Геннадий Геннадьевич Сорокин

Афера для своих

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Сорокин Г. Г., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

1

В декабре 1992 года Председатель Верховного Совета Российской Федерации Руслан Имранович Хасбулатов совершал поездку по Сибири. После посещения Новосибирска он прибыл в соседнюю область. В аэропорту его встречали глава администрации области, представители профсоюзов и политических партий левой направленности. Произнеся краткую приветственную речь, Хасбулатов поехал в гостиницу отдохнуть с дороги, а начальник его личной охраны и референт решили осмотреть областной театр оперетты, где в субботу, 19 декабря, должна была состояться встреча Руслана Имрановича с областными чиновниками и представителями трудовых коллективов промышленных предприятий области.

Перед выступлением высокого московского гостя сотрудники милиции проверили театр оперетты несколько раз, даже служебно-разыскную собаку, натасканную на поиск взрывчатки, в зрительный зал выпустили. Собака-ищейка была умная, но голодная. Пробежав по залу, она почувствовала запах мышей, живших под сценой, и сосредоточилась на поиске щели в углу у лестницы. Внимательно наблюдавший за ее действиями кинолог сделал вывод, что взрывчатки в зале нет, и увез собаку в питомник.

Начальник охраны Хасбулатова местной милиции не доверял. С непроницаемым выражением лица он выслушал доклад о готовности здания к выступлению спикера парламента и стал лично обходить складские и служебные помещения. За ним следом, как нитка за иголкой, потянулись несколько человек в камуфляжной форме с пистолетами Стечкина на боку, референт в модной итальянской дубленке и два представителя правоохранительных органов принимающей стороны. От МВД парламентскую делегацию должен был сопровождать заместитель начальника областной милиции, но он сказался больным и отправил вместо себя Романа Георгиевича Самойлова, исполняющего обязанности начальника УВД областного центра. Вторым местным силовиком был подполковник Министерства безопасности России Цветков.

Закончив осмотр, начальник охраны спустился в фойе и сообщил местным силовикам результаты проверки:

– В здании все подготовлено, замечаний нет. Внутри театра до утра останется наша охрана. Никого посторонних в театре быть не должно. В восемь утра я проведу повторный осмотр, и тогда начнем подготовку к визиту Руслана Имрановича.

Не попрощавшись, главный телохранитель спикера уехал. Референт и несколько мужчин в камуфляже остались в фойе.

– Вы можете быть свободны, – сообщил референт Самойлову и Цветкову. – У нас это не первое выступление. Ребята знают, как действовать.

Роман Георгиевич и чекист вышли из театра. Цветков сел в поджидавшую его «Волгу» и укатил на площадь Советов. Самойлов остался на крыльце. Закурил, посмотрел на крышу жилого дома сталинской постройки напротив театра, усмехнулся.

«Какой добросовестный начальник охраны у Хасбулатова! Во все закоулки в театре заглянул, гримерки актеров проверил, а крышами и чердаками в зданиях напротив театра даже не поинтересовался. Завтра московский гость помпезно подъедет к парадному входу, отщипнет кусочек хлеба от каравая, макнет в солонку. Минут пять он, не прикрытый телохранителями, будет стоять спиной к проспекту. Притаившийся на крыше снайпер снимет его с первого выстрела. Спрашивается, к чему вся эта показуха, если потенциально опасные точки никто не проверял, люки на чердак не опечатывал?»

– Роман Георгиевич, – к Самойлову подошел командир батальона патрульно-постовой службы Стародумов, – как посты расставлять будем?

– Сними с маршрута два экипажа. Первый автомобиль поставим у служебного входа, второй – вот тут, на площади перед театром.

– Э нет, так не пойдет! – вмешался в разговор референт, неожиданно появившийся рядом с милиционерами. – Автомобиль патрульно-постовой службы поставьте между зданием театра и жилым домом. На прилегающей к театру площади автомобиль ставить нельзя, это плохо скажется на имидже Руслана Имрановича. Получится, что мы боимся кого-то, а нам в своей родной стране некого опасаться.

Самойлову захотелось сказать: «Это ты метко подметил, дружище! Твоему боссу в Сибири ничего не угрожает. У нас его никто всерьез не воспринимает. Это в Москве он – фигура, а у нас – болтун из телевизора, пустомеля, заезжий мужичок с ротой охраны из земляков и родственников».

– Вы поняли, как посты расставить? – переспросил референт.

Роман Георгиевич молча кивнул и поехал в управление.

В 22.00 патрульные автомобили заняли посты у театра оперетты, охранники Хасбулатова закрылись в здании изнутри.

В два часа ночи у театра оперетты появился Валерий Оленев, оперуполномоченный шестого отдела[1] городского УВД. Валерий возвращался с веселой пирушки, был в хорошем настроении и слегка пьян. Проходя мимо театра оперетты, он ощутил жгучее желание оповестить мир о своем прекрасном настроении и о девушке Тане, согласившейся встретиться с ним в более интимной обстановке, чем переполненная гостями квартира друзей Оленева. Кричать на улице ночью было неприлично, но чувства рвались наружу, и надо было что-то делать. Но что? Валера хлопнул себя по груди, улыбнулся. Решение найдено! Из наплечной кобуры он достал служебный пистолет, с которым не расставался уже год, уверенным движением передернул затвор, выстрелил в воздух и тут же оказался в свете фар притаившегося в тени патрульного «уазика».

– Что за черт! – пробормотал Оленев, пряча пистолет в наплечную кобуру. – Здесь же не должно быть поста.

– Ты рехнулся? – спросил подбежавший к Валерию командир взвода ППС. – Ты другого места стрелять не нашел?

– А что случилось-то? – не понял Оленев. – Подумаешь, один раз пальнул.

Парадные двери театра распахнулись, и на крыльцо выскочили двое мужчин в камуфляже с пистолетами в руках.

– Эй! – закричали они. – Что случилось? Кто стрелял?

– Мама дорогая! – изумился Оленев при виде охранников Хасбулатова. – Это кто такие?

– Заткнись, сволочь! – прошипел командир взвода, повернулся к крыльцу и громко сказал: – Никто не стрелял. Машина мимо проезжала, у нее колесо лопнуло.

– Э, какое колесо? Ты нас, наверное, за дурачков считаешь? – закричали охранники. – Ты что, думаешь, что мы звук выстрела от колеса не отличим? Это кто такой рядом с тобой стоит? Террорист? Его из Москвы прислали? Отвечай сейчас же, или мы подмогу вызовем, весь город на уши поставим!

Командир взвода ничего не успел ответить. Со стороны площади Советов на пятачок перед театром оперетты влетел «уазик» командира батальона ППС. С первого взгляда оценив обстановку, Стародумов принял единственно правильное решение – сгреб Оленева в охапку и увез в городское УВД, под защиту родных стен. Охранники Хасбулатова повозмущались еще немного и закрылись в здании. По телефону они доложили о происшествии начальнику охраны, тот выехал из гостиницы на место происшествия, прошелся вокруг здания и уехал назад. Разбуженный среди ночи Хасбулатов выслушал доклад начальника охраны, подумал и сделал вывод:

– Это люди Ельцина нас провоцируют на ответные действия. Мы на мелкие провокации поддаваться не будем, сделаем вид, что ничего не произошло. Ельцин должен понять, что в Сибири народ за нас, за Верховный Совет, а не за него, узурпатора.

На рассвете командир взвода нашел на обочине дороги отстрелянную гильзу и зашвырнул ее через дорогу в сугроб. Оставлять вещественное доказательство при себе он не рискнул – вдруг чекисты нагрянут, обыск учинят, объясняйся потом, откуда гильза в кармане взялась.

Дежурный по городскому УВД, узнав о происшествии, вызвал начальника управления. Приехав на работу, Роман Георгиевич устроил Оленеву грандиозную выволочку.

– Ты специально у театра оперетты пострелять решил? – кричал он на поникшего оперуполномоченного. – Скажи спасибо, что охрана Хасбулатова по тебе огонь не открыла. Изрешетили бы тебя, как дуршлаг, и доложили бы Руслану Имрановичу, что уничтожили опасного террориста.

– Я не знал, что к нам Хасбулатов приехал, – оправдывался Оленев. – Честное слово, не знал.

– Признавайся, зачем ты стрелял? – потребовал Самойлов. – Покуражиться решил, смелость свою показать?

– Роман Георгиевич, – взмолился Оленев, – я не виноват! Я же не знал, что к нам московская делегация приехала. Шел мимо и выстрелил… от избытка чувств. Я с такой девушкой познакомился, что мне хотелось всему свету рассказать, какая она классная.

Самойлов разом успокоился и повеселел. Чужая глупость иногда настраивает на миролюбивый лад.

– Как мне тебя наказать? – спросил он Оленева. – Выбирай: выговор или строгий выговор?

– Выговор, конечно, – пробормотал оперуполномоченный. – За один-единственный выстрел в воздух строгий выговор – это много. Да и не хотел я на неприятности нарываться. Просто так получилось: он приехал, я пришел, и мы столкнулись там, где не надо. Сидел бы он в своей Москве, пререкался с президентом, над депутатами прикалывался. Они каждый день по телевизору такую чушь несут, что непонятно, откуда репортаж ведут: из парламента или психбольницы.

– Не твое дело народных избранников критиковать, – засмеялся Самойлов. – Тем более что ты им – брат родной. Они в словоблудии соревнуются, ты – перед театром оперетты стреляешь. Интересно, если бы ты пальнул перед зданием Верховного Совета, они бы твою шутку оценили или упекли бы тебя на лесоповал лет на десять?

Роман Георгиевич нажал кнопку прямой связи с дежурной частью, вызвал начальника смены.

Старший оперативный дежурный появился так быстро, словно ожидал вызова за дверью, а не двумя этажами ниже.

– Сергей Дмитриевич, – обратился к нему Самойлов, – оперуполномоченный Оленев вчера пренебрег правилами безопасности при чистке оружия в оружейной комнате и допустил случайный выстрел. Не дожидаясь утра, подготовьте рапорт о происшествии, поищите гильзу. Я думаю, она под стеллажи с оружием закатилась.

– Все сделаем, Роман Георгиевич! – заверил дежурный.

– Оленев, – продолжил Самойлов, – иди в дежурную часть, напиши объяснение об утрате патрона и до утра оставайся в управлении. Мало ли что может случиться!

В дежурной части Сергей Дмитриевич отобрал пистолет у Оленева, выстрелил из него в пулеуловитель, подобрал с пола пустую гильзу и приобщил ее к рапорту. На место отстрелянного боеприпаса вложил свой неучтенный патрон. Утром Самойлов ознакомился с рапортом дежурного и наложил на него резолюцию: «В приказ по личному составу. За проявленную халатность при обращении со служебным оружием Оленеву – выговор».

На этом забавное ночное происшествие закончилось, не причинив никому особого вреда. Последствия необдуманного поступка Оленева наступят через месяц, в январе.

2

В связи с приездом московской делегации суббота была объявлена в городском УВД рабочим днем, но работать в свой законный выходной день никто из сотрудников милиции не собирался. Сразу же после развода оперативники и следователи собрались в кабинете Воронова – обсудить ночные приключения Оленева.

– Повезло тебе, Валера, – высказал общее мнение Владимир Бериев. – Роман Георгиевич пока пребывает в благодушном настроении. В январе его утвердят в должности, и он начнет гайки закручивать, за каждый патрон отчет требовать.

– Мужики, пива ни у кого нет? – жалобно простонал Оленев. – Колосники горят, спасу нет. Вчера ночью все нормально было, а сегодня с утра сушняк душит.

– Ты, хасбулатовский стрелок, о спиртном даже не думай! – сказал Ефремов. – Начнутся разборки, дернут на ковер, а от тебя перегаром за версту нести будет. Чтобы в норму прийти, попей крепкого горячего чая. Крепкий сладкий чай – лучшее средство от алкогольного отравления.

– Я выпил-то вчера совсем ничего, так, за компанию пару рюмок пропустил, а сегодня трясет всего и ломает, как алкоголика. Это все стресс, а его чаем не снимешь! – объяснил свое состояние Оленев. – Глоток пива сделаю, хуже не будет.

– По этой дороге Хасбулатов на завод «Строймаш» поедет? – перебил страждущего товарища оперуполномоченный Киселев. – Между институтом и швейным училищем проспект как на ладони.

Мужики заинтересовались, подошли к окну.

– Если из гранатомета шарахнуть, как раз в его машину попадешь, – со знанием дела сказал Бериев.

– Ты что, с катушек съехал? – набросился на него Никифоров. – Как ты из гранатомета в закрытом помещении стрелять будешь? Куда у тебя струя от ракеты пойдет? В стену за твоей спиной?

– Что ты мне прописные истины талдычишь? – набычился Бериев. – Я в армии из гранатомета стрелял и знаю, какая у него струя и в какую сторону она пойдет. Перед тем как стрелять, надо окно и дверь открыть, тогда никаких помех не будет.

– Из РПГ в лимузин не попадешь, – оценив расстояние до проспекта, сказал Ефремов. – Перед проездом кортежа Хасбулатова проспект перекроют. Его автомобиль будет мчаться на скорости километров сто, не меньше. Ты даже прицелиться не успеешь.

– Наводчика надо на улицу послать, – предложил кто-то из оперов, – он отмашку даст, и можно будет на опережение стрелять.

У окна начался спор: можно ли попасть из гранатомета в автомобиль, если он появится между домами всего на пару секунд? Большинство спорщиков склонялось к мнению, что по движущейся мишени прицельно не выстрелить.

«Знал бы Хасбулатов, какие вопросы в городской милиции обсуждают, – подумал Лаптев. – Вот бы он подивился! А еще забавнее было бы, если бы сейчас с гранатометом в руках вошел Самойлов и сказал, что надо шарахнуть по автомобилю Хасбулатова. Все бы сразу же нашли сто причин, лишь бы стрелять не заставили. Бериев первым бы сказал, что РПГ в первый раз в глаза видит и не представляет, с какой стороны в него гранату вставляют».

Дверь в кабинет распахнулась, и вошел замполит управления, но без гранатомета, с ежедневником под мышкой.

– Вот вы где все собрались! – весело сказал он. – И ты, герой дня, тоже здесь? Как головка-то, не побаливает? Руки с перепоя не трясутся?

– Ничего у меня не болит, – пробурчал в ответ Оленев.

– Александр Евгеньевич, – Ефремов встал, прикрыв собой Оленева, – ответьте мне на один животрепещущий вопрос: в честь чего сегодня рабочий день объявили?

– Ты разве не знаешь? – «удивился» замполит. – К нам с рабочим визитом Хасбулатов приехал.

– Вот и я про то! К нам приехал председатель парламента, а мы сидим на работе, словно он не государственный деятель, а глава бандитской шайки. Чего мы от его визита ждем? Погромов, что ли? Я понимаю, когда на праздник усиление объявляют. В праздник люди пьют, воруют, режут друг друга, но приезд Хасбулатова не праздник. Рюмку за его здоровье никто не поднимет, так чего мы ждем?

– Не занимайся демагогией! – одернул Ефремова замполит. – Не мне и не тебе решать, когда и по какому поводу объявлять усиление.

– Во сколько Хасбулатов в театре оперетты выступление закончит? – спросил Лаптев.

Замполит обрадовался перемене разговора и пояснил:

– В час дня Руслан Имранович закончит встречу с активом области и поедет на завод «Строймаш». Там он встретится с коллективом предприятия, пообедает в ресторане «Сибирь» и вылетит в Томск. Часов в пять он должен быть в аэропорту.

– У нас же нет прямого рейса до Томска? – не подумав, спросил стажер Тягур. – На чем он полетит?

– Володя, ты, ей-богу, как дитя малое! – засмеялись мужики. – У Хасбулатова собственный самолет «Ту-154», а ты его захотел на регулярном рейсе отправить?

– До особого распоряжения всем быть на месте, – напомнил замполит и вышел.

– Наш Руслан Имранович как царь путешествует, – посмотрев вслед замполиту, сказал Бериев. – У Николая II собственный поезд был, у Хасбулатова – самолет.

– О, про царя! – встрепенулся Воронов. – Расскажу вам почтенный случай, который в один миг изменил мое отношение к Николаю II.

Мужики замолкли, расселись кто куда. Воронов был отменный рассказчик, и истории с ним приключались – заслушаешься. Одна байка об отмене собственной свадьбы чего стоила!

– В прошлом году, – начал Воронов, – в мае, пришла разнарядка – отправить одного следователя на курсы повышения квалификации в Свердловский юридический институт. Коллеги как узнали об учебе, так тут же каждый нашел сто причин, лишь бы не ехать. У всех, как по команде, жены заболели, дети захворали, престарелым родителям некому помочь картошку высаживать. Я тоже решил отмазаться и говорю: «Меня на учебу отправлять смысла нет. Я только в прошлом году диплом получил и еще ничего забыть не успел». Самойлов выслушал всех и отправил на учебу меня. Говорит: «У тебя детей нет, картошку сажать не надо, так что ты – наш единственный кандидат». Делать нечего – я взял под козырек, сложил вещи в сумку и поехал на Урал. В институте я пару раз сходил на занятия, понял, что ничему они меня не научат, и стал целыми днями слоняться по городу. Если кто не был в Свердловске, то в двух словах опишу его: огромный красивый город, основной вид транспорта – трамваи. Итак, погожим весенним деньком занес меня черт на улицу Свердлова. Иду, смотрю – на обочине площадка выровнена, огромный деревянный крест стоит, хоругви висят, стенды с книгами и иконами выставлены, а напротив них, на пятиэтажном доме, по всему фронтону растяжка «Слава ленинской политике международных отношений!». Я в задумчивости вытащил сигарету из пачки и зашел на эту площадку. На ней – никого, только около креста сидят пять здоровенных бородатых мужиков в косоворотках и сапогах. На одном из них форма не то железнодорожника, не то казака, но с двуглавым орлом вместо кокарды. На специальной подставке стоит двухкассетный магнитофон, из которого доносится заунывная музыка. Я подошел к стенду, читаю: «На этом месте был Ипатьевский дом». Дальше я ничего прочитать не успел. Ко мне сзади подошел мужик в форме и говорит: «Не курите на месте гибели императора!» Я показал ему незажженную сигарету: «Я не курю!» Мужик этот оскалился и как забасит: «Не кощунствуйте на святом месте!» Краем глаза я вижу, что остальные бородачи смотрят в нашу сторону и кулаки потирают – приготовились меня уму-разуму учить. Я не стал спорить и ушел. Напомню вам – был май 1991 года. Советская власть еще не рухнула, а монархисты уже воспряли и хотели мне ни за что ни про что все косточки переломать. А я-то им, бородачам, ничего плохого не сделал и память императора не оскорблял. Теперь суть! Не успел я перейти на другую сторону дороги, как мое отношение к монархии кардинально изменилось. Если до встречи с монархистами я относился к Николаю II нейтрально, то тут я стал презирать его и всех его последователей в косоворотках. Прошло больше года, но я своего мнения не изменил и не изменю никогда и ни за что! Скажу больше: если завтра портрет Николая II установят в фойе и заставят при входе кланяться ему в пояс…

Закончить Воронов не успел. Дверь кабинета распахнулась, и вновь вошел замполит.

– О, коллеги, вы еще не разошлись! – сказал он. – Тем лучше – не надо будет по кабинетам ходить, каждому объявлять. Коллеги, к концу следующей недели надо будет сдать по десять рублей на издание книги «История Дома Романовых».

– Ворон, – завопили мужики, – накаркал, сволочь! Кто тебя заставлял про царя рассказывать? Про женщин, что ли, тем мало?

– Ничего не понимаю, – озадачился замполит. – При чем тут Воронов? Что случилось-то?

– Александр Евгеньевич, – как школьник на уроке, поднял руку Бериев. – Воронов говорит, что после Нового года в фойе УВД портрет Дзержинского снимут и на его место установят ростовой портрет Николая II. И еще он говорит, что при входе в здание надо будет портрету императора честь отдавать, как высшему военачальнику.

– Я такой новости не слышал, но если портрет царя установят, то не удивлюсь, – сказал замполит. – Нынче императорская атрибутика в большом уважении, того и гляди кокарды со звездочками на двуглавых орлов поменяют.

Из-за стола поднялся Ефремов, вышел на середину кабинета.

– Александр Евгеньевич, позвольте мне задать один вопрос.

Замполит почувствовал ловушку, но отказаться отвечать на вопрос он не мог – должность не позволяла.

– Сколько я себя помню, – продолжил Ефремов, – в школе, в вузе мне ежедневно внушали, что Николай II – это кровавый тиран. По его приказу 9 января 1905 года расстреляли мирную демонстрацию рабочих. У нас в городе есть улица «1905 года» и есть улица «9 января». Что же получается? После запрета КПСС Николай II перестал быть Николаем Кровавым, но улица «9 января» осталась. Это же двоемыслие какое-то. Невозможно одновременно одного и того же человека считать благодетелем общества и безжалостным убийцей ни в чем не повинных людей.

– Ну что же, отвечу по порядку, – замполит одним пальцем поправил очки, переложил ежедневник под другую руку. – Победители всегда переписывают историю. В августе 1991 года к власти пришли капиталисты, для которых Николай II – прогрессивный государственный деятель, коварно убитый уральскими чекистами. Вполне естественно, что капиталисты будут возвеличивать своих кумиров и всячески поносить политических оппонентов, их идеологию и символы. Теперь о названиях улиц. Нет никакого смысла менять таблички на домах. Пройдет двадцать лет, и все забудут, какие события происходили 9 января 1905 года.

– Я не забуду, – заверил Ефремов. – Через двадцать лет я еще в старческий маразм не впаду.

– Согласен. Ты не забудешь, я буду помнить, а наши дети и внуки уже будут смутно представлять, что означает эта дата. Не верите? Сейчас докажу. В первые годы советской власти День Парижской коммуны был государственным праздником, выходным днем. Когда отмечался День Парижской коммуны, кто-нибудь знает?

– Я знаю, – поднял руку Тягур. – У меня 18 марта день рождения.

– То-то! – подвел итог замполит. – Пришла новая власть, нечего возмущаться, что за наш счет книжки о царях будут издавать.

Примерно через час все разошлись. В кабинете остались только Воронов и Ефремов.

– Ворон, – сказал Ефремов, – мне надо с тобой поговорить по одному щекотливому делу. Приходи завтра в гости. Бутылочку разопьем, о жизни потолкуем.

– Лады! Часам к двенадцати приду.

3

Римма Витальевна Козодоева позвонила Ефремову 10 декабря, в четверг.

– Игорь Павлович, нам надо встретиться по очень важному делу.

Звонок от матери Сергея Козодоева был настолько неожиданным, что в первые секунды Игорь растерялся и не знал, что ответить: согласиться на встречу или отказаться.

«Какого черта ей от меня надо? – промелькнула быстрая, как пуля, мысль. – Наверное, хочет за кого-то из знакомых похлопотать – права восстановить или договориться, чтобы из медвытрезвителя на работу сообщение не посылали».

– Одну секунду, Римма Витальевна…

Ефремов, как в ускоренной киносъемке, прокрутил все события, связанные с Козодоевой, и принял решение. Единственно правильное решение в этой ситуации – не спешить.

– Алло, алло, Римма Витальевна! – словно спохватившись, продолжил он. – Прошу прощения, ежедневник не мог сразу найти… Так, что у меня на следующую неделю? О, вот «окно» есть! У меня будет возможность накоротке переговорить с вами на следующей неделе, в пятницу.

– Игорь Павлович, дело срочное… – стала упрашивать Козодоева.

Но Ефремов был непреклонен.

– Римма Витальевна! Поймите меня правильно. Я бы рад прямо сейчас все бросить и встретиться с вами, но дела! Конец года, начальство за глотку держит, проценты трясет. А где я их возьму, эти проклятые проценты? Я уже забыл, когда с работы раньше десяти вечера уходил…

Положив трубку, Игорь закурил, подошел к окну, открыл форточку. Холодный морозный воздух вторгся в прокуренный кабинет. Слои табачного дыма вздрогнули и потянулись наружу.

«Что у нее могло случиться? – подумал Ефремов. – Судя по голосу, Козодоева на взводе, на грани отчаяния, и ее звонок – крик о помощи. Но как ни крути, я ей не друг и даже не приятель. Скорее наоборот – враг: я хотел посадить ее сына и разрушил ее семью».

За окном повалил снег, в кабинете посвежело. Игорь оставил форточку открытой, сел за стол, достал ежедневник, нашел наспех сделанную запись за второе ноября: «Сергей Козодоев – арест!»

Память человека состоит из пластов последовательных событий. Новые пласты беспрерывно наслаиваются на старые. Чтобы вспомнить весь пласт разом, нужно найти ключевое событие. В истории с Риммой Витальевной таким событием было не задержание ее сына в головном офисе СГТС, а визит Ефремова в особняк Козодоевых.

«Расколол я ее тогда классно! – припомнил Ефремов. – В одно касание спесь и гонор сбил. Потом пришла ее дочка, раскрашенная и размалеванная, как проститутка. Дочку зовут Оксана. Она прожженная стерва, но внешне привлекательная и интересная. С дочкой можно было бы замутить, да средства не позволяют».

Игорь достал кошелек, заглянул внутрь.

«До зарплаты еще десять дней, а я уже на подсосе – ни рубля лишнего нет. Истратить на Оксану резервную тысячу? Позвать ее в ресторан, то, се… Черт возьми, ужин на двоих в ресторане сейчас во сколько обойдется? Проклятая инфляция! Каждый день новые цены. Что вчера стоило червонец, сегодня за сотку не купишь. И не факт, что зарплату вовремя дадут, а не задержат на месяц-другой. Кто-то из классиков марксизма-ленинизма сказал, что государство – это войско, полиция, суд. После августовского путча войско распустили, полицию загнали в нищету, суд никогда в России в авторитете не был. Отсюда мораль – государство у нас стало понятием условным. Оно вроде бы есть, но какое-то ненастоящее, бутафорское».

К каждому делу, даже самому незначительному, Ефремов готовился основательно, не пропуская ни одной мелочи.

«Перед встречей с Козодоевой я должен быть готов к любому повороту событий. Если разговор меня не заинтересует, то я откланяюсь и уйду. А если тема будет интересной, то мне понадобится дополнительная информация для предметного продолжения разговора. Для начала мне нужно выяснить, каково финансовое и общественное положение Риммы Витальевны в данный момент».

На другой день Ефремов зашел по служебным делам к начальнику городского отдела БЭП Евгению Сидорову. Решив рабочие вопросы, Игорь завел речь о семье Козодоевых.

– Кем конкретно из Козодоевых ты заинтересовался? – с подозрением спросил Сидоров. – История с Сергеем закончилась, отец его при смерти лежит, мать в отчаянии волосы на себе рвет, сестра по кабакам шляется, приключения на одно место ищет… Игорь, колись, на кого из них ты зуб точишь?

– У меня есть кое-какая оперативная информация на Сергея, и я хочу понять, стоит начинать его разработку или нет.

– Про Сергея можешь забыть. – Сидоров встал, закрыл кабинет на ключ. – Рюмочку коньяка примешь?

– Не откажусь.

«Сухой закон» и политика насильственной трезвости сыграли с их авторами жестокую шутку. Пока спиртное было под запретом, в милиции к нему не прикасались, но как только по стране прокатилась волна вседозволенности – распивать горячительные напитки на рабочем месте стало обычным явлением. В декабре 1992 года, несмотря на задержки зарплаты и общее обнищание населения, к обеду уже половина оперативного состава находилась под хмельком, а к вечеру многие напивались так, что оставались ночевать в кабинетах или с трудом доползали до дома.

Разлив коньяк по рюмкам, Сидоров достал шоколадку «Сказки Пушкина» и пустую пачку из-под сигарет «БТ».

– Пока есть время, расскажу тебе сагу о семье Козодоевых, – начал начальник ОБЭП. – Вот эта пачка «БТ» – совместное советско-германское предприятие «Орион», которое занимается поставками оборудования для газовой промышленности. А это – основные средства «Ориона».

Сидоров достал из другой пачки три сигареты, поместил их в «БТ», жестом предложил выпить. Игорь поднял рюмку, одним глотком опрокинул в себя коньяк, отломил дольку шоколадки, попробовал. Шоколад оказался настоящим, без сои и крахмала.

«В советское время шоколадку изготовили, – отметил Ефремов. – Только где они были при советской власти, эти „Сказки Пушкина“? На каких складах их от народа прятали?»

– Все средства «Ориона» принадлежали или немецкой фирме, или советскому нефтегазовому комплексу, то есть государству, – продолжил Сидоров. – С самого первого дня деятельности «Ориона» Владимир Семенович Козодоев был его директором, но не владельцем. В 1991 году он смекнул, что до распада СССР осталось совсем немного, и подготовил хитроумный вариант по выводу основных средств из государственной собственности в фирму, подконтрольную лично ему. Козодоев-старший летом прошлого года основывает СГТС – «Сибгазтранссервис», фирму, собственниками которой стали он, его жена и сын. Как только Ельцин захватил власть, так тут же Козодоев перевел все средства «Ориона» в СГТС и оставил немецких партнеров с носом. Как он оправдался перед государственными структурами за такое неприкрытое мошенничество, история умалчивает, но афера с перебросом капиталов и средств ему удалась на все сто процентов.

Начальник ОБЭП достал сигареты из пачки «БТ-Орион» и вернул их в свою пачку, наглядно показав, как в «Орионе» появились средства и как они ушли.

– Немцы не потребовали свою долю назад? – спросил Ефремов.

– Потребовали, и Козодоев вернул им «Орион» со всеми потрохами. Вот так, – Сидоров подтолкнул к Ефремову пустую пачку «БТ». – Кури, дорогой друг, наслаждайся! На дне пачки остались крошки табака, а куда делись наши общие сигареты, у меня не спрашивай. Договоры-то ты заключал с советской фирмой, а советская власть испарилась, и спрашивать, куда делись деньги, не с кого.

– Ловко придумано, – оценил Ефремов. – Что дальше?

– Где-то летом этого года стало понятно, что «Газпром» поглотит мелкие фирмы, обслуживающие газовую промышленность. Поглощение будет происходить путем выкупа активов. Грубо говоря, за пачку сигарет стоимостью сто рублей тебе предложат рубль, а если ты заартачишься, то силой отберут, а тебя самого посадят по надуманному обвинению. Чтобы не лишиться всего нажитого, Владимир Козодоев решил вывести капиталы по проверенной схеме: недвижимое имущество продать, деньги перебросить на счета вновь образованных фирм, не связанных с газовой отраслью. Он уже начал движение капитала, но тут вмешался ты, посадил его любимого сына. Сын, как ты помнишь, заместитель Козодоева-старшего в СГТС и совладелец предприятия. От навалившихся невзгод Владимир Семенович впал в кому и сейчас лежит в областной больнице, готовится к переходу в мир иной. Сколько он пробудет в бессознательном состоянии, врачи не знают. Может завтра богу душу отдать, а может еще год-полтора протянуть.

– Сейчас СГТС сын руководит?

– О, тут начинается самое интересное! Сергей Козодоев вдребезги разругался с матерью и решил оставить ее с голым задом: без средств, без активов, без перспектив на будущее.

– Но-но! – запротестовал Ефремов. – Так уж и без средств. Я был у них дома. Там один коттедж чего стоит.

– Игорь, коттедж в загородной зоне – это для тебя предел мечтаний, а для Риммы Козодоевой – конура, временное жилище. Она могла бы владеть дворцом на Кипре, а останется в промозглой Сибири.

– Сергей пойдет по проторенной дорожке?

– Конечно! Зачем выдумывать новые схемы, если старые работают? Недели две назад Сергей приступил к осуществлению плана Владимира Семеновича, но с одной небольшой оговоркой – все активы будут выведены на подконтрольные ему, а не отцу фирмы. Через полгода он закончит переброску капиталов и умотает куда-нибудь в Германию или в Лондон, а мамашу с сестрой оставит здесь – вздыхать у разбитого корыта.

– У меня есть информация, что он по-прежнему ведет разгульный образ жизни, – неуверенно сказал Ефремов. Ему нужно было создать у собеседника впечатление, что он интересуется Сергеем Козодоевым в служебных целях, а не из личной заинтересованности.

– Ерунда! – не задумываясь, ответил Сидоров. – Нынче Козодоев-младший весь в делах. Работа-дом-работа. В ресторанах уже забыли, как он выглядит, а бывших дружков к нему охрана не подпускает.

– Он же такой гуляка был, ни одной юбки мимо не пропускал, в приемной целый гарем содержал.

– Все в прошлом! Теперь у Сергея одна женщина – вьетнамка Маша.

– Кто такая? Откуда взялась? – удивился Ефремов. – Чего это Сергея на вьетнамок потянуло?

– Как мне шепнул надежный человек, Козодоев попросил у Ханойского Джо круглосуточную охрану. Джо выделил ему людей, а чтобы Серега по ночам не скучал, направил к нему молоденькую полукровку. Отец у этой Маши – европеец, так что она выглядит очень даже ничего. К тому же Маша мастерица на все руки: у нее черный пояс по карате, говорит на трех европейских языках, хорошо готовит и в кровати, наверное, не лежит как бревно. Козодоев за ней как за каменной стеной.

– Как, ты говоришь, ее зовут? Маша? А по-вьетнамски как?

– Ми. В переводе с вьетнамского – красивая. Но все зовут ее Машей.

– Чем ее настоящее имя не устраивает?

– Ты о чем, Игорь? Что за имя такое – Ми? Вертолет, что ли? Представь бытовую сценку: она приготовила невкусный ужин, и ты ее отчитываешь: «Машка, ты что за фигню сварила?» Если ее будут звать Ми, то что получится? «Мишка, ты что сварил?» Как ни крути, для русского уха имя Маша и приятнее, и понятней. Маша эта, кстати, каждый день с охранником на рынок ездит, продукты покупает. Сергей нынче питается как молодой американский аристократ: все продукты свежие, экологически чистые. Спиртное ему доставляют из валютного магазина, сигареты он покупает там же, по три доллара за пачку.

– Три доллара! – воскликнул Ефремов. – Я на эти деньги до конца недели протяну, а он за день их в дым превращает? Что говорить, красиво жить не запретишь. Спасибо, Женя, за угощение и за консультацию. Не буду я Козодоева в разработку отдавать, спишу материал как не нашедший подтверждения.

– Давай еще по одной! – предложил Сидоров. – Коньячок-то настоящий, советский! Пей хоть стаканами – не отравишься.

Ефремов выпил, похвалил коньяк и попросил достать бутылку такого же.

– Водки заводской могу бутылку достать, а коньяк не обещаю. Нынче советское спиртное в большом дефиците.

Вернувшись к себе, Ефремов дал поручение на установление наружного наблюдения за дочерью Риммы Витальевны. В мотивировочной части задания он написал: «Фигурантка оперативной проверки подозревается в скупке краденого и распространении наркотиков».

«По поведению дочери я попытаюсь понять, так ли плохи дела у Риммы Витальевны или она только прикидывается. Я бы с большим удовольствием за ней пустил слежку, но не могу! Не дай бог, разведчики зафиксируют мою встречу с ней, ввек потом не оправдаюсь».

Ефремов еще раз вспомнил мимолетную встречу с Оксаной Козодоевой.

«Как у нее глаза сверкнули, когда она поняла, что у меня под пиджаком пистолет! Женщины падки на дерзких вооруженных мужчин, хоть на сыщиков, хоть на бандитов… Проклятое двоемыслие! Научил же Лаптев словечку. Я теперь во всем, даже в себе, ищу двоемыслие. Спрашивается, на кой черт мне Оксана, если я не знаю, о чем с ее мамашей разговор пойдет? На будущее хочу полянку застолбить? К черту! Хватит самоедством заниматься. Дал поручение, значит, так надо было».

В пятницу, в день перед встречей с Риммой Витальевной, Ефремов получил первый отчет.

«Объект взят под наблюдение в 9.00 17 декабря 1992 года. До 18.00 объект находился дома. В 18.05 на такси выехал в город, где в ресторане „Солнечный“ встретился с неизвестными мужчинами (Н-1 и Н-2, личности не устанавливались, так как соответствующего задания не было). Во время встречи объект, Н-1 и Н-2 пили кофе, спиртное не заказывали. За столик расплачивался Н-2. В 20.00 объект и мужчины покинули ресторан и разъехались на разных автомобилях. Н-1 и Н-2 уехали в сторону центра города на „БМВ“, принадлежащем Н-1. Объект уехал от ресторана на случайно выбранном автомобиле („частнике“). Водителю присвоен номер Н-3. В случае необходимости личность его будет установлена по областной базе ГАИ. С 20.20 до 23.00 объект находился в кафе „Лас-Вегас“ за столиком с подругой Л (личность установлена). За вечер к их столику подсаживались мужчины. В первый раз – Н-4, Н-5, во второй – Н-6 и Н-7. Судя по поведению объекта, встречи с мужчинами носили деловой характер. Наш сотрудник дважды проходил мимо объекта и услышал следующие обрывки разговоров.

Объект: „Так всегда! Стоит попасть в затруднительную ситуацию, как друзья тут же испаряются“.

Н-5: „Друзья остались в прошлом. Сейчас есть только деловые партнеры“.

Второй разговор:

Объект: „Он еще не весь город под себя подмял“.

Н-6: „СГТС в его руках“.

После встреч с Н-4, 5, 6, 7 за столик к объекту подсел мужчина. Личность его установлена – Николай Долгополовский, заместитель директора банка „Востокэнергопром“. Перед закрытием кафе Долгополовский рассчитался за девушек и увез их на личном автомобиле „Тойота“. Объект наблюдения он высадил около дома в коттеджном поселке, а „Л“ увез в гостиницу „Сибирь“, где пробыл с ней до 03 часов ночи 18.12.92 г.».

