересекли проселочную дорогу, и снова лесом — напрямик.

— Стой! — прошептала Арина, схватив подругу за рукав. — Слушай. Плачет кто-то.

Долго стояли не шевелясь, стараясь разобрать, кто издает эти стоны и откуда они раздаются. Подкравшись, нашли еле живую девочку лет одиннадцати. Арина узнала в ней односельчанку. Девочка, увидев Арину, бросилась к ней. Разрыдалась. Уткнулась лицом в грудь партизанки. С трудом успокоившись, рассказала страшную новость.

Когда разведчицы вернулись в овраг, жизнь там кипела ключом. Василиса приступила к исполнению своих обязанностей. На открытом месте был натянут провод, которым когда-то сшибли мотоциклиста, на нем сохли связки грибов. Девушки рыли еще одну землянку — кладовку, как сообщила завхоз. Маша с Аксенихой, обложившись прутьями, плели корзины. Настроение у всех было веселое. Шутили, смеялись. Увидев сурово сдвинутые брови командира, притихли.

— Вот что я вам скажу, товарищи! Семеновки больше нет. Надо покормить Нюру, а потом она вам сама все расскажет.

10. Допрос

Отряд Вихарева в Семеновке долго задерживаться не стал. С помощью жителей очистили деревню от спрятавшихся немцев, перетаскали тела убитых в ров, осмотрели окрестность и, забрав обоз, ушли к себе. Телеги были натружены главным образом имуществом — телефонный кабель, аппараты, радиоприемники, аккумуляторы и еще какие-то приборы, назначение которых никто не знал. За обозом шли пять пленных. Офицера положили на телегу. Легкое ранение в ногу не позволяло ему идти пешком. Перед обозом, на расстоянии примерно километр до него, двигалось головное охранение. Ехали кружным путем, узкими заброшенными дорогами.

— Не придумаю, что с этим барахлом делать, — сказал Вихарев шагавшему рядом Матвею. — Нам оно ни к чему. Сжечь жалко. Красной армии передать невозможно.

— Закопать до лучших времен, — посоветовал Матвей. — Не все же отступать будем. Соберет Красная армия силы, погонит германцев, вот оно и пригодится.

— Я уж думал об этом. Пожалуй, так и сделаем. Смотри, как офицер головой крутит. Ожил. Не хочет ли сбежать.

— А пущай, далеко не уйдет, — спокойно сказал Матвей, перекидывая с плеча на плечо винтовку.

Он, как и многие, не захотел променять русскую винтовку на немецкий автомат. «Она осечки не даст. Тяжелыми боями проверена. Это тем, кто с закрытыми глазами, не целясь, стреляет, — автомат нужен, а мы, не торопясь, поцелимся. Патронов меньше изведем, а толку больше будет. К тому же трехгранный штык. Между костей не задержится, обратно тащить не застрянет, крепости хватит двух человек на воздух поднять», — твердо решили между собой охотники, когда им предложили вооружиться захваченными автоматами.

К обеду отряд добрался до места стоянки.

Старший сын Мельника — Василий — остался на Пономаревском хуторе с небольшой группой мужчин наблюдать, чтобы огонь не перебрался через канавы и лес снова не загорелся. Местами еще тлел мох. Едкий запах гари не подпускал на горелые места. Василий бродил по округе, искал дымившиеся места, заставлял мужиков перекапывать землю. Староста получил разрешение коменданта на порубку строевых обгоревших деревьев. Уходя, наказал сыну, как только будет возможно, начать заготовку бревен и волоком тащить их к дороге. Василий понимал, что отец решил строиться. Вчера он должен был прислать топоры, пилы, питание, но почему-то задержался. Угоревший от дыма, злой, с головной болью, бродил он, ругая всех — начиная с отца, спать ушел в лес с подветренной стороны пожарища. Проснулся поздно, солнце уже поднялось над деревьями и сильно припекало. Головная боль прошла, но мучил голод. Взятый с собой хлеб был съеден еще вчера, другой еды не достать. Комендант с уцелевшими работниками аэродрома поселились в палатках, пищу им привезли, но просить у них Василий не решался.

Немцы держались высокомерно, близко не подпускали к себе крестьян. «Может, ночью привезли продукты из Семеновки», — подумал Василий и торопливо зашагал к бывшему аэродрому.

— Василий Иваныч, иди скорей к начальнику, — закричал один из мужиков, завидя приближающегося. — Мы с ног сбились, ищем… Часа полтора бегаем по лесу, аукали.

Перед комендантом навытяжку стояли два солдата. Под накинутыми на плечи шинелями виднелось перемазанное нижнее белье.

— Вас нашли! Гут! — нахмурившись, сказал располневший комендант Василию. — Произошел много неприятный историй. Ваш папа убитый… как эта… партизан делал налет на деревня.

Комендант, с трудом подыскивая нужные слова, коверкая произношение, коротко рассказал о событиях двух ночей.

Василий стоял не шелохнувшись. Ни один мускул не дрогнул на лице.

— Теперь вам получать будет… как эта… приказ. Вы должен наказать партизан за папа. Партизан теперь в деревня. Ходите скорей, смотрите… Нада узнавать как эта… места. Лес… они живут лес. Вы узнавать места. Вы понимал? Приказ понимал?

— Да. Я понял вас, господин офицер. Нужно узнать, где скрываются партизаны.

— О! Гут… так есть!

— Сейчас они находятся в Семеновке. Разрешите, я пойду, нужно успеть застать их в деревне.

— О! Гут, — комендант встал со складного стулика, похлопал Василия по плечу. — Вы получайть большой награда…

Василия снабдили продуктами, дали оружие. «Отец убит. Его ждет та же участь и некуда деваться. Мать недаром предупреждала», — думал Василий, широко шагая по лесу. — Оставалось одно — идти до конца. Пан или пропал. В случае победы немцев, он будет вознагражден за все… Ну, а если… Нет. Никакого если. Немецкая армия подходит к Ленинграду. Флот потоплен. Красная армия бежит. Не сегодня-завтра возьмут Москву, и война кончится. Так говорят немцы. А все-таки в душе закрадывались какие-то сомнения, посеянные матерью. Уж очень упорный русский народ. Трудно его раскачать, а если раскачается — не остановить. Большевики будут драться до последнего человека, другого выхода у них нет. Или победа, или смерть. Англичане с Америкой тоже против немцев. Справятся ли они со всеми?.. А ну его к черту. Думай не думай, другого ничего не придумаешь.

Сокращая дорогу, Василий пошел напрямик тропинками. Неожиданно вдалеке впереди послышалось тарахтенье колес, скрип телег. Василий остановился в нерешительности. Идти прямо или потерять несколько минут, свернуть на дорогу, посмотреть — что там такое? Вчера утром отец ждал какой-то немецкий обоз, потому и ушел с пожара. Вдруг в голове мелькнула догадка: «партизаны». Крупными прыжками бросился наперерез доносившимся звукам.

В палатке командира сидел безногий. Вихарев, улыбаясь, крепко пожал ему руку.

— Ну как? Потери большие? — спросил инвалид.

— Нет, Савелий Иванович, двоих ранило шальными пулями, один убит. В деревне четверо пострадали. Словом, дешево купили. Ты подожди. Офицера живьем привезли. Потолкуем.

Безногий усмехнулся. Расправив пушистые усы, сел в угол. Вихарев вышел и скоро вернулся с пленным.

— Садитесь, господин. Садитесь. Вот стульчик складной вашего производства. Хорошие стулья для штабов делают у вас, надо быть справедливым.