Ефремов отложил сводку, понимающе улыбнулся.

«Ребятки устали следить за Оксаной и в конце рабочего дня решили поразвлечься, посмотреть, куда ее подругу повезет немолодой банкир».

Игорь раскрыл конверт с пачкой фотографий. Мужчин и подругу Оксаны он рассматривать не стал – они были случайными персонажами, не представляющими интереса.

«Оксана все в такой же боевой раскраске, размалевана, как бродвейская проститутка, а лицо у нее серьезное. Она не для развлечений с мужчинами встречалась… Оксана в ресторане и кафе зондировала почву, искала союзников для борьбы с братом, но ей все отказали. Немудрено! Сергей нынче в силе, папашин капитал на него днем и ночью работает. Ну что же, посмотрим, что Римма Витальевна предложит».

Ефремов и Козодоева встретились в уютном кафе на тихой улочке рядом с кинотеатром «Октябрь».

– Я хочу, чтобы вы посадили моего сына, – без обиняков сказала Козодоева. – Мне необходимо, чтобы этот подонок оказался в тюрьме и провел там не менее полугода. Цена вопроса – десять тысяч долларов США… Вы возьметесь за такую работу?

– Мне надо подумать, – уклончиво ответил Ефремов и назначил следующую встречу на понедельник.

В субботу Игорь пригласил в гости Виктора Воронова.

«Ворон – самый умный из всех следователей в управлении. Никто не может сравниться с ним в умении находить юридически точный и правильный выход из самых запутанных и безнадежных ситуаций. Как специалист Ворон вне конкуренции. Все следователи работают за зарплату и выслугу, за пенсию в сорок пять лет, а он расследует уголовные дела из любви к искусству. Если я найду к нему подход, то Ворон с легкостью расскажет, как посадить Козодоева. Если нет – то пошлет меня куда подальше, а я – пошлю Римму Витальевну. Самому мне паутину сплести не удастся, на какой-нибудь мелочи погорю».

4

В воскресенье Ефремов встречал гостя по-барски. На стол он выставил запеченную в духовке курицу, отварную картошку, мисочку оливок, порезанные соленые огурцы, приправленные майонезом, сало с чесноком, свежий хлеб.

– Игорь, да ты, оказывается, кудесник! – удивился Воронов. – Я к духовке подходить боюсь, а ты курочку в ней запекаешь!

– Не говори ерунды, – поморщился Ефремов. – Мои кулинарные познания не простираются дальше яичницы. Курицу купил я, а приготовила соседка. Оливки Сидоров подогнал. Огурцы и сало родители дали. У меня в принципе пельмени магазинные в холодильнике есть. Могу приготовить.

– Спасибо, не надо! – отказался гость. – В эти пельмени и при советской власти черт знает что добавляли, а сейчас наверняка фарш из отходов мясного производства делают.

Ефремов вынул из холодильника бутылку запотевшей «Пшеничной».

– Полюбуйся на этикетку! – похвалился он. – Советский продукт, последние слезы времен застоя. Можно без закуски пить – желудок не испортишь.

Пока хозяин разливал по рюмкам, Воронов поделился своими наблюдениями о продаже спиртного в городе.

– От дома до остановки я насчитал три винно-водочных магазина и два пивных ларька. По дороге к тебе встретился киоск по продаже разливного вина. Представь, лет бы пять назад стоял ларек с разливным вином – вот бы очередь у него выстроилась! Похлеще, чем в Мавзолей в день рождения Ленина.

– В этом киоске продают откровенную бурду: виноградный сок, разбавленный техническим этиловым спиртом. Советский «Солнцедар» по сравнению с этим вином – напиток богов, нектар!

– О, о спирте! – оживился гость. – Во всех ларьках продают спирт «Роял», самый популярный спиртной напиток. Когда я смотрю на него, то все время думаю, что если НАТО надумает с нами воевать, то обойдется без применения ядерных ракет и ковровых бомбардировок промышленных центров. Пугало времен холодной войны – бомбардировщик «Б-52» американцам пора сдавать в утиль. Атомные подводные ракетоносцы – туда же! Для покорения современной России достаточно отравить спирт «Роял», и полстраны в ауте валяться будет. Если так и дальше дело пойдет, то не НАТО, а мы сами себя в угол загоним и сдадимся американцам без боя.

– Уже сдались. Политически независимое, самодостаточное государство никогда не согласится принимать гуманитарную помощь от своих вчерашних врагов.

– Это ты про «ножки Буша»? Говорят, их в Америке запрещено продавать. В этих окорочках столько антибиотиков напихано, что в аптеку ходить не надо. Съел пару окорочков – и здоров!

Ефремов поднял рюмку.

– За что выпьем? – спросил он.

– За нас, за ментов! Мы при любой власти без работы не останемся.

После первой рюмки мужчины поели, выпили еще по одной. Настало время поговорить о деле.

– Слушал я тебя в прошлый раз, – начал Ефремов, – и вспомнил, как мы с тобой у Козодоева были, как он с нами через губу разговаривал. Ворон, признайся, у тебя не было ощущения, что он ждал, когда мы на колени встанем и к его столу на четвереньках поползем? У меня было. Клянусь, я бы его, мерзавца, прямо там растерзал, да ты не дал.

Ефремов с сожалением вздохнул, посмотрел в окно и продолжил, не глядя на собеседника:

– В советских фильмах белогвардейцы всегда аккуратно и чисто одеты, гимнастерки отутюжены, сапоги начищены. Разговаривают вежливо, без матов. Спрашивается: почему они проиграли в Гражданскую войну? Как народ мог поменять стабильность и величие страны на иллюзорные обещания всеобщего равенства и братства? Равенство – это миф. Не было никогда в человеческой истории равенства и не будет. Всегда были бедные и богатые и всегда будут. Так почему же народ пошел за большевиками, за комиссарами в потертых тужурках? А вот почему! Все белогвардейцы были славными парнями, но среди них водились сволочи типа Сергея Козодоева. Одного на тысячу хватит, чтобы народ возненавидел власть и правящий класс. Сережа-то Козодоев, когда был у папаши заместителем, собой ничего не представлял, а говорил с нами, как фараон с рабами. Имел бы он возможность – вызвал бы надсмотрщиков, и всыпали бы они нам с тобой по первое число, чтобы «его царское величество» зря не беспокоили. Вот такие-то дела, брат! Одна паршивая овца все стадо портит.

Ефремов посмотрел гостю в глаза и спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал:

– Ворон, я хочу посадить Козодоева-младшего.

– За что? – нисколько не удивившись, спросил гость. – За то, что с нами невежливо разговаривал, ядовитым перегаром на нас дышал? Ты, Игорь, не забывай, что уголовное дело по Козодоеву у меня в производстве было…

– Погоди! – перебил хозяин. – Виктор, ты согласен, что Козодоев – сволочь и преступник, чудом избежавший ответственности за убийство? Он после освобождения за ум не взялся. Он как презирал нас, так и презирает. Я хочу…

– Теперь ты погоди! – остановил Ефремова гость. – Ты красиво начал: монархисты, справедливость, преступник, избежавший возмездия. Только все это – не для меня. Я реалист. С юридической точки зрения Козодоев – не преступник. Срок давности привлечения его к уголовной ответственности прошел, значит, он перед законом чист. Эта тема закрыта. Но если тебе спать не дают попранные идеалы справедливости и добра, то возьми пистолет, приди поздним вечером к Козодоеву домой и перестреляй его и всю его охрану. Если подойдешь к делу с умом, то процентов пятьдесят, что тебя не разоблачат. Сам же сказал, что Козодоев – сволочь и ублюдок, а значит, и с раскрытием его убийства лоб расшибать никто не будет, все на разборки между конкурентами спишут.

Ефремов молча встал, вышел из кухни в комнату. Он предвидел такое развитие событий и подготовился к их продолжению.

– Посмотри, как она тебе? – Игорь положил перед гостем фотографию девушки в школьной форме.

– Ничего чувиха, – осторожно оценил гость. – Симпатичная.

– Десять лет назад, – начал издалека Ефремов, – эта девушка была моим агентом. Ее зовут Наташа Голубева. В декабре 1982 года она училась в десятом классе.

– Как ты ее смог завербовать? – удивился Воронов. – Несовершеннолетних же нельзя на связь ставить?

– Вербовка была неформальной, агентурное дело я не заводил, но Наташа добросовестно работала на меня. Со временем наши отношения переросли из деловых в личные, и я стал подумывать: а не жениться ли на ней? Как раз в это время, десять лет назад, вот эта квартира, где мы сейчас сидим, стала моей, но в ней ничего не было: ни мебели, ни вещей. Я занял денег, начал обставлять новое жилище. Когда квартира была готова к визиту Голубевой, она попалась мне с другим парнем, и наши отношения на том закончились.

– Грустная история, только при чем здесь Козодоев?

– Сергей Козодоев сидел за одной партой с Голубевой, и она убедила меня, что он не способен на убийство. Это раз. А теперь два: если бы Козодоев не убил любовника своей матери, то у меня было бы больше времени на девушку, и я бы обставил квартиру не в конце декабря, а гораздо раньше. Тогда, десять лет назад, я день и ночь пахал на раскрытии убийства Бурлакова, и с Голубевой мог встречаться от случая к случаю. Как ты думаешь, это веские основания, чтобы я навсегда возненавидел этого подонка?

– Игорь, так ты себя просто образцово вел в его кабинете! Подумать только, он тебе свадьбу расстроил, а ты ему даже в морду не дал.

Ефремов уловил иронию в словах коллеги, но и к этому обороту он был готов.

– Никто про мой облом, кроме тебя, не знает, – признался он. – Козодоев вообще не в курсе моих отношений с Голубевой. А с ней я расстался без скандала и выяснения отношений. Я предложил ей зайти ко мне в райотдел – забрать компрометирующие ее фотографии, но она не пришла. Фотки я сжег, о Голубевой забыл, но когда с Козодоевым столкнулся лоб в лоб, то разом про все вспомнил.

Воронов не поверил в историю о злом разлучнике Козодоеве, который к тому же не знал и даже не догадывался, что разрушил отношения между взрослым мужчиной и своей одноклассницей. Воронов не поверил Ефремову, но постановка вопроса ему понравилась.

«Мстить за поруганную любовь – дело благородное. Это не за хамское поведение человека в тюрьму упрятать, это чувства, патетика! Посмотрим, куда он дальше повернет».

Ефремов истолковал молчание гостя по-своему:

«Кажется, Ворон клюнул на наживку. Не зря я полгода назад фотографию у Голубевой из семейного альбома свистнул. Как чувствовал, что пригодится».

– Вот такая-то история, брат! – невесело сказал Ефремов, разливая водку. – Видел я Наташу Голубеву в одних трусиках, вусмерть пьяную, видел ее в одних колготках и бюстгальтере, а вот на полностью раздетую взглянуть не удалось. Козодоев помешал… Так ты поможешь мне или нет?

– Надо знать, что ты хочешь от меня. Я Козодоева убивать не собираюсь.

– Ворон, мне нужен совет. Просто совет, ни к чему не обязывающий. Я спрашиваю – ты оцениваешь ситуацию с юридической точки зрения и даешь совет, как бы я мог поступить, чтобы добиться нужного мне результата.

– Сразу оговорюсь: если ты надумал вернуться к событиям 1982 года, то забудь о них. Все, что десять лет назад сделал Козодоев, прошло и растворилось во времени. Даже если ты выяснишь, что он в том памятном для тебя декабре собственноручно прикончил с десяток любовников своей матери. Все быльем поросло, забыто и закрыто.

– Так ты согласен помочь?

– Я уже помогаю. Я только что отсек негодный путь и готов выслушать тебя дальше. Но для начала скажи, какими силами и средствами ты располагаешь и какой результат хочешь получить?

– Начнем с результата. Я хочу посадить Козодоева минимум на год, а еще лучше на много-много лет, чтобы он в зоне навсегда забыл о женщинах и развлечениях.

«Это заказ, – понял Воронов. – Игоря очень настойчиво попросили посадить Козодоева, временно вывести его из игры. Теперь попробуем узнать, кто заказчик».

– Кроме нашей организации, у тебя будут союзники?

– Надо подумать, – уклончиво ответил Ефремов.

– Игорь, или ты выкладываешь мне всю суть, или давай снова поговорим о монархистах, и я пойду. Я не могу впотьмах конструировать безупречные комбинации. Юриспруденция – наука точная, на ощупь обвинение не построишь.

– Мать Козодоева и его сестра на моей стороне, – не стал скрытничать Ефремов. – Других значимых игроков пока нет. Ворон, коли мы играем в открытую, скажи: его за изнасилование притянуть можно? Я до того, как обратиться к тебе, прокручивал несколько вариантов, и самым беспроигрышным мне кажется изнасилование. Мог же он свою сестру изнасиловать? Если надо, то она даст показания.

«На мамашу нажму, она поработает с Оксаной, и дочка даст на брата показания, какие нам потребуются», – мысленно дополнил Ефремов, но вслух о Римме Витальевне говорить не стал. Он не собирался посвящать коллегу во все тонкости дела.

– Ты не забыл общий курс уголовного права? – спросил Воронов. – Преступления бывают формальные и материальные. Изнасилование, на мой взгляд, ошибочно относится к формальным преступлениям, то есть к тем деяниям, которые не требуют изменения во внешнем мире. На практике все не так. Изнасилование должно подтверждаться материальными доказательствами или иметь косвенные доказательства, но своевременно заявленные. Я понятно объясняю? Либо у изнасилованной женщины есть следы насилия, либо изнасилования не было. Вариант: насильник мог запугать жертву и не оставить биологических следов, но тогда она должна заявить о преступлении тут же, непосредственно после его совершения. Если сестра заявит, что брат изнасиловал ее несколько лет или месяцев назад, то без медицинских документов такой номер не пройдет.

– Ты прав! – поразмыслив полсекунды, согласился Ефремов. – Если бы он изнасиловал сестру в школьные годы, в классе так в шестом-седьмом, то на первом же медосмотре этот факт выплыл бы наружу и заинтересовал врачей. Начались бы расспросы, и «шалости» брата вылезли бы наружу. При советской власти с половой неприкосновенностью было строго.

– Не забывай о субъекте преступления! Изнасиловать сестру или обманом лишить ее девственности мог кто угодно. Чтобы брат стал насильником, она должна была бы заявить об этом сразу же после изнасилования или после медицинского осмотра. Если факт разбирательства о начале половой жизни предполагаемой жертвы нигде не зафиксирован, то забудь о нем.

Ефремову было жалко расставаться с продуманной комбинацией. Он замолчал, пытаясь найти лазейку в законе, но Воронов опроверг все его варианты еще до того, как Игорь успел слово сказать.

– Сестра Козодоева из приличной семьи, – подытожил Воронов. – Если бы девственности лишилась шестиклассница, у которой родители пьют и за детьми не смотрят, то никто бы не стал шума поднимать – мало ли с кем из родительских собутыльников девочка переспала! Но у Козодоева мать была преподавателем в институте, отец – передовик производства. Любое происшествие с их дочерью рассматривалось бы как ЧП. Забудь про изнасилование. Этот путь ведет в никуда. Единственный вариант: изнасилование состоится завтра и будет иметь материальное подтверждение: синяки, ссадины и сперму насильника.

– Козодоев вот уже месяц ведет скрытный образ жизни. К сестре он и близко не подойдет, даже если она его будет упрашивать… Ворон, ты чего ухмыляешься?

Гость быстрым отрывистым движением провел ладошкой по губам – стер улыбку с лица и стал серьезным.

– Извини, не хотел, но как-то само собой нарисовалось: соблазнила сестра брата. Он вышел из спальни, поехал домой. Тут в комнату вбегаешь ты и со всего размаху бьешь девушке в глаз. Она охает, причитает, сгребает вещи в охапку и вприпрыжку мчится в СМЭ – экспертизу проходить. Вариант жизнеспособный, но какой-то хлипкий. Я бы не рискнул такое дело в суд отправлять.

– Черт с ним, с изнасилованием! Ты что можешь предложить?

– Кража, грабеж, разбой – любое преступление, связанное с хищением предмета, который можно изъять у преступника.

– Отпадает. После возвращения с Севера Козодоев всегда был при деньгах. Ему на кражу или разбой смысла не было идти.

– Не скажи! – возразил гость. – Люди иногда совершают странные поступки, порой необъяснимые. Вспомни сыночка директора плодоовощной базы. Он, пьяный, вышел из ресторана, сдернул с головы у первой встречной гражданки шапку и убежал с ней за угол. Папаше его, помнится, стоило больших денег, чтобы дело замять.

– Дело помню. Кстати, куда шапка-то делась?

– Сыночек выбросил ее у подъезда, а кто-то подобрал. Теперь взгляни на этот случай с юридической точки зрения. Если бы в тот момент, когда преступник убегал, его бы задержали, то директорскому сыну срок был бы гарантирован и никто бы во внимание не принял его материальное положение. Преступник в состоянии вагон норковых шапок купить? Ну и что с того? Если у тебя есть деньги, то это не значит, что ты можешь безнаказанно с прохожих головные уборы сдергивать.

– Это мысль, – призадумался Ефремов. – До недавнего времени Козодоев пил чуть ли не ежедневно и мог в пьяном виде начудить.

– Не забудь о материальной стороне дела. Похищенная им вещь должна быть изъята и опознана потерпевшим. Мало того, о совершенном преступлении должно быть заявлено до того, как похищенная вещь будет обнаружена.

– Принцип мне понятен: «Есть вещь – кража доказана». Осталось совсем немного: найти человека, которого он ограбил, и изъять приметную вещь… Золотая цепочка подойдет?

– Лучше серьги с камушками. Цепочку словесно трудно описать, а серьги с рубинами – запросто.

– Серьги надо из ушей вырывать…

– Глупость какая! Покажи любой девушке нож в темном переулке – она сама серьги снимет и тебе отдаст.

– Ты дал отличный совет! – похвалил Ефремов гостя. – Теперь давай выпьем и поговорим о чем-нибудь более приятном, чем уголовное право. Хочешь, я расскажу, как завербовал Голубеву? Это было что-то! Итак, привезли Наташу в наш отдел в невменяемом состоянии…

5

После ухода Воронова Игорь убрал со стола, помыл посуду, посмотрел телевизор. Как только на город стали опускаться ранние зимние сумерки, он решил: «Пора!» Достал из шкафа припрятанную на всякий случай бутылку спирта «Роял», плеснул треть стакана, разбавил водой. Жидкость в стакане мгновенно помутнела и стала теплой, но Ефремов не собирался дожидаться окончания химической реакции. «Пора, пора! – требовал его возбужденный мозг. – Если упустишь момент, то не сможешь погрузиться».

Морщась от горечи, крепости и теплоты смеси спирта с водой, Ефремов залпом выпил стакан, выдохнул, занюхал корочкой хлеба, передернулся всем телом, закурил.

«Теперь главное – не поддаться соблазну лечь с сигаретой в кровать. Высоцкий, как пишут его друзья, в последние часы своей жизни лежал на диване, курил и на мгновения забывался. В эти минуты непотухшие сигареты выпадали из его рук. Друзья подбирали окурки и тушили их. Судя по воспоминаниям друзей, в день смерти Владимира Семеновича их собралось у его дивана не меньше десятка, и каждый был рад прикоснуться к священной сигаретке. У моей кровати преданных друзей не будет, тлеющие сигареты подбирать будет некому, так что курить в кровати я сегодня не буду».

Не раздеваясь, Ефремов лег на кровать, прикрыл глаза, прислушался к организму. Оглушенное ударной дозой спиртного, тело расслабилось, сознание помутилось, но ровно в той мере, чтобы не мешать «погружению». Игорь мысленно попробовал приподнять тело над кроватью, и оно с легкостью «поднялось».

«Пожалуй, сегодня получится, – решил он. – Тело к полету готово. С чего начать? А с чего получится, все равно погружение от меня не зависит!»

Ефремов представил земную кору в разрезе. На поверхности литосферы лежали осадочные породы: почва, глина, еще что-то, наверное, спрессованный морской ил. Под ними – каменное тело планеты: гранит, базальт, мрамор. Между твердыми и осадочными породами черными полосками залегали нефть и уголь, но природные ископаемые не интересовали Игоря. Магма, раскаленное ядро Земли – вот куда лежал его мысленный путь.

«Погружайся, ищи лазейку!» – скомандовал себе Ефремов.

Если бы Игоря спросили, каким образом ему удается перейти в виртуальный мир и совершать в нем путешествия, он бы не смог этого объяснить. «Погружение» не зависело от его воли и происходило крайне редко, не чаще раза в год. В первый раз оно произошло после задержания членов банды Васи-молодого в середине 1980-х годов. В тот день Игорь впервые выстрелил в живого человека и сразил его наповал. За стрельбу в вооруженного бандита Ефремова могли уволить из милиции, но все обошлось. Комиссия из областного УВД утвердила заключение проверки – «оружие применено правомерно». Вернувшись домой, Игорь для снятия стресса напился и в первый раз «улетел» в прошлое. Новые ощущения так понравились Ефремову, что он попытался повторить полет снова и снова, но ничего не получалось. Для запуска «погружения» должны были совпасть несколько факторов, главным из которых был поиск жизненно необходимого ответа. Спиртное в процессе «погружения» играло роль катализатора: оно отсекало, ретушировало лишние воспоминания и высвечивало только нужные.

«Я готов!» – мысленно сказал Ефремов неведомо кому.

Картинка с земной поверхностью в разрезе пришла в движение. В одном месте ярко-алая магма выгнулась остроконечным куполом, набралась сил и выплеснулась наружу через жерло вновь образовавшегося вулкана.

«Что это? – подумал Ефремов. – О чем говорит эта магма? Ах да, это глаза. Чьи? Натальи Голубевой. При каких обстоятельствах я смотрел ей в глаза, как давно это было? В тот день, когда она разделась и хотела соблазнить меня? Нет, это было позже. Быть может, этот взгляд я уловил в общежитии, когда застал ее с другим парнем? Нет, в общежитии она смотрела в пол. Так когда? Что это, ребенок плачет? Точно, Голубева смотрела на меня, а рядом хныкал ребенок. У Наташки двое сыновей, какой из них плачет, старший или младший? Конечно же, младший! Я вновь встретился с Голубевой, когда она была беременна вторым сыном. Как плачет старший, я слышать не мог. После рождения второго ребенка мы с Голубевой стали „встречаться“. Ее муж, запойный пьяница, давно догадался о наших отношениях, но предпочитал делать вид, что не замечает их. Как-то раз он пришел не вовремя, услышал возню в спальне, взял ведро с мусором и вышел во двор».

Картинка с разрезом Земли и вулканом исчезла, и Ефремов оказался в квартире Голубевой. Наталья качала засыпающего ребенка в кроватке, а Игорь сидел рядом и рассказывал ей о разоблачении Козодоева.

– Я до сих пор не верю, что он мог убить человека, – тихо сказала Голубева.

– О чем ты говоришь! – прошептал Ефремов. – Ты давно его видела? Ах, после выпускного вечера в школе не встречала… Он сильно изменился с тех пор, как сидел с тобой за одной партой.

«Потом, что было потом? – спросил себя Ефремов. – Потом мы говорили о Козодоеве, о ее одноклассниках, и она назвала человека, от которого нить ведет к врагам Козодоева… Нет, не то. Фамилия этого человека Быков. Мне он пока не нужен».

Ефремов вновь переключился на Голубеву.

– Ты знаешь, кого я недавно повстречала? – спросила Наташа. – Лену Кайгородову. Она у меня денег взаймы попросила, но я, естественно, не дала.

В эту секунду нейроны в мозгу Ефремова взбесились, вскипели и разбежались по своим местам. Физиологически процесс мышления выглядел, конечно же, не так, но для Игоря «погружение» всегда заканчивалось одинаково, и ему казалось, что после секундного кипения крошечные нейроны разбегаются по извилинам мозга и затихают, а вместо них появляется целостная картина. Единая, с множеством участников и невидимыми нитями взаимосвязи между ними.

Ефремов встал, пошатываясь, прошел на кухню, попил холодной воды из-под крана.

«Завтра от меня будет перегаром за версту нести, – подумал он. – Ну и черт с ним! После выходного дня почти все в отделе придут на развод с перегаром, и запах будет стоять такой, что у непьющего Киселева голова закружится. Но к дьяволу перегар, коллег и спиртное! Главное – я нашел нить к врагам Козодоева».

Игорь сел за стол, закурил.

«Отличное „погружение“!» – похвалил он неизвестно кого, но не себя. «Погружение», как ни крути, от воли Ефремова не зависело.

«Так, что мы имеем? – начал анализировать „погружение“ Игорь. – В конце ноября я пришел к Голубевой. Муж ее был на работе, Наталья сидела с ребенком на больничном. Старший сын был в детском саду, а младший, трехлетний болезненный мальчик, – в кроватке. Я рассказал Голубевой о Козодоеве, мы повспоминали события десятилетней давности, и она сказала, что на днях встретилась с Кайгородовой. Елена Кайгородова не училась в одной школе с Голубевой. Она из другого микрорайона, но дружила с парнем из пятьдесят пятой школы, Михаилом Быковым. Что я о нем помню? Он был в школьные годы лучшим другом Сергея Козодоева. В 1982 году, вскоре после убийства любовника матери Козодоева, Быков покончил с собой – бросился вниз с двенадцатого этажа. Примерно через неделю после его самоубийства выяснилось, что в день убийства Бурлакова, любовника Риммы Витальевны, Быков стоял у его подъезда, страховал убийцу. Десять лет назад этот факт к раскрытию преступления не привел, но сейчас, после признательных показаний Козодоева, все видится в другом свете. Если бы тогда мне дали возможность поработать с Козодоевым по-настоящему, я бы… К черту это сослагательное наклонение! Что было, то было. А что получилось? Козодоев и Быков были сообщниками, и один из них вдруг ни с того ни с сего сиганул с последнего этажа самого высокого здания в районе. Это примечательный момент, но надо вернуться к Кайгородовой. Она, со слов Голубевой, сильно опустилась, буквально до нищенского состояния, и виной тому – наркотики. Кайгородова вот уже несколько лет плотно сидит на игле. При встрече с Наташкой Кайгородова расплакалась и пожаловалась на жизнь. Наркоманы с легкостью плачут, когда хотят разжалобить и выпросить деньги на дозу. Вспоминая прошлое, Кайгородова сказала: „Я ненавижу трех человек: мать – за то, что она родила меня, брата – за то, что посадил на иглу, и Козодоева, убившего моего парня“. Вот она, суть „погружения“! В прожженных опиумом мозгах Кайгородовой осталось одно крохотное местечко, где она хранит воспоминания о светлом прошлом, где еще не было ни брата, ни иглы. Кайгородова наверняка уверена, что если бы Быков остался жив, то она бы не скатилась на самое дно и была бы сейчас счастливой замужней женщиной, как Голубева, например. У Наташи Голубевой дети от разных отцов, живет она с человеком, которого презирает, но по сравнению с опустившейся наркоманкой она – счастливейшая из женщин. Если с Кайгородовой поработать в нужном направлении, то она пойдет на все, лишь бы отомстить Сергею Козодоеву за свою изломанную жизнь. Внушить ей, что если бы не Козодоев, то она бы никогда не прикоснулась к игле, проще простого. Наркоманы охотно верят в сказки о своей изначальной непорочности, и источник всех бед ищут во внешнем мире, а не в самих себе. Итак, жертва преступления у меня есть. Елена Кайгородова – маргиналка. Наверняка ее неоднократно грабили и избивали. Жизнь у наркоманов тяжелая – всякий норовит их обидеть и обворовать. Если, конечно, есть что взять. Предположим, у Кайгородовой было что-то ценное. Если поднять сводки за несколько прошедших лет, то я уверен, что ее фамилия всплывет не раз и не два. Надо будет только найти подходящее преступление и привязать к нему Козодоева. Что он совершит? Ограбит бедную девушку Елену, заставит ее снять золотые серьги. Почему Кайгородова в милиции при подаче заявления прямо не указала на Козодоева, если она его знала лично? А кто сказал, что она его знала? Кто сейчас сможет подтвердить, что Кайгородова и Козодоев встречались в одной и той же молодежной компании?»

Ефремов принес чистый лист бумаги, плохо слушающейся рукой вывел: «Отсечь Козодоева от Кайгородовой. Прозондировать их отношения в 1982 году. Выяснить общий круг знакомых».

«Мне предстоит большая работа, – подумал Игорь. – Один я не смогу разрабатывать несколько линий сразу. Для того чтобы вырыть под Козодоева яму, мне понадобятся помощники. Первым будет Владимир Бериев, он же Лаврентий, он же отец двух детей, примерный семьянин и один из лучших оперов в отделе. Лаврентий соберет нужные мне данные, но посвящать его во все тонкости замысла не стоит. Володя – тертый калач, на мутные истории о преданной любви или на месть зажравшемуся барчуку он не купится. Придется подогнать мой интерес к Кайгородовой под служебную необходимость. Вторым помощником у меня будет Киселев – спортсмен, красавец мужчина, идеалист и недалекого ума человек. Киселев будет моей ударной силой и в случае чего первым пойдет под раздачу, а я в стороне останусь. Итак, план готов, действующие лица определены. Завтра можно приступать к его осуществлению».

6

В понедельник, 21 декабря, около восьми часов утра заместитель председателя городского Совета народных депутатов Грязев Юрий Степанович отправился на работу. На улице было еще темно, но дорожка между пятиэтажками хорошо освещалась уличными фонарями и светом из окон. Примерно в ста метрах от остановки общественного транспорта навстречу Грязеву выбежал мужчина в болоньевом лыжном костюме с надвинутой на лоб шерстяной шапочкой. Низ лица спортсмена скрывал намотанный вокруг шеи шарф, в руке он держал предмет, похожий на палку. Не добегая до Юрия Степановича пару шагов, спортсмен весело выкрикнул: «Дядя, не спеши!» Взмахнул рукой и со всей силы врезал резиновой милицейской дубинкой по лбу народному избраннику. От удара у Грязева посыпались искры из глаз, он закричал дурным голосом, схватился за голову, присел на корточки, но спортсмен и не думал его добивать – легкой трусцой он скрылся с места происшествия. Поняв, что нападение закончилось, Юрий Степанович бросился к ближайшему телефону-автомату и набрал «02».

– Милиция? Милиция?! Это депутат Грязев! На меня только что было совершено нападение. Что? Я не пострадал. Вернее, я сумел увернуться от смертельного удара и сейчас стою около восьмого дома. Почему около восьмого? Да потому, что тут единственный рабочий телефон в районе! Выезжайте немедленно и в «Скорую помощь» сообщите.

Оперативный дежурный, узнав о происшествии, простонал: «Господи Иисусе Христе! Ну, зачем же так-то, в конце смены?» – и послал к Грязеву следственно-оперативную группу. Следом на место происшествия выехали прокурор города, Самойлов и дежурный по городскому Совету народных депутатов. Юрий Степанович Грязев был известным скандалистом, на дух не переносившим людей в погонах. На последней сессии горсовета он до того договорился, что предложил сократить финансирование муниципальной милиции ровно наполовину. «Незачем нам разбрасываться народными деньгами! В нашей милиции половина сотрудников пьяницы, бездельники и мздоимцы. Пусть посидят без зарплаты, может быть, тогда работать начнут». Узнав об этом заявлении, участковые инспекторы милиции, получающие зарплату за счет средств городского бюджета, дружно возмутились: «Это мы-то бездельники? А они, депутаты, что делают? Вагонетки в шахте толкают? Чья бы корова мычала! Тот же Грязев, как во власть пролез, так ни дня не работал, только языком трепать научился да бредовые идеи предлагать».

К приезду следователя у Грязева на лбу образовалась огромная шишка.

– Вот, видите! – раз за разом показывая на лоб, причитал Грязев. – Если бы не шапка-ушанка, он бы убил меня на месте.

– С чем могло быть связано нападение на вас? – задал следователь дежурный вопрос.

– С моей общественно-политической деятельностью, – не задумываясь, ответил депутат.

– Нельзя ли конкретнее, Юрий Степанович? Какой поступок мог подтолкнуть преступников к расправе над вами?

– Вся моя жизнь – служение народу! – пафосно заявил Грязев. – Сейчас в нашем городе столько врагов народовластия развелось, что с любой стороны можно ждать подлого удара в спину.

– Вы запомнили приметы нападавшего?

– Темно было, – недовольно ответил Грязев. – Я не успел его рассмотреть.

Он повернулся на шум подъехавшего автомобиля, увидел Самойлова и бросился к нему:

– Роман Георгиевич, вы посмотрите, что делается! Среди бела дня, посреди города на меня террористы напали и чуть не убили. Вот, полюбуйтесь! – Грязев снял шапку, показал Самойлову шишку на лбу. – Если бы я не увернулся, этот террорист убил бы меня.

– Так уж и террорист, – усомнился Самойлов.

– А кто же еще! – взвелся Грязев. – Я – народный депутат, и любое нападение на меня – это террористический акт. Это враги народовластия пытаются повернуть ход истории вспять и вернуть власть узурпатору.

– На Ельцина намекаете? – с серьезным видом спросил Роман Георгиевич. – Считаете, что это он подослал террористов?

– Да при чем тут Ельцин! – в отчаянии воскликнул Грязев. – Откуда Ельцину про меня знать? Он о нашем городе-то вряд ли слышал. Сидит в Кремле, козни строит, а его наймиты по городу с оружием бегают, на государственных деятелей нападают.

На место происшествия прибыла «Скорая». Врач, осмотрев пострадавшего, забрала его с собой в больницу, на обследование. Пока пострадавший усаживался в автомобиль, врач успела шепнуть Самойлову:

– С Грязевым ничего серьезного. Походит с «рогом» недельку, и все пройдет.

Председатель городского Совета народных депутатов Тарас Васильевич Холодков узнал о нападении на своего заместителя от дежурного по горсовету. Не раздумывая, он позвонил начальнику УВД области.

– Прошу вас принять исчерпывающие меры для раскрытия этого подлого преступления! – потребовал он. – Я считаю, что распоясавшиеся политические бандиты должны почувствовать единство народной власти и милиции. Если злоумышленники не будут установлены и арестованы по горячим следам…

– Я все понял, – раздраженно оборвал народного избранника генерал и бросил трубку.

И Холодкова, и Грязева начальник областного УВД считал пустобрехами и кривляками, волею случая дорвавшимися до законодательной власти.

Не прошло и получаса, как Самойлов получил распоряжение: «Для раскрытия нападения на депутата Грязева Ю. С. сформировать следственно-оперативную группу, руководство которой поручить самому опытному следователю городского УВД». Роман Георгиевич вызвал Алексея Алексеевича Зубрилина, временно исполняющего обязанности начальника городского следствия.

– Дело поручишь расследовать Лаптеву, – приказал он.

– Почему именно ему? – не понял Зубрилин.

После вчерашнего возлияния Зубрилин с трудом понимал, что произошло с Грязевым и почему кто-то из его отдела должен заниматься столь незначительным преступлением. «Шишка на лбу – это же побои, подследственность дознания, пусть они и занимаются спортсменом с дубинкой», – хотел сказать Зубрилин. Но во рту у него так пересохло, что каждое слово давалось с трудом, и он промолчал.

– Это политика! – словно уловив мысли коллеги, разъяснил Самойлов. – К вечеру во всех новостях раструбят, что у нас по городу террористы шайками ходят и всех, кто под руку подвернется, обрезками стальных труб по головам лупят.

Самойлов не в первый раз видел своего заместителя в неработоспособном состоянии, с глубочайшего похмелья. Он бы давно избавился от Зубрилина, но тот был отменным специалистом и, что самое главное, не амбициозным. На место начальника городского следствия Алексей Алексеевич не претендовал. Став временно исполняющим обязанности начальника городской милиции, Самойлов нового начальника следствия на свое место не назначил, оставив эту должность за собой. Зубрилин при новой расстановке сил как был заместителем начальника следственного отдела, так и остался им.

– Что за праздник вчера был? – с издевкой спросил Самойлов. – Двести лет граненому стакану?

– С женой поругался, – пробурчал Зубрилин, – хотел стресс снять…

– Ты, Алексей Алексеевич, пореже с супругой ругайся, – посоветовал начальник милиции. – А то я отправлю тебя старшим следователем в Кировский РОВД. Будешь там молодому поколению служебный и жизненный опыт передавать, пока тебя в таком состоянии начальник Кировского не заметит и не вышибет на пенсию.

– Я все понял, – вздохнул Зубрилин. – Больше не повторится.

«На прошлой неделе он так же клялся, – вспомнил Самойлов, – слово мне давал, и все без толку! Утвердят меня в должности, я спихну Зубрилина в областное УВД методистом и найду на его место другого человека».

Решив для себя судьбу Алексея Алексеевича, Самойлов вернулся к делам.

– По уму и по справедливости, – сказал он, – дело по Грязеву надо поручить для расследования Воронову. Лаптев с памятником Ленину только-только закончил, и ему надо бы дать отдохнуть от политики. Но Воронов молод! Кому мы объясним, что он исключительно способный следователь? Никому. Скажут, пацана подсунули вместо опытного сотрудника. Поручим дело Лаптеву. Он майора первого числа получил – ему и карты в руки.

– Роман Георгиевич, Лаптев еще полгода в должности не отработал, потянет ли он такое дело?

– Он все потянет, – заверил Самойлов. – А если у Андрея Николаевича проблемы возникнут, то ты ему поможешь. Посмотри на меня!

Зубрилин вздрогнул от неожиданности, преданно и виновато посмотрел на начальника.

– На несколько дней освободишь Лаптева от текучки, – приказал Самойлов. – Воронова сильно не нагружай, держи в резерве. Если Лаптев начнет зашиваться, подключишь к расследованию его.

На столе у Романа Георгиевича зазвонил телефон.

– Да! – властно ответил он и тут же сбавил тон: – Владимир Васильевич, рад вас слышать! Что, что? Дело о нападении на Грязева? Я это происшествие на личном контроле держу… Следователя к вам послать? Прямо сейчас? Будет сделано.

Самойлов положил трубку.

– Красилов звонил. Требует к себе следователя, которому поручено расследование дела.

– Сейчас все организуем…

– Погоди! – раздраженно перебил Самойлов. – Проинструктируй Лаптева, чтобы ни в коем случае не вздумал с Красиловым пререкаться. Пускай с любой ересью соглашается, а мы потом разберемся, что к чему.

До августовского путча 1991 года Владимир Васильевич Красилов трудился в политотделе областного УВД, составлял планы партийно-политической и воспитательной работы с личным составом. Победа сторонников Ельцина в Москве повлекла за собой перестановку кадров в руководстве МВД. С небольшим опозданием волна кадровой чехарды достигла Сибири. Больших и маленьких начальников стали тасовать, как карты в колоде, периодически отбрасывая тех, кто был наверху, на пенсию или на периферию. Владимиру Васильевичу повезло – он занял кресло главного следователя области. Как ему это удалось? На все воля случая! На областной коллегии руководства УВД в присутствии московского гостя Красилов с таким убеждением говорил о необходимости демократических перемен в милиции, что через неделю из Москвы пришел приказ о его назначении на новую должность. Став начальником следственного управления, Красилов от излюбленной им темы планирования не отошел и стал творчески внедрять ее в новых условиях.

– Он профан и дебил! – оценил нового начальника следствия Воронов.

Целый день Виктор просидел на учебе молодых сотрудников следственных органов в областном УВД. Вернувшись, он поспешил поделиться впечатлениями с коллегами:

– Представьте, Красилов заявил, что каждый следователь обязан вести девять видов планирования. Девять!

– Сколько? – поразились коллеги. – Даже теоретически столько видов планирования не существует.

– Это еще полбеды! – продолжил Воронов. – Красилов считает, что планирование должно быть беспрерывным. Сейчас объясню вам, как он представляет рабочий день следователя. С вечера я должен написать план работы на день. Утром перенести этот план в ежедневник и утвердить его у начальника следствия. На каждое следственное действие я должен иметь план проведения этого следственного действия. Ну как вам такой расклад? Спрашивается: а работать-то когда, если я целый день буду планы составлять и утверждать их у начальника? Никогда я планов расследования не составлял и не буду!

– Будешь! – возразил Лаптев. – Влепят тебе парочку выговоров за нарушение планирования, и начнешь на каждый допрос план составлять. Бюрократию, друг мой, ни плетью, ни обухом не перешибешь.

…Около двенадцати часов дня Лаптев был у Красилова.

– План по делу составил? – с порога спросил Владимир Васильевич.

Став начальником следствия области, Красилов начал обращаться ко всем подчиненным на «ты» и по имени, невзирая на звания и на возраст. Даже своего заместителя, пятидесятипятилетнего полковника Безрядина, Владимир Васильевич при всех называл Иваном, а иногда и Ваней.

– Владимир Васильевич! – развел руками Лаптев. – Когда бы я успел план составить, если я дело полчаса назад получил? Как вернусь, обязательно план составлю.

– Копию плана вышли в контрольно-методический отдел, – напомнил Красилов. – Я проверю!

Лаптеву захотелось по-блатному щелкнуть ногтем по клыку и поклясться: «Зуб даю, к вечеру план сделаю!» Но он сдержался.

– Ты вот что… – подозрительно прищурился Красилов. – Ты объясни мне: как так получилось, что дело по памятнику прекратили вместо того, чтобы направить его в суд?

– Прокурор области решил, что в действиях Лотенко и его соратников нет состава преступления. Он прямо указал, что Лотенко не намеревался демонтировать памятник Ленину, а хотел предостеречь общественность от реставрации коммунистической диктатуры.

– На площади что, кроме Лотенко, людей не было? Направил бы в суд крановщика. Зачем он на автокране на площадь приехал? Явно же хотел памятник снести.

– Его бы суд оправдал, – уверенно возразил Андрей. – Если Лотенко не виноват, то крановщику вовсе нечего предъявлять.

– Что за местечковый подход к делу! – возмутился главный следователь области. – Сидите там, в городском, дальше своего носа ничего не видите. Если бы ты направил дело по обвинению крановщика в суд, то мы бы отрапортовали в Москву, что изобличили опасного преступника и теперь его судьбу должен решить суд.

– Его бы оправдали, – стоял на своем Андрей.

– Ну и что? Нам-то какое дело? Если крановщика оправдали, значит, он суд подкупил, взятку кому надо дал.

– Кто? Крановщик?!

– Ну не я же. Ты что думаешь, у крановщиков денег нет? Все у них есть…

Красилов встал, прошелся по кабинету, остановился напротив портрета Горбачева на стене, посмотрел бывшему президенту в глаза.

– Когда власть поменялась, портрет Горбачева сняли, но я велел вернуть его на место, – сказал начальник следствия. – Когда я в чем-то сомневаюсь, то смотрю бывшему президенту в глаза и пытаюсь понять: что он сделал не так, что привело к распаду огромной и мощной державы? Чем больше я размышляю на эту тему, тем больше прихожу к выводу, что Михаил Сергеевич отдал государственное планирование на откуп некомпетентным лицам, и вот он, результат! В стране двоевластие, того и гляди анархия наступит.

Красилов вернулся на место и продолжил:

– Подвел ты нас, Андрей, с крановщиком! Не уследили мы за тобой.

Лаптев промолчал. Оправдываться он не собирался.

– Это звенья одной цепи! – неожиданно перескочил на другую тему Красилов. – При планировании расследования надо исходить из того, что покушение на Грязева не единичный случай, а новый эпизод деятельности одной и той же шайки.

– Прошу прощения, – осторожно сказал Лаптев. – Какое звено было предыдущим? Памятник, что ли?

– Нет. Памятник – это закрытая тема. Первое звено, предшествующее нападению на Грязева, нам пока неизвестно, но его надо установить. Покушение на жизнь общественного деятеля не может возникнуть на пустом месте.

– Какое же это покушение! – не сдержался Андрей. – Подумаешь, дубинкой в лоб получил! Если бы его хотели убить, то там, на пустынной тропинке, господина Грязева бы до смерти забили, и никто бы не помешал.

– Как я устал с тобой, – вздохнул Красилов. – Кто тебе сказал, что его убить хотели? Для политической провокации необязательно кровь проливать. Достаточно продемонстрировать общественности беспомощность правоохранительных органов, и требуемый эффект будет получен. Теперь ты понимаешь, о каком звене я говорю?

Лаптев ничего не понял, но кивнул, согласился.

– В плане отметь. Первое: установить, случались ли раньше в городе бандитские нападения с использованием милицейской дубинки. Здесь же, подпунктом: установить, где злоумышленник мог достать дубинку. Второе: установить, не случались ли ранее нападения на депутатов горсовета. Третье…

Красилов посмотрел на Лаптева, потом на часы, вспомнил, что пора поехать домой на обед, и решил закончить инструктаж.

– Третье – допишешь сам. План, согласованный с уголовным розыском и шестым отделом, представишь сегодня вечером…

– Я его согласовать не успею, – воспользовавшись секундной заминкой, вставил Лаптев.

– Хорошо! План представишь завтра утром. Сейчас иди, работай.

Вечером супруга спросила Андрея:

– Ты что такой довольный?

– Самойлов мне нападение на Грязева отписал. Лиза, меня ждет неделя сладостного безделья! Буду составлять планы, носить дело на проверку, выслушивать мудрые указания и ничегошеньки не делать! Допрошу потерпевшего, дам отдельные поручения и сяду за планирование.

– Так ведь потом с тебя раскрытие спросят.

– Потом, Лиза, все пойдет само по себе. Если Грязев кому-то перешел дорогу, то его еще раз по черепушке огреют, а если на него напал случайный хулиган, то дело потеряет политическую окраску и о нем все скоро забудут. Через неделю, максимум – через две, станет понятно, что кроется за этим нападением.

– Участковые инспекторы не могут ему отомстить?

– Смысла нет. Городским бюджетом распоряжается глава города, а не депутаты. Градоначальник – на нашей стороне. Он прекрасно понимает, что если милиция пойдет вразнос, то власть в городе захватят воры в законе и их ставленники…

Лаптев прервался на полуслове, посмотрел на экран телевизора. Бегущая строка местных новостей сообщала, что известный депутат городского Совета Грязев был зверски избит по пути на работу.

«У кого в руках телевидение, тот владеет умами масс, – подумал Лаптев. – Сейчас же полгорода представляет, как известного народного избранника бандиты ногами бьют и приговаривают: „Вот тебе, сволочь, за то, что ты о народе день и ночь думаешь!“ Сдается мне, нападение на Грязева не связано с политикой. Бытовуха это или хулиганство, но только не борьба за власть».

7

В понедельник после развода Ефремов вызвал к себе Бериева. Разговор предстоял нелегкий, но Игорь подготовился к нему. Мысленно он накрутил себя до предела и был готов взорваться в любую минуту, если что-то пойдет не так.

– Лаврентий, – Ефремов специально обратился к коллеге не по имени, как обычно, а назвал его по прозвищу, что должно было подчеркнуть доверительный характер беседы, – дружище, у меня есть поручение, которое можешь выполнить только ты.

Бериев нахмурился. Ему не хотелось участвовать в каком-то сомнительном мероприятии, но и отказать начальнику он не мог.

– Есть такая девушка – Елена Кайгородова. Ей приблизительно 27 лет. Она наркоманка. Больше я про нее ничего не знаю, а хочу знать все. Абсолютно все.

Бериев записал данные девушки, отложил ежедневник в сторону, достал сигареты.

– Ты что-то недоговариваешь, – сказал он. – Установить какую-то наркоманку может и стажер, а ты меня к этому делу припрягаешь.

– Вполне возможно, что в связи с Кайгородовой всплывет имя Козодоева…

– Черт возьми, Игорь, мы же закончили с ним! – не дал договорить начальнику Бериев. – Наплюй ты на этого мерзавца, и делу конец. Зачем заново ворошить эту тухлую историю?

– Все сказал? – с легкой, едва уловимой угрозой в голосе спросил Ефремов. – Теперь меня послушай. Я не собираюсь реанимировать дело, в котором поставлена точка. Даже две точки. Первая – это убийство Бурлакова, а вторая – убийство некоего Михаила Быкова, дружка и сообщника Козодоева. Тогда, десять лет назад, мы установили, что Быков в день убийства Бурлакова стоял на «атасе» у его подъезда. Но это нам ничего не дало, так как буквально через несколько дней после обнаружения трупа Бурлакова Быков бросился с двенадцатого этажа. Сейчас, после признательных показаний Козодоева, легко свести два этих события вместе и прийти к выводу, что Козодоев и Быков вместе ходили на «дело», а потом Сергей помог приятелю сигануть вниз. Скорее всего Быков решил сдаться, а Козодоев не мог допустить этого и убил дружка. Ты можешь упрекнуть меня и сказать: «Куда ты смотрел десять лет назад? Все ведь так очевидно было!» Я прав, Лаврентий? Прав. Сейчас любой может ткнуть в меня пальцем, а десять лет назад желающих поучить меня уму-разуму не нашлось. Человек крепок задним умом, но мне-то что прикажешь делать? По венам ножом полоснуть? Публично покаяться, расписаться в собственной несостоятельности? Я не буду этого делать. Я отброшу убийство Быкова в сторону и поставлю на нем точку. Жирную точку.

– Не горячись, Игорь! – попросил коллега. – Я ни в чем тебя не упрекаю…

– Слушай дальше! – не сбавляя возбужденного тона, продолжил Ефремов. – У меня есть информация, что Козодоев несколько лет назад совершил ряд грабежей.

Выражение «у меня есть информация» говорило обо всем и ни о чем одновременно. Бериев мог толковать его как угодно: «У Ефремова есть оперативная информация, источник которой он раскрывать не хочет» или «У Ефремова нет никакой информации, но он хочет придать своему поручению официальный характер».

– Одна из жертв его нападений – Кайгородова. Я хочу знать о ней все.

– Сделаю, – неохотно ответил Бериев.

– Нет, не так! – взревел Ефремов. – Мне не надо делать одолжений. Если ты не в состоянии установить какую-то наркоманку, то ничего не делай, но знай, что этот молодчик вновь выйдет сухим из воды. Он десять лет назад убил двух человек и не понес никакого наказания. Потом он взялся за грабежи. Зачем ему нападать на беззащитных девушек, я не знаю, но я не хочу, чтобы он чувствовал себя победителем.

Бериев хотел что-то возразить, но Игорь не дал ему рта открыть.

– Сейчас Сергей Козодоев стал во главе СГТС, – продолжил он. – Через несколько месяцев он продаст активы и смоется за границу. Он побывает там, где ни я, ни ты никогда не сможем побывать, потому что мы – нищие, а он – богач. Козодоев увидит Колизей, Эйфелеву башню, Биг-Бен, небоскребы Нью-Йорка. Он будет жрать омаров в лучших кабаках, пить вина столетней выдержки, проводить ночи с развратными манекенщицами. И он будет смеяться. Над тобой смеяться, надо мной, над всеми ментами в стране. Я не хочу, чтобы он еще раз избежал расплаты. Иди, Лаврентий, и забудь об этом разговоре. Сам все сделаю.

– Сколько у меня есть времени? – поднялся с места Бериев.

– До четверга.

После Лаврентия Ефремов вызвал Киселева.

– Есть наркоманка, зовут Кайгородова Елена. Она приблизительно 1965 года рождения. По моей информации, ее несколько раз грабили и избивали в последние годы. Мне надо поднять все материалы по этим происшествиям. Начни с Ленинского РОВД, потом проверь Центральный.

– Мне надо просмотреть все происшествия за несколько лет? – поразился Киселев.

– Что в этом сложного, друг мой? – поддел неопытного коллегу Ефремов. – Я тебя не мерзлую землю долбить отправляю. Ты будешь работать в тепле, за отдельным столом, с перерывом на обед. Работа предстоит не пыльная – листай книгу происшествий, выискивай знакомую фамилию. «Книга учета происшествий» – узкая. На одной странице помещается описание двух-трех происшествий. Тебе читать весь текст не надо. Бросил взгляд на страницу, если не увидел нужную фамилию, то перешел на другую сторону. На разворот книги происшествий у тебя уйдет несколько секунд. Кайгородова – фамилия довольно редкая, так что ты наверняка не пропустишь ее.

– Все сделаю, Игорь Павлович! – пообещал Киселев.

Вечером Ефремов приехал в кафе, где работала официанткой Марина Федосеева. В обеденном зале почти все столики были пустыми – обнищавший народ не спешил расставаться со своими кровными рублями ради ужина в интимной обстановке. Федосеева в черном переднике сидела на высоком стуле у барной стойки. В ожидании клиентов она о чем-то вполголоса переговаривалась с барменом, высоким, спортивного телосложения, мужчиной. Увидев Ефремова, Марина напряглась, хотела направить к нему другую официантку, но, как назло, та была занята. Поморщившись, как от зубной боли, Федосеева подошла к столику, не глядя на Игоря, раскрыла блокнотик.

– Слушаю вас. Что будете заказывать? – спросила она.

– Где я живу, еще не забыла? – спросил в ответ Ефремов. – Завтра после работы жду тебя в гости.

– Завтра я буду занята, – холодно ответила девушка.

– Какая жалость! – сокрушился Ефремов. – В кои веки я зову тебя в гости, а ты не можешь прийти, ты вся в делах! Нехорошо старых друзей забывать. Тем более плевать в них не надо, может боком выйти.

– Ты мне угрожаешь? – с вызовом спросила Марина.

Она приготовилась дать отпор наглецу, но просчиталась. Ефремов знал, как сломать сопротивление девушки в одно касание, легким щелчком пальцев.

– Позвони хозяину кафе и скажи, что завтра к вам с проверкой придет санэпидемстанция. За ней следом – пожарная инспекция, потом – ОБЭП. Мои коллеги не успокоятся до тех пор, пока не вывернут ваш балаган наизнанку. Я пущу твоего хозяина по миру с голым задом, а уж он-то найдет, как отблагодарить тебя.

– Ты – подонок, – прошептала Марина.

Она была готова расплакаться от обиды, и первые слезинки уже набухли в уголках глаз, но тут за ее спиной началось какое-то движение, и она передумала. Бармен, по обрывкам разговора догадавшийся, что невзрачно одетый клиент издевается над официанткой, решил прийти ей на помощь. Неспешно, как хозяин положения, он подошел к столику и спросил:

– Какие-то проблемы, Марина?

– Проблемы у меня, – дерзко ответил Ефремов. – Сегодня я арестовал двух барменов, а где взять третьего – ума не приложу. Конец года, план горит, а у меня одного бармена не хватает. Ты не подскажешь, кого бы арестовать для полного комплекта?

– Этот человек из милиции? – спросил бармен у Марины.

Федосеева обреченно вздохнула: «Да. Он из уголовного розыска».

Бармен с презрением посмотрел на хамоватого гостя и ушел за стойку – протирать и без того чистые стаканы.

– Завтра в восемь! – приказным тоном уточнил время встречи Ефремов.

Марина промолчала. Игорь поднялся, подошел к барной стойке, заказал сто граммов водки.

Бармен с явной неохотой налил, подтолкнул стаканчик к клиенту. Ефремов, как заправский пьянчужка, залпом опрокинул стопку, но глотать водку не стал, а выпрыснул через губы содержимое стаканчика на барную стойку, на сверкающие чистотой фужеры, на белоснежную отутюженную рубашку бармена.

– Это что такое? – спросил он, вытирая тыльной стороной руки рот. – Почему от вашей водки ацетоном несет? Вы его для крепости добавляете?

Бармен растерялся от неожиданного наезда, ища поддержки, посмотрел на Марину. Она за спиной Ефремова покрутила пальцем у виска: «Ты дурак, что ли? Слышал же, что он – из милиции. Не мог настоящей водки налить?»

– Книгу учета товаров на стол! – жестко скомандовал Ефремов. – Я сейчас без всякого ОБЭП вас на чистую воду выведу. Ты, любезнейший, за то, что посетителей самопальной водкой травишь, годика на два в тюрьму заедешь. У тебя есть во что переодеться? Какую-нибудь телогрейку в подсобке поищи. В ИВС под голову положишь.

– Игорь Павлович, это недоразумение, – подошла к стойке Марина. – Сейчас мы все исправим.

Она кивнула на застекленный шкафчик с отборными напитками. Бармен понял ее, достал бутылку самого дорогого виски, налил почти целый стакан.

– Прошу вас! – дрожащей рукой он поставил виски перед коварным посетителем.

Ефремов хмыкнул, маленькими глоточками отпил половину, отставил стакан в сторону.

– Ровно в восемь! – напомнил он и вышел из кафе.

Бармен посмотрел ему вслед, потом на ополовиненный стакан.

– Вот ведь сволочь! – пробормотал он и стал переливать остатки виски обратно в бутылку.

На другой день Марина позвонила в дверь Ефремова ровно в восемь, словно дожидалась в подъезде оговоренного времени встречи. Игорь впустил девушку, принял из рук полиэтиленовый пакет, наполненный спиртным и продуктами.

– Хозяин кафе послал, – объяснила Федосеева.

Лет пять назад Игорь воспринял бы любой намек на взятку как оскорбление, но пронесшиеся над страной ветры перемен изменили его отношение к подаркам и подарочкам. Какой смысл выделываться, если все начальники в управлении принимают подношения от коммерсантов? На милицейскую нищенскую зарплату с голода не умрешь, но сыт не будешь.

– Что послал этот злодей? – весело спросил Игорь и стал выставлять на стол гостинцы: бутылку джина «Бифитер», закуску – копченую курицу, импортную колбасу со стручком фасоли внутри, острый соус, лаваш, пучок свежей зелени.

– За бутылку – особое спасибо! – поблагодарил Ефремов.

– Тебе нравится этот джин? – удивилась Марина.

– Ни разу в жизни не пробовал, – признался оперативник. – В первый раз я увидел такую бутылку подростком в гостях у одного приятеля. Мы попробовали по чуть-чуть, оказалось, что в ней – самогон. Через год, на гулянке, я вновь попробовал «Бифитер», и снова он оказался обычным самогоном, но уже от другого «производителя». С тех пор меня мучает вопрос: что в эти бутылки изначально наливают, не самогонку же?

– Надеюсь, у моего работодателя проблем с проверками не будет?

– «Надейся и жди!» – ответил хозяин квартиры словами из песни. – Я к нему никого посылать не буду, а за других не ручаюсь.

Пока Ефремов рассказывал о знакомстве с «Бифитером», Марина собрала на стол. Принесенных продуктов хватило на достойный ужин на двоих, заглядывать в хозяйский полупустой холодильник не пришлось.

Выпив и поев, Игорь приступил к делу:

– Помнишь того лейтенанта, который позвал тебя в опорный пункт?

– Еще бы! Это же он заманил меня в ловушку.

– Ловушку тебе подстроил я, а лейтенант Киселев слепо исполнял мои указания, не зная, что будет дальше. Марина, я хочу, чтобы ты ненавязчиво встретилась с ним и пожаловалась на судьбу. Во всех своих бедах обвинишь Козодоева: он тебя соблазнил, развратил и выгнал с работы, когда ты ему разонравилась. Короче, разыграешь перед ним трагедию о наивной девушке и хозяйском сынке-подлеце.

– Час от часу не легче! – возмутилась Марина. – Ты считаешь меня своей личной проституткой? С кем скажешь, с тем я в кровать должна лечь?

– Марина, работа в кафе пагубно сказывается на твоих умственных способностях. Разве я сказал, что ты должна с ним переспать?

– Как же я должна его разжалобить? – удивилась девушка. – По дороге на работу о моем увольнении рассказывать?

Ефремов задумался.

– Ты права, – решил он. – Для откровенного разговора надо создать соответствующую обстановку… О, придумал! Я поручу ему один вечер охранять тебя. Он пойдет провожать тебя до дома, тут-то ты и разоткровенничаешься, поплачешься ему в жилетку. Марина, мой коллега, лейтенант Киселев, – недалекого ума человек. Он витает в выдуманном им мире, где царят идеалы справедливости и доброты. В нем переизбыток заботы о человеке. Он каждую минуту рвется помогать кому-то, а помогать некому – старушки нынче сами научились через дорогу переходить.

– Ты думаешь, Киселев мне поверит?

– Если ты переспишь с ним, то нет, а если не дашь до себя дотронуться, то – да.

– Какой странный вывод.

– Марина, не буду вводить тебя в заблуждение и скажу так, как есть. После провокации с наркотиками Киселев пришел ко мне с разборками: он обвинил меня в беззаконии. Но я быстро поставил его на место. Мне пришлось сказать примерно так: «Марина Федосеева – бесправная наложница Козодоева, вынужденная удовлетворять все его прихоти».

– Какой же ты все-таки негодяй! – высказалась Марина. – Перед незнакомым человеком меня проституткой выставил.

– Мариночка, солнышко, посмотри на меня! Тебя кто-то в СГТС за порядочную девушку считал? Если ты была таким ценным работником, то почему же тебя Сергей Козодоев первой выгнал? Ты, Марина, сбавь обороты. Норов свой в другом месте показывать будешь, а сейчас ответь мне: ты помнишь, как я из-за тебя пистолет доставал? Я ведь вполне серьезно думал, что стрелять придется. Потом… что было потом, вот в этой самой квартире, ты помнишь?

– Я не хотела, – тихо ответила Федосеева. – Прости.

– Я редко чувствую себя дураком, но после твоего ухода мне от бессилья и унижения на стены бросаться хотелось. Подумать только: я тебе предложил серьезные отношения и услышал в ответ, что со мной, с нищим, встречаться можно, а вместе жить – нет.

– Еще раз прости, и давай забудем об этом, – попросила Марина.

– Уже забыли, – согласился Игорь.

«Я действительно виновата перед ним, – подумала Федосеева. – Сейчас, чтобы окончательно не рассориться, придется пойти на уступки, иначе он лишит меня и этой работы».

– Скажи, что я должна сделать? – спросила Марина.

– Ты вскользь напомнишь Киселеву о деле с наркотиками, но будешь настаивать, что в эту историю ты влипла исключительно из-за своей связи с Козодоевым. Потом пожалуешься ему на свое бедственное положение и во всем вновь обвинишь своего бывшего босса. Если Киселеву вдруг захочется тебя поцеловать и пожалеть, то ты грубо оттолкнешь его и скажешь…

– Неужели вы все одинаковые! – с надрывом ответила Марина. – У вас только одно на уме. Для вас все женщины как тряпки. Только ноги о нас вытирать научились.

– Браво, Марина! Оскорбленная невинность – лучшее оружие женщины. Мне, кстати, от вашего общения никакого конкретного результата не надо. Я хочу, чтобы ты подготовила почву, пропитала ее ненавистью к Козодоеву. Остальное я сделаю сам.

– Ты снова хочешь заняться Сергеем? – догадалась Федосеева. – Я думала, что с ним все закончено.

– Остался один небольшой штрих, и я, как добросовестный работник, должен его закончить.

– Жаль! Я была бы не против поквитаться с ним. Отплатить за все «хорошее».

– После встречи с лейтенантом забудь о Козодоеве, словно его никогда не было в твоей жизни. Через несколько месяцев он навсегда покинет Россию, и даже духа его здесь не останется.

– И все же…

– Выброси глупости из головы! Сергей Козодоев сейчас очень влиятельный человек. Захочешь ему дорогу перебежать – он раздавит тебя и не заметит, что была девушка Марина, и вот ее больше нет!

– Разве ты за меня не заступишься?

Не дожидаясь ответа, Марина встала, выключила свет. Ефремов принял приглашение.

Ночью он проснулся, прижал Марину к себе и подумал:

«Может, ну ее к черту, эту Римму Витальевну? Скажу Марине перебираться ко мне, и она переедет. С Козодоевой неизвестно как карты лягут, а Марина-то вот она, вся моя: грешная, порочная, но такая славная! Чего еще в жизни надо?»

Игорь поднялся, пошел на кухню попить воды. На столе, как символ неведомой красивой жизни, поблескивала в уличном свете полупустая бутылка джина «Бифитер».

«Если жизнь дает мне шанс разбогатеть, то его нельзя упускать. Попробую поймать журавля в небе. Марина, если на то пошло, никуда от меня не денется».

8

В среду, 23 декабря, Лаптев закончил составление чистового варианта плана расследования уголовного дела по факту нападения на Грязева. Начальники служб городского УВД согласовали план не глядя. Самойлов, зная, что план ляжет на стол Красилову, текст прочитал и пришел в изумление:

– Как ты себе это представляешь: «Провести ревизию спецсредств на складах областного УВД, проверить наличие изделий ПР-73, выданных сотрудникам УВД для несения службы»?

– Никак, – честно признался Андрей. – Проверить все дубинки – на складах и выданные на руки, по-моему, нереально. Но я же не собираюсь сам по складам лазать. У меня в плане написано: «Ответственный за исполнение – хозяйственное управление областного УВД». Пускай они голову ломают, как ревизию проводить.

– А вот этот пункт плана… Хотя ладно, черт с ним! Красилову твой опус наверняка понравится. Он любит, когда все по пунктам и подпунктам расписано.

Самойлов утвердил план. Андрей отнес его в секретариат следственного управления областного УВД. Через час с ним ознакомился начальник следствия области и вызвал всех до единого сотрудников контрольно-методического отдела.

– Посмотрите, посмотрите, что он пишет! – потрясая восьмистраничным планом, возбужденно выкрикнул Красилов. – Вот образец, как надо подходить к делу! Лаптев все предусмотрел, все версии расписал и назначил исполнителей, со всеми заинтересованными службами согласовал. Читая его план, я почувствовал, что Лаптев душой болеет за раскрытие этого опасного преступления. Кто у нас ответственный за финансы? Выпишите Лаптеву премию по итогам года. План, составленный Лаптевым, размножить и раздать всем сотрудникам контрольно-методического отдела в качестве образца… Так, что еще? Лаптева вызовите ко мне на завтра. Я думаю, что нечего ему в городском управлении штаны просиживать. Пора поручить ему серьезную работу.

Красилов, прищурившись, посмотрел на начальника контрольно-методического отдела Щипачкину. Пятидесятипятилетняя Галина Трофимовна почувствовала, что обречена.

«Вечно этот гад Красилов ко мне придирается, – подумала она. – Выгонит на пенсию, а на мое место назначит Лаптева, этого выскочку и бумагомараку. Это же надо додуматься – план на восьми листах расписать! Ни одного человека еще по делу не допросил, ни одну экспертизу не назначил, а Красилов уже премию ему выписал».

После ухода методистов в кабинете Красилова остался его заместитель, отвечающий за работу с личным составом.

– Владимир Васильевич, – сказал он, – все премии до конца года расписаны. Свободных средств на счетах УВД нет.

– Щипачкина в списках на поощрение по итогам года есть? Список надо изменить, вместо Щипачкиной включить Лаптева.

– Нехорошо получится, – мягко возразил заместитель. – Галина Трофимовна двадцать пять лет в следствии отработала, а мы ее по итогам года не поощрим?

– Я не знаю, как она работала до меня и чем занималась, но за этот год ее поощрять не за что. Указания по планам следователей написаны как под копирку, от них за версту формализмом разит. На мой взгляд, Галина Трофимовна работает спустя рукава, без задора, без огонька.

– В политуправлении области нас не поймут, – упорствовал заместитель. – Лаптев, без сомнения, отличный работник, перспективный, но за Щипачкиной – годы безупречной службы, и мы должны проявить уважение к ним.

– Черт с ним, убедил! – рубанул ладонью воздух Красилов. – Вместо премии наградим Лаптева почетной грамотой. Но смотри у меня, – он погрозил пальцем заместителю, – чтобы не получилось, как в прошлый раз! Подсунули мне грамоту с профилем Ленина и красными знаменами. Награждаемый наверняка подумал, что у нас где-то с советских времен грамоты завалялись и мы не знаем, кому их всучить.

Щипачкина, придя к себе, набрала номер Лаптева.

– Андрей Николаевич, – по-змеиному вкрадчиво спросила она, – ты, часом, на мое место не прицелился? Зачем ты план на восьми листах расписал? Кто его выполнять будет?

– Отвечу по порядку. Первое: я – практик. Я предпочитаю сам расследовать уголовные дела, а не учить других, как это надо делать. Теперь – второе. В плане расписаны исполнители и сроки исполнения. Моя задача – контролировать сроки и качество исполнения поручений. У Владимира Васильевича замечания по плану были?

– Будут! – психанула Щипачкина и бросила трубку.

Воронов, прислушивавшийся к разговору, удивился:

– Это ты Щипачкиной намекнул, что она ни фига не делает, только указания другим раздает? Зря ты себе врагов в областном управлении наживаешь.

– Пока у руля Красилов, я для Галины Трофимовны вне досягаемости. Что она мне сделает? На ошибки в планировании укажет? Ну-ну, посмотрю, где она пробел в моих планах найдет. Щипачкина вовремя не перестроилась и современным словоблудием не владеет, а я в нем – ас!

Воронов засмеялся.

– Расскажу тебе прикольный случай, – сказал он. – Был у нас в хабаровской школе требовательный преподаватель истории КПСС по фамилии Шеронов. Получить у него пятерку на уроке было практически невозможно. Для отличной оценки надо было выучить все труды Ленина и Маркса близко к тексту и даже научиться читать «между строк». Например, нигде толком не сказано, чем буржуазная революция отличается от буржуазно-демократической, а на уроке это надо было знать, иначе двойка гарантирована. Так вот, как-то я подумал: «Что сейчас Шеронов делает, как он историю преподает?» Ты знаешь, я понял. Ему не надо переучиваться и переписывать конспекты лекций. Ему просто-напросто нужно перед словом «коммунисты» вставлять слово «проклятые». Получится примерно так: «Собрались проклятые коммунисты на свой съезд и постановили…» Дальше можно все по предыдущему тексту, но смысл получится уже другой, современно-демократический.

После обеда к Лаптеву зашел Зубрилин.

– Андрей, – тихо сказал он, – скоро проверка, надо журнал воспитательной работы заполнить.

Лаптев посмотрел на трясущиеся с перепоя руки Зубрилина, забрал журнал, кивнул: «Сделаю!» К вечеру Андрей взялся за воспитательную работу. Воронов, услышав короткий смешок, оторвался от бумаг, посмотрел на развеселившегося соседа и спросил:

– Что смешного вычитал?

– Заполнять журнал воспитательной работы – скучнейшее занятие, но как представишь, что описанные в нем события происходили на самом деле, то становится весело. Журнал этот придумали дебилы для дебилов. Сейчас я тебе зачитаю, и ты сам убедишься. Смотри, я считаюсь молодым сотрудником, так как в следствии работаю только третий месяц. Наставник у меня – Зубрилин. В этом журнале он записывает, какую воспитательную работу провел со мной. Читаю запись за прошлый месяц: «Посетил семью Лаптева. Разъяснил его жене трудности милицейской службы». Представь, пришел ко мне Зубрилин и говорит: «Лиза, не обижай мужа, а то сопьется, как я».

– У меня тоже есть наставник? – спросил Воронов. – Кто? Калинина? Я ее на порог не пущу.

– Бесполезно, уже пустил. В прошлом месяце она была у тебя и рассказывала твоим родителям о трудностях работы в милиции. Жены у тебя нет, так что Калинину пришлось выслушивать маме с папой.

– Погоди, а если бы я жил один, тогда кому бы Калинина лапшу на уши вешала?

– Не знаю, – подал плечами Лаптев. – Наверное, соседям. В образцах, кстати, такой вариант не предусмотрен, а журнал заполняется строго по образцу. Сейчас зачитаю мой любимый абзац. «Поинтересовался у Лаптева, что он читает. Выяснил – фантастику. Посоветовал, что читать». Это Зубрилин пишет, что он мне советует читать.

– Почему фантастику?

– Потому, что так в образцах заполнения журнала записано.

– Подожди, а если следователь – девушка и она читает любовные романы, тогда что Зубрилин может посоветовать?

– Посоветует фантастику. Витя, ты пойми: читать ты можешь хоть порнографические рассказы – в журнале будет записано, что ты читаешь исключительно фантастику. Так в образцах, так придумал тот идиот, который разработал правила ведения журнала воспитательной работы. Представь, в каждом подразделении милиции нашей страны есть журнал воспитательной работы, и в нем все наставники пишут одно и то же: «Побывал дома, посоветовал фантастику».

– В журнале есть какой-нибудь негатив? Типа: «Пришел на работу с перегаром. Посоветовал не пить всякую гадость и получше закусывать»?

– Небольшой негативчик есть. Если у тебя сотрудник пьет как свинья, или он исключительно тупой, или ленивый, то в образцах предусмотрена такая запись: «Сделал замечание о небрежном внешнем виде». Когда я работал в уголовном розыске, то у меня был в отделении сотрудник, от которого я не знал как избавиться. Я ему каждый месяц про внешний вид писал, думал, хоть кто-нибудь из проверяющих заинтересуется, но тщетно! Придет из областного управления пузатый полковник, полистает журнал, почитает про фантастику и успокоится.

Лаптев захлопнул журнал, посмотрел на коллегу.

– Все это ерунда, Витя! Раз в месяц заполнить по образцам страничку воспитательной работы труда не составляет. Ты, когда пойдешь домой, посмотри на пристройку к управлению. К марту ее обещают сдать в строй. Посчитай окна и прикинь, сколько сотрудников будет в ней работать.

– Ты посчитал?

– Конечно! На фасаде пристройки шесть больших окон и два маленьких. В пристройке пять этажей. На первом будет новая дежурная часть, на втором – кадры, на третьем – руководство, на четвертом – штаб и на пятом – вычислительный центр. Если судить по окнам, то в штабе будет работать примерно тридцать человек. Сейчас их шестеро, а будет в пять раз больше. Представь, что будет в марте после увеличения штатов! Тридцать бездельников, которым надо каждый день выдумывать себе работу. Они засыплют нас требованиями представить к строго оговоренному сроку планы, справки, отчеты. На нас обрушится вал никому не нужной бумажной работы. Нас с тобой, простых следователей, этот вал не сильно накроет, а вот Зубрилину хана наступит. Он забудет, как уголовные дела выглядят. Будет целыми днями планы составлять и отчеты о выполнении этих планов писать. Всепожирающая бюрократия! Она не признает здравого смысла, она презирает настоящую работу. Бюрократы из штаба считают, что мы, следователи, – тунеядцы, которым лень вовремя написать отчет о проделанной работе. Многие из штабных писак живого преступника в глаза никогда не видели, а звезды на погоны получают без задержки и не стесняются в офицерской форме ходить. Вот такие-то дела, брат! Заселят пристройку – закончится наша спокойная жизнь.