Говоря это, Вихарев поставил складной походный стул перед офицером, а сам сел напротив, достал из папки бумагу, карандаш.

Офицер, не поворачивая головы, ворочал глазами во все стороны. Заметил в углу безногого.

— Вы тоже? — спросил офицер по-немецки.

— Да. Я тоже здесь. По вашему приказанию пришел. Точно в семь часов. В деревне вас не нашел. Сказали, что здесь надо искать вас.

— Он по-немецки говорит? — спросил фашист, не поняв насмешки инвалида.

— Кое-что понимает.

Склонившись над бумагой, Вихарев с любопытством прислушивался к незнакомым словам. Он всегда с уважением относился к безногому. Узнав, что тот свободно говорит по-немецки, стал ценить его еще больше. Вихарев привык считать, что иностранные языки доступны только ученым людям, а тут вдруг простой крестьянин владеет немецким языком. Любопытства ради он привозил из города немецкие журналы, газеты и с удивлением слушал бойкий перевод подписей под фотографиями. Сделал попытку организовать в колхозе под руководством Филиппова кружок по изучению немецкого языка, но желающих, кроме него, не оказалось. Решил заниматься один, да все некогда было.

— О чем это он, Савелий Иванович? — спросил командир, не поднимая головы.

— Интересуется, как я сюда попал. Спрашивал: не говоришь ли ты по-немецки… А ведь боится он тебя, Вихарев. Все они молодые на один манер, как я посмотрю. Гитлеровское племя. Пакостливы как кошки, а трусливы как зайцы.

Услышав имя своего вождя, офицер насторожился, безногий равнодушно переложил костыли, достал из кармана коробку с табаком, принялся скручивать папиросу.

— Я бы тоже хотел закурить. Спросите, можно ли?

— Курите. Я разрешаю, — ответил безногий.

Офицер вытаращил глаза на инвалида. Теперь он понял роль безногого в отряде. Дрожащей рукой стал шарить по карманам. Долго не находил портсигара.

— Вы не желаете? Хорошие папиросы, — протянув портсигар безногому, заискивающе предложил фашист.

— Ворованных не надо. Мы свои курим.

Офицер сунул папиросу в рот, торопливо спрятал портсигар. Не было спичек, просить не решался.

— Вихарев, дай ему прикурить.

Командир все так же, не поднимая головы, положил коробку спичек на стол. Повисла тишина. Командир писал донесение о проведенной операции. К донесению он хотел подколоть протокол допроса и карту с указанием места, где будет зарыт захваченный груз.

— Что меня ждет? Смерть? — наконец нервно спросил офицер.

— А вы как думаете?

— На войне есть правило: пленных не трогать.

— Вы этого правила тоже придерживаетесь? — перебил инвалид, бросив злой взгляд на фашиста.

— Савелий Иванович, ты его пока порасспрашивай, потом мне расскажешь.

— О чем спрашивать-то?

— Да обо всем. Куда отряд направлялся. Какие задачи перед ним были поставлены. Что он знает о войсках… Да ты сам человек военный, все понимаешь. Я тут бумажку хочу дописать.

— Пиши, пиши, — сказал инвалид, пересаживаясь на лежанку. — Мы поговорим по душам. Господин офицер, не пугайтесь. Хуже смерти ничего не будет, как говорят. Вы шли на войну и должны были к этому приготовиться. Не так ли? — начал по-немецки допрос безногий.

— Да. Я офицер. Смерти не боюсь.

— Тем лучше, легче будет умереть.

— А меня убьют?

— Дальше будет видно, давайте лучше поговорим по-хорошему. Познакомились мы с вами при других обстоятельствах. Прикидываться передо мной вам не надо. Будете отвечать на вопросы?

Офицер кусал папиросу. Поставленный прямо вопрос не застал его врасплох. Раздумывал недолго.

— Если мне гарантируют неприкосновенность, я скажу все.

— Не надо торговаться. Условия диктовать будем мы и вашего согласия не спросим. Не забывайте, что вы в плену у нас.

За холстом палатки слышались приглушенные голоса. Кто-то бренчал на балалайке. Близко раздавался могучий храп. Большинство партизан спали.

— Вы называете нас лесными бандитами, — продолжал инвалид. — Мы не обижаемся. Дело не в названии, а в существе его. Вы пришли убивать, жечь, грабить. Вы хотите поставить нас на колени. Извините, но вы ошиблись. Таких гостей мы встречаем не хлебом-солью. После революции народ полюбил свободу и никому ее не отдаст. Для того чтобы завоевать Советскую страну, надо пройти от Минска до Владивостока и от Черного моря до Северного полюса. Пройти надо не по дорогам, а обшарить все закоулки, все леса, болота… Надо уничтожить половину населения… Согласитесь, что это никому не под силу. Вы затеяли войну с русским народом, а не с продажными правителями Франции…

Безногому давно хотелось высказать свои думы вслух, но не представлялось удобного случая. Конечно, лучше, если бы перед ним сидел не трусливый лейтенантик зазнавшейся армии, а большой генерал с журналистами, которые потом оповестили бы весь мир об этом разговоре. Особенно хотелось высказать эти мысли немецкому трудовому народу. Филиппов прожил четыре года в Германии и полюбил этот трудолюбивый, чистоплотный, дисциплинированный народ. Ему нравились организаторские способности немцев, их аккуратность. Нравилась некоторая наивность, сентиментальность в характере.

Офицер слушал, вытаращив глаза, едва ли вникая в смысл. Странная форма допроса смущала.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил он.

— У нас все коммунисты, господин офицер. Только одни коммунисты партийные, а другие беспартийные. Одни имеют партийные книжки, а другие не успели их получить.

— Вы преувеличиваете?

Безногий холодно посмотрел на фашиста.

— Не подумайте, что я хочу сагитировать вас. Высказался просто так… забыл, с кем говорю. Вы считаете, что у нас гнилая кровь и не понимаете, какая это глупость. Такие вещи только сумасшедший может придумать или круглый дурак. Куда вы направлялись с отрядом? — резко перешел к делу безногий.

— На фронт, — помявшись, ответил офицер.

— Точнее. Название места, города.

— В Ленинград… Пересбурх!

— А-а! — протянул инвалид усмехнувшись. — Вы уже взяли Ленинград?

— Да. К тому дню, когда я приду, он будет в наших руках, — уверенно сказал пленный.

— Чего он говорит насчет Ленинграда? — спросил Вихарев, услышав знакомое слово.

— Говорит, что скоро возьмут Ленинград.

Вихарев оторвался от бумаги, сложил из трех пальцев известную во всем мире комбинацию.

— На-ка, выкуси!

Офицер растерянно смотрел на сжатую руку, поднесенную к самому носу. Безногий рассмеялся.

— Это вам вместо Ленинграда, господин лейтенант, — пояснил инвалид.

— От Ленинграда остались одни развалины, — зло сказал офицер.

— Ну, что ж, — спокойно ответил Филиппов. — Мы знаем, что вы его бомбить собираетесь. Только у вас пороху столько нет, чтоб весь Ленинград разрушить. А если что разрушите, сами и построите.

Вихарев вернулся к прерванному писанию. Безногий продолжал допрос. Узнал имя, фамилию, нумерацию и расположение резервных войск, место их стоянки, путь следования.

Вихарев, закончив писать донесение, принял участие в допросе — фиксировал показания. Офицер сначала отвечал неохотно, путано. Но когда Вихарев грозно уставился на него, испугался, стал отвечать точней. Надеясь спасти свою жизнь, разъяснил шифр, найденный у него при обыске. Через час немца отвели в специальную палатку. Занялись солдатами. Сверяли показания.