– Дай-ка я про себя журнальчик заполню, – попросил Воронов. – Ничего, что почерк будет отличаться? Почерк никто не сверяет, можно при случае жене дать заполнять? Понятненько. Андрей, если скандал поднимется, то нагоняй кому будет: Зубрилину или Калининой? Калининой? Отлично, пусть она отвечает за то, что хреново со мной воспитательную работу проводит. Я у нее в прошлый раз попросил копирку[2] взаймы. Она не дала. Пожадничала. Так-с. Где тут графа про фантастику? Запишем: «Поинтересовалась, что читает. Выяснила – русские народные сказки. Посоветовала прочесть „Курочку Рябу“ и „Колобок“».

В январе 1993 года проверяющий из областного управления просмотрел журнал воспитательной работы, остался доволен аккуратностью записей в нем и оставил визу на обложке: «В архив». Чудачества Воронова про Курочку Рябу проверяющий не заметил.

В четверг Лаптев был у Красилова, выслушал предложение о переводе в контрольно-методический отдел и отказался, сославшись на недостаточный опыт работы в следственных органах.

– Жаль, – искренне сказал Владимир Васильевич. – Но ничего! Через годик поднатореешь, и я заберу тебя в областное управление. Мне толковые следователи нужны как воздух!

9

В среду утром Ефремов отозвал Киселева из Ленинского РОВД.

– Планы поменялись, – сообщил он. – Из областного управления пришло указание – взять под охрану одну гражданку…

Ссылка на вышестоящую организацию была беспроигрышным вариантом. Областное управление частенько подкидывало задачи, сущность которых не объяснялась.

Ефремов раскрыл ежедневник, сделал вид, что просматривает записи.

– О, нашел! – обрадованно сообщил он. – Это некая Федосеева Марина Геннадьевна, 1970 года рождения. Да ты ее знаешь! Мы как-то у нее наркотики изымали в опорном пункте.

Киселев, с энтузиазмом приготовившийся выполнить необычное задание, поскучнел. Встречаться с Мариной ему не хотелось.

– Возьмешь ее под охрану в 22.00 и проводишь до дома, но перед тем, как войти в кафе, проверь дворы вокруг – не крутятся ли там подозрительные личности. И учти! С головы Федосеевой не должен упасть ни один волос. Иначе нас обоих областники линчуют.

Киселев вздохнул и пошел получать в дежурную часть оружие. Ему в отличие от Бериева и Ефремова на постоянное ношение пистолет не выдавали.

Марина позвонила на следующее утро.

– Я ничего не смогла сделать, – доложила она. – Этот твой Киселев сухарь какой-то. Его невозможно разговорить. Я к нему и так, и эдак, а он – молчок, только по сторонам озирается, словно за каждым углом по наемному убийце сидит. Я попробовала…

– Марина, это не телефонный разговор! – перебил Ефремов. – Вечером встретимся у меня, расскажешь.

Не успел он положить трубку, как вошел Киселев с докладом:

– Двое подозрительных парней крутились у кафе, заметили меня, пошептались и ушли. Мне написать рапорт с их приметами?

– Обязательно!

Киселев писал рапорт целый час. Ефремов ознакомился с ним, похвалил коллегу за бдительность и цепкую память.

– Федосееву охранять больше не надо. Сегодня займись текучкой, а завтра, с утра, продолжи работу по Кайгородовой.

– Рапорт зарегистрировать? – спросил Киселев.

– Не надо. Областники его так заберут.

После ухода коллеги Игорь разорвал рапорт на мелкие кусочки и выбросил в урну. Приметы случайных парней его не интересовали.

В девять вечера Марина вновь была у Ефремова.

– Представь, как было дело, – продолжила она прерванный утром рассказ. – Я оделась, как нищенка. На меня на работе все с сожалением смотрели, подумали, наверное, что я совсем опустилась, последнюю дубленку продала и в поношенный пуховик переоделась. К десяти появился Киселев, сел за дальний столик, заказал чашку кофе, а когда настала пора расплатиться за заказ, чуть не заплакал. Он, наверное, думал, что у нас кофе стоит, как стакан чая в буфете на вокзале, а у нас кофе отборный молотый по семьдесят рублей чашка. Короче, он полез за деньгами, я ему шепнула: «Не надо платить! Я спишу заказ». Что ты думаешь? Этот козел даже «спасибо» не сказал.

– Он прочувствовал, что косвенно виноват в твоем «падении»?

– Если он разбирается в женских нарядах, то он должен был пожалеть меня. Пуховик, который я надела, в двух местах зашит. У меня в нем мама собаку по утрам выгуливает.

– Когда я дал Киселеву задание охранять тебя, у него настроение на неделю вперед пропало. Вот что значит – у человека есть совесть! Ему ведь до сих пор стыдно перед тобой. Он, часом, обниматься к тебе не полез?

– Я его возле кафе под руку взяла, так он ненавязчиво высвободился и всю дорогу шел на «пионерском» расстоянии.

После ужина Ефремов нашел подходящий момент и завел разговор о внутреннем устройстве СГТС.

– Марина, ты же не успела закончить институт?

– Зачем ты спрашиваешь, если все про меня знаешь?

– Да так, вспомнилось, как ты рассказывала в опорном пункте о руководстве СГТС. Я тогда поразился, что ты, простая секретарша, посвящена в скрытые механизмы управления фирмой.

– Ты все-таки решил под Козодоева яму вырыть? Какой ты, Игорь, двуличный. Мне говоришь: «Забудь о Козодоеве», а сам при первом удобном случае о нем речь заводишь.

– Не путай Сергея Козодоева и СГТС. «Сибгазтранссервис» – это единственная фирма, с которой мне пришлось столкнуться, и на ее примере я хочу понять, как современная экономика функционирует, какую деятельность ведут акционерные общества.

– Какая там деятельность! – в сердцах воскликнула Федосеева. – Воруют все, кто что может, вот и вся деятельность. Современная экономика основана на обмане: или ты кинешь деловых партнеров и заберешь всю прибыль себе, или они тебя кинут и по миру пустят.

– Беловоротничковая преступность – загадка для меня. Я теоретически понимаю, что можно без ножа и пистолета целую фирму обобрать, а как это происходит – ума не приложу. Акции, транзакции, доли в уставе – сам черт ногу сломит! А ведь есть люди, которые в этом разбираются.

– Что ты хочешь узнать о СГТС? – заинтересовалась Марина.

– Когда я думаю о внутреннем конфликте в «Сибгазтранссервисе», то мне на ум, кроме бандитских разборок, ничего больше не приходит. Другого способа поделить имущество я не представляю. Смотри: мать и сын делят фирму. Совладелец СГТС, Владимир Козодоев, лежит при смерти. Почему бы не прикончить его и не поделить его долю? Для Риммы Витальевны смерть мужа выгодна со всех сторон.

Марина попросила лист бумаги и стала рассказывать, попутно рисуя доли в уставном капитале СГТС.

– Фирма принадлежит трем физическим лицам: отцу, матери и Сергею. Оксана, дочь Риммы Витальевны, доли в фирме не имеет. Сто процентов уставного капитала на троих ровно не делится, так что изначально у отца было 33,34 процента, и его голос был решающим. Сейчас он в коме, и если умрет, то его доли будут разделены поровну между наследниками первой очереди: женой, дочерью и сыном. Римма Витальевна и дочь выступают единым фронтом против Сергея, так что ему смерть отца никак не выгодна. Чтобы папаше врачи «случайно» кислородный аппарат не отключили, он посадил к нему в палату круглосуточную сиделку-вьетнамку. Вернее, сиделок две или три, но они все на одно лицо и одного возраста, так что выглядят совершенно одинаково.

– Дай прикину, – попросил Ефремов. – Если Владимир Семенович умрет, то ⅔ его доли в уставном капитале уйдут блоку «мать-дочь». Что с того, в чем катастрофа?

– Я же рассказывала тебе, как управляется СГТС. Всем единолично заправлял отец. Сергей был при нем праздным бездельником, который только числился заместителем генерального директора. Но по уставу фирмы в отсутствие отца именно Сергей исполнял его обязанности. Сейчас Владимир Семенович выбыл из игры, и все рычаги управления оказались у Сергея. Сместить его с должности может только собрание акционеров, а их осталось двое: он и мать. У них равное число голосов, так как акций фирмы у них ровно по 33,33 процента. После смерти отца треть его акций отойдет к дочери, она передаст их матери, и та сместит Сергея.

– Она сможет сместить его только через полгода, после смерти наследодателя. Если Козодоев-старший умрет завтра, то поделить его имущество они смогут только летом следующего года. К этому времени Сергей продаст фирму и смоется за границу.

– Мать наложит арест на счета СГТС и заблокирует продажу до решения о наследстве.

– Откуда ты все знаешь? – подивился Ефремов. – Тебя уже второй месяц в СГТС нет, а ты владеешь информацией так, словно каждый день сводки о состоянии дел получаешь.

Марина была польщена. Она покровительственно улыбнулась Игорю:

– Меня же не одну из СГТС выгнали. Я встречалась с бывшим начальником службы безопасности СГТС Алексеевым. Он держит руку на пульсе и мечтает отомстить Сергею за увольнение.

– Встречалась… – нахмурился Ефремов.

– Ничего такого, о чем ты подумал, – заверила Марина. – Мы посидели в кафе, поболтали, вспомнили о совместной работе и разошлись: он – к жене, я – к родителям.

– Вернемся к бандитизму, – предложил Игорь. – Почему бы Римме Витальевне не устранить сына? Наняла бы убийцу и решила бы все проблемы одним махом.

– Можно подумать, у нас в городе убийцы на площади Советов с табличками в руках стоят: «Убью любого по сходной цене». Это ты можешь убийцу найти, а она где его возьмет? Объявление в газете даст?

– Ерунда! В наше время киллера нанять не проблема.

– Хорошо. Давай представим, что Сергея убили. Тогда его долю надо будет разделить между четырьмя наследниками: отцом, который в коме, матерью, женой и дочерью. Ты не забыл, что у Сергея есть жена, с которой он не разведен, и дочь? Сейчас они носа не показывают, живут тихо-тихо, но если его не станет, то тут же заявят о своих правах. Жена Сергея не дура, чтобы от его наследства отказываться. Тысяч сто долларов ей хоть как причитается.

– Что-то много заломила, – неуверенно возразил Ефремов.

– Считай сам! – разошлась раззадоренная Марина. – Рыночная цена СГТС – миллион долларов. Подели на три, а потом одну треть еще раз пополам, сколько получится?

– Тысяч сто шестьдесят с копейками, – мгновенно посчитал оперативник.

– Мне бы такие копейки! – возмутилась Федосеева. – Шесть тысяч долларов для тебя не деньги? Переведи свою зарплату в баксы, сколько получится?

– Один раз перевел. Получилось – не очень, – напомнил Ефремов о неприятном для Марины разговоре.

Девушка поняла, о чем он говорит, и обиделась. Она от чистого сердца хотела помочь Ефремову разобраться в уставном капитале СГТС, а нарвалась на неприятности.

Игорь не собирался ссориться с ценным источником информации. Он в знак примирения чмокнул Марину в щеку, ласково погладил ее по спинке.

– Перестань. Я не хотел, но разговор о зарплате ты сама начала.

Больше в этот вечер о делах они не вспоминали.

10

В пятницу Бериев доложил о проделанной работе:

– Кайгородова Елена Петровна, 1965 года рождения, уроженка нашего города. Вот ее фото. – Он выложил на стол фотокарточку с отметкой фотосалона «Тайга» в углу.

– Какой у нее печальный взгляд! – удивился Ефремов. – Ее что, перед фотосалоном обворовали?

– Да нет, похоже, она всегда была такая: грустная, задумчивая, беззащитная.

Елена Кайгородова была запечатлена на фотографии в положении «классический полуоборот», или «три четверти». При такой съемке опытному фотографу удается скрыть мелкие дефекты лица и подчеркнуть глаза человека на портрете. Как ни странно, в фотосалон Кайгородова пришла в школьной форме с комсомольским значком на груди.

– Если бы я встретил такую девушку и она бы попросила меня помочь, я бы, не задумываясь, пошел за ней, – оценил Кайгородову Ефремов. – Есть в ней что-то по-детски беззащитное и трогательное. Представляю, как за ней мальчики бегали в школьные годы. Сколько ей здесь лет? Семнадцать? Странно, что я ее совершенно не помню. Я посмотрел свои записи за ноябрь-декабрь 1982 года. У меня стоит в плане допросить Кайгородову, а вот вызывал я ее или нет, уже не помню.

– Могу тебя заверить, вот этой милой девушки, – Бериев постучал пальцем по фото, – вот этой печальной красавицы больше нет.

– Рассказывай! – потребовал Игорь.

– Жизнь Елены Кайгородовой делится на две части. В первой – нет ничего необычного или интересного, а вторая начинается 1 января 1988 года. В тот день за праздничным столом сидели родители Елены и гости. Под утро матери стало плохо, защемило сердце. Елену послали на улицу – найти работающий телефон-автомат и вызвать «Скорую». Но сам понимаешь, как в новогоднюю ночь «Скорая» работает! Короче, пока девчонка бегала по микрорайону, пока звонила, пока «Скорая» выехала на вызов, матери стало хуже, и отец принял решение самостоятельно доставить ее в больницу. Один из гостей, приехавший на праздник на личном автомобиле, вызвался помочь. Он, слегка пьяный, сел за руль, отец Кайгородовой – рядом, мать – на заднее сиденье. При повороте на областную больницу автомобиль занесло на скользкой дороге, и они врезались в столб. Отец умер на месте, водитель и мать сильно не пострадали.

– Место рядом с водителем – самое опасное. При аварии шофер инстинктивно поворачивает влево и подставляет переднее пассажирское место под удар.

– Слушай дальше! Мать после обследования травматологом кладут в реанимацию кардиологического отделения. Две недели она борется за свою жизнь, идет на поправку, и ее переводят в общую палату. Дочь все это время не могла увидеться с матерью – врачи не пускали. Наступает момент встречи, и мать умирает на руках у Кайгородовой. Вскрытие показало, что у нее после аварии оторвался тромб, блуждал по организму и дошел до сердца в самый неподходящий момент. Картину представил? Девчонка только что похоронила отца, и на тебе! Прямо у нее на руках! Короче, Кайгородову из кардиологии увезли в психушку и продержали там два месяца, пока она в себя не пришла. Дальше – больше. Девушка возвращается домой, а там – голые стены! Пока она лечилась, воры из квартиры все вынесли, только громоздкую мебель оставили.

– Преступников нашли?

– О краже никто не заявлял. Кайгородову прямиком из отчего дома вернули в психбольницу и держали там до мая месяца. Врачи бы раньше ее выписали, но куда? Представь: у девчонки ни вещей, ни документов – ничего нет. И тут происходит чудо – ее из больницы забирает родной брат, откинувшийся из зоны раньше времени. Брата Кайгородовой зовут Евгений, он на восемь лет старше ее. Судим дважды за кражи. Во время второй ходки подсел на наркотики и чуть не раскрутился на новый срок, но в самый разгар разбирательств руководство колонии узнало о гибели его родителей и подало документы на условно-досрочное освобождение. Я говорил с одним очевидцем его возвращения. Он утверждает, что Евгений вернулся с пачкой денег в руках. Где он их раздобыл – неважно, суть вот в чем: сразу же после возвращения Евгений организует у себя дома наркоманский притон. Сестра поначалу сопротивлялась, а потом подсела на иглу и стала проституткой. Не уличной проституткой, а такой, домашней. Брат сдавал ее на ночь за небольшие деньги, которые тут же тратили на наркотики. Короче, после возвращения брата девушка Лена исчезла, а появилась опийная наркоманка по кличке Кася. У ее брата кличка Жекася. Кася – скорее всего производное от их фамилии.

– Печальная история. Что дальше?

– У Кайгородовых была двухкомнатная квартира на улице Волгоградской. К концу 1988 года денег на наркотики стало не хватать, торговать «дурью» брат с сестрой еще не научились, и они поменяли квартиру на двенадцатиметровую комнату гостиничного типа. Как квартиры на гостинки меняют, знаешь?

– Знаю. Так называемый «обмен с доплатой», завуалированная форма продажи жилья.

– Летом 1989 года, – продолжил Лаврентий, – Кайгородовы меняют гостинку на частный дом. Я проверил адрес, куда они должны были заселиться. Этот частный дом сгорел еще шесть лет назад. Фактически они продали гостинку, не получив никакого жилья взамен. С 1989 года Кайгородовы кочуют по притонам, живут где придется.

– Сколько она на игле сидит? Три с половиной года? – подсчитал Ефремов. – Как она до сих пор не сдохла от такой жизни?

– За последние два года она четыре раза «омолаживалась»[3].

– Обалдеть! Где она направление брала? К наркологу по месту прописки ходила?

– «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», – стихами Шекспира ответил Бериев. – Жил у нас в городе сорокапятилетний холостяк по фамилии Евдокимов. В конце 1989 года он лечился от алкоголизма. В больнице познакомился с Кайгородовой. Ее туда поместили принудительно – в каком-то притоне бесчувственную обнаружили и увезли в наркологию, чтобы не умерла от передозировки. Там она пришла в себя, расплакалась перед главврачом, и он оставил ее на месяц – пройти курс лечения. После выписки Евдокимов взял «шефство» над Кайгородовой: пытался устроить ее на работу, лечил раз за разом, из притонов вытаскивал. Деньги у него, судя по всему, были – Кайгородова «омолаживалась» без направления от участкового врача. В ноябре прошлого года он устал бороться с дружками Елены и перевез ее к себе. Стали они жить вместе. Он не пьет, она не колется. В начале декабря Евдокимов вернулся домой, а там Елена с дружками и братом вещички его пакуют. Брат Кайгородовой бросился на хозяина в драку. Пока они по полу катались, один из наркоманов сходил на кухню, взял нож и убил Евдокимова ударом в сердце.

– Что-то я не помню такого дела, – нахмурился Ефремов. – Когда это было? В прошлом году?

– Убийцу в тот же день взяли. Фамилия его Батин. Кайгородова, ее брат и вся остальная шайка пошли свидетелями по делу. Игорь, на убийство областники выезжали, а потом дело на сопровождение в районный отдел передали. У нас тогда запарка была, вот мы и не принимали в нем участие.

– Фамилия Батин мне о чем-то говорит, но так, смутно… Как им покушение на кражу отмели?

– Кайгородова на первом же допросе сказала, что Евдокимов насильно удерживал ее в своей квартире, насиловал, издевался. Она решила от него сбежать, попросила брата с друзьями помочь забрать вещи. Ее личные вещи. Тут появился хозяин, бросился на брата в драку, и один из друзей брата случайно убил его. Ткнул ножом по самую рукоять в спину – и на тебе, прямо в сердце попал!

– Понятно. Конец года, план, никто с кражей заморачиваться не стал. Убийство раскрыли по горячим следам – и слава богу! Обычная история. Сколько сволочей на воле гуляет из-за этого плана, кто бы знал! Мне, кстати, десять лет назад не дали Козодоева раскрутить по этим же причинам. Конец года, план, проценты – вот Сережа Козодоев и ушел от ответственности. Где сейчас Кайгородова?

– По притонам где-то шляется. Своего-то угла у нее нет.

– Брат ее живой?

– Пока – да… Вот что, Игорь, не мое дело с советами лезть, ты старше меня и опытнее, но, позволь, я кое-что скажу. С кем бы я ни говорил о Кайгородовой, все в один голос заявляют: она – двуличная мразь. Когда ей надо, она перед тобой на колени встанет и будет ревом реветь, свою несчастную долю оплакивать. Как только отвернешься – обворует тебя и все деньги на наркотики спустит. Она уже давно деградировала и превратилась в конченую наркоманку, в беспринципное, на все способное существо.

– Спасибо за совет! Только я жениться на ней не собираюсь. Меня Кайгородова устроит такая, как она есть. Мне с ней детей не крестить. Ты приготовил сведения, где ее искать?

– Держи. – Лаврентий протянул начальнику скрепленные канцелярской скрепкой листочки с рукописным текстом. Под скрепкой была крохотная фотография молодого коротко стриженного мужчины. – Это ее брат после освобождения. Паспорт он не получал, так живет.

После ухода Бериева Игорь взялся читать справку о предполагаемом местонахождении Кайгородовой, но мысли его были где-то далеко, и текст не воспринимался.

«Не первый год работаю с Лаврентием и только сейчас обратил внимание на его щегольские усики. Отпустить такие же? Нет, усы будут меня старить. В моем возрасте экспериментировать с внешностью уже поздно. С другой стороны, тридцать пять лет – разве это возраст? По меркам того же Живко, я еще юнец. Интересно, как он там, на пенсии? С его-то энергией, да остаться без дела – это катастрофа. Теперь о птичках, вернее, о зеленых американских долларах. Римма Витальевна пообещала за работу десять тысяч. Я никогда не имел дела с американскими деньгами и не представляю их покупательную способность. Что можно купить на один доллар в России? А в США? Официальный курс доллара в этом месяце 450 рублей. Моя зарплата в переводе на баксы приблизительно 15 долларов. Итого, Козодоева обещает мне разом выплатить зарплату за 55 лет. Стоит соглашаться или нет? Если не вдаваться в детали, то, конечно же, стоит. Но если поразмыслить, то нет. Новенький „ВАЗ-2109“ стоит 4000 долларов, то есть Римма Витальевна хочет купить меня по цене двух с половиной автомобилей. Не слишком ли дешево за грязную и рискованную работу? Если я попадусь на фальсификации доказательств, то одним увольнением из милиции не отделаюсь. Два „корыта с болтами“ – это не цена за перспективу оказаться за решеткой. Это насмешка, издевательство над здравым смыслом – на кону стоит миллион, а меня, как глупого ослика морковкой, подманивают одним процентом от стоимости активов СГТС. С другой стороны, активы надо еще продать. Вряд ли у Риммы Витальевны сейчас есть даже десятая часть от предполагаемого миллиона. Но это не моя забота. Где хочет, пусть там и берет. Я за копейки голову в петлю совать не буду… О, еще момент! В Америке пачка „Мальборо“ стоит один доллар. У нас – 150 рублей. Если купить в США десять тысяч пачек „Мальборо“ и продать их здесь оптом по 100 рублей, то получится…»

Игорь начал делить и умножать на бумажке, но тут же подумал, что у него нет доверенного человека в США, и никогда не будет, и все эти подсчеты – бред и ерунда, ничем не подкрепленные фантазии, и незачем на них тратить время.

– Так всегда! – сказал он, разорвал бумагу с подсчетами на мелкие кусочки и выбросил в урну.

В семь часов вечера Игорь поехал на встречу с Козодоевой. По пути на остановку он почувствовал за собой слежку.

«Если это не паранойя, то меня кто-то ведет. Кто это может быть? Бандиты, коллеги или некая третья сила, о которой я пока не знаю? Посмотрим, кто это может быть. У меня в запасе есть минут сорок, так что можно поиграть в сыщиков и шпионов. Шпионом, судя по раскладу, буду я».

Похвалив себя за предусмотрительность, Ефремов сел на автобус, идущий в противоположном направлении от места встречи. Через три остановки он вышел на многолюдном проспекте и быстрым шагом двинулся в глубь микрорайона. Пока Игорь шел по узкому, едва очищенному от снега тротуару, чувство «взгляда в спину» не покидало его. Быстрым, едва уловимым со стороны движением Ефремов провел рукой по груди, проверил пистолет в наплечной кобуре.

«Проклятье! – мысленно выругался он. – На кой черт я вырядился в эту „Аляску“? Если придется доставать пистолет, то я потеряю полсекунды на то, чтобы расстегнуть „молнию“ на куртке».

Игорь похлопал себя по карманам и, словно не нашел в них сигареты, полез за куревом во внутренний карман. Сторонний наблюдатель не заметил бы в его действиях ничего подозрительного. Спешит куда-то мужчина, хочет закурить на ходу, а сигареты в пиджаке лежат. С кем не бывает!

Не высовывая руку из-под одежды, Ефремов достал из кобуры пистолет, сунул его спереди за пояс брюк.

«Так-то лучше будет! – решил он. – Теперь надо прикинуть, кто может меня вести, кому я в последнее время мог перейти дорогу. Могут за мной послать „хвост“ лидеры организованной преступности? Могут, только зачем? Мафиози занимается шестой отдел, а мы у них так, на подхвате. Большого смысла следить за мной с их стороны я не вижу. Кто остается? Мои коллеги. Сейчас, говорят, в областном УВД появилась какая-то служба по проверке личного состава. Но на кой бы черт я им сдался? За мной каких-то явных грехов нет. В политику я не играю, куда не просят – не суюсь. Может быть, этот „хвост“ как-то связан с Риммой Витальевной? Вряд ли. Она – битая карта. Без мужа Римма Витальевна – никто, и звать ее никак».

Неожиданно Ефремов развернулся и пошел в обратную сторону. Навстречу ему попались два азиата в тощеньких пуховичках, женщина с ребенком, двое поддатых мужиков и подозрительного вида молодой человек в норковой кепке.

Не сбавляя хода, Игорь вошел в первый попавшийся гастроном, повернул в подсобные помещения. В плохо освещенном коридоре на пустых ящиках курили грузчики. Увидев незнакомца, нагло вторгшегося на их территорию, грузчики вскочили, но Игорь тут же усадил их на место:

– Спокойно! Уголовный розыск!

На ходу Ефремов показал мужикам служебное удостоверение, вышел на улицу через служебный выход, обогнул здание и оказался на тротуаре с другой стороны. Азиаты, женщина и пьяненькие мужики шли по своим делам во дворы девятиэтажек. По пути они не оглядывались, неожиданными маневрами Ефремова не заинтересовались. Парень в кепке исчез. Игорь вернулся в торговый зал гастронома и отыскал его. Незнакомец тыкал двузубой вилкой в хлеб, искал буханку посвежее.

«Слежка за мной была, я чувствовал ее. Кто мог меня вести? Двое азиатов? Вряд ли. Они заметны за километр: роста небольшого, одеты по-осеннему, а шапки на головах лохматые, из собачьего меха. Русские так не одеваются. У нас, если готовишься к морозу, то весь одеваешься потеплее, а не частями. Женщина, когда я поравнялся с ней, посмотрела мне в глаза. Шпик не имеет права встречаться взглядом с объектом наблюдения, так что женщину я тоже отброшу. Пьяные мужики вели себя вызывающе, матерились на всю улицу. Для скрытой слежки такое поведение не подходит. Если бы они решили внезапно напасть на меня, тогда прикинуться пьяными – самый раз, но они-то мимо прошли. Кто остается? Этот субъект в норковой кепке? Одет он как блатной, а рожа – интеллигентская. Подозрительно, конечно, но он, когда я вернулся в магазин, не метался по залу в поисках исчезнувшего объекта наблюдения, а хлеб выбирал».

Игорь вышел на улицу, закурил. Через несколько минут подозрительный субъект вышел из магазина, прикурил у Ефремова и удалился в сторону школы.

«К черту! – решил Игорь. – Здесь, у гастронома, я больше ничего нового не узнаю».

Игорь отбросил окурок в сугроб и быстрым шагом пошел в темноту дворов. Срезав путь к проспекту через гаражи, он вышел на остановку, сел в первый попавшийся автобус и начал кружить по городу. На встречу с Риммой Витальевной Ефремов опоздал на полчаса, зато был уверен, что «хвост» за собой не привел.

Козодоева дожидалась Игоря в кафе на бульваре Машиностроителей, практически в центре города. Вечером, в пятницу, посетителей в кафе было немного – цены кусались, выбор блюд был небольшим, а сервис – на уровне советской забегаловки начала 1960-х годов. В те годы в столовых обслуживали официантки – неприветливые мрачные тетки в несвежих передниках.

– Прошу прощения, что опоздал. Дела! – Игорь сел за столик, заказал кофе. – Римма Витальевна, я подумал над вашим предложением и счел, что работа, которую вы хотите поручить мне, вполне выполнима.

– Спасибо! – обрадовалась Козодоева.

– Я, не откладывая дело в долгий ящик, начал готовиться к «мероприятию»: подобрал исполнителей, продумал сценарий. Не позднее, чем в середине января, я смогу арестовать вашего сына.

– Здесь – задаток. – Козодоева достала из сумочки конверт, положила на стол перед Игорем.

Ефремов, не открывая, спрятал конверт во внутренний карман пиджака, достал сигареты, уронил пачку. Поднимая сигареты, он мельком оглядел зал. Ничего подозрительного.

– Тут только часть денег, – стала объяснять Римма Витальевна. – Вторую половину задатка я смогу собрать на следующей неделе.

– Поговорим о деньгах, – улыбнулся Ефремов. – Я тут посчитал на досуге и пришел к выводу, что за такую опасную работу десять тысяч – маловато, но для вас, Римма Витальевна, я ее сделаю. Но при одном условии.

Расслабившаяся в начале разговора Козодаева напряглась. Добрая улыбка, с которой она встретила Игоря, сползла с лица, губы невольно поджались. Всем своим видом она показывала: «Какие еще условия? Что это за новости?»

– Работа, которую предстоит сделать, состоит из двух этапов. Первый – подготовительный, и второй – арест Сергея. Мое условие касается второго этапа. До того как я защелкну на вашем сыне наручники и отправлю его в ИВС, я должен жениться на вашей дочери.

– Что?! – приподнялась Римма Витальевна.

– Это еще не все, – продолжил Ефремов. – Я не могу жениться на такой хорошенькой, миловидной и умной девушке, как Оксана, просто так. Для обеспечения моего семейного счастья вы дадите за Оксану приданое – пятьдесят тысяч долларов США.

– Я ничего не понимаю. О чем вы говорите?

– Все вы прекрасно понимаете, – жестко осадил собеседницу Ефремов. – Я хочу жениться на вашей дочери. Вы станете моей тещей. Я буду называть вас «мама», а вы меня – «любимый зять Игорек». Если это условие не будет выполнено, то ни о какой работе не может быть и речи.

– Вы не шутите, Игорь Павлович? Вы, часом, не пьяны?

– Римма Витальевна, если вам надо время подумать, то я согласен. Как меня найти, вы знаете.

– Я вижу, что ошиблась в вас, – сухо сказала Козодоева. – Прощайте, Игорь Павлович, и забудьте о нашем разговоре. Деньги можете оставить себе.

Римма Витальевна встала, расстегнула сумочку, вынула из кошелька две купюры, небрежно бросила на стол.

– Это за кофе, – надменно сказала она.

– Путь к единоличному управлению СГТС лежит через ЗАГС, – спокойно продолжил Ефремов. – На вас я жениться не могу и, честно говоря, не хочу. Поговорите с дочерью. Я буду для Оксаны хорошим мужем.

– Сказала бы я тебе, чьим ты мужем будешь, да материться в общественном месте неприлично. Ты на себя посмотри, а потом о ЗАГСе думай.

Поджав губы, Римма Витальевна вышла из кафе. Ефремов улыбнулся ей вслед, подозвал официантку и заказал пятьдесят граммов виски. На сто граммов денег у него с собой не было.

11

Из кафе Римма Витальевна поехала домой.

– Как прошла встреча? – с порога спросила дочь.

– Ничего не получилось, – Козодоева сбросила шубу, прошлась по гостиной. – Я ошиблась, доверившись этому человеку.

– Мама, не напускай туман! – потребовала Оксана. – Говори толком, что произошло?

– Ничего. Ефремов был сегодня неадекватным. Он или был пьян, или накурился какой-нибудь гадости, или он просто подлец и дурак. Он потребовал от меня невыполнимого. Я не хочу повторять его слова, потому что это глупо и пошло. Это бред сивой кобылы.

– Мама, или ты мне все расскажешь о вашей встрече, или я позвоню Ефремову и у него узнаю, что произошло.

– Оксана! У меня язык не поворачивается повторять его бредни, но если ты настаиваешь, то слушай. Он в качестве условия ареста Сергея потребовал жениться на тебе и получить в приданое пятьдесят тысяч долларов.

– В смысле – жениться? – не поняла дочь. – По-настоящему, что ли? Ты ему объяснила, что у нас сейчас нет таких денег? Продадим фирму – будут, а сейчас откуда мы их возьмем?

– Ничего я ему не объясняла! – нервно ответила Римма Витальевна. – Этот подонок издевался надо мной, а я должна была о финансовом положении нашей семьи перед ним отчитываться?

– Погоди, мама, – посерьезнела Оксана. – Я надеюсь, ты за меня ответ не дала?

Римма Витальевна оцепенела на секунду, потом пришла в себя и, четко проговаривая каждое слово, спросила:

– Я не ослышалась, ты спросила про ответ?

– Конечно! Мне же замуж предложили, не тебе.

– Господи, что за день сегодня такой! – взвыла Римма Витальевна. – Один надо мной издевался, как мог, теперь ты взялась? О каком замужестве может идти речь? Он – голодранец, мент. Какой из него муж?

– Мама, – неожиданно жестко сказала Оксана, – ты реально посмотри на нашу ситуацию, а потом моего жениха оплевывай. Если он не посадит Сергея, то это мы с тобой останемся с голым задом, а не он.

– Какого жениха? Ты видела его один раз, а уже замуж за него собралась?

– Мама, – примирительно обратилась к Римме Витальевне дочь, – скажи мне, как подруге по несчастью, у тебя сколько мужчин было?

– Ты совсем с ума сошла? – вскипела Козодоева. – Ты как с матерью разговариваешь?

– Мамочка, какой пафос, какой гнев праведный! Ты перед кем комедию об оскорбленной невинности разыграть решила? Я лично, своими ушами, слышала, как Сергей вот в этой самой комнате про твоего любовника рассказывал, а ты даже слова в ответ не молвила.

– Прекрати! – срываясь в истерику, выкрикнула Римма Витальевна. – Я ничего не хочу слышать об этой истории. Достаточно того, что рассказ твоего брата свалил с приступом отца, а теперь ты меня в гроб загнать хочешь?

«Вот стерва! – подумала Оксана. – Она папочке рога наставляла с молодым любовником, а мне про это говорить запрещает?»

– Как учили в школе на уроках геометрии, «пойдем от противного», – предложила дочь. – Я не знаю, что про тебя говорят, и знать не хочу, а про меня болтают всякое. Один козел даже договорился до того, что я с ним за стакан коктейля переспала. Я, конечно, такого оскорбления не стерпела и врезала ему по морде, но ведь он не один такой на свете, кто сплетни про меня распускает.

– Не знала, что твои друзья считают тебя дешевой кабацкой шлюхой.

– Мне, честно говоря, плевать, за кого они меня сейчас принимают. Будут деньги – меня все уважать будут, а если нет, то все отвернутся. Такова проза жизни! Но я сейчас не об этом. Если Ефремов не посадит Сергея, то нам придется продать этот дом и разбежаться в разные стороны. Мы, мамочка, возненавидим друг друга. Ты будешь считать, что родила меня, дала мне жизнь, значит, тебе положена большая доля с продажи, а я буду считать, что тебе в пятьдесят два года большие деньги уже ни к чему. Молодость прошла, так зачем у меня последние копейки отнимать? Если тебе удастся завести любовника, то пусть он, любовник, тебя содержит, а не наоборот.

Римма Витальевна хотела что-то сказать, но Оксана не дала ей рта открыть:

– Мама, я не желаю обсуждать наше падение. Нас еще никто не столкнул в яму, так что поговорим о порядочности. Замужество отмоет меня от всей грязи, прекратит все сплетни обо мне. Вспомни христианские обряды. При крещении человеку прощаются все грехи, которые он совершил до крещения. Замужество – это тоже крещение, даже имя новое дают. Какая у меня будет фамилия? Ефремова? Вполне нормальная фамилия, нейтральная. У меня подруга вышла замуж за парня по фамилии Малофеев. Теперь стесняется лишний раз сказать, кем она после замужества стала.

– Могла бы девичью фамилию оставить, если новая не нравится.

– Мама, в смене фамилии – вся суть! Новая фамилия – это новая жизнь, а все грехи остаются в старой. Вот смотри, я вышла замуж. Все мои незамужние подруги будут мне завидовать, потому что у меня муж – нормальный мужик, суровый такой, дерзкий. Не слюнтяй, не наркоман, не безработный. Ты думаешь, я не помню, как он выглядит? Прекрасно помню. Брутальный мэн с пистолетом под мышкой.

– Просто удивительно! Ты видела его минуту, а запомнила на всю жизнь?

– Интересный мужчина западет в душу с первого взгляда, а чмошный – через пять минут забудется.

«Не встречалась ли она с Ефремовым втайне от меня? – подумала Римма Витальевна. – Ни за что не поверю, чтобы моя дочь влюбилась в какого-то мента».

– Мои замужние подруги, – продолжила Оксана, – будет сравнивать своих мужей с моим. Кто будет в выигрыше? Я, конечно же. У них мужья или маменькины сынки, или придурки, а у меня будет муж весь такой настоящий, брутальный. Как посмотрит исподлобья, как рыкнет, так душа в пятки уйдет.

– Староват он для тебя, – откровенно сказала мать.

– Сколько ему лет? Тридцать пять? Он не старый. Он – опытный. Он уже знает, чего хочет в жизни.

Оксана села в кресло, достала тонкую дамскую сигарету, закурила.

– Мне его самой найти или ты позвонишь, скажешь, что передумала? – спросила она.

Римма Витальевна скептически осмотрела дочь и ответила издевательским тоном:

– Если ты собралась замуж, то брось курить для начала, а то полезешь целоваться, а от тебя разить будет, как от пепельницы.

– Век живи – век учись! – одобрила подсказку Оксана. – Перед встречей надо будет жвачку купить или «Тик-так». Говорят, он даже запах спиртного перебивает.

– Идиотка, – бросила мать и пошла в свою комнату.

– Мама! – крикнула Оксана вслед. – Ты адрес его не знаешь? Придется на работу звонить…

Римма Витальевна вернулась, посмотрела дочери в глаза.