Допрос кончили только к вечеру.

В палатку заглянул один из охранявших пленников часовых.

— Товарищ командир, немцы лопочут, есть просят.

— Сейчас накормим. Пошли ко мне Матвея.

Рыжий силач пришел заспанный, с растрепанной бородой.

— Звал, товарищ командир?

— Звал. Возьми немцев по одному и налево.

— Есть такое дело, — Матвей зевнул, расправил плечи и лениво вышел из палатки.

Безногий встал.

— Я пойду, Вихарев. К ночи надо домой успеть.

— Теперь смотри в оба. После этого разгрома за нами охотиться вдвойне будут. Чуть что заметишь — сообщай. Боюсь я за Семеновку. Как бы они свою злость на ней не выместили.

— А не лучше ли нам пока что отсюда смотаться?

— Подумаем, посмотрим. Если что про Арину узнаешь — скажи. Как сквозь землю провалилась.

Крепко пожав руку безногому, Вихарев вышел из палатки проверить посты. Мимо прошел Матвей с офицером. Партизан держал руку в кармане, в котором лежал пистолет. Фашист, прихрамывая, шел спокойно, не подозревая, куда его ведут. Вихарев не любил церемоний. Расстреливали у него просто. Идут рядом, доходят до места, партизан чуть отстанет, вынет пистолет — и в затылок пустит пулю. Легкая смерть.

11. Без пощады

Рано утром Нюра пошла на речку белье полоскать. Пусто на улице. Многие дома заколочены, брошены на произвол судьбы. Проходя по деревне, девочка перебирала в памяти, кто из хозяев убит, кто скрылся. Кое-где из труб тонкой струей тянулись дымки. Бабы затапливали печки.

Скользя по холодной росе босыми ногами, Нюра с трудом донесла белье до места. Поставила на берег большую корзину, спрыгнула вниз, с удовольствием вошла в воду. Вода в речке была теплее мокрой травы.

Далеко послышался глухой рокот мотора. Нюра посмотрела на небо. «Не самолеты ли? Небо чистое без единого облачка. Опять, видно, день жаркий будет. Какое нынче лето стоит удивительное…» Рокот приближался. Теперь можно различить, что звук доносится со стороны дороги в город. Опять какие-то машины. Девочка уже привыкла к технике, по звуку точно определила: танки.

Карательный отряд из двух танков и роты солдат на восьми грузовиках остановился посреди деревни. По команде рослые солдаты с нашитыми на куртке черепами разошлись по домам. Офицер прошелся вдоль деревни. Остановился около пожарного сарая. Вскоре снова появились немцы, толкая впереди себя перепуганных женщин. Многих подняли прямо с постели. Одеться, привести себя в порядок не разрешили. Приказали забрать с собой детей. Старух, стариков, грудных младенцев — всех, кто был в деревне — согнали в сарай. Народу набилось, что сельдей в бочке: повернуться нельзя.

Из люков танка, высунувшись по пояс, с любопытством наблюдали танкисты, со смехом обмениваясь замечаниями по поводу растрепанных волос, испуганных глаз жителей.

Нюра спряталась за обрыв. Что они делают? Может быть, и ей надо идти. Вот и мать с маленьким братишкой в сарай вошла. Нюра решила подождать, посмотреть, что дальше будет.

Солнце показалось из-за леса — тусклое, темно-красное. Где-то горели леса.

Затолкав в сарай жителей, немцы снова отправились рыскать по селу. Искали в сараях, под полом, в банях… Когда оставшееся население Семеновки было собрано, сарай закрыли. Танкисты спрятались внутрь машин. Моторы зарычали. Ломая заборы, подминая березки, танки развернулись и подошли к сараю на расстояние ста метров. Солдаты отошли в сторону. Офицер махнул рукой. Наперебой с моторами затакали пулеметы. От бревен сарая во все стороны полетели мелкие щепки. Рев моторов, стрельба пулеметов заглушили все остальные звуки. Не было слышно ни женских криков, ни детского плача. Танкисты стреляли без остановки, не отпуская пальцев от спусковых рычагов.

Офицер замахал рукой. Танки рванулись с места. С хода ударились в стенку сарая. Сарай дрогнул, прополз несколько метров, повалился на бок. Бревна ломались как спички. Вторая машина направилась уже по развалинам сарая, довершая начатое страшное дело.

Наконец все было кончено. Солдаты разошлись по деревне. Все ценное — продукты, скот, кур, гусей — грузили и машины. Птицам отрывали головы и трепещущих бросали через борт специально отведенного для них грузовика. Коров привязывали за рога веревкой. Платья, белье, одежду сваливали в одну кучу.

Нюра смотрела на все как на страшную картину в кино. Сердце замерло и заныло, хотелось зажмурить глаза и просидеть так до тех пор, пока сеанс не закончится и в зале не зажгут свет.

Когда солдаты разошлись по деревне, потащили добро из домов, девочка перешла вброд речку и побежала в лес. Бежала долго, не помня себя, не разбирая дороги. Исцарапала, исколола босые ноги.

Пока были силы, бродила по лесу куда глаза глядят. Надеялась выйти на какой-нибудь хутор, но заблудилась. Ссадины на ногах болели. Упала на землю, плакала, звала на помощь. Лес не откликался. Сколько времени она так пролежала, не помнила… и вдруг неожиданно появились Арина с Настей.

…Пока Нюра рассказывала, бабы не проронили ни звука. Слушали молча, с нахмуренными бровями. Только у Маши заблестели глаза, по щекам покатились крупные слезы. Она не заметила их, не смахнула, сидела неподвижно, словно окаменев.

— Вот какие дела, товарищи! Пощады нам нет и не будет, — вздохнув, сказала Настя, когда девочка окончила страшный рассказ.

— Семеновки больше нет. Погибла наша деревня.

— Веди, командир. Покажи, где эти ироды находятся. Если оружия нет, руками задушу.

— Топором лучше, — заметила Аксениха.

— Торопиться не надо. Что толку одного немца убить и самой погибнуть. Надо всех до одного уничтожить, чтоб на веки вечные забыли дорогу к нам, а нам целыми остаться.

Дотемна сидели женщины на пиленых чурках возле костра. Думали, строили планы — как отомстить немцам. Настя не принимала участия в разговоре. Лежала в землянке, закинув руки за голову, и слушала своих бойцов. Теперь на них можно положиться, а после первой схватки отряд еще больше сплотится. Рано утром снова пошла на разведку с Ариной. Сидели в болоте у железной дороги. Считали поезда. Приглядели удобное место. Прошли несколько километров вдоль полотна, но уже в другую сторону. Никакой охраны не было, домики путевых обходчиков пустые. Двери открыты, стекла разбиты, кругом разбросаны вещи. Видно, хозяева спешно бежали, прихватив с собой только самое нужное.

Настя решила вернуться. Начиналась низина. Отсюда дорога шла на подъем.

— Вон домик наверху, — сказала Арина, — дойдем до него. Посмотрим.

Издали домик ничем не отличался от других. Так же разбиты стекла, к стене прислонена погнутая железная кровать, валяются несколько сломанных стульев. Приближались без особых предосторожностей и вдруг услышали приглушенный мужской голос. Присели от неожиданности. На корточках перебежали к кустам, притаились.

— Алло! Алло! — разобрали женщины знакомые слова.

Дальше все по-немецки. Человек говорил по телефону долго, монотонно перечислял какие-то названия.

— Ариша, обойди кругом. Посмотри — нет ли кого с той стороны, — прошептала Настя.