– Если ты собралась замуж за первого встречного проходимца, то это твое дело – каждый сходит с ума по-своему. Но учти, что приданого, которое запросил Ефремов, у нас нет. Если он тебя возьмет даром, то я в позу вставать не буду, а если пошлет куда подальше, то правильно сделает.

– Возьмет, возьмет! – заверила дочь. – Ему без нас денег не видать, а нам без него – тем более. Единство и борьба противоположностей!

– Как ты умно заговорила, законы философии вспомнила! Я вижу, тебе учиться у меня уже нечему, но один совет я хочу тебе дать: предохраняйся. Не спеши с ребеночком, пока все не прояснится и по полочкам не ляжет.

– О чем ты, мама? О каком ребенке?! Я еще лет пять для себя пожить хочу. Мне о детях рано думать.

– Я тебя иногда не понимаю. Ты собираешься выйти замуж, но иметь детей от собственного мужа не планируешь?

– Мама, – нравоучительно сказала Оксана, – я собираюсь сходить замуж, а не выйти. Чувствуешь разницу? «Сходить» – это значит пожить вместе, а если не понравилось, то разбежаться без алиментов и взаимных претензий.

– Все-таки ты идиотка, – сказала мать и ушла к себе.

В этот же вечер, вернувшись из кафе, Ефремов достал конверт и пересчитал деньги, полученные от Козодоевой.

«Девять купюр по сто долларов, две – по пятьдесят. Полтинники Римма Витальевна положила специально, чтобы я прочувствовал, как ей непросто было собрать даже эту ничтожную сумму. Пожадничала тетя! Одурачить хочет, бедненькой прикинуться. Ничего у нее не получится, придется ей выполнить все мои условия».

Игорь разложил деньги на столе, каждую купюру по очереди осмотрел на свет – искал водяные знаки. Оказалось, что у долларов вместо водяных знаков вшита серебряная нить.

«Доллары настоящие, – решил Ефремов. – У американцев все по уму сделано. Чтобы слепой мог на ощупь узнать номинал купюры, она сделана рифленой, пальцами неровности бумаги почувствовать можно. Сколько мне надо таких бумажек для счастья? Тысячу? Две? Десять? Я запросил за Оксану пятьдесят тысяч, но, кажется, продешевил. Хотя больше просить смысла не было, денег у них все равно нет. Они есть у Сергея, которого надо посадить, лишить доли в СГТС, а потом разобраться с его мамашей. Мне эти деньги нужнее будут».

Ефремов достал из холодильника жестяную банку, на дне которой болталась одна-единственная заплесневевшая оливка. Ягоду он отмыл и съел, банку поставил посреди стола. Сходил за листом бумаги и спиртом.

«Итак, предположим, что деньги у меня есть. Я женился на Оксане и увез ее далеко-далеко, туда, где растут оливки».

Игорь посмотрел на оливковую ветвь, нарисованную на банке, налил спирта, разбавил, выпил и начал рисовать план будущей усадьбы.

«Это будет мой дом. Рядом с ним – оливковая роща. Я не хочу жить без оливковых деревьев под окном. Хватит, намучился в Сибири! Зимой – мороз, лето холодное. Купаться в реке можно только две недели в году, и то если лето выдастся теплым и солнечным. Мой дом будет у моря. Я каждый день буду плавать и нырять, доставать со дна диковинные камушки и украшать ими газон. Оливковые деревья посажу в два ряда… Стоп! Оливки и маслины – это одно и то же дерево или разные? Если разные, то с одной стороны дорожки будут оливковые деревья, а с другой – маслиновые. Я буду лично ухаживать за садом, рыхлить землю, поливать. Осенью буду рвать оливки с дерева, закусывать ими сухое красное вино. Научусь отжимать оливковое масло… Что мне понадобится, кроме денег? Скорее всего придется Оксане поменять свидетельство о рождении и записать ее мать гречанкой или еврейкой. Грекам и евреям – везде дорога, в каждой стране – уважение и почет! Она будет гречанкой, а я – ее муж, неважно, какой национальности. Главное, что жена возвращается на родину предков и будет жить у моря. Денег нам хватит. Американские деньги – не советские и не российские рубли. Советские канули в Лету, а российские доверия не вызывают. Это же надо было додуматься – запретить коммунистическую партию и ровно через год напечатать новенькие купюры с профилем гипсового Ленина! Двоемыслие в чистом виде: коммунистов прогнали, а их вождь на всех купюрах красуется. То ли дело доллар: зелененький, рифленый, с серебряной нитью посередине. В любой точке земного шара ему поклоняются, как новому божеству. Каждый пигмей в африканских джунглях знает, как он выглядит».

Захмелев, Игорь взялся вновь пересчитывать купюры, рассматривать портреты американских президентов. Нарисованная им схема лежала посреди стола, прижатая пустой банкой с оливковой ветвью. Схема будущих владений Ефремова до мельчайших деталей напоминала «План типовой усадьбы колхозника» из книги «Домоводство», изданной в 1959 году. Даже курятник Ефремов нарисовал, хотя птицеводством заниматься не собирался.

Наутро он с больной головой пошел на работу, еле-еле досидел до обеда и поспешил домой – рисовать новый план, уточненный и более подробный.

Дочь Риммы Витальевны позвонила в понедельник.

– Игорь Павлович, это Оксана. Вы еще не передумали жениться на мне? Игорь, жених мой ненаглядный, у нас будет одна проблема. У меня нет такого приданого, какое ты потребовал. Что, что, это не телефонный разговор? Согласна. Где встретимся? Чао, дорогой! Целую. До вечера.

12

В эту же пятницу Марина работала в «длинную» смену. «Короткая» смена в кафе начиналась для официанток в 12.00 и заканчивалась в шесть вечера, а «длинная» была с 16.00 до десяти вечера. Последними посетителями в этот день были вьетнамцы, парень и девушка, едва говорившие на русском языке. Полакомившись мороженым, они ушли перед самым закрытием кафе.

В 22.00 ночной сторож закрыл входную дверь в кафе. Марина сдала выручку, переоделась и вышла во двор. Бармен Сергей обещал сегодня подкинуть ее до дома. Он иногда подвозил Марину после «длинной» смены. За услуги «такси» Федосеева рассчитывалась с ним поспешным скомканным сексом в крохотном салоне «Жигулей».

Дожидаясь бармена, Марина заметила, что машина стоит как-то необычно, наклонившись носом вперед. «Колесо, что ли, спустило?» – подумала она.

Вышедший во двор Сергей с первого взгляда понял, что случилось с его автомобилем.

– Мать его! – выругался он. – Оба передних колеса сдулись. Случайно так не бывает. Проколол кто-то, чтобы мне насолить.

Марина грустно вздохнула и пошла домой пешком, благо идти было недалеко, а погода стояла хорошая. Федосеева свернула на тихую улочку, петлявшую между пятиэтажек, и, задумавшись, не сразу заметила идущую навстречу знакомую парочку. Поравнявшись с Мариной, парень-вьетнамец, недавний клиент, неожиданно преградил ей путь, а девушка зашла за спину и схватила за руки.

– Стой на месте! – коверкая русские слова, приказал вьетнамец.

Чтобы Марина не вздумала сопротивляться, он вытащил из-за пазухи выкидной нож, щелчком обнажил лезвие.

– Если дернешься, он тебя прирежет, – угрожающе прошипела за спиной вьетнамка.

Пока Марина приходила в себя, около них затормозил автомобиль «УАЗ»-«буханка». Ничего не понимающую Федосееву вьетнамцы затолкали внутрь, натянули капюшон на голову и велели смотреть в пол. Куда поехал автомобиль, Марина не поняла, но в пути они были минут тридцать, не меньше. Наконец «УАЗ» встал, Федосееву подтолкнули к выходу. На секунду подняв голову, Марина увидела, что находится внутри большого неотапливаемого помещения, судя по всему, гаража, рассчитанного на несколько грузовых автомобилей. Ничего не объясняя, вьетнамцы завели девушку на второй этаж, в небольшую пустую комнату с неоштукатуренными стенами и бетонным полом. Из мебели в комнате были только два старинных венских стула. Вьетнамец, остановивший Федосееву на улице, велел ей снять дубленку и сесть на стул спиной к входу. Марина безропотно выполнила его указание. Через несколько минут раздались шаги на лестнице, и в помещение вошел невысокого роста желтолицый узкоглазый мужчина неопределенного возраста. Одет он был в спортивный костюм «Адидас», на ногах – кроссовки того же производителя. Незнакомец сел напротив Марины, улыбнулся и весело процитировал популярный стишок:

– Вдруг откуда ни возьмись появился Зашибись.

И такая дребедень продолжалась целый день.

Незнакомец говорил по-русски практически без акцента, но чувствовалось, что русский язык – не родной для него.

– Давай знакомиться, – предложил вьетнамец. – Тебя зовут Марина, а меня вы, русские, зовете Джо. Ханойский Джо. Человек, придумавший мне прозвище Ханойский, наверное, имел в виду, что я приехал в Советский Союз из Ханоя, но он был не прав. Я приехал в СССР из города Хайфон. Но отчасти мой «крестный отец» был недалек от истины. Я родился в пригороде Ханоя, повзрослев, учился в русской школе при советском посольстве. Марина, ты знаешь, где находится город Ханой? Сможешь на карте с первого раза показать? Нет? Я так и знал! Женщины почему-то не интересуются географией. Это у мужчин на уме дальние страны, а женщине хорошо там, где есть любящий муж. Марина, мои люди понаблюдали за тобой несколько дней и пришли к выводу, что ты не отчитываешься перед родителями, когда не приходишь домой ночевать после «длинной» смены. Я прав или нет?

– Они волноваться будут, – соврала Федосеева.

– Такая взрослая девушка, а мама с папой спать не ложатся, пока дочь домой не придет? Марина, давай считать, что это была последняя ложь, которую я услышал от тебя. Запомни: кто мне врет, тот плохо заканчивает. А пока, чтобы ты не считала меня дикарем из джунглей, я дам тебе возможность позвонить.

Федосеева попробовала встать, но мужчина за спиной усадил ее на место.

– Ты думала, что мы пойдем в другую комнату звонить? – улыбаясь, спросил Джо. – Ерунда какая, каменный век! Мы позвоним твоим родителям прямо отсюда. Телефон – в студию!

Молодой вьетнамец принес аппарат, напоминающий огромную телефонную трубку, с кнопочным набором на внутренней стороне. Второй вьетнамец встал напротив Марины, достал пистолет, демонстративно передернул затвор и повернулся к Джо, ожидая дальнейших указаний.

– Марина, – обратился к девушке Ханойский Джо, – позвони родителям, успокой их. Скажи, что останешься ночевать у подруги или у друга – на твое усмотрение. Но помни: одно лишнее слово, и мой телохранитель выстрелит тебе в ногу. В голову он стрелять не будет, так как ты нужна мне живая, а вот бедро тебе продырявит и глазом не моргнет. Я прав?

Джо что-то быстро сказал по-вьетнамски, мужчина с пистолетом мрачно кивнул, отошел в сторону и направил дуло пистолета Марине в ногу.

– Я не буду звонить, – сказала девушка. – Родители уже спят. Если я не приду ночевать, то они волноваться не будут.

– Как говорил ваш бывший президент – процесс пошел! – засмеялся Джо. – Теперь еще один вопрос: завтра у тебя выходной? Я не ошибся со сменами? Отлично!

В этот вечер Ханойский Джо был в прекрасном настроении, шутлив и весел. Буквально за час до приезда Марины он получил из Москвы посылку – шесть бутылок хорошего французского вина. Одну бутылку Джо ополовинил и теперь чувствовал, как тепло, пропитавшее ягоды в бургундских виноградниках, приятно расползается по телу.

– Перед тем как я задам интересующие меня вопросы, поговорим о зоологии.

– Вы меня похитили, чтобы восполнить пробелы в школьной программе?

– Какая ты нетерпеливая девушка, Марина! Ты пользуешься моей добротой и уважением к русским женщинам. Если бы меня посмел перебить мужчина, то сейчас бы он уже валялся с выбитыми зубами на полу. Вернемся к зоологии… Нет, представь, что ты пришла в кинотеатр посмотреть слезливую индийскую мелодраму. Перед фильмом показывают киножурнал: доярки ходят с полными ведрами молока, директор совхоза рассказывает о надоях и перспективах развития машинного доения. Спрашивается: на кой черт показывать киножурнал, если зрители пришли поплакать над страданиями индийских Золушек? Ты думаешь, что киножурнал – это просто пропаганда? Ничего подобного! Киножурнал показывают еще и затем, чтобы зритель забыл о своих проблемах и сосредоточился на экране. Так и я – начинаю свой рассказ издалека, чтобы ты поняла: я велел доставить тебя сюда не просто так, а с каким-то очень серьезным умыслом. Ты не хочешь пить? У меня лично в горле пересохло.

Джо что-то быстро сказал телохранителю на родном языке. Тот вышел за дверь, выкрикнул распоряжение в коридор. Через минуту появилась молоденькая вьетнамка с подносом, на котором стояли стакан с водой и бокал с красным вином. Джо быстрыми глотками выпил вино, из плоской коробочки достал тонкую коричневую сигариллу, закурил. Девушка с подносом подошла к Марине. Федосеева посмотрела на заляпанный жирными пальцами стакан и пить воду отказалась.

– Что такое, Марина? Тебе не понравился стакан? Ты привыкла пить из чистой посуды, а тут – такое свинство! Поверь, ты еще посмотришь на грязный стакан другими глазами. А сейчас поговорим о зоологии и географии. Вьетнам – это государство в Юго-Восточной Азии. Часть его территории занимают джунгли, часть – горы. На равнинах крестьяне выращивают рис – основной продукт питания моего народа. История современного Вьетнама начинается в 1945 году, когда великий вождь нашего народа товарищ Хо Ши Мин поднял соотечественников на борьбу с французскими колонизаторами. Борьба за свободу и независимость Вьетнама продолжалась тридцать лет, до 1975 года. Вы, русские, воевали с немцами четыре года и очень гордитесь победой над Гитлером, а мы, вьетнамцы, воевали с японцами, французами, американцами – их пособниками тридцать лет. Целых три десятилетия, без единого дня передышки. Посмотри на меня. Мне – тридцать один год. Представь, что война началась, когда я был младенцем, и продолжается до сих пор. Представь, что я никогда не видел мирного неба над головой. Впечатляет? Я, Марина, помню, как американцы бомбили Ханой. Я учился в советской школе, и янки не трогали мой квартал, боялись осложнения международных отношений, а остальной город бомбили беспощадно. Как-то я возвращался из школы домой и попал под налет американских истребителей-бомбардировщиков «Фантом». Один из летчиков, наверное, для куража, сбросил бомбы на детей, которые возвращались с полевых работ. Никто из них до дома не дошел. Все там, на улице, остались, а я уцелел. И вот он уцелел!

Джо ткнул пальцем в мужчину, бесшумно вошедшего в комнату из боковой двери. Незнакомцу было лет сорок пять. На левой щеке его белел широкий безобразный шрам, оставленный осколком мины.

– Его зовут Чан, – представил мужчину со шрамом Джо. – Он из деревни. Когда началась война с американцами, его родители ушли в джунгли и стали партизанами. Чан вырос в джунглях. Пока американских войск во Вьетнаме было мало, родители Чана могли работать в поле и собирать рис, а потом начались бомбардировки и появились вертолеты. Стоит выйти человеку в поле, как тут же появляется вертолет и расстреливает его из пулеметов. Ваши, русские партизаны, добывали пропитание в деревнях, грабили немецкие склады, охотились на кабанов, собирали грибы и ягоды. Наши же, вьетнамские партизаны, не могли выйти на открытое пространство и в деревню зайти не могли, потому что американцы сожгли все деревни, а их жителей убили. Наши партизаны питались плодами, пили воду из луж, ели лягушек, змей, крыс и обезьян. Чан, ты ел обезьян?

Вьетнамец со шрамом оскалился, обнажив металлические коронки на верхних зубах, прищурился, оценивающе посмотрел на Марину. У Федосеевой похолодело в груди. Она поняла, что сейчас вьетнамец сравнивает ее тело с туловищем когда-то съеденной обезьяны.

«Ему что человека съесть, что обезьяну, – с ужасом подумала она. – Во время войны человечины попробовал и теперь скалится, прикидывает, как меня разделывать будет».

– Марина, что с тобой? – «встревожился» Джо. – Ты так побледнела. Водички из заляпанного стакана еще не захотелось? Марина, не бойся. Чан пока не будет тебя резать на кусочки. Вот если мы не придем к согласию, тогда он уведет тебя в подвал, и там… Фу, даже думать про это не хочу. Это зверство. Но что поделать! Война озлобляет людей. Детство в джунглях под американскими бомбами – это не в детском саду в куклы играть.

– Можно, я воды попью? – попросила Федосеева.

– Вот мы и вернулись к исходной точке, – обрадовался Джо. – Принесите воды!

Девушка-вьетнамка принесла поднос с высоким, сверкающим чистотой стаканом, в который была налита прохладная минеральная вода. Марина жадно отпила половину, кивком поблагодарила девушку, вернула стакан на место.

Джо громко хлопнул в ладоши.

– Все свободны! – сказал он по-русски.

Вьетнамцы поняли команду и покинули помещение. Джо переставил стул поближе к Марине, достал новую сигариллу, закурил.

– Поговорим о деле, – предложил он.

– Можно мне сигарету? – робко попросила Марина.

Вьетнамец достал из внутреннего кармана пачку болгарских сигарет «Родопи», вытряхнул одну для Федосеевой, дал прикурить от зажигалки с золотым ободком.

– Ты учти, Марина, – миролюбиво продолжил Джо. – Если ты будешь врать или решишь поиграть со мной в «молчанку», то я отдам тебя телохранителям. До утра они будут насиловать тебя, потом станут пытать. Ты видела фильмы про Рэмбо? Бедный Сильвестр Сталлоне! Злые вьетнамцы топили его в болоте, били смертным боем, руки выворачивали. Ужас! Как только он жив остался после этих пыток – не понять. Но ты, Марина, себя с Рэмбо не сравнивай. Он – супергерой, непобедимый спецназовец, а ты – хрупкая девушка. Он смог убежать, а ты не сможешь. Отсюда бежать некуда. Уехать на моем личном автомобиле можно, а сбежать – нет. Если наша беседа устроит меня, то утром ты будешь дома. Если нет – после пыток ты все равно заговоришь, но будет поздно. Тебя придется ликвидировать, а остатки твоего тела разбросать по окрестным помойкам на корм бродячим собакам.

Марина посмотрела вокруг, не зная, куда стряхнуть пепел с сигареты. Джо понял ее замешательство.

– На пол бросай. Завтра утром подметут.

– Что вы хотите от меня узнать? – спросила девушка.

– Все, что касается заговора против Сергея Козодоева. Расскажи мне о Ефремове. Ты дважды встречалась с ним на этой неделе. Вернее, не дважды, а трижды. Два раза ты оставалась у него на ночь, и один раз вы виделись в кафе. О чем он тебя спрашивал?

– Ефремов, если узнает, посадит меня.

– Выбери, что лучше: умереть под пытками или сидеть в тюрьме.

Джо откинулся на спинку стула, с наслаждением выпустил тугую струю табачного дыма в потолок.

– Я, Марина, никогда не бросаю слов на ветер. Никто не видел, как мы привезли тебя сюда, и никто не узнает, о чем я с тобой говорил. Если ты сама Ефремову не проболтаешься, то я-то точно с ним откровенничать не буду. Тем более что мы не знакомы. Хочешь, я немного помогу тебе настроиться на нужный лад? В начале декабря ты приходила в реанимацию проведать Владимира Семеновича. Я думаю, что в глубине души ты надеялась: он поправится и восстановит тебя на работе. Или ваши отношения зашли дальше и ты уже прикидывала, как станешь его женой? С сыном не получилось, так почему бы с отцом не попробовать? Я ведь поинтересовался у Сергея, почему он выгнал тебя. Знаешь, что он мне ответил? «Марина была готова ботинки мне облизывать, лишь бы я в один прекрасный день умом тронулся и под венец ее повел». У тебя были интимные отношения с Владимиром Семеновичем?

– Нет. Но как-то раз он так рассматривал меня, что я поняла, что заинтересовала его как женщина. Это было в тот день, когда Ефремов арестовал Сергея.

– Будем считать, что начало положено. Что от тебя хотел Ефремов и о чем вы с ним договорились?

13

Джо допрашивал Марину больше часа. Периодически, чтобы сбить девушку с толку, он задавал вопросы, которые вгоняли Федосееву в краску. «Козодоев как мужчина силен? Он групповой секс с вами не практиковал? Странно. Три секретарши в приемной, мог бы поэкспериментировать».

Федосеева с самого начала разговора решила: «Буду отвечать, как есть. Козодоев мне враг, о нем ничего скрывать не буду. Ефремова покрывать тоже смысла нет. Он мне не муж и не любовник, и, самое главное, его здесь нет!»

Во втором часу ночи Джо решил:

«Похоже, большего из нее не вытрясти. Пора закругляться и проверить, какая у Марины грудь на самом деле».

– Ну, что же, на сегодня – все. – Вьетнамец демонстративно посмотрел на часы. – Не скажу, что ты помогла мне, но твои ответы меня вполне устроили.

Джо подошел к окну, приставив ладошку ко лбу «козырьком», посмотрел в ночную темноту.

– Время позднее, Марина. До утра транспорта в город не будет, так что придется тебе заночевать здесь.

Федосеева уже после первых вопросов на интимные темы поняла, что просто так она отсюда не уйдет. Хочешь – не хочешь, а с хозяином придется переспать.

– Ночь на дворе, транспорта нет, кровать в доме одна, так что придется нам спать вместе, – завершила Марина мысль хозяина.

– Примерно так! – согласился Джо. – Но перед сном нам надо поужинать. Ложиться спать на голодный желудок – это извращение.

Следом за вьетнамцем Федосеева поднялась по тускло освещенной лестнице на третий этаж. У обшарпанной двери Джо остановился, подождал Марину.

– Прошу вас! – Вьетнамец церемониально распахнул дверь.

Марина сделала шаг вперед и остолбенела. Она ожидала увидеть все, что угодно, но только не это. Перед ней было небольшое помещение с бетонными неотделанными стенами и бетонным же полом. Посреди комнаты стоял накрытый на двоих стол. На белоснежной скатерти красовалась ваза с букетом живых роз, рядом с ней – бутылка шампанского в ведерке со льдом.

– Сюрреализм какой-то, – сказала обретшая дар речи Федосеева. – Кругом бетон, вместо люстры – лампочка под потолком, окна – без занавесок, и такой праздничный стол!

– Ничего удивительного! – ответил Джо, скручивая проволочку с горлышка бутылки «Советского шампанского». – Мы находимся в недостроенном административном здании заводоуправления «Сибпромавтоматика». Три года назад строительство завода законсервировали, а в прошлом году вовсе решили забросить.

Джо стрельнул пробкой в потолок, разлил пенящийся напиток по высоким бокалам.

– Этим летом я осмотрел незавершенное строительство, решил: «Не пропадать же добру!» – и заселился сюда. С бывшим собственником завода у меня проблем не было, так как «Сибпромавтоматика» приказала долго жить, а вот энергетики приходили. Поговорили с охраной, убедились, что никто из моих людей по-русски ни слова не понимает, и ушли. Я думал, свет отключат, придется с кем-то договариваться, новую линию от трансформатора тянуть, но ничего подобного! Электричество поступает бесперебойно, и я за него ни копейки не плачу: я не собственник, а собственника нет.

Джо протянул Марине бокал, они чокнулись, сделали по глотку. Вьетнамец продолжил:

– Отопление и горячая вода в здании есть. Административный корпус можно было бы довести до ума, отремонтировать, но мне-то зачем деньги в благоустройство неизвестно чьего имущества вкладывать? Сегодня заводоуправление бесхозное, а завтра государство вспомнит про него и отберет.

В комнату бесшумно вошла молодая вьетнамка, за ней следом – два парня с подносами. Девушка поставила перед Мариной основное блюдо – жаренное на углях мясо с гарниром из отварных овощей, посыпанных пряными травами. Парни расставили на столе корзинки с хлебом и булочками, мисочки с соусом, бутылку красного вина, стеклянный кувшин с ягодным морсом. Сервировав стол, прислуга удалилась, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ну что же, пора подкрепиться! – предложил Джо, посмотрел на растерянную Федосееву и счел ее замешательство следствием недавнего разговора о партизанах. – Марина, ты кушай, не бойся! Я тебя экзотическими вьетнамскими блюдами угощать не собираюсь. Если ты хотела полакомиться жареной крысой, то как-нибудь в другой раз. Специально для тебя велю поймать и приготовить, а пока могу тебе предложить только европейский ужин. Я, кстати, не любитель вьетнамской кухни и тебе ее не советую. Желудок европейца не приспособлен для азиатской еды.

Марина попробовала мясо. Оно было восхитительным: прожаренным, сочным, без корочки. Прованские травы придавали ему какой-то особый, изысканный вкус. В винах Федосеева не разбиралась, но, судя по этикетке, вино было не из гастронома на углу. За поздним ужином к Джо вернулось разговорчивое настроение, и он пустился в воспоминания о своем детстве и юности:

– Я родился в интересной семье. Мой отец был ярым франкофилом. У нас дома был самый настоящий культ Франции: между собой мы общались исключительно на французском. Кухарка готовила средиземноморские блюда. Книги только на французском. Я лет в двенадцать попытался понять, что это – личная фронда моего отца, или он по каким-то неизвестным причинам с детства влюбился в страну, где никогда не был? Сейчас я думаю, что большей частью это была фронда.

– Джо, я не такая умная, как ты. Если говоришь непонятные слова, то сразу же объясняй, что они значат.

– Фронда – это фига в кармане, которую ты боишься показать коммунистической партии. Анекдоты про Брежнева – это фронда чистой воды. Я, кстати, тоже фрондер, но только по отношению к своему отцу. В двенадцать лет я взбунтовался и заявил, что больше не хочу учиться в школе с французским уклоном. Я сказал отцу так: «Лучшая страна на свете – это Советский Союз. Я хочу изучать русский язык и потом, после войны, получить высшее образование в СССР». Мой отец был против, но меня поддержал дядя, очень влиятельный генерал-политработник. Благодаря его связям я попал в школу при советском посольстве. Потом я служил в армии, воевал против «красных кхмеров» в Камбодже, немного поработал у дяди в политуправлении и по разнарядке поступил в МГУ. В Москве я распробовал русскую кухню… О, о Достоевском, о Пушкине! После русской школы я просто обязан был восхищаться всем русским и на любой вопрос о русской культуре отвечать: «Мой любимый писатель – Достоевский. Любимый композитор – Чайковский». И далее все в том же духе. В университете я так и говорил, но на самом деле ни одной книги Достоевского не осилил. Слишком мудрено и скучно он пишет. Не сравнить с Морисом Дрюоном, которым я зачитывался в детстве. С русской кухней – та же история. Я могу съесть кусок холодца, но вкуса его не понимаю.

– Ты столько лет живешь в России и не привык к нашей кухне?

– До семнадцати лет я рос в семье, где на обед подавали луковый суп. Ты пробовала луковый суп, национальное французское блюдо? Поверь мне – это гадость. Лучше одним рисом питаться, чем в луковом отваре гренки вылавливать.

Выпив вина, Марина осмелела:

– Джо, как тебя зовут на самом деле?

– Не важно! Зови меня Джо. Я привык к этому имени и менять его не собираюсь. Если тебе кажется, что это имя вульгарное, короткое, как собачья кличка, то можешь называть меня как-нибудь напыщенно. Джонатан, например. Или Джордж. Мне без разницы.

В непринужденной беседе, под хорошее вино и шампанское, время пролетело быстро. Марина перестала бояться Джо.

«Он интересный мужчина, – думала она, пропуская мимо ушей рассказ вьетнамца о его жизни в Москве. – Все в городе содрогаются при одном упоминании о нем, а я – ничего, сижу с Джо за одним столом, пью вино».

Федосеева посмотрела на опустевшие тарелки, промокнула губы салфеткой.

«С вьетнамцем я еще не пробовала», – промелькнула хмельная мысль.

– Пошли, – предложила она.

Ночью Джо проснулся, вылез из-под одеяла, сунул ноги в тапочки, накинул расшитый китайскими драконами халат, пошел в туалет.

«Старею, что ли? – подумал он. – Раньше я по ночам не просыпался. Может, простыл или, того хуже, простатит подхватил? С проклятой сибирской погодой что угодно можно застудить, а в чем причина, не узнаешь. Парадокс рыночной экономики: платных врачей нет, а в поликлинике меня лечить не будут, потому что я иностранец и нигде не прописан».

Из личных апартаментов Джо спустился в комнату охранников, по-хозяйски толкнул дверь, вошел в прохладное, еле отапливаемое помещение. В дежурке был полный порядок. Один охранник играл в примитивную компьютерную игру «Диггер», другой спал. Старший смены только что вернулся с обхода.

– Все спокойно! – доложил он.

– Сколько сейчас времени? – спросил Джо. – Девять утра? Что-то я не слышу работниц в цеху.

Охранники переглянулись.

– Джо, сегодня суббота, – напомнил старший смены. – По выходным девушки работают с одиннадцати часов.

На первом этаже административного корпуса располагался нелегальный цех по разливу водки. Работали в нем девушки-вьетнамки, уволенные по сокращению штатов с завода химического волокна. По двенадцать часов в день они сортировали и мыли пустые бутылки, счищали с них старые этикетки и наклеивали новые. Двое парней-вьетнамцев разливали в бутылки спирт, разведенный водопроводной водой. Из одного литра технического этилового спирта получалось три литра водки. Некрепкой, с осадком на дне бутылки, зато без привкуса сивушных масел и резкого запаха ацетона. Сибирские пьянчужки вьетнамскую водку уважали. Еще ни один человек ею не отравился.

– Сходи в теплоузел, открой вентиль в мою спальню на всю мощь, – распорядился Джо. – На улице мороз, стены остыли. Сплю, как в холодильнике.

– Будет сделано, – заверил старший смены.

– До обеда меня не будите, сам встану. На кухне распорядись, чтобы завтрак был готов в любой момент.

Джо вернулся в свои апартаменты, сел в кресло, из плоской металлической коробочки достал сигариллу «Даннеманн», изготовленную из отборного суматранского табака. Плеснул на дно квадратного бокала виски, сделал глоток, закурил.

«Холод иногда полезен. Промерзнув в коридоре, я, кажется, ухватился за нужную мысль. Что было отправной точкой? Цех, безусловно, цех. Итак, чего я добился за эти годы в России? Нет, не с того начал. Чего бы я добился во Вьетнаме? Сейчас я был бы майором Народной армии, писал бы для дяди доклады в политуправлении. Это не для меня. Скучно, однообразно, непознавательно. То ли дело здесь, в России! Что ни день, то драйв, приключения, опасности. Но что я имею в сухом остатке? Немного. Мне принадлежит цех. Моя водка продается во всех ларьках Кировского и Машиностроительного районов. Если немного поднажать, то я отобью у азербайджанской диаспоры Заводской район. Правда, без крови захват новой территории не получится, но что такое кровь, когда на кону стоят большие деньги? Но большие ли, если вдуматься?»

Вьетнамец сделал еще глоток виски, затянулся сигариллой, выпустил струю дыма перед собой.

«Мне подчиняется вся вьетнамская диаспора. Неофициально лидером диаспоры числится Нгуен Там Дао, но кто он такой по сравнению со мной? Он уже стар, авторитетом не пользуется. Его удел – официоз, пустопорожняя болтовня о российско-вьетнамской дружбе. Нгуен Там Дао болтает, а я – делаю. Ночь с Мариной – вот наглядный пример, как надо укреплять российско-вьетнамские отношения! Интересно, чисто теоретически, если бы у меня с Мариной были дети, на кого бы они были похожи? Полукровки всегда красивые, особенно девушки».

Джо посмотрел на Федосееву, сбросившую в тепле одеяло. Плеснул еще виски в бокал.

«На спортивных костюмах, кроссовках из Вьетнама и поддельной водке большой капитал не сколотишь. Пройдет год-два, начнется новый передел рынка. Сейчас оружия в России много, а станет еще больше. Стрельба по конкурентам переместится с окраин в центр города, прольются реки крови, и не факт, что по одной из заснеженных улиц не будет течь ручеек моей крови. К началу передела рынка из России надо сваливать, иначе конкуренты рано или поздно прикончат, несмотря на всю охрану. Подкараулят джип на перекрестке и из автоматов изрешетят. Единственный выход – пристроиться к Козодоеву, войти в его бизнес и кинуть его в самый последний момент».

Наброски плана о создании некой новой фирмы, совместной с Сергеем Козодоевым, появились у Джо еще в ноябре, но стали обретать реальные очертания совсем недавно, когда люди Джо случайно обнаружили слежку за Риммой Витальевной.

С первых дней знакомства с Сергеем Козодоевым Джо, как паук паутиной, стал оплетать директора СГТС своими людьми и услугами: в больнице за отцом Сергея присматривали вьетнамские сиделки, на улице его сопровождали телохранители-вьетнамцы, домохозяйкой у него была Ми, дальняя родственница Джо. «Старик Николай», пятидесятилетний вьетнамец, бывший партизан, день и ночь сторожил квартиру Козодоева. Не остались без присмотра и враги Сергея, мать и сестра. Люди Джо время от времени следили за ними, и на прошлой неделе бессмысленная на первый взгляд слежка дала плоды. «Джо, – вернувшись из города, сказали парни, – за сестрой Козодоева был хвост. Ее вели профессионально, двумя экипажами. Судя по почерку – это менты». На другой день Джо послал своих людей следить за Ефремовым.

«Ефремов не добил Сергея и жаждет упрятать его за решетку, – прикидывал Джо. – Мамаша Козодоева осталась на бобах: муж при смерти, сын отобрал фирму. Сейчас Ефремов и Римма Козодоева могут скооперироваться и начать новую атаку на директора СГТС».

Слежка за Ефремовым установила, что он посетил кафе, где работала Федосеева. На другой день Марина осталась у Ефремова на ночь. Потом еще раз. Заговор против Козодоева был налицо, и Джо велел привезти к нему Марину. Если с похищением Федосеевой проблем не было, то Ефремов в пятницу слежку за собой обнаружил и сбросил. Зато Римма Витальевна ничего не почувствовала и привела людей Джо в кафешку, где встречалась с Ефремовым. С этого момента все сомнения в заговоре против директора СГТС развеялись, круг врагов был очерчен.

«Яблоко от яблони недалеко падает, – вспомнил русскую поговорку Джо. – Отец кинул немецких партнеров, сын решил кинуть мать. Римма Витальевна поняла это и решила кинуть сына. Все логично и закономерно. Владеть активами СГТС должен кто-то один. Мать Козодоева надеется, что Ефремов посадит Сергея, и пока тот будет в заточении, она перебросит активы на свои счета. В тот момент, когда они сцепятся, мне надо будет вмешаться и оставить всех русских с носом. Но сделать это можно будет при одном условии – если я буду иметь какое-то отношение к движению активов СГТС. Как это сделать, как проникнуть в святая святых „Сибгазтранссервиса“? Надо подумать. Пока понятно одно – Козодоеву о заговоре знать не стоит. Иначе он перепугается и начнет перестраховываться, во всем искать измену. Пусть пока благоденствует, а я решу, как половчее облегчить его карманы».

Марина заворочалась в полумраке, приподнялась на кровати.

– Сколько времени? – спросила она сонным голосом. – Давай еще полежим. Мне сегодня не на работу, можно отоспаться.

Джо затушил сигариллу в пепельнице, сбросил халат и пошел к девушке.

14

В понедельник Лаптев допрашивал Грязева. Все версии, связанные с личными неприязненными отношениями, тот с ходу отмел.

– У меня нет врагов в быту, – уверенно заявил он. – Нападение на меня связано с моей общественно-политической деятельностью.

– Давайте уточним этот момент, – предложил Лаптев. – Что именно могло спровоцировать нападение?

– Все! Любое мое выступление в горсовете – это вызов врагам народовластия.

– Нет, нет, так дело не пойдет! Мы будем ходить вокруг да около и ни к чему не придем. Постараюсь конкретизировать мой вопрос. Возьмем Ивана Ляхова, поэта и бунтаря.

– Ляхов – политическая проститутка, – не задумываясь, оценил Грязев соратника по борьбе с ельцинским режимом.

– Предположим, что так. Но я веду речь не о его политическом кредо, а о стихах. В каждом своем произведении Ляхов полощет в грязи политических оппонентов. Если бы не цензура, то он бы матом о них писал. Мне как-то попалась на глаза его поэма «Дуракам везде у нас дорога…». Некоторые рифмы в ней кажутся притянутыми за уши. Но если заменить ключевые слова на матерные, то получится очень даже ничего, эмоционально, со смыслом.

– Я его пошлые стишки не читаю, – буркнул Грязев. – Слишком много чести будет.

– Я тоже его не читаю, но если бы мне шепнули, что Ляхов про меня стих написал, то я бы наверняка заинтересовался. Вам понятно, о чем я говорю? Есть Ляхов. Он половину городских чиновников оскорбил и унизил. Если завтра кто-то проломит ему голову, то инициаторов нападения надо будет искать среди героев его стихотворений.

– Я стихи не пишу, – поспешил опровергнуть нарождающуюся версию Грязев.

– Вы с трибуны выступаете. Могли кого-нибудь ненароком обидеть.

– Я всегда сдержан в своих выступлениях.

– Хорошо. Зайдем с другой стороны. Вы прошли в горсовет по партийным спискам?