Арина кивнула и змеей уползла через кусты. Голос в домике замолчал, но сразу же забубнил другой голос.

«Сколько их там? — подумала Настя, прислушиваясь к бойкому разговору. Первый голос сердито тараторил, второй вставлял в паузах короткие замечания. — Ругаются, что ли?»

Вернулась Арина и зашептала в ухо подруге:

— Двое их там с телефоном. Я в окошко заглянула. Больше никого. Давай скорей, Настя. Я подойду к дому, выманю их на улицу, а ты стреляй.

— А вдруг поблизости еще кто есть?

— Ничего. Не успеют прибежать… Решайся скорей, Настенька. Ружье оставлю… Так ты не зевай… Я пойду.

— Иди, — прошептала наконец Настя.

Арина положила ружье на землю, сняла с пояса гранаты, задорно толкнула в бок подругу, встала во весь рост, поправила платок, весело подмигнула Насте и смело направилась к домику. Около крыльца остановилась.

— Эй, кто там есть, добрые люди! — крикнула Арина.

Разговор оборвался.

— Выйдите на минуточку… Да не бойтесь, я женщина.

Высокий немец с автоматом наготове появился в дверях. Увидев молодую улыбающуюся женщину, опустил ружье. Оглянувшись по сторонам, что-то крикнул по-немецки. Сейчас же появился другой — низкого роста, на коротких, слегка кривых ногах, с животиком.

— По-русски говорите? — спросила Арина.

— Вас? Русски… Нейн… русски говорить, — замахал руками короткий.

— И приятель твой тоже ни бельмеса не понимает? — Арина ткнула пальцем в сторону высокого, приложила ладонь ко рту, замахала рукой перед лицом.

— Нихт. Говорить по-русски, нихт.

Немцы переглянулись и развели руками.

— Настя, приготовься! Не надо ждать. Больше там никого нет… их только двое, — говоря это, Арина делала какие-то невероятные жесты. Приседала, звонко хлопая по земле ладонью, вертела пальцем перед носом, гладила себя по животу.

Немцы смотрели на Арину как на сумасшедшую, стараясь вникнуть в смысл диких жестов. Арина поманила пальцем высокого.

— Настя, в долговязого целься, с маленьким я сама справлюсь. Он без ружья… Да иди сюда… спустись пониже.

Немцы переглянулись. Перекинулись несколькими фразами. Высокий приблизился к женщине. Арина глядела врагу в глаза, ожидая скорой развязки. От волнения она не услышала выстрела, лишь поняла по взгляду немца, что пуля задела смертельно, коленки у того подогнулись, ружье упало, весь он как-то осел. Не успело тело упасть, как Арина бросилась к низенькому. Немец оказался проворней, чем можно было ожидать. Он успел юркнуть в дом и закрыть за собой дверь. Арина схватилась за ручку, рванула… дверь подалась, но сейчас же потянулась обратно. «Нельзя ему дать на крючок закрыться», — подумала партизанка. Тянула за ручку изо всех сил. Щель между косяком и дверью стала шире. Просунула туда носок ботинка. Слышала, как с другой стороны кряхтел, упираясь, враг, но силы постепенно покидали ее. Подошва изогнулась, ногу сжимало все сильней. Арина готова была уже вскрикнуть от боли, как дверь неожиданно распахнулась. Немец стоял к ней спиной с поднятыми руками. В окне напротив виднелась Настя с направленным на него ружьем.

Обозленная болью в ноге Арина схватила врага за ворот куртки, вытащила на улицу и со всего размаха ударила по лицу. Немец часто заморгал.

— Отойди, Ариша, — сказала Настя, появляясь из-за угла.

Арина услышала резкий сухой хлопок выстрела. Немец упал, растянувшись во весь рост, широко раскинул руки, словно хотел обнять землю.

— Хватит с него, — промолвила Арина.

С минуту она не могла отвести глаз от убитого. Потом оглянулась на подругу, бледная как бумага. Настя стояла спокойная, неподвижная.

— Чего мы ждем-то? — спросила Арина.

Убедившись, что поблизости никого нет, женщины принялись за дело. Обыскали домик. Телефон сломали. Смотали большой клубок провода. Случайно Настя нашла большой гаечный ключ.

— Держи, Ариша, — обрадовалась она.

— Куда его, тяжесть такую.

— Держи, говорю… очень нужная вещь!

Оружие, инструменты, сумки, плащи — связали в один узел. Помня наказ, сняли с убитых перемазанную в крови верхнюю одежду, завернули в головной платок Аксенихи. Домой шли с приподнятым настроением, взбудораженные первой победой.

12. Хитрость

Громадный участок леса, в центре которого расположился отряд Вихарева, окружен был карательными войсками.

После пожара на аэродроме и разгрома немцев в Семеновке немецкое командование обратило серьезное внимание на этот район и направило сюда крупное подкрепление для ликвидации неприятеля.

Немцы действовали быстро. Офицеры с подробными картами размечали пути. Все понимали, что партизаны будут драться до последнего человека и серьезно готовились к столкновению. Бой в лесу имеет много особенностей. Нужно все их учесть.

Лес стоял непроходимой стеной для машин. Решено было выманивать партизан на открытые участки.

…Безногий устал, запыхался, но скорости не сбавлял. Костыли мелькали так часто, что казалось, будто он, не касаясь ногой земли, летел по воздуху. Нужно успеть предупредить Вихарева о плане немцев. Путь, по которому теперь можно проскочить к лагерю, шел по болоту. Болото было непроходимое; как по нему добраться до отряда, безногий не знал, но это была единственная возможность и ей нужно воспользоваться. Чтобы зайти с тыла к болоту, приходилось делать большой круг.

…Настя с Василисой направились в деревню разведать: нельзя ли там накопать овощей. По дороге решили обследовать хуторские огороды. Продовольствие у женщин было на исходе, нужно было принимать срочные меры. На всякий случай захватили мешки. Василиса уже освоилась с автоматом, но еще не привыкла к нему. Он сильно мешал идти. Попробовала нацепить к поясу, но тогда он бил прикладом по икрам. Бормоча под нос проклятья «чертовой игрушке», она постоянно перекладывала оружие из одной руки в другую.

— Стой! — приказала Настя, заметив мелькнувшую среди деревьев знакомую фигуру.

Она сразу узнала безногого и бросилась ему наперерез. Грузная Василиса отстала и, когда прибежала к месту столкновения, все было уже кончено: сломанные костыли валялись в стороне, безногий с мешком на голове, связанный по рукам и ногам, ворочался на земле, выкрикивая самые неприличные ругательства. Он даже не разобрал как следует, кто сбил его с ног, накинул мешок на голову и крепко спутал веревкой.

Настя стояла над ним в нерешительности, раскрасневшаяся от борьбы.

— Безногий. С хутора, — прошептала, еле переводя дух, Василиса.

— Предатель! Змея! — ответила Настя.

— Он все с немцами водится, Настя. Вот и тогда…

— Знаю, — перебила командирша. — Больше водиться не будет. Не могу придумать какой смерти его предать.

— Пришибить чем-нибудь и дело с концом.

Услышав разговор, безногий перестал ворочаться.

— Бабы, дуры, что вы делаете? Развяжите меня… так вашу туда… Партизаны погибнут… Слышите, вы…

Настя по-прежнему в раздумье кусала губы.

— Кто вы такие? Из какой деревни. Бабы!

— Молчи ты, злодей рода человечьего. Молись перед смертью Богу, если веруешь, — наклонившись к мешку, сказала Василиса.