– По каким же еще? – удивился Грязев. – В 1989 году кандидатов в городской Совет народных депутатов предлагала КПСС.

– Я не слежу за политикой, но, кажется, на тех выборах половину мест в горсовете отдали самовыдвиженцам?

– Они что, не были членами партии? Все в КПСС состояли. Невозможно было занять мало-мальски руководящий пост без партбилета в кармане.

– Разве в горсовете нет депутатов, кто кичится своей беспартийностью?

– Есть, но все они лжецы и политические проститутки. После ельцинского переворота, когда он запретил КПСС, документы первичного учета членов партии были утрачены. Райкомы КПСС закрыты, картотеки неизвестно куда делись. Взять, к примеру, депутата Гуртовенко. При каждом удобном случае он заявляет, что никогда не состоял в КПСС. Но это же вранье! Я точно знаю, что он был членом партии и состоял на учете в Центральном райкоме КПСС. Но как это докажешь? Свой партбилет Гуртовенко спрятал, именная карточка на него не сохранилась.

– Давайте перекинем мостик от КПСС в наши дни. При советской власти депутаты горсовета проводили в жизнь политику партии, а сейчас вы чью волю выражаете?

– Народа. Или вы хотите сказать, что если новых выборов не было, то наше членство в горсовете нелегитимно? Пока новых выборов не будет, депутатский корпус останется прежним. Что бы о нас ни говорили подлецы вроде Ляхова, мы не самозванцы. Нас народ выбрал.

«Народ голосовал за партию, от которой остались рожки да ножки, – подумал Лаптев. – Поименно вас, прошедших по партийным спискам, никто не выбирал».

– Вернемся к «мостику», – предложил Андрей. – Чем сейчас занимается горсовет?

Грязев поперхнулся от такой несусветной глупости. «Что за дела? – подумал он. – Разве есть хоть один человек на свете, кто не знает, чем занимаются депутаты?» Пока Юрий Степанович собирался с мыслями, прикидывая, как бы ему ответить так, чтобы у следователя навсегда отпала охота задавать бестактные вопросы, Лаптев продолжил:

– Городской Совет народных депутатов утверждает бюджет города. Деньги в бюджет выделяет глава области, то есть вы на заседаниях горсовета делите деньги, которые вам выделил представитель ненавистного ельцинского режима. Глава города, получив одобрение бюджета, может перераспределить денежные средства по своему усмотрению. Вам он в финансовом плане не подотчетен. Что вы можете ему сделать? Ничего. Он подчиняется главе области, а тот – президенту.

– Президент – узурпатор, – быстро вставил Грязев.

– Позвольте мне продолжить мысль, – не стал вдаваться в провокационную дискуссию Андрей. – «Глава города – глава области – президент». Вот она, вертикаль власти, куда вы, депутаты, не входите.

– Да почему же не входим… – попытался возразить Грязев.

– Власть – это в первую очередь деньги, – не дал ему договорить Лаптев. – Бюджетом города распоряжается глава администрации, столь высокопарно именующий себя «мэром». Он же распределяет квартиры, утверждает штатное расписание в муниципальных учреждениях, ему подчиняются милиция и прокуратура.

– Прокуратура не подчиняется.

– Если глава города «попросит», прокурор всегда пойдет ему навстречу. Но я не об этом. На мой взгляд, все властные рычаги сосредоточены в городской администрации. А у вас что есть?

– Мы – законодательная власть, – разъяснил непонятливому следователю Грязев. – Мы принимаем местные законы.

– Отлично! – обрадовался Андрей. – Депутаты горсовета единым фронтом выступают против Ельцина и его антинародного режима. Законодательная власть в ваших руках. Отчего бы вам не принять закон о восстановлении советской власти в одном, отдельно взятом городе?

– Как мы восстановим советскую власть? – опешил от неожиданного предложения Грязев.

– Издадите закон, что отныне власть капиталистов в нашем областном центре отменяется, и все будет как раньше, как при Леониде Ильиче Брежневе, например.

– Нас всех в тот же день арестуют и в тюрьму бросят.

– Итак, глобальные вопросы вы не решаете, деньгами не командуете. Что вы, депутаты, в принципе можете?

– Запретить что-нибудь в масштабах города.

Андрей хотел сказать: «Запрещать – много ума не надо», но сдержался.

– Подведем краткий итог, – предложил Лаптев. – В быту у вас врагов нет, в политике, на мой взгляд, тоже. Вы человек, безусловно, публичный, ваша фамилия на слуху. Но спроси кого: «Что депутат Грязев предложил изменить в жизни города?» – никто не ответит. К сожалению, вы, депутаты, отдалились от народа. Вы варитесь в собственном соку. Простым гражданам неведомо, что происходит на сессиях горсовета и какие вопросы вы обсуждаете.

– Тут вы не правы! – повеселел Грязев. – В январе мы проведем митинг против политического терроризма. Посмотрите, сколько народу мы на площадь выведем.

– На мой взгляд, январь – не самый удачный месяц для уличных мероприятий.

– На мороз намекаете?

– Отнюдь! Сибиряки – народ морозоустойчивый, но в январе 1905 года уже были некие события, оставившие о себе не самые лучшие воспоминания.

– «Кровавое воскресенье»… – догадался Грязев. – Спасибо за подсказку. Мы проведем митинг в субботу.

По окончании допроса Грязев доверительно сообщил:

– Не думайте, что мы, депутаты горсовета, самоустранились от решения политических вопросов. Как говорится, поперек батьки в пекло не лезь! Руслан Имранович, когда был у нас с визитом, так и сказал: «Ждите. Скоро в Москве грянут такие события, что узурпатор из кремлевских палат переедет в палаты каменные, с решетками на окнах». Но только: тсс! – Грязев заговорщицки приставил палец к губам. – Я вам ничего такого не говорил.

Пока Лаптев допрашивал народного избранника, в УВД вернулся Киселев. Вихрем пролетев по лестнице на третий этаж, он ворвался в кабинет Ефремова.

– Нашел! – радостно сообщил молодой оперативник. – Все выходные в Центральном РОВД просидел, но нашел.

– Эка невидаль – в выходные с работы не уходить! – остудил его пыл Игорь. – Докладывай, что установил?

– Кайгородову на улице избивали и грабили дважды. Оба раза в январе 1990 года.

– Уголовные дела возбуждали?

– Нет. В первый раз в возбуждении отказали, так как у нее ничего не похитили. Я посмотрел этот материал, там явный мухлеж. Даже невооруженным глазом видно, что объяснение Кайгородовой переписали, а ее подпись подделали. Во второй раз отказали по незначительности. С нее шапку сорвали, но дежурный опер написал, что шапка материальной ценности не представляет.

– Январь месяц, – объяснил Ефремов. – Если процент раскрываемости по грабежам с самого начала года упустишь, то потом до самой весны не наверстаешь. Прокурор, когда проверял материал, замечаний не сделал?

– В самом начале каждого отказного справка приложена, что Кайгородова – наркоманка, состоит на учете в наркологическом диспансере.

– Понятно. У наркоманов – семь пятниц на неделе. Их показания всегда подвергают сомнению – мало ли чего человеку под «кайфом» привидится? Какие телесные повреждения были у Кайгородовой?

– В первый раз нос сломан, во время второго нападения преступник ее не тронул. Сзади сорвал шапку и убежал.

– Составь от моего имени запрос и привези оба отказных сюда на проверку. Далее. Проверь, не находился ли в дни нападений в ИВС или медвытрезвителе Козодоев Сергей Владимирович.

– Козодоев… – выдохнул оперативник.

– У меня есть оперативная информация, что он причастен к этим нападениям, – не глядя на собеседника, сказал Игорь.

– Вот ведь подонок, – чуть слышно прошептал Киселев.

«Пора!» – скомандовал себе Ефремов.

Он пристально посмотрел молодому коллеге в глаза. Киселев не выдержал его взгляда, смутился и стал рассматривать что-то на полу.

– Козодоев – нынче влиятельный человек, – тщательно проговаривая каждое слово, сказал Игорь. – Он богат, на него день и ночь работает служба безопасности СГТС. Но он – преступник. Десять лет назад он убил человека, а потом сгубил еще не один десяток жизней. Дело о нападении на Кайгородову может стать решающим в нашем противостоянии в борьбе милиции и богатого негодяя, который считает, что он – вне закона, что ему все позволено.

Ефремов откинулся в кресле, достал сигареты.

– Я долго думал, кому поручить проведение оперативных мероприятий по Козодоеву…

Назвать рутинную работу «оперативными мероприятиями» было удачным ходом. Киселев выпрямился, расправил плечи, словно он в одиночку задержал банду вооруженных грабителей, а не сидел с книгой учета происшествий в теплом кабинете.

– Мой выбор остановился на тебе не случайно, – продолжил Ефремов. – Ты еще не заражен милицейской бациллой равнодушия. Я, Бериев или тот же Лаптев – все мы уже зачерствели душой, а в тебе еще теплится огонек человеческого сострадания. Если информация подтвердится, то работать с Кайгородовой я доверю тебе. У тебя это, Олег, лучше получится.

– Я все сделаю, – приподнялся с места Киселев. – Игорь Павлович, вы только скажите, а я…

– Ты в первую очередь должен держать язык за зубами. Понял? – жестко, как начальник, а не как старший товарищ, спросил Ефремов. – Мы не в бирюльки собрались играть, а разоблачить опасного преступника. У Козодоева могут быть информаторы в нашем коллективе, так что о моих заданиях – никому ни слова. Ни единому человеку! Никому! Я начал сложную оперативную игру, и в ней не должно быть случайностей или досадных осечек. Любая осечка – это непродуманность плана, или небрежность, или неосторожно сказанное слово, или оставленный без присмотра документ.

Ефремов прикурил, вновь посмотрел в глаза собеседнику.

– Я возлагаю на тебя особые надежды. Надеюсь, ты не подведешь.

Киселев почувствовал, как от оказанного доверия и собственной значимости у него слегка, совсем чуть-чуть, закружилась голова.

Ефремов уловил его состояние.

«В точку! – решил Игорь. – Теперь Киселев землю носом рыть будет, но любое поручение выполнит».

– Я, я… – захотел что-то сказать Киселев, но не нашел подходящих слов и замолчал на полуслове.

– Иди, работай, – избавил его от слов благодарности Ефремов.

В этот вечер Игорь не стал засиживаться в управлении. В половине седьмого он был на втором этаже Центрального универмага. Оксана Козодоева ожидала его у витрины отдела комиссионных товаров. На девушке была светлая турецкая дубленка, легкая, стильная, пошитая по фигуре. На голове – шапка из чернобурки, на ногах – белые финские сапоги.

«По нашим дорогам только в белой обуви ходить, – усмехнулся про себя Ефремов. – Сто метров прошел, и на сапогах от соли и грязи разводы выступят».

Игорь подошел к витрине, встал рядом с Козодоевой, негромко спросил:

– Что хорошего увидела?

– Да так, чушь всякая, – поморщилась Оксана. – Мужские часы с камнями видишь? У меня знакомый такие купил, всем похвалялся, что часики – просто блеск, одна надпись «Сделано в Гонконге» чего стоит. Через неделю головка у часов отвалилась, и ни в одной мастерской на место приставить не смогли. Ну что, пойдем, поговорим?

Они вышли на проспект. Оксана взяла Ефремова под руку.

– Нам надо многое обсудить, – сказала она. – Как насчет Нового года вдвоем? У тебя есть куда невесту пригласить?

– Идея просто замечательная, и квартира у меня есть, но время для встречи неподходящее. В новогоднюю ночь меня могут дернуть на вызов в любой момент.

– Боишься меня одну у себя дома оставить? – поддела ехидная Оксана. – Не бойся, я ничего не украду.

– Как насчет субботы, второго января?

– Тебя по субботам на службу не вызывают? – продолжила иронизировать девушка.

– Ради встречи с тобой я поменяюсь дежурствами и отработаю в новогоднюю ночь. Тогда меня в выходные точно никто не потревожит. За субботу все обсудим, в воскресенье отоспимся.

– Кто тебе сказал, что я у тебя на ночь останусь? Выдумал черт знает что.

– Ты не о том подумала, Оксана. – Ефремов не был обделен чувством юмора и в нужный момент умел поставить собеседника в неловкое положение. – Ночью люди спят, а не занимаются черт знает чем.

– Молодец! – похвалила девушка. – За словом в карман не полезешь. Теперь поговорим о серьезном. Суббота меня устраивает. Я бы, конечно, предпочла встретить Новый год вдали от мамочки, но что поделать! Ради тебя придется с ней куковать под бой курантов. У тебя есть чем невесту встретить?

– Под одеждой или на столе?

– Только не опускайся до пошлостей, – попросила Оксана. – Разок проявил остроумие, и хватит.

– Я человек небогатый, но для тебя постараюсь…

– Погоди, – остановила его Козодоева. – Моя маманя тебе тысячу баксов дала, и у тебя денег нет? Ты куда их дел?

– Признаюсь как на духу: доллары на месте. Как обменять их на рубли, я не представляю.

Оксана остановилась, внимательно посмотрела на Игоря, поняла, что он не шутит.

– Обалдеть! И ты еще мне в женихи набиваешься?

– В нашей семье ты будешь рулить деньгами, – не то в шутку, не то серьезно сказал Игорь.

– Пошли быстрее! – скомандовала девушка и повела Игоря через дворы на соседнюю улицу. – Я разменяю полтинник, когда встретимся – отдашь.

– Негоже семейную жизнь с крохоборства начинать, – попробовал пошутить Ефремов, но Оксана не слушала его.

Озабоченно посматривая на часы, она прибавила шаг, на ледяной выпуклости поскользнулась, но Игорь не дал ей упасть, поддержал сзади. На улице Кирова они остановились у «Сибпромэнергобанка».

– Стой здесь, – распорядилась девушка, – и ни во что не вмешивайся.

Она уверенно подошла к полной женщине в шубе из искусственного меха, о чем-то ее спросила. Женщина кивнула и пригласила Оксану в автомобиль «Москвич», припаркованный на обочине. Ефремов, наблюдая за работой валютчицы, закурил. Не успел он пару раз затянуться, как около него остановились двое плечистых парней, неизвестно откуда взявшихся.

– Закурить не найдется? – с угрозой спросил один из них.

– Валютчицу охраняете? Или появилось желание утро в милиции встретить? – вопросом на вопрос ответил Ефремов. – Я из уголовного розыска, а вы кто такие? Документы при себе есть?

– Он не курит! – догадался один из парней. – Прости, брат, ошиблись!

Незнакомцы разошлись по сторонам и исчезли, словно растворились в тени банка. Из автомобиля вылезла Оксана. Не оглядываясь по сторонам, подошла к Ефремову.

– Успели! – сообщила она. – Два мужика к тебе зачем подходили?

– Они валютчицу охраняют. Я им почему-то подозрительным показался.

– Так ты стоишь посреди дороги, набычился на весь свет, как волк исподлобья на прохожих зыркаешь. Они тебя за конкурента приняли или за мелкого вымогателя.

– Завтра же приведу сюда своих людей и весь бизнес им поломаю, – мрачно заверил Игорь. – Всю братву во главе с валютчицей в клетку загоню.

– На «мелкого вымогателя» обиделся? – догадалась Оксана. – В другой раз ты стой расслабленно, надменно, как большой босс, которому западло самому деньги менять, тогда к тебе подходить никто не будет. Валютчицу не трогай, греха не оберешься. За ней солидные люди стоят, в обиду ее не дадут.

– Ты уверена?

– Игорь, ты попробуй сюда своего человека поставить валюту менять и посмотри, сколько он около банка простоит. Минут через десять в наручниках в ближайший отдел милиции уедет.

Девушка завела Ефремова за угол дома, достала пачку денег, не пересчитывая, разделила пополам.

– Это тебе, – сказала она, протягивая часть денег Игорю. – Завтра я позвоню и продиктую, что и где надо купить, а кое-что из продуктов посмотрю сама. Тебе в валютном магазине светиться не стоит, а на меня внимание никто не обратит. Сильно шиковать не будем, но и «Советское шампанское» я пить не собираюсь. Кстати, праздник ты оплачиваешь?

– Любимая, – Ефремов обнял девушку, – поехали ко мне! Дела оставим на субботу, а сегодня так посидим, вдвоем.

– Не порти мне первую брачную ночь! – Оксана высвободилась из объятий, взяла Игоря под руку и повела обратно на проспект.

15

В среду, 30 декабря, после развода Бериев сообщил Ефремову:

– Жекася сегодня ночевал в притоне на улице Волгоградской, в доме, где раньше был овощной магазин.

– В родные края потянуло? Он же когда-то жил в этом микрорайоне.

– У наркоманов своя вселенная. Им территориальное деление по фигу.

– Сейчас уже нет дворового деления, и молодежных группировок, привязанных к определенным микрорайонам, нет. Прошли те времена, когда все было просто и понятно: здесь Швейцария, там 55-я школа, тут Волгоградские. На Волгоградской Турист всем заправляет. А в Швейцарии анархия – ни один дворовый лидер власть захватить не может.

– В те давние времена наркоманов не было, так что сравнивать нынешнюю жизнь не с чем.

– Ты прав! В начале 1980-х годов наркоманы были в диковинку. Что о притоне известно? Нас там никакие неожиданности не ждут?

– Обычный притон. Квартира однокомнатная. Хозяин – молодой парень, кличка Барсук. Отец его весной паленой водкой насмерть отравился, мать в деревню к родне жить уехала. В семье был еще младший брат, но куда он делся, никто не знает. Жекася у Барсука частый гость, а Лену Кайгородову там давно не видели.

– Чем колются?

– «Ханкой»[4], чем же еще. Героин до нас пока не дошел.

Игорь поблагодарил коллегу за информацию и вызвал Киселева:

– Собирайся, поедем искать Кайгородову.

Молодой оперативник мигом оделся, забежал в дежурную часть получить пистолет, но вспомнил, что на праздники Самойлов распорядился выдавать оружие только по рапорту, подписанному им лично.

«Придется так ехать, – подумал он. – Но ничего! Силой меня Бог не обделил. Случись какая заварушка, я без пистолета любому наркоману смогу бока намять».

В притон Ефремов и Киселев поехали на служебном «УАЗе» с дребезжащими дверями. В салоне автомобиля было холодно, печка едва работала. За рулем «УАЗа» был пятидесятилетний Владимир Иванов, мужчина грузный и безынициативный.

– Значит, так, – инструктировал по дороге Ефремов. – Вперед меня не суйся. Вопросов никому не задавай. Что бы ни случилось в притоне – стой, молчи, прикрывай мне спину. Понятно?

На улице Волгоградской Ефремов пустился в воспоминания:

– Когда я работал в Ленинском РОВД, это был мой участок. Я все дворы здесь на пузе пропахал, каждого урку в лицо знал. Бывало, сутками с участка не уходил.

– Где машину ставить будем? – спросил водитель, поворачивая во дворы.

– Остановись у гаражей, мы пешочком прогуляемся.

В притон Ефремов и Киселев пошли вдвоем. В первом подъезде пятиэтажного панельного дома они поднялись на третий этаж, остановились на площадке, прислушались. За дверью в квартире, превращенной в притон, была тишина.

– Дверь еще приличная, – прошептал Ефремов. – Посмотри на косяк, ее всего один раз выбивали… Ты все помнишь, что я в машине сказал? Тогда поехали!

Игорь кончиками пальцев отстучал по двери замысловатую дробь. К удивлению Киселева, в ответ на зашифрованное постукивание в квартире началось шевеление, замки на двери щелкнули. Не дожидаясь, когда человек за дверью откроет ее до конца, Ефремов резко толкнул дверь внутрь и заскочил в квартиру. Киселев – следом. От внезапно начавшегося вторжения в чужое жилище у молодого оперативника, еще не привыкшего плевать на права воров и наркоманов, на долю секунды помутнело в глазах, потом сердцебиение успокоилось, и он приготовился к любому развитию событий.

Пока Киселев замешкался в дверях, Ефремов затащил человека, открывшего дверь, в единственную комнату в квартире.

– Ты кто? Барсук? – грубо спросил Ефремов.

– Нет! – испуганно ответил тщедушный паренек. – Вот он, Барсук, а я за его дела ничего не знаю.

Киселев заглянул в комнату. Под окном, у батареи, на полу сидели двое молодых мужчин. Один из них был обнажен по пояс, второй – одет в трико с вытянутыми коленями и футболку с надписью «Москва-80». Полуголый парень дремал, прислонившись к стене. Хозяин квартиры курил самокрутку, сбрасывая пепел в пустую консервную банку.

– Где Жекася? – продолжил расспросы Ефремов.

– За жратвой пошел, – отозвался из кухни мужской голос.

– Проверь, кто там! – приказал Ефремов.

Киселев почувствовал, как от возбуждения у него задрожали руки и вновь застучало сердце. Приготовившись к нападению из-за угла, он шагнул на кухню и обомлел: у электрической плиты стоял парень в одних трусах и жадно ел из тарелки сырые пельмени.

– Сегодня какое число? – с набитым ртом спросил незнакомец.

– Тридцатое, – ответил ничего не понимающий оперативник.

– Новый год еще не прошел? Тогда – ништяк!

– Их же варить надо, – кивнул Киселев на тарелку с пельменями.

– Так сойдет! – отмахнулся парень. – Жрать охота, сил нет, а пельмени пока сварятся – с голоду помереть можно. Опа!

Незнакомец щелчком сбил таракана с печки, вытер руку о трусы и продолжил трапезу.

Пока Киселев разговаривал со странным молодым человеком, Ефремов осмотрел квартиру. Хозяин ее был большим оригиналом: в тех местах, где давным-давно поклеенные обои отслоились, зияла штукатурка.

– Обои от клопов отодрали? – спросил Игорь. – Правильно! Гигиена – прежде всего. Так говорите, Жекася скоро придет? Подождем.

Ефремов заинтересовался надписью на обоях, сделанной шариковой ручкой, повернулся к окну спиной. Мужчина в футболке с символикой Московской Олимпиады затушил окурок, вскочил и с криком: «Убью, гад!» – бросился на оперативника. Игорь, не оборачиваясь, сделал шаг в сторону. Хозяин квартиры как бежал на него, так и продолжил движение, пока со всего маху не врезался в стену.

– Аут! – услышал из кухни Киселев голос начальника и рванул на выручку.

Картина, которую он увидел, поразила его не меньше, чем человек, евший сырые пельмени: у стены в комнате, где, кроме старого одежного шкафа, не было никакой мебели, лежал на полу мужчина в футболке и подергивал ногами.

– Он умер? – обомлел Киселев. – Может, «Скорую» вызовем?

– Чем он ужалился? – не обращая внимания на молодого коллегу, спросил у тощего паренька Ефремов.

– С утра «ханки» вмазал, но раскумариться[5] не мог, попробовал остатки заварить – не помогло. Тогда он горсть «колес»[6] заглотил, вот и глючит, ни стен, ни пространства не видит, – ответил полуголый мужчина у окна. – Вы Жекасю зачем ищете? Накосячил, поди? Он ни дня без приключений прожить не может.

– Там… это… – вступил в разговор Киселев. – Там человек сырые пельмени ест.

– Поищи на кухонном столе или в холодильнике пузырьки из-под детского лекарства от насморка. Если найдешь, то я объясню, почему у него зверское чувство голода проснулось. Барсук! – Ефремов ногой ткнул бесчувственного мужчину. – Ты почему всю мебель проколол? Спать на чем будешь?

– В ванной матрац лежит свернутый, – ответил за хозяина полуголый наркоман. – Я, кстати, говорил: «Барсук, оставь второй матрац, спать же не на чем будет!» Но ему по фигу, все загнал.

– Меня всегда удивляет, кто ваше вшивое барахло покупает? Я бы ваши матрацы даром не взял. Куда их можно применить? На вату распороть?

– Я не в курсе, – ответил наркоман, – я матрацами не торгую.

Киселев принес из кухни два пузырька.

– Вот, нашел, – сообщил он.

Ефремов, увидев пузырьки, взорвался.

– Олег! – закричал он. – Ети твою мать, ты зачем их голыми руками взял? На них же теперь твои отпечатки пальцев останутся. Возьми какую-нибудь тряпку. Оботри пузырьки и спрячь в карман. Как выйдем на улицу, выбросишь в сугроб…

Неожиданно Игорь прервался на полуслове, прислушался.

– Кажется, гонец возвращается, – догадался Ефремов по шагам на лестничной клетке. – Теперь слушайте и запоминайте! Если кто-то хоть один звук издаст, я его в окно выброшу.

– Меня тоже? – спросил из кухни любитель сырых пельменей.

– Ты – не в счет, – вполголоса ответил Игорь и пошел в коридор.

Жекася постучался условным стуком. Ефремов рывком распахнул дверь, схватил брата Кайгородовой за грудки и забросил в зал. Кайгородов, не ожидавший нападения, упал на пол и по-пластунски пополз к окну.

– Стоп! – скомандовал Игорь. – Дальше ползти некуда. Вставай на колени.

– Ты кто? – начал приходить в себя Жекася. – Ты за вчерашнюю тачку пришел поквитаться? Так это не я магнитолу стянул, а Барсук!

Не подававший признаков жизни хозяин квартиры пошевелился.

«Он давно пришел в себя, – догадался Ефремов, – но решил, пока обстановка не прояснится, прикинуться бесчувственным. Пусть лежит! Мне он не нужен».

– Жекася, как сходил? Удачно? – спросил Игорь. – Сколько «ляпок»[7] купил?

– Ничего я не покупал, – пробурчал Кайгородов.

Ефремов достал пистолет, подошел к Жекасе.

– У тебя голова крепкая? – спросил Игорь. – С какого удара пополам расколется?

Оперативник замахнулся, чтобы рукояткой пистолета врезать наркоману в лоб, но тот закрылся руками и заверещал:

– Отдам, отдам, все отдам! В кармане «ляпки»! Вот, держи.

Кайгородов достал два кусочка полиэтилена, протянул незнакомцу с пистолетом.

– У цыган купил? – спросил Игорь.

– В подъезде нашел, – заученно ответил Кайгородов.

– Это не важно! – заверил Игорь. – Гражданин Кайгородов! Вы пойманы с поличным на сбыте наркотиков. Согласно указу Президента Российской Федерации все сбытчики наркотиков, задержанные на месте совершения преступления, приговариваются к расстрелу без суда и следствия. Ельцин велел нам до Нового года покончить с наркомафией, и мы выполним его приказ!

– Мертвеца кто убирать будет? – подал голос хозяин квартиры.

– Вечером из морга приедут, заберут.

– Погодите! – возмутился Кайгородов. – Что за фигня? Все скидывались на «ханку», я сгонял к цыганам, и меня одного расстреливать?

– Выпрямись, – приказал Ефремов.

Не поднимаясь с колен, Кайгородов выпрямил туловище. Ефремов ногой отшвырнул «ляпки» под шкаф, передернул затвор пистолета, приставил дуло к голове Жекаси.

– Молитву какую-нибудь знаешь? – участливо спросил Игорь.

– Ну, эту знаю, «Отче наш». Как там оно: «Отче наш, на небе, еси, а мы на земле…»

– С таким знанием молитв тебя в рай не пустят!

Ефремов убрал пистолет в сторону, большим пальцем поднял флажок предохранителя вверх. Раздался щелчок, все наркоманы в зале вздрогнули, только Кайгородов, почувствовавший, что холодная сталь больше не упирается в макушку, вздохнул свободно.

– Жекася, – продолжил Игорь, – тебе везет сегодня. План по расстрелу наркоманов мы выполнили, за перевыполнение плана нам премию не дают. Я, пожалуй, оставлю тебя в живых, но при одном условии… Где твоя сестра?

– Во как повернул! – усмехнулся Кайгородов. – Про сестру тоже Ельцин велел узнать?

Ефремов со всей силы врезал носком ботинка Жекасе в солнечное сплетение. Кайгородов от удара сложился пополам, хотел застонать от боли, но мышцы груди отказались ему повиноваться, и он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть.

– Я вижу, ты шутник! – прорычал над его головой Ефремов. – Я тоже остряк и балагур, но под Новый год у меня нет времени в остроумии соревноваться. Где сестра? Смотри на меня!

Игорь схватил Кайгородова за чуб, задрал голову вверх.

– Через минуту я начну бить тебя и не остановлюсь, пока не переломаю все ребра. Потом я пристрелю тебя и перестреляю всех в этой квартире. Вы конченые твари, по вам ни один человек плакать не будет.

– Я буду, – возразил странный парень из кухни.

– Ты – не в счет, – парировал Ефремов. – Ты – исключение.

– Жекася, – подал голос полуголый наркоман у окна, – я за твою сеструху сдыхать не намерен. Колись, гнида, где она.

– У Тимохи, – прохрипел Кайгородов.

Ефремов сделал полшага назад. Кайгородов, внимательно следивший за его ногами, прикрыл скрещенными ладонями солнечное сплетение, но не угадал. Ефремов со всего размаху ударил ногой в низ живота, прямо под ладони. Жекася охнул. Ему показалось, что внутри его разорвалась граната. Он даже посмотрел на пол: «Не разлетелись ли кишки по сторонам?»

– Ты надо мной глумиться вздумал? – страшным голосом закричал Ефремов. – Я что, всех торчков в городе знать должен?

– Я покажу, – простонал Кайгородов. – Не бей меня, я покажу хату, где Ленка прячется.

– Уже лучше, – одобрил Игорь. – Далеко ехать?

– В Машиностроительный район, на улицу 1905 года. Дом я покажу.

Из кухни в комнату вышел парень в трусах.

– Мужики, вы пожрать ничего не привезли? – как ни в чем не бывало спросил он.

– Магазин был закрыт, – ответил Ефремов. – Сейчас сгоняем, привезем. Вставай, Жекася! Твой корефан с голоду помирает, а ты по полу валяешься, грязь собираешь.

Кайгородов поднялся, посмотрел на шкаф, под который залетели кусочки полиэтилена.

– Короче, – охрипшим голосом сказал он, – вмажетесь без меня, вернусь, ночью всех перережу.

– Поехали! – подтолкнул его к дверям Ефремов.

«Боже мой, – подумал молчавший все время Киселев, – зачем я пошел в милицию? Вернемся – напишу рапорт на увольнение».

16

На улице, пока шли к автомобилю, Киселев решился спросить, почему Ефремов оставил наркотики в притоне.

– Игорь Павлович, мне неудобно такие вопросы задавать, но все-таки… Сегодня мы несколько раз нарушили закон: ворвались в чужое жилище, а когда этот пришел, то не стали его арестовывать. Игорь Павлович, почему вы оставили наркотики в квартире и не стали оформлять изъятие «ляпок»?

– Потом объясню, – на ходу ответил Ефремов. – Сегодня до конца рабочего дня ты получишь ответы на все вопросы, а пока нам надо делом заниматься, а не дискутировать о соблюдении законности при проведении оперативных мероприятий.

В «УАЗе» Ефремов сел на переднее пассажирское место, Кайгородов и Киселев разместились сзади. Правую руку Жекаси приковали наручником к стальной трубе подголовника водительского сиденья.

– Вперед! – скомандовал Ефремов. – На улицу 1905 года.

– Что-то вы долго сегодня, – недовольно пробурчал водитель, выворачивая из дворов.

Ефремов внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал, решил оставить разговор на потом, когда свидетелей не будет.

– Жекася, – Игорь повернулся к заднему сиденью, – вам двух «ляпок» надолго хватает?

– Когда как, – неохотно ответил Кайгородов. – Пока у Барсука доза не выросла, на двое суток хватало, а сегодня ночью он раскумариться не мог, так все остатки подгребет и на утро ничего не оставит.

– Ты-то не в пролете! – засмеялся Игорь. – Сколько ты скрысятничал? «Ляпку»? Две?

– Я? – удивился Кайгородов. – Вы за кого меня принимаете? Я у друзей не ворую.

– Стоп! – скомандовал Ефремов.

Водитель прижался к обочине, остановился.

– Жекася, – жестко сказал Ефремов, – сейчас мы выйдем из машины, и если я найду у тебя наркоту, то ты за нее сядешь. К тебе, дважды судимому, на суде снисхождения не будет. Года на три раскрутишься.

– В носке «ляпка» есть, – признался Кайгородов. – Я что, виноват, что у меня дружки такие сволочи? В прошлый раз, пока мы с Барсуком на дело ходили, они соскребли все остатки с «ляпок» и укололись вдвоем. Уроды! Не люди, а животные.

– Так-то лучше! А то начал: я не я, и лошадь не моя! Володя, вперед, продолжим движение! Жекася, твой корешок, который пельмени сырые ест, давно на «круг» встал?

– Пельмени? Сырые?! – взвыл Кайгородов. – Вот ведь сволочь! Я, когда поехал к цыганам, печку отключил, чтобы он не смог пельмени сварить и сожрать.

– Бесполезно, – заметил Ефремов. – Если он встал в «круг», то ему все едино: что пельмени сырые есть, что сырую картошку глодать. Так он давно в «круге»?

– Месяц. Но сейчас он с него спрыгнет. Денег-то нет, все потратил.

– Я ничего не пойму. Вы о чем говорите? – вмешался в разговор Киселев. – Этот человек, в трусах, он в каком-то кружке состоит?

– «Юный химик», – сострил Кайгородов.

– Сейчас объясню, – сказал Ефремов. – Есть безобидное детское лекарство, пузырьки из-под которого ты нашел. Из него можно приготовить сильнейший наркотик. Назовем его «эскадрон». Человек, если хочет опьянеть, из любого подручного средства может отраву сделать. Вспомни горбачевский «сухой закон». Умельцы с помощью электродрели из клея «БФ» спирт добывали. Обувной крем на хлеб мазали, и миллиграммы спирта отфильтровывали. Словом, при желании одурманивающее средство можно изготовить хоть из табуретки. Теперь об «эскадроне». Этот наркотик втягивает человека в своеобразный круг, вырваться из которого невозможно. Круг состоит из стадий. Первая – сразу же после укола «эскадрона» наступает сильнейшее сексуальное возбуждение. Если человеку в состоянии опьянения удастся совершить половой акт, он будет на седьмом небе от счастья, настолько сильные ощущения будут.

– Все так, – согласился Кайгородов. – Жила у нас одна чувиха, так он ее от себя не отпускал, чтобы в нужный момент всегда под рукой была. Потом ей это надоело, и она сбежала. Приятель наш стал на улицу выбегать, бабу себе искать, только кому он, торчок, нужен?

– После первой стадии наступает неудержимое желание поговорить.

– В точку! – подтвердил Жекася. – Он на прошлой неделе двое суток беспрерывно болтал сам с собой. Только уснешь, он растолкает: «Послушай, какой прикол я вспомнил!»

– Третья стадия – сон, – продолжил Ефремов. – Обессилев, наркоман может спать и сутки, и двое. После пробуждения наступает зверский голод, который невозможно вытерпеть. Потом «круг» начинается заново. И так до бесконечности: «укол – болтовня – сон – жор – укол».

– Лучше «ханкой» колоться, – по-товарищески посоветовал Киселеву Жекася. – «Ханка» – продукт природный, с нее в «круг» не встанешь и крышу не сносит.

– Скажи еще, что она полезная для здоровья, – съязвил Игорь. – Сам-то без «омоложения» давно бы уже сдох.

– Я?! – поразился Кайгородов. – Да я в любой момент брошу. У меня сила воли – о-го-го! Любой позавидует. Я же наркотой так, балуюсь. Барсук, тот серьезно подсел, а я в любой момент соскочу.

– В 1989 году областное УВД провело исследование: сколько человек смогли самостоятельно бросить употреблять наркотики? Не нашли ни одного. Заметь, речь шла об опийной наркомании, а не об «эскадроне». С него соскочить, на мой взгляд, невозможно.

– Почему? – спросил Киселев.

– «Эскадрон» затягивает. Человеку хочется повторить взлет на вершину сексуального наслаждения, и он вновь берется за шприц, уверенный, что это только один раз, и все, больше не будет. Это самообман. «Эскадрон» очень быстро входит в обмен веществ и начинает перестраивать организм на свой лад. Вначале навсегда пропадает сексуальное влечение. Наркотик заменяет секс и делает его ненужным. Потом круговорот становится короче: фазы разговора сокращаются, сон сменяется коротким забытьем. Дальше происходит самое страшное и необратимое – организм перестает нуждаться в пище. Наркотик нарушает нормальный обмен веществ, заменяет собой процесс выработки внутренней энергии человека, и наступает смерть. Стоит наркоману не уколоться вовремя, как он умирает в страшных мучениях. Представь, что чувствует человек, когда его мозг еще что-то соображает, а внутренние органы начинают распадаться и отравлять организм.

– А если вовремя уколоться?

– Человек не может жить без пищи. Наркотик – это временное «топливо» для организма. Представь, что ты оказался в закрытом помещении, где есть одна водка, причем ее много, ящиков сто. Долго ты на одной водке проживешь?

– Сколько мой корешок еще протянет? – с интересом спросил Кайгородов.

– Месяца два еще поскачет, потом впадет в забытье, очнется, забьется в судорогах и умрет.

– Надо не прозевать этот момент, чтобы свалить вовремя, – сказал Жекася. – Мне с ментами объясняться неохота.

– Этого человека можно спасти? – спросил Киселев.