— Да что вы, бабы, очумели? На своих кидаетесь. Развяжите. Тороплюсь я. Погибнут же партизаны из-за вас. Немцы их окружили, — взмолился инвалид.

— Слышишь, Настя. Немцы, говорит, окружили партизан.

— Вот он к немцам и бежал на подмогу. Не слушай ты его. Ведь своими глазами видела, как он перед офицером хвостом вертел.

— Видела, Настенька, видела.

Безногий изо всех сил пытался порвать веревки, ругался на чем свет стоит, но женщины его больше не слушали.

— Будем судить! — решила Настя. — Если бы он чужой был, тогда пулю в сердце безо всякого сожаления, а своего надо по закону. Как-никак гражданином СССР считался.

…Вихарев получил данные разведки, когда весь отряд уже был на ногах и готовился к бою. Еще немного — и кольцо замкнется. Проскочить в оставшуюся щель — через болото — нечего и думать. Оставалось одно: отчаянным броском, не считаясь с жертвами, прорывать окружение. Посоветовался с помощниками. Решили пробиваться к городу, выбрав для броска самые густые заросли леса.

В лагере оставили двоих раненых и трех женщин. Лишнего ничего не брали, но зато нагрузились до предела патронами, гранатами, минами. Впереди с небольшой промеренной группой двинулся Вихарев.

— Ну, Матвей, попали мы, как телята в загон.

— Лиха беда начало. А всякое начало конец имеет, — глубокомысленно ответил рыжий силач.

Командир не понял, что он хотел этим сказать, но переспрашивать не стал.

— Как немцы про наш лагерь узнали, не пойму. Предал кто, или проследили, когда с обозом шли. Нужно было по бокам охранение ставить… Эх, беспечность проклятая. Надеялись на то, что немцы по лесу не ходят.

Послышался легкий хруст валежника. Между могучими стволами мелькнули две фигуры. Из чащи вынырнули Помелов с Васькой.

— Ну что, Помелов? Видел немцев?

— Плохо наше дело, командир, — тяжело дыша, ответил разведчик. — Много в лесу немцев. Идут крадучись, каждую травинку обследуют, под каждый гриб заглядывают.

— За первыми другие идут, — вставил Васька.

— Не прорваться нам через такую силу. Мышь не проскочит, не то что человек.

Вихарев стоял, нахмурив брови. Безвыходных положений он не признавал. Всегда можно найти какой-нибудь хитроумный способ выбраться из любого положения.

— Чего там думать, надо биться! — промолвил Матвей.

— Конечно, сдаваться не станем, — сказал Мартынов. — Уж если суждено погибнуть, так с музыкой, чтоб небу жарко стало.

— Эх, неохота помирать, дядя Матвей. Я даже жениться не успел.

Время неумолимо шло. Кольцо вокруг сжималось, а Вихарев все не мог принять решения. Васька стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему давно не терпелось что-то сказать. Порывался несколько раз дернуть Вихарева за рукав куртки, но суровый вид командира пугал. Вихарев сам заметил нетерпение Васьки.

— Ты что, Вася?

Брови его еще больше сошлись к переносице. «Не сберегли мальчишку!» — подумал он, прислушиваясь к торопливому бормотанию маленького партизана.

— Товарищ командир, я вам что хотел сказать-то… Их много… видимо-невидимо… Они нас поубивают, если биться. Давайте лучше спрячемся… Они нас поищут, поищут, да и уйдут… Честное ленинское, лучше спрятаться.

— Куда спрятаться, Вася? Немцы кругом.

— А на деревья. Мы когда в лесу в финскую войну играли…

Словно молния озарила командира. Вот он, хитроумный выход из безвыходного положения. Дальше Вихарев не слушал. Он крепко обнял мальчика.

— Спасибо, золотая головка…

Партизаны с удивлением смотрели на командира. Что с ним такое случилось? Никак, начал прощаться перед смертью?

— Матвей! Живо к отряду. Всех на деревья. Понял? Выбирайте погуще, повыше. Прячьтесь. Когда весь отряд укроется, пошли посыльного сюда. Мы здесь попридержим, если не успеете. Бегом! Матвей, — уже вдогонку крикнул Вихарев, — предупреди всех: стрельбу не открывать. А если кто чихнет или что другое…

— Знаю, сам голову оторву, — на ходу ответил силач.

Переваливаясь с боку на бок, как медведь, он скрылся за деревьями.

Вихарев посмотрел на оставшихся бойцов. Лица у всех сияли, а больше всех у Васьки. Выход найден. Выход рискованный, опасный. Спрятать полтораста человек на деревьях — сложное дело, но на войне без риска нельзя. Заметив улыбающегося мальчика, Вихарев спохватился.

— Ах, забыл… Вася, беги за Матвеем, скажи ему, что он за меня остается командиром. Сам тоже не возвращайся. Спрячься где-нибудь повыше и сиди, как сыч, до вечера. Беги скорей.

Всем было понятно, что командир отослал Ваську без надобности, желая сохранить мальчику жизнь. Оставшаяся группа должна погибнуть, задерживая продвижение немцев до тех пор, пока основное ядро отряда не спрячется. Все это понимали, но никому и в голову не пришло пожалеть о своей участи. Наоборот, грудью встретить врага, до последней капли крови биться, спасая жизнь сотни товарищей, — что может быть почетней. Такой ролью можно гордиться, прочитал Вихарев в глазах своих товарищей.

Васька полетел стрелой, как на пружинах перепрыгивая через упавшие мохнатые деревья, ловко увертывался от встречных стволов.

— …Выбирай себе дерево матерое, повыше да погуще. Сидеть не дыша, так вашу так. Как на лабазе, пока сигнала не будет, — заканчивал Матвей объяснять задачу. — Кто спрятаться не успеет, идет в лагерь к раненым… И чтоб через десять минут все на вершинках сидели, так вашу так… Не погибать же из-за вас командиру.

Партизаны рассыпались по лесу в поисках надежного убежища. Кое-кто начал сразу карабкаться на ближайшие деревья.

— По одному, по одному… так вашу так, — возбужденно крикнул рыжий силач, заметив, что два партизана обхватили с разных сторон одну громадную сосну.

Запыхавшийся Васька передал приказание командира.

— Ладно. Выбирай себе, Вася, сосенку повыше.

— Я-то залезу, дядя Матвей… Ты бы лучше…

— Я должен последний… Смотри ты, какая тяжесть…

Матвей побежал к пожилому крестьянину, который никак не мог вскарабкаться на дерево. Ногти у него были уже в крови.

— Ну чего ты, Терентий?

— Погибать мне, видно… Не залезть с такой тяжестью, Матвей, — слезливо пожаловался партизан.

— Не залезть… Тяжесть! — передразнил Матвей. — Эх, ты, тютя… Зад отрастил, вот и тяжесть… В голове-то смекалки нет. Веревку еще имеет на кой-то леший.

Матвей сдернул веревку с пояса запасливого колхозника. Обмотал один конец вокруг толстого ствола вместе с партизаном. Оставшийся конец, несмотря на протесты хозяина, отрезал кинжалом.

— Ну, лезь! Спиной наваливайся на веревку, ногами толкайся. Учить вас надо. Руками-то передвигай веревку, сама не полезет… Эх, ты… погиба-ать!

Прихватив отрезанную веревку, Матвей побежал дальше. Легко забраться на дерево размером не толще телеграфного столба, а если оно такое, что только троим обхватить? Как тут быть? Нужна особая сноровка, чтобы, цепляясь ногами и руками за выступы коры, добраться до первых сучков. Дальше просто. Молодежь уже поднялась метров на пять над землей. Один из партизан-комсомольцев выбрал тонкое дерево, долез до сучков и как по лесенке поднимался наверх.