– Эффективность лечения опийной наркомании во Вьетнаме – 60 процентов, в США и Западной Европе – 20–25, в СССР – около восьми процентов. Сейчас – ноль. Сейчас человека от наркомании вылечить невозможно, потому что в стране бардак. Лечение – это прежде всего уверенность в благополучном исходе. А когда любой из нас не знает, что будет завтра, о каком лечении человека с изломанной психикой может идти речь? Мы живем как на вулкане и, просыпаясь утром, не знаем, что будет вечером. Газеты стращают нас гражданской войной, голодом, разрухой, невиданным разгулом преступности. Психически здоровому человеку выжить в нынешних условиях непросто, а уж наркоману!

Киселев обратил внимание, что Кайгородов внимательно слушает Ефремова.

«Ничего не понимаю! – подумал он. – Полчаса назад Ефремов ногами бил Жекасю, тот по полу катался, а сейчас они разговаривают, как хорошие друзья. Ни злобы, ни агрессивности. Ефремов рассказывает, Кайгородов поддакивает. Странно это, непонятно».

– Все, что я сказал о лечении наркомании, – продолжил Ефремов, – касается только опиатов. «Эскадрон» – это химия. Его и при советской власти толком не лечили, а уж сейчас и подавно никто связываться не будет.

– Приехали! – сообщил Кайгородов. – Вон тот дом, второй подъезд, третий этаж, квартира направо.

– Жекася, – осматривая здание, сказал Ефремов, – тебе надо объяснять, что будет, если мы по твоей наводке запремся в гости к какой-нибудь благочестивой старушке?

– Не надо, – насупился Кайгородов.

– Если ты меня обманул, то пара оплеух в квартире покажется тебе легким массажем для улучшения пищеварения. Ты меня понял?

– Там она, крыса эта. Прячется от всех, а мне за нее отвечай?

– Пошли! – скомандовал Киселеву Игорь.

– Палыч, – остановил его водитель, – мне что, с этим сидеть?

– Оп, сейчас все переиграем! – спохватился Ефремов. – Володя, выходи из машины, а ребятки пока тут посидят.

Водитель неохотно вылез, Ефремов подошел к нему вплотную и сквозь зубы процедил:

– Ты, Володя, по должности кто? Милиционер-водитель, а не таксист. Ты за погоны зарплату получаешь или в кассе ее оставляешь?

– Палыч, ты не так понял, – стал оправдываться водитель.

– Я раз промолчал, но сейчас скажу. Там, на первом адресе, ты должен был идти вместе с нами, а не в машине отсиживаться. Ты должен был нас страховать, а не этот раздолбанный «УАЗ» охранять. Сейчас ты отказываешься за преступником присмотреть? Хорошо, переиграем. Со мной ты пойдешь, а с наркоманом Киселев посидит.

– Палыч, да ты что, все не так! – запротестовал водитель. – Я хотел сказать: «Может, его на переднее сиденье пересадить, чтобы на виду был?»

– Пересядешь на мое место – он у тебя как на ладони будет.

– Он эту, как его… «ляпку» не сожрет?

– Жекася сырой опиум глотать не будет, ему надо раствор сделать, чтобы уколоться.

– Я все понял, Палыч, – заверил водитель. – Идите, я с него глаз спускать не буду.

– Ты, самое главное, не верь ни единому его слову. Захочет в туалет пойти – пусть под себя мочится. Курить ему не разрешай, в разговоры не вступай.

Ефремов открыл дверь.

– Пошли, Олег! Жекася, веди себя прилично и помни: до ближайшего пустыря минут десять езды. Если что не так, то я тебе не завидую.

Когда оперативники отошли от автомобиля, Ефремов сказал:

– Запомни: четырем хроническим наркоманам двух «ляпок» хватает на двое суток. То есть два дня и две ночи они будут безвылазно сидеть в квартире и заниматься своими делами. Двое суток они не будут совершать преступлений: не будут воровать или срывать шапки с прохожих. После того как мы закончим с Кайгородовой, я объясню, почему попросил запомнить этот момент.

17

Новый притон находился в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельного дома, как две капли похожего на пятиэтажки на улице Волгоградской. На площадке перед квартирой оперативники остановились, прислушались к голосам за дверью.

– Попробуем еще раз, – пробормотал Ефремов. – На первом адресе сработало, может, и тут прокатит.

Игорь отстучал костяшками пальцев замысловатую дробь.

– В окно постучи! – посоветовали из-за двери.

– Без проблем! – отозвался Ефремов.

Игорь сделал шаг назад и так врезал ногой по замку, что дверь пулей влетела в квартиру, сметя по пути зазевавшегося шутника.

– Поехали! – Ефремов выхватил пистолет из наплечной кобуры и первым ворвался внутрь.

Киселев, следуя указаниям, заглянул в первую комнатку от входа. Она оказалась спальней с широкой кроватью посередине. На ней, повернувшись спиной к входу, спала длинноволосая девушка.

«Потом вернемся», – решил Олег и поспешил к напарнику.

Ефремов стоял в центре зала, направив пистолет на сидящих за столом у окна парней. Стол был заставлен пустыми пивными бутылками, рыбьими головами и хвостами, блюдечко с золотистой каемкой использовалось как пепельница. Оно было полно окурков, словно его не вытряхивали целые сутки.

– Считаю до трех! – объявил Игорь.

Что будет после слова «три», он не объяснил, но наркоманы поняли его и проворно спрятались под стол.

– Так-то лучше! – сказал Ефремов. – Чем занимаемся, молодые люди? Пиво пьем?

– А что, нельзя, что ли? – спросил кто-то из-под стола.

– Пиво без водки – деньги на ветер, а водки, как я вижу, у вас нет. Кстати! – словно спохватился Ефремов. – Пока сидите под столом, можете поиграть в танкистов. Я в детсадовском возрасте обожал эту игру. Залезем с соседским пацаном под стол, он урчит, как двигатель, а я – командир танка, огонь по врагу веду. Иногда к нам третий сосед присоединялся. Он был радистом, со штабом связь держал.

Игорь подошел к дивану у стены напротив входа, откинул покрывало. Под ним спала светловолосая девушка.

– Там еще одна, – сообщил Киселев.

– Где? В спальне? Придется начать с нее.

Ефремов вернулся в коридор. Травмированный дверью парень закрылся в ванной. На предложение выйти ответил категорическим отказом.

– Я тут в гостях, – сказал наркоман, – за хозяев отвечать не собираюсь.

– Как знаешь! – ответил Игорь.

В спальне он повернул девушку к себе, всмотрелся в лицо, пытаясь понять, сколько ей лет.

«Это не Кайгородова, – решил оперативник. – Эта чувиха – моя ровесница, если не старше, но перестраховаться не помешает».

Игорь с силой встряхнул женщину.

– Вставай. Живо! – скомандовал он.

– Что случилось? – Женщина, ничего не понимая, вскочила и села на кровати.

– Ты кто?

– Таня с Предзаводской автобазы.

– Спи дальше, – разрешил Ефремов.

– Слышь, мужик, а ты кто такой?

– Я из ЖКО. Новый год на носу. Начальство решило всех жильцов переписать, чтобы с первого января квартплату увеличить.

– Я здесь в гостях, меня не считай. – Женщина зевнула, пробормотала что-то нечленораздельное и зарылась под одеяло.

Игорь вернулся в зал.

– Что-то запашок у вас знакомый, – сказал он парням под столом. – «Ханку» недавно варили?

– Че, вмазаться хочешь? – пошутил один из наркоманов. – На кухне полкубика есть. Для Каси оставили.

– Это она спит? – Ефремов показал на диван. – Посмотрим на ручки у девочки Лены. У-у-у, какие «дороги»! Ни одной живой венки нет.

– «Дороги»[8] знатные, – согласились парни под столом. – Она давно на игле сидит. Прочно.

Елена Кайгородова выглядела чуть старше своих двадцати семи лет. Ежедневный прием опиатов истощил ее, тело стало костлявым, утратило женскую привлекательность, но лицо было по-прежнему миловидным, грустным и беззащитным. На Кайгородовой был спортивный костюм «Адидас», изготовленный в швейном кооперативе в окрестностях города Ханоя. Буквально за год вьетнамские умельцы так наводнили Россию поддельными костюмами «Адидас», что они из предметов роскоши превратились в повседневную одежду, особенно популярную у больных на стационарном лечении и пассажиров поездов дальнего следования.

– Кажется, у нас будут проблемы, – пробормотал Ефремов, закончив осмотр рук Кайгородовой. – Придется посмотреть, где продолжение «дорог».

Игорь бесцеремонно запустил руки под резинку спортивных штанов Кайгородовой и рывком сдернул их вместе с трусами.

– Ноги раздвинь, – велел он девушке.

Елена, не открывая глаз, сжала колени. Ефремов выругался, попробовал силой раздвинуть ей ноги, но не смог.

– Помоги мне! – приказал он Киселеву.

– Да как же можно, она же голая! – запротестовал Олег.

– Твою мать! – выругался Ефремов. – Или ты мне поможешь ей ноги раздвинуть, или иди к черту и напиши рапорт на увольнение. Ну, живо! Тяни ногу, мать твою!

Киселев, презирая себя, Ефремова и наркоманов, с интересом наблюдавших за оперативниками из-под стола, помог раздвинуть ноги Елене. От абсурдности происходящего ему стало тошно, и если бы не врожденное чувство аккуратности и уважения к чужому имуществу, его бы стошнило прямо тут, у дивана.

– Аут! – сделал заключение Ефремов, осмотрев внутреннюю сторону бедер Кайгородовой. – Она в пах колется. На руках «рабочих» вен уже нет.

– Все, что можно, погубила! – подтвердили наркоманы. – Была бы мужиком, в член бы уже кололась. У нас один дошел до ручки, так он…

Ефремов подобрал тапку у дивана и метнул ее под стол.

– Танкисты! Считайте, что это граната. Вас всех оглушило, двигатель заглох. Если вы раньше времени очухаетесь, то я бронебойным снарядом по вашему танку так врежу, что мало не покажется.

– Ее можно одеть? – спросил Киселев.

– Одень, потом возьми в коридоре женские бурки и обуй ее.

– Бурки Танькины, – робко возразил один из парней. – Она проснется, ругаться будет.

Кайгородова, не открывая глаз, натянула трико.

– Лена, – позвал ее Ефремов, – вставай, детка, поедешь с нами.

Девушка, ориентируясь на голос, протянула руку в сторону оперативника, сложила пальцы в кукиш.

– Не хочешь, как хочешь! – ответил Игорь.

Вдвоем с Киселевым они натянули на Кайгородову войлочные, поеденные молью бурки. С полушубком из искусственного меха решили не возиться.

– Верхнюю одежду я понесу, – сказал Ефремов, – а ты заверни ее в покрывало, и пошли.

Осторожно, стараясь не сделать девушке больно, Олег накрыл ее покрывалом и поднял на руки. Кайгородова обняла оперативника за шею, прижалась к нему всем телом, всхлипнула.

«Если Ефремов захочет избить ее, то я заступлюсь, – решил Киселев. – Хватит на сегодня, насмотрелся, как он над людьми издевается. Девчонку я ему тронуть не дам».

Оперативники пошли на выход. Один из парней вылез из-под стола, выглянул в коридор, увидел разбитую дверь, присвистнул от удивления:

– Как же мы спать со сломанной дверью будем? Эй, мужики, кто мне замок вставлять будет?

– В ЖКО заявку напиши, – ответил Ефремов. – Заодно участкового вызови. Я вижу, он у вас ни разу не был.

Бережно держа Кайгородову на руках, Олег вышел на улицу. Девушка поежилась от холода, крепче прижалась к нему.

«Как она похожа на котенка, – подумал Киселев. – На того самого котенка, мягкого, теплого, беззащитного».

В третьем классе Олег подобрал на улице бездомного котенка, принес домой, напоил молоком. Ночью уложил с собой спать, а когда проснулся утром, котенка уже не было – отец, уходя на работу, забрал его с собой. Больше этого котеночка Олег не видел, но ощущение крохотного беззащитного тельца, живого, теплого, нуждающегося в уходе и помощи, осталось с ним навсегда.

«Кайгородова – как котенок. Если ее избавить от наркотической зависимости, вылечить, откормить, отмыть, причесать, то она будет вполне симпатичной девушкой».

Подойдя к автомобилю, Ефремов распахнул заднюю дверь, поманил брата Елены наружу.

– Жекася! Смотри. Узнаешь?

– Сестричка, миленькая, что с тобой сделали? – запричитал Кайгородов. – Как ты исхудала! Одна кожа да кости остались…

– Заткнись! – велел Игорь. – Узнал сестру – свободен. Можешь уматывать.

– Как же я уйду, если я наручниками к поручню прицеплен? – нормальным голосом, без всхлипываний и причитаний, спросил Жекася.

Ефремов освободил его от оков. Кайгородов тут же забыл про сестру и поспешил на проспект. Настроение у него было отличное – «ляпку» в носке менты не отобрали, значит, в ближайшем притоне можно было приготовить наркотик, уколоться самому и хозяев угостить.

– В наркологию! – скомандовал Ефремов.

По пути в больницу Киселев под покрывалом положил ладонь на грудь Кайгородовой и почувствовал, как у нее неровно, с перебоями, бьется сердце. Елена тихо и незаметно положила свою ладонь на руку Олега, и они замерли, слились в единое целое, двумя руками вслушиваясь в стук изношенного сердца наркоманки.

В автомобиле Ефремов заметил, что у Кайгородовой не проколоты мочки ушей.

«Версия с серьгами летит ко всем чертям, – выругался про себя оперативник. – Это надо же, какое диво мы откопали! Взрослая девушка, а уши не проколоты! На руках ни одной вены живой нет, а мочки ушей целехонькие, как у первоклассницы. Ну, ничего, что-нибудь другое придумаем. С клипсами мудрить не стоит. Придется вернуться к варианту цепочки с кулоном».

В наркологии Кайгородова и Олег остались в санпропускнике. Ефремов пошел наверх, к заведующему отделением. Дежурная медсестра, узнав, что сотрудники милиции хотят поместить девушку на лечение, посоветовала не тратить зря время.

– У нас мест нет в женском отделении, – объяснила она.

То же самое сказал Ефремову главный нарколог областного диспансера.

– При всем уважении к вам женщину на лечение принять не могу.

– Ее фамилия – Кайгородова, – спокойным тоном уточнил Ефремов.

– Игорь Павлович! – взорвался заведующий отделением. – Вы издеваетесь надо мной? Я кого угодно на лечение возьму, только не ее! Кайгородова прошлой зимой в ординаторской у дежурного врача деньги из одежды вытащила, а у моего заместителя шапку ондатровую украла. Игорь Павлович, я не буду лечить Кайгородову – это раз. Мне ее нечем лечить – это два.

Игорь отстучал кончиками пальцев дробь по столешнице, посмотрел врачу в глаза.

– Аркадий Андреевич, помните, как-то раз я помог вам, и вы мне сказали: «При случае обращайся, не откажу!» Этот случай наступил. Возьмите девушку на лечение. Мне она будет нужна через неделю-полторы. Сможете за это время ее на ноги поставить?

– Нечем! – повторил врач. – Нет у меня препаратов…

Он смолк на полуслове, увидев, как Ефремов достал из внутреннего кармана пиджака стодолларовую купюру.

– Это на лекарства, – положив деньги на стол, сказал Игорь. – Если не хватит, после Нового года еще привезу.

– Только из уважения к вам, Игорь Павлович! – Врач пододвинул к себе купюру, прикрыл ее рецептурным справочником. – Так и быть, возьмем девушку на лечение, но результат я вам не гарантирую. В божеский вид мы ее приведем, а сколько она после выписки продержится – не знаю.

Завотделением набрал номер внутрибольничного телефона.

– Приготовьте одно место в женском отделении, – распорядился он. – Что значит, нет мест? Сколько у нас алкоголичка Пащенко лежит? Неделю? Хватит, подлечилась, черти больше по углам не мерещатся, значит, здорова. Пащенко выписывайте. Новую пациентку к вам сейчас приведут.

Врач положил телефон, нажал кнопку вызова санитаров.

– В какое неловкое положение вы ставите меня, Игорь Павлович!

– Все мы в такой позе стоим. Вся страна. Когда Кайгородову можно будет проведать?

– Числа восьмого приезжайте.

В санпропускнике Кайгородова, с покрывалом на плечах, сидела с закрытыми глазами на жестком топчане. Чтобы девушка не заваливалась на бок, Киселев придерживал ее. Услышав тяжелые шаги на лестнице, Елена вздрогнула всем телом, прижалась к Олегу и прошептала:

– Не отдавай меня санитарам. Они убьют меня.

Киселев, впервые услышав голос Кайгородовой, смутился и не сразу сообразил, что надо ответить.

– Я приеду к тебе после Нового года, – неожиданно для себя сказал Олег. – Ты… это…

– Кайгородова! – властно позвал атлетически сложенный мужчина в белом халате. – Отпусти молодого человека, и пойдем в палату.

– Прощай, – прошептала наркоманка.

– Кайгородова, я дважды повторять не буду, – пригрозил санитар.

Елена сбросила с ног бурки и босиком пошла к лестнице.

– Сергей Николаевич, вы не будете заставлять меня нехорошими делами заниматься? – спросила она мужчину в белом халате.

– Чего? – набычился санитар. – Сейчас поднимемся в палату, ты у меня по-другому запоешь.

В дверях Елена обернулась. Глаза ее были полны слез, а лицо стало таким беззащитным, что Киселев захотел отобрать девушку у санитара и увезти с собой.

– Обувь в санпропускнике не оставляйте, – сказала Олегу медсестра. – Когда больную выпишут, привезете.

Дверь за Кайгородовой закрылась, щелкнул врезной замок. Через минуту появился Ефремов.

– Поехали в управление! – скомандовал он. – На сегодня с наркоманами – все.

18

Последний день уходящего года начался для Ефремова с неприятностей. Для начала его не пригласили на фуршет к начальнику УВД. По обычаю, 31 декабря начальник управления собирал начальников служб и их заместителей, поздравлял с наступающим Новым годом, угощал бокалом шампанского. Даже заступающим на дежурство офицерам не возбранялось пригубить праздничного напитка, но сегодня, впервые за все время работы в городском УВД, Ефремов не был в числе приглашенных.

Ближе к десяти часам дня Игоря вызвал начальник уголовного розыска.

– Где ты вчера болтался весь день? – с показным безразличием спросил он.

– Занимался вербовкой наркомана по фамилии Кайгородов. Он вхож во все притоны и будет для нас ценным источником информации.

– Киселева зачем с собой потащил? Оперативный опыт перенимать? Игорь, я предупреждал, чтобы ты не увлекался решением личных вопросов в рабочее время?

– С каких это пор вербовка преступников перестала входить в мои служебные обязанности? – с вызовом спросил Ефремов.

Начальник уголовного розыска не стал ввязываться в спор и продолжил расспросы:

– Ты поместил какую-то девку в наркологию. Кто она такая?

«Водитель, сволочь, настучал, – догадался Игорь. – Вот ведь тварь злопамятная!»

– Эта девушка – сестра Кайгородова. Он дал согласие работать на нас при условии, что его сестру поместят в больницу.

– Подписку о сотрудничестве у Кайгородова взял?

Игоря начал выводить из себя безразличный тон начальника, словно он говорил не с живым человеком, а интересовался последними днями безвременно ушедшего коллеги. «Что-то я не помню, чем Иванов вчера занимался? Ах да, сегодня похороны. Где он вчера был, уже не важно».

– Подписку взять не успел, – едва сдерживая себя, ответил Ефремов. – В первый рабочий день нового года представлю.

– Игорь, ты заметил, что на фуршет Самойлов не позвал ни тебя, ни своего заместителя? С Зубрилиным все понятно, он пьет каждый день, и Роман Георгиевич решил от него избавиться…

– Давно пора. Ни один вопрос с ним решить нельзя. Каждый вечер он уже на рогах.

– Ты не дослушал меня, – продолжил Стадниченко. – В конце января в областном УВД будет проходить коллегия по итогам года. Нет никакого сомнения, что на ней утвердят Самойлова в должности начальника городского УВД. Сразу же после утверждения Роман Георгиевич начнет кадровые перестановки. Первыми лишитесь должностей ты и Зубрилин. Мой тебе совет: к февралю месяцу присмотри себе новое место работы.

– Постараюсь! – огрызнулся Ефремов и пошел к себе.

Если бы этот разговор происходил в обычный рабочий день, то Игорь для снятия стресса выпил бы граммов сто-двести, но в эту пятницу он дежурил и притрагиваться к спиртному не стал. Чтобы выговориться и на время забыть о предстоящем изгнании из управления, Ефремов вызвал Киселева.

– Вчера нам не удалось поговорить, так что завершим начатое сегодня. Для начала вспомни: мы ни в одном притоне не представлялись сотрудниками милиции и никому не показывали служебные удостоверения. Мы действовали инкогнито, как неизвестно кто.

– А пистолет? – спросил Киселев.

– Оружие ни о чем не говорит. Лет пять назад пистолет был бы верным признаком принадлежности нас к силовому ведомству, а сейчас каждый уважающий себя урка ствол в кармане носит. Армию сокращают, склады с вооружением разворовывают. Скоро пистолет или автомат купить на «черном рынке» станет так же просто, как пару «ляпок» опиума. Второй момент. Тебя, как я понимаю, заинтересовало, почему мы не стали изымать наркотики у Кайгородова? Отвечу: на законных основаниях мы не смогли этого сделать. В момент прихода Жекаси у нас не было понятых, так что изымать у него наркотики не имело смысла. Кайгородов успел бы сбросить их и на допросе у прокурора показал бы, что наркотики мы ему подкинули.

– Кто бы ему поверил!

– Ты, Олег, как будто на Луне живешь! Ты что, не видишь, что в спорных ситуациях прокуроры и суд всегда встают на сторону преступников? Даже ежу понятно, что милиционеры не носят с собой «ляпки» и не подкидывают их первым встречным наркоманам. Но стоит провести изъятие наркотиков с нарушением закона, как тут же следует вердикт: «Наркоман не виновен. Опиум ему подбросили». Это называется «торжество гуманизма и законности», равнение на западную модель презумпции невиновности. Подожди немного, дальше еще хуже будет.

– Мы могли бы изъять опиум у Кайгородова из носка, – напомнил вчерашние события Киселев.

– Спору нет, могли, только зачем? Кому бы лучше от этого стало? Нас бы за задержание наркомана никто не похвалил, наоборот, претензии бы высказали, что мы вместо раскрытия краж и грабежей легкие «палки» рубим, процент раскрываемости на ровном месте делаем. Наркоманов задерживать ума много не надо. Поезжай к «цыганскому аулу», поставь автомобиль у автобусной остановки в начале улицы и жди. Любой прохожий, кто остановится у цыганских домов и пойдет назад, будет иметь при себе или опиум, или марихуану. Все знают, где продаются наркотики, но никто всерьез сбытчиками не занимается.

– План по раскрываемости преступлений делают? – попробовал догадаться Киселев.

– Есть такой грех! Машиностроительный РОВД, когда план по общей преступности вытянуть не может, устраивает облаву в «цыганском ауле» и выравнивает показатели, но это скорее частности, а не правило. Ты не задумывался, почему в наркологических диспансерах разом исчезли лекарства?

– Разруха в стране. Сейчас не только в наркологии лекарств нет.

– Исчезновение лекарств для лечения наркомании – явление того же порядка, что и табачный кризис прошлого года. Ты не куришь и мог не заметить, как сигареты исчезли из продажи во всех магазинах одновременно по всей стране. Люди окурки на улицах собирали. В газетах инструкции печатали, как из рассыпного табака самокрутки крутить. С табачным кризисом все более-менее понятно: его организовали враги советской власти. Народ, озлобленный отсутствием курева, во всех бедах обвинял коммунистов и свержение советской власти воспринял как избавление от ненавистного правительства, оставившего страну без сигарет. А что с лекарствами? Они-то почему исчезли? Не знаешь? Я расскажу. Нашу страну захлестнула наркомания. Число наркоманов-потребителей растет с каждым днем. Как с этим бороться? Арестовывать всех подряд? Забить тюрьмы и зоны наркоманами не проблема. Вопрос в другом: что потом с ними делать? Они ведь после освобождения употреблять наркотики не бросят. Принудительно от наркомании вылечить невозможно, перекрыть каналы поставок опиума в Россию из Средней Азии – нереально. Где же выход из сложившейся ситуации? Нигде. Выхода нет, но выход есть. Кто-то в правительстве решил пойти по пути наименьшего сопротивления и фактически разрешил наркоманию, но с одним условием – это будет путь в один конец. Оставшиеся без «омоложения» наркоманы будут вынуждены постоянно увеличивать дозу, пока не вымрут от передозировки. Тот же Кайгородов без лечения протянет не больше года и умрет в каком-нибудь притоне от передозировки или некачественного опиума. Оставив «ляпку», я подтолкнул Жекасю к могиле. Но что было бы, если бы мы его арестовали? Тогда Кайгородов отправился бы в зону года на три. Там бы его кормили, поили, одевали-обували, обучали рабочей профессии. Три года он бы сидел на шее у государства, вышел и снова взялся бы за старое: начал бы колоться, грабить и воровать. Что лучше: избавить общество от Кайгородова сейчас или продлить его никчемное существование на несколько лет? Я – за негуманный подход к делу. Если наркоманов нельзя вылечить, то им надо дать возможность самоликвидироваться и исчезнуть как массовое явление.

– Если эти наркоманы вымрут, то разве новые не появятся?

– Все зависит от обстановки в стране. Если экономика восстановится и у народа появится надежда на стабильность, то число наркоманов сократится само по себе. Если мы и дальше продолжим движение в пропасть, то вымрут не только наркоманы, но и мы вымрем.

– Я вчера сидел в приемном покое с Кайгородовой, она…

Киселев замялся, не зная, как бы задать вопрос, не показывая личной заинтересованности. Ефремов понял, о чем он говорит, и ответил, не дослушав вопрос до конца:

– Елену Кайгородову поставят на ноги. Пока она нам будет нужна, мы будем контролировать ее, а после проведения следственных действий она выйдет из-под нашей опеки и продолжит колоться. Кайгородова – хроническая наркоманка. Женщины, излечившиеся от опийной зависимости, – великая редкость.

«Это ты так считаешь, – подумал Киселев. – У тебя что ни оступившийся человек – то неисправимый преступник, место которому на кладбище. Захочет Кайгородова – и бросит колоться. Ей надо помочь встать на ноги, избавиться от брата, от дружков, и тогда она выздоровеет и будет обычной девушкой».

Чтобы заполнить неловкую паузу, Киселев спросил первое, что пришло на ум:

– Во втором притоне наркоманы пили спиртное. Разве так может быть, чтобы человек и кололся, и пил?

– В хронической стадии наркомании наступает толерантность – состояние, когда человек не испытывает после приема наркотиков чувства эйфории. Для опьянения ему надо или перейти на другой вид наркотиков, или начать употреблять спиртное.

Ефремов достал сигарету, прикурил.

– Теперь последнее, что я хотел тебе сказать, – продолжил он. – Ты видел притоны и их хозяев. Эти люди не платят за квартиру, нигде не работают и не будут работать. Выселить их из занимаемой жилплощади на законных основаниях нельзя. Новое жилье в нашем городе не строится. В очереди на квартиру можно простоять много лет. Да что говорить! Комнату гостиничного типа получить невозможно. Молодые семьи не могут завести детей, так как им негде жить, и в то же самое время в нашем городе полным-полно притонов. Где здравый смысл? Почему молодые семьи должны ютиться по съемным углам, когда…

У Ефремова на столе зазвонил телефон.

– Это я, – раздался в трубке голос Федосеевой. – Ты не занят?

– Подожди минуту. – Игорь прикрыл микрофон ладонью. – На сегодня – все! Счастливого Нового года!

– Я могу проведать Кайгородову после праздников? – поспешно спросил Киселев.

Игорь кивнул, дождался, пока Киселев выйдет, и вернулся к разговору.

– Ты с кем Новый год встречаешь? – спросила Марина.

– Работаю. В праздничную ночь я буду мотаться по городу, преступления раскрывать.

– А после Нового года? Может, встретимся в субботу или в воскресенье?

– Числа до десятого я буду занят. Работы накопилось – невпроворот, голову поднять не успеваю, как новые задания сыплются. Давай поступим так: как только я освобожусь, заеду к тебе в кафе, и мы договоримся о встрече.

– Хорошо, – согласилась Федосеева, пожелала удачи в новом году и положила трубку.

«За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь, – подумал Ефремов. – В новом году я делаю ставку на Оксану».

Федосеева, закончив разговор, протянула беспроводной телефон стоящему рядом вьетнамцу, глубоко вздохнула, посмотрела на Ханойского Джо.

– Теперь ты отпустишь меня домой? Мне надо переодеться и ехать в гости.

– Твои планы изменились. Новый год ты будешь встречать со мной.

– Мне все равно надо заехать домой и переодеться.

– Зачем? – удивился Джо. – Ты вполне прилично выглядишь. Не хуже, чем в прошлый раз.

– Есть такая примета: как Новый год встретишь, так его и проведешь… Тьфу, черт, что попало получается.

– Продолжай, – потребовал Джо. – Встретишь Новый год со мной… Что дальше?

– Я могу переодеться к празднику? Я – женщина, я хочу в новогоднюю ночь быть красивой…

– …даже если эту новогоднюю ночь придется провести с тобой, – продолжил мысль вьетнамец.

Джо отдал команду на родном языке. В комнату внесли два бумажных подарочных пакета с ручками.

– Здесь всякие вьетнамские и китайские диковинки, – пояснил Джо. – Подаришь родителям, скажешь, что с великим трудом через знакомых достала. Переоденешься, заедешь к знакомым, сообщишь, что планы поменялись, и вернешься назад. Да, вот еще что!

Джо сунул руку в карман джинсовой куртки, достал пачку пятисотенных купюр.

– Это тебе на мелкие расходы. Прическу сделать или милую безделушку в подарок купить. Машина во дворе, до вечера она в твоем распоряжении. Водитель – полукровка, на вьетнамца не похож. Если возникнут вопросы, скажешь, что у него отец – бурят, а мать – русская. В гостях сильно не напивайся, а то испортишь мне праздник.

Марина подхватила пакеты и поехала домой.

19

Пока Федосеева ездила в город, Ханойский Джо обдумывал план. Мысли его летали по времени и пространству: на месяц вперед и на год назад; в Хошимин, Москву и даже Прагу, где с каждым днем разрасталась и приобретала влияние вьетнамская диаспора. Намотав с десяток кругов по огромному заброшенному цеху, Джо вызвал Квана, своего неформального заместителя, Бао – специалиста по электронике, Чанга и Тао, исполнителей тайных поручений.

– Этой ночью поработаем! – объявил Джо. – Приготовьте аппаратуру, транспорт, отмычки, маски, неприметную одежду и оружие. Кван, близится русский Новый год. Я хочу встретить его в приличном месте.

– Джо, тебя узнают в любом ресторане. Где бы ты ни появился, все внимание тут же будет приковано к тебе.

– Придумай что-нибудь! Только бороду мне приклеивать не надо.

– Костюмированный бал-маскарад в ресторане «Прибой» подойдет? Могу послать переводчика, он закажет столик в кабинке, не придется всю ночь в маске сидеть.

– Действуй!

Марина вернулась в мрачном настроении.

– Все пошло наперекосяк! – сказала она. – По дороге я посчитала деньги, что ты дал, и велела заехать в комиссионный магазин, договориться насчет шапки. В этой комиссионке на прошлой неделе выставили на продажу шапку из черно-бурой лисы с длинными ушами. Писк моды, просто прелесть! Я прикинула, что если мне немного добавить, то на шапку как раз хватит. И что ты думаешь? Шапка на месте, а цена указана не в рублях, а в СКВ[9]. Вчера, буквально вчера, ценник был в рублях, а сегодня уже в «у.е.». И в два раза дороже!

– Ничего удивительного! Инфляция обесценивает рубль каждый день. Продавцам надо на что-то ориентироваться, вот они и переводят цены в доллары. Если падение покупательной способности рубля не остановится, то или ценники будут с пятью-шестью нулями, или все товары переведут в СКВ. Хлеб и молоко будут за рубли продавать, а колбасу – за доллары.

– Родителям подарки понравились, но они не поверили, что я их по блату достала. Отец сказал: «Смотри, Марина, допрыгаешься! Не с теми людьми ты связалась». Дальше – еще хуже. Заехала к друзьям, сказать, что Новый год буду встречать в другом месте, они обиделись. Парень, с которым меня должны были познакомить, на меня так посмотрел, словно я его счастье украла.

– Я бы на его месте тоже обиделся, – сказал Джо. – Молодой человек уже радужные картины нарисовал, дежурные комплименты приготовил, и вдруг новая подруга ускользает из рук неизвестно куда. И ему в новогоднюю ночь надо другую девушку искать.

– Не везет так не везет! – не подумав, сказала Марина.

– Черт возьми, – повеселел Джо, – ты хочешь сказать, что встретить Новый год со мной – это самый худший вариант из всех, что могут прийти на ум? Спасибо, конечно, на добром слове. Если бы я не жил в России так долго, то, ей-богу, обиделся бы.

– Джо, ты не так понял, – стала оправдываться Марина. – Я совсем не это хотела сказать…

– Перестань! Будем считать, что я тебя неправильно понял. Мне – простительно, я не русский.

Вьетнамец внимательно, словно увидел в первый раз, осмотрел Федосееву.

– Марина, у тебя какой размер груди?

– Третий, – смутилась девушка.

Джо встал в позу начинающего поэта и с выражением прочел короткое стихотворение:

– Кто сказал, что у Марины грудь немножечко пышна? Ерунда! В ладони этой вся поместится она.

Вьетнамец торжественно показал девушке ладонь с растопыренными пальцами.

– Один – один! – сказал Джо. – Будем считать, что мы – в расчете.

– Какое похабное стихотворение. Ты где его услышал?

– Прочитал на стене мужского туалета в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза.

Джо достал сигариллу, закурил, велел Марине снять дубленку.

– Какое нарядное платье! Ты в нем собиралась в гости ехать? Марина, в таком прекрасном платье встречать Новый год с узкоглазым вьетнамцем на заброшенном заводе – это извращение. Придется твоему платьишку повисеть на вешалке.

– Ты предлагаешь мне Новый год голой встречать? – насторожилась Марина.

– Идея отличная, слов нет, но сегодня мы поступим по-другому.

Джо вызвал телохранителя, дал распоряжение на родном языке. Через пару минут появилась молоденькая вьетнамка, портняжным метром сняла мерки с Марины, записала полученные данные в блокнот и ушла.

– Пока мы не начали готовиться к празднику, поговорим о деле, – предложил Джо. – На мой крестьянско-плебейский вкус, ты, Марина, девушка – что надо! Я сейчас говорю не о Вьетнаме. Если я с такой шикарной женщиной пройдусь по Ханою, то все встречные мужики будут мне завидовать. А если тебя перекрасить в блондинку, то очередь из желающих сфотографироваться с тобой выстроится прямо в аэропорту. Но сейчас я не о Вьетнаме, а о России. Еще точнее – о Ефремове. Почему он отказался встретиться с тобой? Сегодня ночью он работает, первого числа будет отсыпаться, а второго?

– Он же сказал, что управление план не выполняет, и ему придется проценты нагонять.

– Как бы не так! Вспомни, вы встречались хоть раз без обсуждения деловых вопросов? Нет! Вы спали в одной кровати, но секс у вас всегда был только фоном, а на переднем плане был Сергей Козодоев. Если сейчас Ефремов отказался встречаться с тобой, значит, ты перестала интересовать его как источник информации. Но Ефремов – мужчина! Если холостяк, не чурающийся женщин, отказывается весело провести время с проверенной подружкой, то это значит, что у него в гостях будет другая женщина – источник информации или деловой партнер.

– Джо, без обид, можешь ответить мне на один вопрос? А если бы Ефремов позвал меня в гости, что тогда?

– Ты поехала бы к нему и скрасила бы его холостяцкий досуг.

Марина приготовилась сказать все, что она думает по этому поводу, но Джо не стал ее слушать.

– Во время войны, – продолжил он, – одна наша супружеская пара жила в США. Они были разведчиками-нелегалами. Он выдавал себя за богатого южновьетнамского бизнесмена, она – за его сестру. Супруга разведчика флиртовала с нужными людьми, легко соглашалась на интимные отношения и в кровати выведывала военные секреты страны-агрессора. Муж был в курсе всех ее похождений. Я встречал этих разведчиков после войны. Они производили впечатление счастливой семейной пары.

– Так то разведчики, – неуверенно возразила Марина.

– Ну и что? Представила бы себя Матой Хари[10] и пошла бы в логово к врагу. Эка невидаль, со своим собственным любовником лишний раз переспать!

Джо позвал Федосееву к столу, предложил нарисовать план квартиры Ефремова.

– С мебелью рисовать? – спросила девушка. – Там мебели-то – раз-два и обчелся!

Осмотрев готовую схему, Джо задал несколько уточняющих вопросов и отложил листок в сторону.

– Марина, если твои родители узнают, что ты спишь с вьетнамцем, они будут в ужасе?

– Не то слово! – откровенно подтвердила Федосеева.

– Еще вопрос: если мы с тобой приедем в публичное место, что о тебе подумают?

– Что я дешевая проститутка и готова побежать к любому, кто поманит пальцем.

– Мы в патовой ситуации! – объявил Джо. – С одной стороны, ты хочешь встретить Новый год весело, в кругу соотечественников, а с другой – мы нигде не можем появиться вместе. Внешность свою я никак не изменю и в русского красавца не превращусь. Что делать? Как найти выход из этого запутанного положения?

– Ничего не надо искать. Здесь встретим.

– Так дело не пойдет! Я хочу, чтобы этот Новый год запомнился тебе навсегда.