— Михайлов! Михайлов! — крикнул Матвей. — Слезай к чертовой матери. Куда ты полез… недомерок…

Михайлов, не отвечая, досадливо махнул рукой, продолжая подниматься все выше и выше. Дерево уже качалось. Матвей заметил, что недалеко от его макушки вытянулся могучий сук соседнего дерева. Комсомолец подбирался к нему. «Вот молодец! А я-то не сообразил сначала, — подумал силач. — Но как бы не сорвался».

Забравшись на самую вершину, Михайлов начал раскачиваться. Васька с Матвеем наблюдали за ним, затаив дыхание.

Задуманный трюк был не хуже смертельного циркового номера. Макушка могла не выдержать такой качки и обломиться.

В конце концов, раскачав дерево, Михайлову удалось уцепиться за сук и повиснуть. Комсомолец подтянулся, сел верхом, помахал сверху фуражкой.

— Молодец! Мы тебя на ярмарках будем показывать, — пробормотал себе под нос Матвей, погрозив кулаком Михайлову.

Время шло. Человек пять малосильных, неловких партизан никак не могли осилить подъем. Двоих обвязали веревкой, сняли весь груз, оружие и подсадили. Трое же окончательно выбились из сил, содрали ногти.

— Идите в лагерь. Ничего у вас не выйдет, — сурово сказал Матвей.

— Погибать, значит?

— Что я могу сделать. Попробуйте через болото проскочить.

— В этом месте не проскочишь, Матвей.

— Ладно… думайте сами, а здесь не задерживайтесь, — твердо приказал Матвей.

Вдалеке раздался не то выстрел, не то треск сломанного сучка. Матвей встрепенулся.

— Беги к командиру, Василий. Скажи — готово. Пускай отходит…

Васька, не дослушав конца приказа, бросился бежать. Скорей, скорей. Надо успеть, а то подойдут немцы, завяжется бой — и пропали Помелов, Вихарев и Гаврюшка с Мартыновым. Самые смелые, самые хорошие товарищи…

Вихарев с группой заняли выгодную позицию и замерли в ожидании. Тихо в лесу. Изредка с писком пролетит над головой птичка-синичка. Белка, из озорства зыркнув, кинет шишкой в притаившихся людей, дятел где-то простучит, словно гвоздь вобьет в пустую бочку.

Сколько им осталось жить? Все так неожиданно обернулось…

Весной расчистили, распахали и засеяли громадный клин целины. На будущий год планировали льна посеять и десять раз больше. Перед колхозом, и сейчас не бедным, замаячило такое богатство, что и во сне не приснится. Школу построили… и вдруг все прахом.

Ну, война это еще полбеды… Восстановим быстро и лучше чем было, но вот как дожить до победы…

Шум нарастал. Будто ветерок пробежал по вершинам деревьев. Потом звуки стали доноситься более явственно. Треск валежника, приглушенный крик команды. Прочесывая лес, немцы медленно шли густой тройной цепью, по компасу, к указанному на карте центру окружения. Там предполагалась встреча с лесными бандитами.

Вихарев предупреждающе свистнул. Руки крепче сжали винтовку. Проверили гранаты.

— Жарко будет, — прошептал Помелов спрятавшемуся за деревом соседу.

Немцы приближались. Уже слышны их шаги, чужие слова команды гулко разносятся по лесу. Вот-вот замелькают серые мундиры между деревьев, и грохот выстрелов нарушит лесной покой.

Свист тонкий, долгий. «Отступать!»

Васька все же успел добежать. Еще минута-другая и было бы поздно. Услышав условленный сигнал, партизаны, перебегая от дерева к дереву, стягивались к командиру.

— Все? — прошептал Вихарев. — Ну, пошли.

Бежали спокойно. Знали, что самое опасное позади.

Отряд сидит на деревьях.

Остановил знакомый свист. Задрав головы, искали между веток человеческие фигуры. Ничего не видно. Ровно покачивались от ветра макушки деревьев.

— Вихарев! Иди влево! — послышался голос. — Держи! — На землю упала веревка. — Опоясаешь вокруг себя. Ловчей забираться будет.

Теперь все увидели коренастую фигуру силача. Матвей сидел на нижнем суку, свесив ноги.

— Все? — спросил командир.

— Троих в лагерь отправил… Ладно, потом… Лезь.

Вихарев поднял веревку и стал пристраиваться к стволу. Другие уже карабкались, кряхтя и чертыхаясь. Васька с Помеловым лезли наперегонки, оставив далеко позади себя остальных.

Около часа ждали партизаны, пока не появились немцы.

Прошла одна цепь. Никому из врагов не пришло в голову взглянуть наверх, да если бы какой-нибудь и посмотрел, вряд ли заметил прижавшегося к стволу закрытого ветками человека.

Васька ликовал. Его план удался.

Так же осторожно, крадучись, прошла вторая и третья цепи. Долго сидели партизаны не шевелясь. Онемели руки и ноги. Невыносимо болели израненные пальцы.

Вдалеке послышались отдельные выстрелы. Затараторили автоматы.

Только поздно вечером, когда сгустились сумерки, Вихарев дал сигнал спускаться.

Ночью повел отряд к городу.

13. В плену у своих

Безногого притащили волоком в овраг. Сняли с головы мешок, развязали руки и заперли в землянке, предназначенной для кладовой, дверь приперли толстой жердиной. Караулить поставили Грушу. Измученный инвалид не сопротивлялся. Затекшие от веревок руки распухли, в горле першило от пыли, бока ныли от синяков. Женщины не очень церемонились, перетаскивая ненавистного человека.

Судьей Настя назначила Аксениху, как самую старшую.

Старуха не отнекивалась. Приговор известен заранее, нужно было его только оформить. Ждали Арину с девушками, которые ушли за грибами. Арина должна секретарствовать, составить протокол.

Насте хотелось устроить суд со всей серьезностью и строгостью. Пускай это будет показательно для всех малодушных, пускай получит широкую огласку — быть может, кого-нибудь это предостережет от ложных шагов. Предателям родины пощады нет и не будет.

Арина с девушками вернулась к вечеру. Грибов набрали много. В корзинах отобраны и плотно уложены белые для сушки, в подолах — красные подберезовики, маслята. А Маша еще тащила полную корзину спелой малины. Встретившая их Василиса захлопотала. Пока грибницы ели горячую похлебку, она посадила остальных, не исключая и Насти, с ножами за чистку и разборку грибов. Сама занялась малиной. О пленнике на некоторое время забыли.

— Ты что это, Груша? — спросила вдруг Арина, обратив внимание на то, что та сидит на пеньке перед кучей грибов, держа в одной руке ножик, а другой удерживая винтовку.

— Караулю!

— Кого ты караулишь?

— Предателя поймали. Судить будем.

— Какого предателя?

— Безногого с хутора. Знаешь?

— Савелия Ивановича? — воскликнула Арина. — Голубчик дорогой! Где он, Груша?

— В кладовке сидит.

Не успела Груша сообразить, что ей делать, как Арина откинула жердь и нырнула в землянку.

— Арина, выйди… слышишь! Выйди вон, — закричала Груша, спохватившись. — Я тебе говорю всерьез. Я за это ответственная… Выходи.

Арина показалась вместе с пленником. Опираясь на плечо женщины, он прыгал на одной ноге. Бабы оставили работу и с удивлением наблюдали за странным поведением Арины.

— Ах, Савелий Иваныч! — говорила та, бережно усаживая инвалида на чурбан.

— Ариша! — окликнула подругу Настя. — Ты с ума не спятила случаем?

— Что вы с ним сделали. Ах, бедный, бедный… Руки-то посинели…

Безногий, поглядывая на женщин, добродушно улыбался в пушистые усы.

— Ничего. С кем ошибки не бывает. Вот костыли-то мои зря бросили. Теперь мне и с места не подняться.

— Как же это ты попал сюда?

— Спроси вон у той. Настя, что ли… Где-то мы с ней встречались раньше…

— Ну как же. Она же в семье Ипата жила.

— О-о!.. Теперь узнаю. Так вот спроси у нее, как она меня чуть не угробила.

— Я предателям спуску не дам…

— Настя! Какой он предатель. Он в отряде Вихарева вроде меня, — разведчиком. Мы за немцами следили и Вихареву обо всем сообщали.

Арина рассказала про опасную и важную работу безногого.

Без него партизаны не могли бы сделать и половины того, что сделали. Знание языка помогало разобраться в планах командования. Случайно прочитанная бумажка раскрывала целые операции. Точные сведения безногого были особенно ценны для Красной армии, с которой Вихарев держал постоянную связь. И такого-то человека бабы сгоряча чуть не убили.

— Да ведь кто его знал. Ты бы меня предупредила раньше, — смущенно сказала Настя, когда подруга объяснила ошибку.

Хмуро посмотрела на безногого. Головой теперь понимала что свой, верный человек, а в сердце все-таки осталось какое-то неприязненное чувство.

— Так, Савелий Иванович! Значит, судить тебя не за что, — с некоторым огорчением сказала Аксениха. — А я было тебе такую кару надумала. Повесить на перекрестке дорог и бумагу на грудь приколоть, что вот, мол, казнен по приговору народа предатель. Перекинулся к германцу, и что со всяким другим то же самое будет.

— Правильно! Хороший приговор, — согласился безногий.

— Как это правильно?

— Если бы я был изменником, — добавил инвалид. — В таком случае, говорю, хороший приговор.

— Савелий Иванович, как же ты теперь без костылей? — спросила Арина.

— Надо новые делать. Инструменты у вас тут есть, смастерю. Погостить придется.

— Послушай-ка, Филиппов, когда мы тебя изловили, ты куда-то торопился, а потом насчет партизан говорил, — спросила Василиса, поднимаясь с чурбана.

Прежде чем ответить, безногий долго смотрел куда-то в лес, уставясь в одну точку, словно видел сквозь деревья.

— Верно. Только поздно теперь, бабы. Мельниковский сын Василий проследил, где отряд стоит и немцам донес. Что теперь там — не знаю. Остался ли кто в живых.

Настя вскочила.

— Бабы, надо помогать!

— Стой, стой! Не торопись, — остановил ее инвалид. — Поздно теперь. Да и что вы можете сделать. Там столько войска нагнали, что впору с дивизией воевать. Занимайтесь своим делом. Вихарев не лаптем щи хлебает. Может быть, через болото ушел…

Настя, зло блеснув глазами, ушла к себе в землянку. Остальные снова принялись за чистку грибов, но работа после такого сообщения не клеилась. Сидели молча, словно пришибленные. В отряде у Вихарева были односельчане, были и родные.

— Характер-то у ней, ого-го! — тихо сказал безногий, кивнув в сторону ушедшей Насти.

— Да. Она теперь не в себе. Ты с ней поосторожней, Савелий Иванович. Она гордая.

— Я вижу. Сила у ней мужицкая. А вы что же в овраг-то забрались? Прячетесь?

— Партизанить решили… только ты помалкивай пока. Пускай она тебе сама скажет.

— Партизанить? Хорошее дело. Если Вихарева разобьют, вы на смену встанете. Это ничего, что у вас одни бабы. Курок спустить не хитрая штука, а пуля все равно полетит… Баба ли стрельнет, мужик ли…

Ночью Настя пришла к безногому в землянку.

— Савелий Иванович, я с тобой поговорить хочу.

— Выйдем, Настя, на волю. Помоги-ка…

Опираясь одной рукой на толстую палку, другой — на плечо женщины, инвалид поскакал вниз по оврагу. Нашли удобное место около ручья.

— Ты меня прости за это, — начала Настя.

— Только давай, Настасья, наперед условимся, — перебил безногий. — Ты женщина умная видать, я себя дураком тоже не считаю. Не будем говорить лишних слов. Никакого сердца у меня на тебя нет и быть не может. Случилась ошибка… ну что ж, ты не знала и делала правильно. Разрешилась ошибка и конец. Если мы всякую мелочь в расчет будем ставить, замусорим дело. Так вот я говорю, условимся наперед… Не поняли друг друга — переспросим. Обидели — простим. Во мнениях не сходимся — я тебе уступлю, как командиру, но и ты не будь упряма. Прислушайся, взвесь, а потом решай. Я вижу, ты отряд организовала.

Инвалид замолчал. Настя слушала его внимательно, стараясь не проронить ни одного слова. Спокойный, деловой, задушевный тон сразу расположил Настю к безногому. В нем она почувствовала верного опытного друга и соратника.

— Да. Пока германец здесь, мне покоя не найти.

— Молодец! Так и надо. Считай меня в своей команде. Тебе без меня туго будет. Язык немецкий я знаю как свой, в военных делах тоже посоветовать могу. На крайний случай и стрелять буду.

До утра просидела Настя с безногим у ручья. За разговором не заметила, как подкрался рассвет. Разошлись по землянкам довольные друг другом. Инвалид признал в Насте настоящего, волевого, умного и решительного командира. Настя нашла себе начальника штаба.

14. Прощанье

Настя сильно устала. Сонная истома приятно охватила тело сразу, как только она повалилась на лежанку, но заснуть так и не удалось. В голове еще бродили какие-то обрывки фраз от разговора с Савелием Ивановичем, а над ухом уже шептал знакомый, родной голос:

— Настенька, проснись… Настя…

Сначала женщина подумала, что это во сне, но чужая рука трясла за плечо, а голос продолжал настойчиво шептать:

— Да проснись ты… Настя! Недосуг мне… Слышишь…

Не было сил открыть глаза и стряхнуть с себя оцепенение.

— Кто это?

— Настя! Это я, Васька. Проснись же ты… Вот, баба, спит… как не знаю кто… Да Настя же!

Рука все сильней трясла за плечо.

— Погоди. Я сейчас… Фу, устала.

С трудом открыла глаза и бессмысленно уставилась на круглое пятно. Дверь в землянку полуоткрыта, тусклая полоса света еле освещала знакомые черты лица.

— Васька! Ты ли? Васенька?

Настя мигом села на лежанке, привлекла к себе племянника и крепко обняла. Васька сразу стал отбиваться. Он терпеть не мог нежностей, особенно женских.

— А ну тебя! Пусти! Пусти, говорю… Вот, дура, на самом деле. Хватает… все патроны свернула, — заворчал он, когда Настя отпустила. — Я к тебе по важному делу завернул, а она лезет обниматься.

— Где ты, Вася, был? Пропал, как в воду канул. Люди сказали, что у Вихарева.

— Где я был? Там, где полагается. Я теперь партизан взаправдашний… У Вихарева в ударной группе.

— А я-то голову потеряла… сердце изныло.

— Ладно. Об этом не будем говорить. Известно, баба, — перебил мальчик. — Дело есть. Мы тут с Помеловым к тебе зашли. Он там нашел поесть что-то у костра. Голодный, черт.

— Ты тоже голодный?

— Дай чего-нибудь, если не жалко.

Настя торопливо залезла под нары, у стенки нащупала какие-то банки, спрятанные на последний случай, и передала мальчику.

— На, Вася. У нас тоже с припасами плохо… Много не могу дать. Тут хватит вам на день.

— Вот спасибо. Послушай. Пойдем к Вихареву. Наш отряд уходит за город, далеко. Обратно воротимся не скоро. Пойдем, Настя. Баб у нас нет. Обед сварить — и то некому. Мне командир велел тебя звать.

— Я не пойду.

— У нас хорошо. Честное ленинское, народу много. Немцев лупим почем зря. Пойдем. Чего ты тут сидеть будешь. Пропадешь ни за понюшку табаку.

— Это не твое дело. Сказал, что велели, а я ответила, что решила, и конец.

Васька замолчал. Что-то новое было в твердом ответе тетки. Раньше так не разговаривала. Настя со своей стороны тоже подметила какие-то новые повадки, словечки у племянника.

— Ну говори дальше.

— Значит, не пойдешь. А мы здоровый круг сделали из-за тебя.

— Уцелел отряд? Мне сказали, что немцы вчера вас окружили.

— Ну мало ли, что окружили. Кишка тонка нас взять. Я сказал Вихареву: пускай отряд на деревьях спрячется… Вот и спрятались, а немцы низом прошли… не заметили.

— Ты герой, что и говорить, — насмешливо сказала Настя.

— А что, не веришь? Спроси Помелова.

Васька повернулся к двери, намереваясь позвать свидетеля, но Настя удержала его.

— Верю. Только ты не хвались. Дожидай, когда другие похвалят. Вихареву от меня поклон передай. Скажи, чтоб с нами связь держал. Где остановитесь, пускай известит. Мы без дела, скажи, сидеть не будем, и может случиться так, что вы понадобитесь. Понял? Скажи, что новый отряд организовался.

— Ишь ты… Отряд. Легко сказать…

— Ты язык придержи, Вася. Передай ему, что велела… Понял?

— Передам… а только, кто у вас командиром?

— Потом узнаешь. Что он еще велел передать?

— Это все. Подумай. Лучше бы тебе с нами…

Свет заслонила высокая фигура. Помелов, дожевывая остатки еды, протиснулся в дверь.

— Здравствуйте, красавица. Извините, что до зари потревожили… Я там у вас нашел чего-то пожевать, не разобрал только чего… так уж я съел, извините… Голодное брюхо, оно, знаете, не терпит пустоты… давай, да и только… Уж мы с Васей хотели ежа распороть да сырым съесть.

— Дело говори, Помелов, — перебила Настя.

— А что дело… Собирайся скорей, да и пошли.

— Я с вами не пойду. Все, что надо, сказала Ваське, он доложит вашему командиру. Если вы спешите, я не держу, — резко сказала Настя.

— Ну, что ж… дело ваше. Насильно мил не будешь, — смутившись, пробормотал молодой парень. — Пожелаем всего хорошего. Нам еще сегодня шагать да шагать. Про Арину сказал?

— Нет, — спохватился мальчик. — Настя, не знаешь ли ты, где Арина с Семеновки?

— Ну, а если и знаю, то что?

— В Семеновке теперь ей делать нечего, — добавил Помелов.

— Передам. А если пожелает — сама придет.

Настя покосилась на спящую в углу подругу. Посыльные не узнали ее в темноте.

— Заодно скажи еще Савелию Ивановичу… знаешь, безногий с хутора?.. Найди его обязательно и скажи, чтобы к нам перебирался. Скажешь?

— Скажу, если найду нужным, — нетерпеливо ответила Настя. Она начала бояться, как бы не проснулись спящие, не ушли бы к Вихареву. Без них она теперь как без рук. — Все теперь. Пойдемте, я провожу вас немного.

Втроем спустились по оврагу. Светало. Увидев в руках Васьки консервные банки, Помелов радостно притопнул несколько раз ногой.

— Эх! Жить будем и гулять будем… Вот удружила!

Банки рассовали по карманам. Простились.

— Ну, Вася, прощай. Если что случится, не поминай лихом, деда помни и где только нужно, мсти убийцам. На рожон сам не лезь. Лучше редко, да крепко.

— Хорошо сказано, — согласился Помелов, пожимая руку молодой женщине. — Коротко и ясно!

— Если живы будем, снова сойдемся… Да, чуть не забыла. Скажи еще Вихареву, что выследил вас и немцев привел Василий, Мельников сын. Но пускай о нем не беспокоится. Мы предателя сами судить будем по закону, даром ему это не пройдет.

— Шкуру надо снять с гада! — скрипнув зубами, сказал Помелов. — Чуть весь отряд не пропал. Не придумай Васька на деревьях спрятаться, не было бы нас теперь в живых.

— Слышала, Настя?

— Слышала, Вася. Ты молодец. Остался бы с нами — начальником разведки назначила.

— Ну да?

Васька большими жадными глазами посмотрел на тетку. Соблазнительное предложение… и если бы в этот момент не вмешался Помелов, кто знает, может быть, он остался бы в овраге и судьба его повернулась в другую сторону.

— Ему нельзя уходить. Теперь он официально зачислен в списки. Дезертиром будет считаться, если уйдет.

— Да! Я без спроса не могу, Настя, — подтвердил мальчик с явным сожалением.

— Пойдем, Вася. Тут можно весь день простоять.

Расстались. Настя вернулась в землянку. Партизаны направились к условленному месту. Горькое чувство на душе у Васьки скоро прошло. Соблазнительное предложение Насти он позабыл, как только услышал гул самолета. Бреющим полетом прошли недалеко над лесом немецкие «мистершмитты».

— Нас потеряли, — заметил Помелов.

Самолеты развернулись, ушли куда-то в сторону. Несколько раз гул их то приближался, то стихал.

— Пускай теперь ищут иголку в стоге сена, — добавил он, когда жужжание моторов окончательно стихло.

Васька шел, не слушая друга, целиком занятый своими мыслями. Впереди его ждали новые приключения, ожесточенные схватки с немцами. Надо придумать какие-нибудь хитрые ловушки для врага. Ведь он теперь полноправный боец, ему будут давать интересные и опасные поручения…

Библиографическая справка

Повесть «Грозный лес» написана в очень тяжелое время, в Ленинграде во время блокады в 1941-42 гг. и была передана в журнал «Звезда», готовилась к печати, но… кто-то из цензоров не пропустил. Герман Матвеев хотел ее снова предложить во времена Хрущева, но не успел, так как умер скоропостижно 6 декабря 1961 года. По жанру повесть приключенческая и довольно остросюжетная.

Е. Г. Недорубова

Примечания

1

Отживель — средство для отбеливания ткани.

Content

Герман Иванович Матвеев
Грозный лес

Часть первая. Дед Ипат

1. Раненый

2. Решение Ипата

3. Немцы

4. Боевое крещение

5. Встреча

6. Хозяйственные заботы

7. Ловушка

8. Автомат

9. В поисках связи

10. За картошкой

11. Связь

12. Кресты

13. Броневик

14. Летчик

15. Хутор

16. В овраге

17. Поручение

18. Мины

19. В поле один воин

Часть вторая. Настя

1. Сон

2. Подруги

3. В отряде

4. Предатель

5. Расправа

6. Спасение

7. Расплата

8. Бабий отряд

9. Первые шаги

10. Допрос

11. Без пощады

12. Хитрость

13. В плену у своих

14. Прощанье

Библиографическая справка

Примечания