«Если на заброшенном заводе встретим, то я его точно до конца дней своих не забуду», – подумала Марина.

– Есть хорошая русская поговорка: «Дерево спрячь в лесу, а камень – в каменоломне». Если я не могу изменить свою внешность, то ее надо выставить напоказ. Встречать Новый год мы поедем в ресторан «Прибой» на костюмированный бал-маскарад. Ты будешь одета в национальный вьетнамский костюм. В банкетный зал мы войдем в масках, сядем в закрытой кабинке. Ты через некоторое время маску сможешь снять, а я – останусь инкогнито. Сейчас иди с девушкой, она подгонит на тебя маскарадный костюм.

Отправив Федосееву наряжаться, Джо вызвал помощников.

– Докладывай! – велел он специалисту по электронике.

– Прибор готов и протестирован. Запаса аккумулятора хватит на сутки. Таймер у прибора питается от отдельной батарейки, но время его работы ограничено и не может превышать двадцать четыре часа.

– Мало, черт возьми, но должно хватить! – Джо подвел помощников к столу, показал на схему, составленную Федосеевой. – Работать надо будет быстро и четко. Кван, в половине шестого утра поедете к дому Ефремова. Замки у него стоят плевые, откроете отмычками без проблем. В квартире не задерживайтесь ни на минуту. Один человек сразу же проходит в комнату, к шкафу, достает прибор, вставляет в него антенну. Второй – идет на кухню, берет табурет. Прибор установите на шкаф, антенну сбросите между шкафом и стеной. Как только проверите, что прибор не виден, запустите таймер. Убедитесь, что пошел отсчет времени в обратном направлении, задвинете прибор поближе к стене, поставите табурет на место и вернетесь на базу. От неожиданностей застрахуемся так: пока основная группа будет в квартире Ефремова, ты, Чанг, останешься у подъезда. Если Ефремов вдруг вернется, прикинешься пьяным и затеешь с ним драку. Вопросы?

– Джо, ты давно живешь среди русских и знаешь их обычаи. Утром, после новогодней ночи…

– Я понял! – не стал дослушивать Джо. – Жильцы подъезда к половине шестого утра будут спать, а те, кто был у них в гостях, или разъедутся по домам, или останутся отсыпаться у хозяев. В любом случае, перед тем как войти в подъезд, осмотрите окна: где горит свет и кто в окнах виден. Если женщины в домашней одежде, то никакой опасности нет: это хозяйки квартиру в порядок приводят, посуду собирают.

– Как насчет страховки в подъезде? Не надо ли поставить одного человека на лестничной площадке?

– Зачем? Чтобы случайный жилец заинтересовался им? Если вы кого-то повстречаете в подъезде, то этот человек будет пьяным и не запомнит вас. Русские отмечают Новый год с размахом, от всей души! Сейчас обстановка в России такая, что напиться в Новый год – самое то! Еще вопросы?

– Рано или поздно Ефремов найдет передатчик.

– Даю гарантию: русский мужчина-холостяк стирает пыль со шкафа раз в году, когда наводит в квартире порядок под Новый год. Очень аккуратный человек полезет с тряпкой на шкаф два раза в год, не чаще. Ефремов, как мне известно, обычный мужик, не чистюля. Он обнаружит прибор через несколько месяцев, не раньше.

– Прибор к нам не приведет? – спросил Кван. – Я это так… на всякий случай спрашиваю.

– Начинка у прибора американская, корпус самодельный, таймер изготовлен из гонконгских наручных электронных часов, – пояснил вместо Джо специалист по электронике Бао. – Прибор, так сказать, интернациональный. Его мог изготовить кто угодно.

– Кван, поставь себя на место Ефремова, – сказал Джо. – Ты нашел в квартире непонятный прибор. Прикинул, что к чему, догадался, что это передатчик. На кого ты подумаешь в первую очередь? На русскую контрразведку, на своих коллег, в крайнем случае на бандитов. На безобидных вьетнамцев с рынка ты не подумаешь никогда.

Мужчины еще раз оговорили детали предстоящей операции и разошлись. Джо сжег схему квартиры Ефремова и пошел в комнату к портнихам.

Девушки одели Марину в светлое облегающее платье с вышитой веточкой сирени на груди. Согласно национальным вьетнамским традициям, платье длиной должно было быть в пол, а у высокой Федосеевой оно не закрывало лодыжки.

– Марина, в этом наряде ты выглядишь как гусеница, – пошутил Джо.

– Ты лучше посмотри, какой у меня сзади ужас творится, – обиженно сказала Федосеева.

Вьетнамец взглянул на спину девушки, скептически скривился.

– Слов нет, вставка получилась неудачной. Что поделать, если ты крупнее самой упитанной вьетнамки! Придется сымпровизировать и внести в традиционный костюм свежие веяния.

Джо отдал команду на родном языке, девушки-портнихи запротестовали, но он рыкнул, и вьетнамки подчинились.

– Вот так! – Ханойский Джо провел рукой сантиметров на десять выше колен Федосеевой.

Марина сняла платье, отдала портнихам. Те отрезали низ по линии, отмеренной Джо, тут же на швейной машинке застрочили его. Вставку на спине выпороли, на ее место вставили ткань из подола.

– По-моему, получилось недурно! – оценил Джо.

– Какая же я вьетнамка в этом платье? – спросила Марина, осмотрев себя в зеркале. – Я в нем похожа на развратную европейскую женщину из дешевого борделя.

– Марина, в таком наряде все мужчины будут смотреть на твои ноги, а на меня не посмотрят вовсе. Голые колени – лучшая маскировка! К тому же кто из русских знает, как на самом деле одеваются вьетнамские девушки?

Федосеева примерила карнавальную маску, скрывающую верх лица.

– Меня в этой маске любой знакомый узнает, – сказала она.

– Главное, чтобы меня никто не узнал.

Карнавальная маска для Джо состояла из двух частей. К верхней, традиционной маске с разрезом для глаз девушки добавили крючковатый нос, и получилась маска сказочного злодея – Кощея Бессмертного, решившего ограбить банк.

– Чего-то не хватает, – задумчиво сказал Джо. – У меня низ лица открытый.

Девушки поняли его и стали что-то наперебой предлагать на своем мяукающем языке.

– Черт с ним, клейте! – разрешил Джо.

Вьетнамки украсили его подбородок крохотной «мушкетерской» бородкой. Федосеева, увидев Джо в маске с бородой, отвернулась, чтобы не рассмеяться.

– Марина, мы на бал-маскарад едем, а не на деловой ужин, – напомнил Джо. – Чем необычнее я буду выглядеть, тем лучше.

Около десяти часов вечера автомобиль Джо припарковался на стоянке служебного транспорта ресторана «Прибой». Во дворе заведения общественного питания в мусорных баках копошились люди.

– Какой ужас! – прошептала Марина. – До Нового года осталось совсем ничего, а люди себе пропитание на свалке ищут. До чего народ довели, слов нет!

На первом этаже ресторана зажегся свет. В глубине комнаты стала видна наряженная елка.

– Пир во время чумы! – оценила происходящее Марина. – Кто-то веселиться приехал, а кто-то объедки собирает.

– Ха! – воскликнул Джо. – Кто тебе не дает встретить Новый год с бичами? Иди к мусорным бакам, составь им компанию, но учти – бродяги конкурентов не жалуют, за свой кусок хлеба они готовы глотку перегрызть. Пойдешь?

Федосеева промолчала, вьетнамец продолжил:

– В столь смутное время я предпочитаю быть в числе приглашенных на пир, а не помирать в чумном бараке.

– Пошли на праздник, – попросила Марина.

Федосеева и Джо вошли в фойе ресторана через служебный вход. У лестницы, ведущей в банкетный зал, их остановил распорядитель бала-маскарада со списком гостей в руках.

– Господин Смирнов с супругой, – представился вьетнамец.

– Есть! – радостно ответил распорядитель и поставил галочку напротив фамилии гостя. – Позвольте узнать, вы прибыли к нам в образе кого?

– Мы – камбоджийские крестьяне.

– Замечательно! – Молодой человек посмотрел на колени Федосеевой и записал: «Крестьяне из Средней Азии».

В банкетном зале их встретил метрдотель.

– Ваша кабинка – крайняя справа, – сообщил он.

– Тут такое дело. – Джо взял метрдотеля под локоток, отвел в сторону. – Моя спутница замужем. Муж – в командировке. Мне бы не хотелось… ну, словом, вы меня понимаете…

Вьетнамец достал двадцатидолларовую купюру, сложил ее пополам, сунул в нагрудный кармашек собеседника.

– Все будет сделано по высшему разряду, – заверил метрдотель. – В кабинке за закрытыми шторами вас никто не потревожит. Если понадобится официант, высуньте из-за шторы руку, и я тут же пошлю к вам человека.

Устраиваясь за столом, Джо сказал:

– На меня внимания не обращай, можешь танцевать и флиртовать с кем угодно. Эта ночь твоя, Марина!

– Если меня спросят, с кем я пришла, что ответить?

– Придумай что-нибудь. Проверять-то все равно никто не будет.

20

31 декабря Сергей Козодоев встал немного раньше обычного, около семи часов утра. Пока он умывался и чистил зубы, Ми и старик Николай накрыли стол в гостиной. С тех пор как у Сергея поселились вьетнамцы, он ни разу не ел на кухне. Мало того, Сергей даже забыл, когда в последний раз заходил на кухню. Незачем было. Всю организацию хозяйства взяла на себя Ми, и Козодоеву стоило только отдать указание, как стол в гостиной тут же был накрыт, свежеприготовленные блюда выставлены.

Завтракал Сергей всегда один. За ужином компанию ему составляла Ми. Старика Николая Козодоев за стол не приглашал никогда.

Заняв место во главе стола, Сергей осмотрел блюда, поморщился.

– Черт возьми, каждый день одно и то же! – с раздражением бросил он. – Жареные помидоры, жареный бекон, картофель фри, фасоль и спаржа! Машка, мне надоел этот набор блюд по утрам. Приготовь что-нибудь человеческое.

– Все европейцы так завтракают. Если у хозяина есть какие-то особые пожелания, то я выполню их.

За завтраком Ми стояла с левой стороны стола с накрахмаленным полотенцем в руках. Зачем ей полотенце, которым она ни разу не пользовалась, Сергей не знал. «Наверное, так надо», – в самом начале совместной жизни с вьетнамцами решил Козодоев и показывать свою неосведомленность в вопросах этикета не стал.

Сергей с неохотой поклевал «европейский» завтрак, выпил стакан свежевыжатого апельсинового сока, велел налить чашку кофе.

– Ми, сегодня у меня будет трудный день. Если приеду злой как собака, не обижайтесь.

Вьетнамка пододвинула к хозяину пепельницу, выложила на стол пачку сигарет. По ее настоянию Сергей не курил до утреннего кофе.

– Изменения к праздничному столу будут? – спросила Ми.

– Налови змей и приготовь из них рагу, – распорядился Сергей тоном мачехи, дающей указания Золушке перед отъездом на бал.

– Будет сделано, – с улыбкой ответила домохозяйка. – Змей ядовитых приготовить или обычные российские ужи подойдут? Я знаю одного человека, который гадюк разводит для китайского ресторана.

– Машка, я пошутил. Змей и лягушек сами жрите, а мне приготовьте что-нибудь такое, вкусное… Короче, сама подумай, как стол накрыть, и меня о всякой ерунде больше не спрашивай.

После завтрака Сергей пошел в свою комнату одеваться. Вьетнамка – следом. Нисколько не стесняясь двадцатилетней девушки, Сергей встал перед большим зеркалом, скинул домашний халат, протянул руку. Ми подала брюки. С вечера старик Николай отутюжил их так, что казалось, проведи рукой по стрелкам – порежешься. Следом за брюками вьетнамка подала новую белоснежную рубашку и красный галстук в бело-синюю полоску.

– Мне кажется, что этот галстук не подходит к костюму, – недовольно заметил Сергей.

– Президент Ельцин в таком галстуке выступает. Я на него ориентировалась.

– Что ты меня с Ельциным сравниваешь! Он старик, я – молодой мужчина. Ничего тебе поручить нельзя! Ты где такой галстук откопала?

– В магазине модной мужской одежды. Он стоит восемьдесят условных единиц.

– Восемьдесят баксов за эту удавку? – возмутился Сергей. – Ты ничего проще не могла найти?

– Сегодня торжественный день, и ты, хозяин, должен выглядеть как преуспевающий бизнесмен. Вспомни, что недавно по телевизору говорили: «Современные деловые люди при встрече обращают внимание на три вещи: часы, галстук и обувь». Часы и обувь мы давно поменяли, осталось внести последний штрих. Позволь, я немного поправлю воротник. Теперь – замечательно!

«Подумать только, моим гардеробом занимается вьетнамка, и я должен следовать ее указаниям! Надень то, надень се, не забудь взять свежий носовой платок! Интересно, если бы Машка была замужем, она бы над мужем так же издевалась?»

Придирчиво оценив внешний вид хозяина, Ми вышла в коридор и вернулась с флакончиком французской туалетной воды.

– Ненавижу этот запах! – дернулся Козодоев.

– Ничего не поделать! – не приняла возражений вьетнамка. – От делового мужчины должен исходить легкий аромат дорогого парфюма.

– От настоящего мужчины должно пахнуть водкой и табаком!

– Хозяин, ты же не председатель колхоза. Приедешь на работу с перегаром – тебя не поймут.

Около восьми утра в дверь постучали условным стуком. Открывать пошел старик Николай, пятидесятилетний бывший партизан, широкоплечий, коренастый, кривоногий, как кавалерист. За ним, на некотором отдалении, в коридоре встала Ми. Через двойной заслон, образованный вьетнамцами, ни один злоумышленник не смог бы прорваться в гостиную, где находился Сергей.

Поприветствовав новую смену телохранителей, Козодоев спустился во двор и поехал на работу на площадь Советов в центре города.

Заняв место директора СГТС, Сергей ввел новые обычаи, которые должны были соблюдать все без исключения сотрудники фирмы. За первое нарушение установленных правил следовал выговор, за второе – увольнение. Главным правилом внутреннего распорядка СГТС стала явка на работу за десять минут до начала трудового дня. Покинуть офис служащие «Сибгазтранссервиса» могли только после отъезда директора. Если Козодоев задерживался на работе до позднего вечера, то все его подчиненные обязаны были сидеть на своих местах и заниматься текущими делами.

– Зачем ты так издеваешься над людьми? – спросил Сергея владелец здания, банкир Лотенко. – Они же тебя ненавидеть будут. У них семьи, дети, а ты их заставляешь сидеть на работе неизвестно зачем.

– Мне от отца достался разболтанный коллектив. Я хочу навести порядок в нем, – объяснил странные нововведения Сергей. – Железная дисциплина – залог процветания компании. Я считаю так: кто не согласен с внутренним распорядком или не может работать в таком режиме, пускай поищет другую работу. У меня из желающих попасть на службу в СГТС очередь стоит, а что насчет любви и ненависти, так мне наплевать, кто из подчиненных меня любит, а кто ненавидит.

Ровно в девять утра Сергей занял место за отцовским столом, нажал кнопку селекторной связи, сообщил секретарше, что готов к приему посетителей.

«Ну что же, послушаем сладкоголосый „Хор холуев“ и посмотрим, что они подарят „любимому“ начальнику».

Поздравить Козодоева пришли начальники отделов СГТС, руководители территориальных подразделений фирмы, представители смежников и отдельные, особо ретивые сотрудники центрального офиса «Сибгазтранссервиса». Секретарша директора пропускала их к царскому трону небольшими партиями, предварительно проинструктировав: «Долго не задерживайтесь! Сергею Владимировичу надо будет подготовиться к приему в администрации города».

Поздравительные речи подчиненных были написаны как под копирку.

«Все то же самое! – с раздражением подумал Сергей. – В прошлом году они клялись в любви и верности моему отцу, а в этом про него забыли и стали чтить одного меня, „самого любимого и талантливого начальника“. Что за люди, что за низкопоклонство! Кто в директорское кресло сел – того и любят. Холуи, они и есть холуи, и ничего их не исправит. Хоть бы стишки новые написали, а то ведь прошлогодние повторяют. Единственное отличие – моему отцу про молодость и красоту никто панегириков не пел».

– Сергей Владимирович, – прочувственно обратилась к нему старейшая сотрудница СГТС Сергеева, – если бы вы знали, какая честь для нас работать под вашим чутким руководством…

Сергеева достала платочек, смахнула набежавшую слезинку.

– Честное слово, мне трудно говорить…

Козодоев, проявляя высшее уважение к пожилой женщине, вышел из-за стола, расцеловал ее в щеки, подарил дешевенький сувенир.

– Тронут, Мария Николаевна, искренне тронут! Ваша похвала для меня бесценна…

«В прошлом году она так же проникновенно, с чувством говорила и так же трогательно заплакала, – отметил про себя Сергей. – Умеет притворяться, стерва! Если бы я не видел своими глазами прошлогоднее шоу, мог бы поверить, что я действительно дорог ей».

С заместителями директора СГТС и начальниками территориальных отделений Козодоев пригубил шампанского, с остальными поздравляющими пить не стал. Подарки велел сложить в комнате отдыха и стал готовиться к поздравлению Анатолия Лотенко, председателя Союза предпринимателей Западной Сибири. На подарки руководству Союза и его председателю Сергей Козодоев подписал чек на внушительную сумму. Второй чек он выписал на подношения главе администрации города и его первому заместителю.

«Если всю ту дребедень, что подарили мне, конвертировать в деньги, то не получится и десятой части того, что с меня содрали на сегодняшние торжества у Лотенко и главы города. Единственный стоящий подарок – это пять видеокассет от северного территориального отделения СГТС. По иронии судьбы, я продам это предприятие первым и тут же перестану быть „уважаемым и любимым боссом“. Сотрудники центрального аппарата, с которыми я распрощаюсь последними, надарили всякой чепухи: набор хрустальных ваз, картину начинающего художника, фарфоровую статуэтку балерины, Библию в кожаном переплете. Библию, кстати, можно передарить, а балерину надо будет сразу выбросить, чтобы пыль на полках не собирала».

Руководство Союза предпринимателей поздравляли в два захода. Вначале в актовом зале собрались арендаторы здания и члены Союза. Лотенко выступил с краткой поздравительной речью, пожелал всем счастья и удалился к себе. Через полчаса у него в кабинете собрались самые состоятельные члены Союза и некоторые арендаторы, в число которых входил Козодоев. В узком кругу председатель объявил, что с нового года все расчеты внутри Союза будут происходить в СКВ.

«Арендная плата в полтора раза вырастет, – подсчитал Сергей. – Вот ведь сволочь, не мог полгода повременить, когда я от него съеду?»

Закончив с делами, Лотенко предложил собравшимся выпить по бокалу шампанского и подготовиться к визиту в администрацию города. Бизнесмены наполнили бокалы, выстроились в очередь, чтобы лично чокнуться с председателем Союза предпринимателей. Для каждого из приглашенных у Лотенко нашлось ободряющее словечко. Козодоеву он сказал:

– Я рад в вашем лице видеть достойного продолжателя дела газификации Западной Сибири.

– Анатолий Борисович! – проникновенно ответил Сергей. – От всей души скажу: спасибо вам за поддержку и участие! После того как отец заболел…

Сергей прервался на полуслове, с трудом сглотнул ком в горле.

– Ничего, ничего! – по-отечески похлопал его по плечу Лотенко. – Крепитесь! Я думаю, все наладится. Современная медицина может делать чудеса.

К четырем часам дня все вновь собрались в приемной председателя Союза предпринимателей.

– В администрацию города поедем на автобусе, – объявил Лотенко. – Мэр сказал, чтобы мы не вздумали приезжать каждый на своем автомобиле, а то всю площадь Советов запрудим, и ему неловко перед горожанами будет.

От здания, принадлежащего Союзу предпринимателей Западной Сибири, до городской администрации можно было прогуляться пешочком, но бизнесменам было несолидно идти гурьбой через площадь, и они отправились к мэру на автобусе. У градоначальника их ждал фуршетный стол, посреди которого крестом были выставлены хрустальные рюмки и фужеры, наполненные водкой, коньяком, марочным красным вином или шампанским. Сергей, уставший от поздравлений за день, выбрал водку. Мэр пил вино, остальные гости предпочли коньяк. Не сказать, что бизнесмены были страстными любителями этого напитка. Просто каждому из них хотелось узнать, чем угощает градоначальник: отборным армянским коньяком или дешевой подделкой местного винзавода? Коньяк оказался молдавским, приличного качества.

Из администрации города Сергей поехал домой. Трудный день, полный ханжеской лести и притворных улыбок, закончился. Настала пора подумать, как встретить Новый год, чем повеселить себя под бой курантов.

21

По дороге домой, рассматривая из окна автомобиля заснеженный город, местами нарядно украшенный, местами буднично серый, Сергей размышлял:

«В фильме „Семнадцать мгновений весны“ Барбара отмечает свой день рождения на работе с радисткой Кэт и солдатом-инвалидом. Мне же придется под бой курантов поднять бокал шампанского с Машкой и стариком Николаем. Проклятые деньги! Из-за них, да из-за матери с сестрой, мне приходится вести уединенный образ жизни, как отшельнику в пустыне. Подумать только: живу в областном центре, а поговорить не с кем! Никому доверять нельзя, ни одному человеку!»

Вьетнамцы появились у Козодоева на другой день после заключения сделки с Ханойским Джо. Первыми прибыли телохранители. Они сопровождали Сергея повсюду, кроме здания Союза предпринимателей, в котором была своя охрана, подчиняющаяся Лотенко. После телохранителей появилась Ми, двадцатилетняя стройная симпатичная девушка. Отец ее был отставным чиновником французской колониальной администрации, мать – его бывшая служанка. Ми была небольшого роста, фигурой походила на восьмиклассницу, занимающуюся спортом: узкие бедра, едва выступающая под просторной футболкой грудь. У нее были правильные, европейские черты лица. На родине Ми занималась карате, была физически развитой и выносливой, без подготовки садилась на поперечный шпагат. По-русски она говорила вполне прилично, но иногда забывала нужное слово и начинала забавно сердиться сама на себя. Своим вторым родным языком Ми считала французский, но проверить ее знания Сергей не мог, так как по-французски не знал ни одного слова. В зависимости от настроения Козодоев звал девушку или Машкой, или Ми.

Через два дня после Ми в квартире Козодоева появился старик Николай, бывший партизан, русским языком не владеющий даже на бытовом уровне. Ми и Николай распределили обязанности. Девушка стала домохозяйкой и прислугой одновременно. Она закупала на рынке продукты, ходила по магазинам, сервировала стол, поддерживала в квартире порядок и чистоту. Старик Николай помогал Ми по хозяйству, выносил мусор, чистил овощи, мыл посуду, в отсутствие Сергея и Ми охранял квартиру. По установленным Ханойским Джо правилам только старик Николай имел право открывать входную дверь.

Пожив с вьетнамцами месяц, Сергей обленился и уже не представлял, как он раньше обходился без слуг. «Когда я все закончу и свалю за границу, – мечтал Козодоев, – заведу себе с десяток слуг. Этих двоих за бугор брать не буду… Хотя Машку можно было бы взять, но ее Ханойский Джо не отпустит или предложит выкупить за космические деньги».

С первых дней Ми ходила по квартире или в коротком домашнем халате, или в обтягивающем трико и просторной футболке. «На кой черт она так наряжается? Соблазнить меня хочет? – не мог понять Сергей. – Но это же глупо! По условиям договора Ми должна ложиться со мной в кровать по первому требованию и выполнять все сексуальные фантазии, которые только придут мне на ум. А может, я ей нравлюсь и она хочет проявить инициативу? Тогда это глупо вдвойне – я сейчас ничего не могу».

Вначале Козодоев не мог заняться любовью с вьетнамкой, потому что проходил курс лечения от гонореи, потом выжидал контрольный срок после первой сдачи анализов. В предпоследнее воскресенье ноября он решил подготовиться к «провокации», или, попросту говоря, напиться, чтобы принудительно активизировать недобитых гонококков. В буфете Союза предпринимателей он купил бутылку молдавского коньячного напитка «Стругураш», который оказался поддельным. Ночью Козодоеву стало плохо, и Ми до утра курсировала с тазиком от спальни до туалета, безотрывно сидела у кровати больного, прикладывала ко лбу холодную тряпку, отпаивала зеленым чаем. В понедельник Сергей сдал анализы, в среду узнал, что он абсолютно здоров. На радостях он решил заняться любовью с Ми, но не тут-то было! Сергей, к своему ужасу, ощутил, что потенция за время вынужденного простоя куда-то исчезла. «Если я лягу с Ми в кровать и опозорюсь, то мне будет стыдно ей в глаза смотреть, – решил он. – Надо что-то придумать, взбодриться и почувствовать, что я вновь обрел мужскую силу». До начала декабря Козодоев пребывал в раздумьях, потом вспомнил беседу с психоаналитиком. «Твое либидо нуждается в периодической встряске, в сексе с необычной партнершей или в необычном месте, – объяснил половые проблемы Козодоева врач. – Попробуй что-нибудь экзотическое и рискованное. Например, секс в „застрявшем“ лифте в многолюдном здании».

В начале декабря Сергей позвал Ми на прогулку.

– Мы же охрану отпустили! – ужаснулась девушка. – Ханойский Джо с меня шкуру спустит, если узнает, что ты на улицу без телохранителей вышел.

– Машка, запомни, твой работодатель – я, а не Джо. Как я скажу, так ты и будешь делать. Старик Николай пусть остается в квартире, а мы с тобой прогуляемся по микрорайону.

На улице Козодоев отбросил стеснение и предложил Ми заняться любовью со стариком Николаем.

– Я хочу, чтобы все было в моем присутствии, – сказал Сергей.

– Ты думаешь, что вьетнамцы чем-то отличаются от вас? – не поняла замысла хозяина Ми. – Поверь, я в обнаженном виде выгляжу так же, как любая русская девушка, а старик Николай… Впрочем, давай попробуем. Все должно быть по-настоящему?

Бывший партизан не удивился необычной просьбе хозяина. В гостиной мужчины сдвинули стол в сторону, и старик Николай начал эротическую игру с молодой вьетнамкой. В разгар их интимных утех Сергей почувствовал, что силы вернулись к нему. Бесцеремонно прогнав старика Николая на кухню, Козодоев набросился на Ми и получил такие ощущения, словно занялся любовью в первый раз в жизни. Из гостиной Сергей и Ми перебрались в его спальню, и девушка осталась с хозяином до утра. С тех пор Сергей частенько уединялся с вьетнамкой, оказавшейся не только хорошей хозяйкой, но и умелой любовницей.

…У самого дома Сергей заметил мужчину с елкой в руках.

«Вот бедолага! – подумал Козодоев. – Новый год на носу, а он только-только елочку детишкам несет. Зато потом нарядит, сядет за стол и будет праздновать до утра. Он-то будет, а чем бы мне в новогоднюю ночь заняться? Устроить сексуальную оргию? Машку нарядить Снегурочкой, мы со стариком Николаем будем Дедами Морозами. Хотя нет, не то. Участников маловато, а пригласить к себе я никого не могу. Надо потерпеть, закончить дела, а уж потом…»

С делами все было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Заняв директорское кресло, Сергей обнаружил, что впавший в кому отец, вольно или невольно, расставил для него множество подводных камней. Первым была фирма «Сириус», тайно основанная Владимиром Семеновичем в августе 1992 года. Уставной капитал фирмы делился на две доли: у отца девяносто пять процентов, у матери – всего пять.

«Папаня решил не мудрить с названием, – размышлял Сергей, просматривая документы фирмы. – Начал он с „Ориона“, а закончить решил „Сириусом“. Мне, чтобы не отходить от семейных традиций, надо организовать фирму с соответствующим „звездным“ названием. „Омега“, например. Или „Омега“ – это буква? Название потом придумаю, а сейчас надо понять две вещи: почему во вновь образованной фирме такое странное распределение долей и откуда на ее счетах взялись десять тысяч долларов?»

Прикинув и так, и этак, Сергей решил, что его отец вел двойную игру даже по отношению к супруге.

«Может, она ему надоела и папаша решил слинять за границу холостяком? А что, вариант: новая жизнь – новая жена. Вполне логичный поступок, если он знал о любовнике матери. Но он-то был в блаженном неведении до моего разоблачения! Или знал, но притворялся? Нет, такой вариант отпадает. С сердечным приступом он слег после того, как я открыл ему глаза на „порядочность“ матери».

Проконсультировавшись с финансистами, Сергей решил временно забыть о существовании «Сириуса». Перевести деньги с его счетов он не мог: Владимир Семенович, основав фирму, назначил себя ее единоличным директором. Теоретически Римма Витальевна могла взять управление «Сириусом» на себя, но она не знала о существовании тайной фирмы. Сергей, разумеется, радостной новостью о бесхозных десяти тысячах долларов с мамой поделиться не спешил.

Вторым подводным камнем оказалась зарплата. Сергей решил увеличить свою зарплату в два раза и вызвал главного бухгалтера СГТС.

– Ничего не получится, – огорошила его главбух. – Согласно уставу «Сибгазтранссервиса» директору фирмы зарплата не предусмотрена. Деньги, которые вам в конце месяца принесла кассир в конверте, называются «денежное вознаграждение директору СГТС». Сумма его устанавливается на общем собрании акционеров фирмы. Для того чтобы вы смогли увеличить денежное вознаграждение, вам с Риммой Витальевной надо провести собрание и принять соответствующее решение.

Сергей поблагодарил главного бухгалтера и через два дня уволил ее без выходного пособия. Главбух сама нарвалась на неприятности. Во-первых, она позволила себе говорить с Сергеем высокомерным поучительным тоном, словно он был недоумок, случайно оказавшийся в чужом кресле. Во-вторых, главный бухгалтер не пожелала объяснить Сергею происхождение денег на счетах «Сириуса».

«Ее увольнение будет сигналом всем сотрудникам СГТС, что для меня неприкасаемых нет, – решил Сергей. – Кто остался предан моему отцу – тех прошу на выход! Я новых сотрудников наберу».

В личном ежедневнике Владимира Семеновича Козодоев-младший нашел запись, которая заставила его не приостанавливать процесс вывода активов из фирмы, а подойти к этому вопросу более осторожно и вдумчиво. Запись была короткой и больше походила на пословицу, которую раньше Сергей не слышал: «С государством щей не сваришь. Если сваришь – отберет!»

«К лету я должен избавиться от активов СГТС. В противном случае нашу фирму поглотит „Газпром“ и я останусь с носом. „Газпром“, то есть государство, предложит мне продать СГТС за копейки, а если я встану в позу и заявлю, что фирма стоит в десять раз дороже, то на меня возбудят уголовное дело и бросят за решетку лет на десять по надуманному обвинению. Если я сейчас по хорошей цене продам „Сибгазтранссервис“ и переброшу деньги на счета подконтрольных лично мне фирм, то мать через суд опротестует мои решения. Сделкой заинтересуется государство и потребует свою долю. Государство ненасытное, оно погрязло в долгах и кредитах, в бюджете дыра, зарплату чиновникам платить нечем. В стране ничего не работает, налоги не собираются, а тут я с целым мешком денег! Узнают в Москве о моей удачной сделке – все отберут. Как поступить, чтобы всех обмануть и уложиться в срок?»

Руководствуясь принципом «под лежачий камень вода не течет», Сергей начал действовать. Для начала он ввел в штатное расписание «Сибгазтранссервиса» должность советника директора по внешнеэкономическим связям. На эту должность была назначена гражданка СРВ Ку Тьу Ми, проживающая в квартире Сергея. Зарплату, равную директорской, Ми получила в полном объеме и потратила ее на ведение хозяйства и обновление гардероба Сергея. Себе девушка ничего не оставила, но по каким ценам Ми покупала продукты и вещи, Козодоев не знал. «Нагрела, поди, процентов на десять», – решил Сергей. О том, что вьетнамка могла поступить честно с вверенными ей деньгами, Козодоев даже не подумал. «Вся страна ворует и ловчит, а она лучше других, что ли?»

Вторым решением Сергея было основание консалтинговой фирмы «Полярная звезда», на счета которой он планировал перебросить всю прибыль СГТС за 1992 год. Для юридического обоснования перевода денег Сергей, как директор «Сибгазтранссервиса», заключил договор с собой, как директором «Полярной звезды», на оказание консультативных и посреднических услуг. Ни заместители Козодоева, ни новый главбух даже пикнуть не посмели, когда узнали об этом решении. Мать Сергея в известность о распределении прибыли поставлена не была.

Весь декабрь Сергей вел переговоры с потенциальными покупателями СГТС, с теми же фирмами, которые в ноябре вели переговоры с его отцом. Но обстановка изменилась. Покупатели потребовали снизить стоимость на пять процентов. «Ваше предприятие, – заявил ему главный переговорщик, – по сути, семейная фирма, руководил которой Владимир Семенович. Сейчас он вышел из игры. Вы с Риммой Витальевной для нас люди новые. Ваша надежность нуждается в проверке». Сергей с предложенной ценой не согласился и приостановил переговоры до конца января 1993 года.

…«С этими делами, – мрачно думал Сергей по дороге домой, – я живу один как сыч. Старым друзьям доверять не могу: их могут подкупить конкуренты или потенциальные покупатели СГТС. С женщинами, даже случайными, связываться нельзя ни в коем случае. Любая из них может оказаться агентом матери или подругой сестры. С кем мне остается общаться? С двумя вьетнамцами? Но они мне уже надоели. Я их вижу каждый день, и мне необходимо просто физически встряхнуться и побывать в веселом русском обществе. Как бы я хотел поехать в ресторан, но нельзя! Кругом враги, завистники, конкуренты. Продам СГТС, смоюсь за кордон и там оторвусь так, что у иностранцев глаза на лоб полезут!»

Попрощавшись с охранниками у дверей, Сергей вошел в квартиру и с порога заявил:

– Машка, я хочу сегодня напиться! Плевать на бой курантов, наливай первую рюмку прямо сейчас. Я выпью ее, не раздеваясь.

Ми не стала спорить, вынесла в коридор рюмку водки и нанизанный на вилку соленый огурчик. Сергей опрокинул в себя водку, хрустнул огурцом.

– Теперь живем! – провозгласил он и пошел за стол.

Проснулся Козодоев около часу ночи. Осторожно открыв глаза, увидел, что находится у себя в гостиной на диване, одетый. За убранным столом сидела Ми. Телевизор работал. Старика Николая не было.

«Вот я нажрался, – подумал Сергей. – Я даже не помню, как встретил Новый год! Помню только, что мы сидели за столом, выпивали, и я поспорил со стариком Николаем о жизни и женщинах. Он мне что-то возражал, кажется, что-то умное говорил, но как мы друг друга понимали, если старик Николай по-русски не понимает ни слова? Воистину, пьяные живут в другом измерении!»

– Хозяин, ты проснулся? – повернулась к Козодоеву Ми. – Может, проводить тебя в спальню?

– Какого черта ты мне все время указываешь? – вскочил Сергей. – Сделай то, не делай это! Я шагу не могу ступить без твоих «ценных» указаний. Машка, ты запомни: здесь я хозяин, что хочу, то и буду делать! Ты меня поняла?

Вьетнамка молча кивнула.

– Как вы мне надоели! – взвыл Сергей. – Даже в новогоднюю ночь я не могу провести так, как хочу! Машка! Мне надо попасть в общество, развеяться, поболтать с русскими мужиками, обнять какую-нибудь русскую женщину, поцеловать ее, поплакаться ей в жилетку или порвать эту жилетку, без разницы! Сегодня ночью я хочу безумствовать, хочу забыть об этом проклятом «Сибгазтранссервисе», о мамаше, о сестре, обо всех вас, вместе взятых.

Сергей замолчал на полуслове, посмотрел на экран телевизора. По местному телевидению шла запоздалая реклама костюмированного бала в ресторане «Прибой».

– Едем на бал! – объявил Сергей. – Меня в этом ресторане знают, пройдем без маскарадных костюмов.

– Я вызову охрану, – тоном, не терпящим возражений, сказала Ми.

– На кой черт ты будешь парням Новый год портить? Они и так целыми днями меня сопровождают.

– Новый год во Вьетнаме наступит 23 января. Русский Новый год у нас праздником не считается.

– Звони куда хочешь. Мне – дай выпить. Я хочу в норму прийти, взбодриться… Николай!

В гостиную из кухни заглянул старик Николай. Козодоев показал ему интернациональный жест – щелкнул пальцем по горлу. Вьетнамец заговорщицки подмигнул хозяину и пошел за водкой.

«Как бы узнать, о чем я с ним вчера спорил? – подумал Сергей. – Помню, он мне говорит: „Бабу надо в руках держать, или она тебе на шею сядет“. Я ему на Ми показал, он кивнул: „И она тоже“. Машка в это время притворялась, что телевизор смотрит и нас не слушает».

– Машина будет через полчаса, – объявила Ми. – Если мы едем на бал, то давай собираться, но вначале выпей таблетки. После них голова перестанет болеть, чувство тяжести в животе пройдет.

– Твое зелье можно водкой запивать? Можно? Тогда давай, выпью твои пилюли… Стоп! Машка, погоди. Объясни, каким образом я вчера со стариком Николаем разговаривал, если он по-русски ни черта не понимает?

Вьетнамка внимательно посмотрела Козодоеву в глаза, убедилась, что он не шутит, и объяснила:

– Хозяин, старик Николай не спорил с тобой. Ты как сел за стол, так начал на судьбу жаловаться, потом отправил его спать, а мне стал рассказывать, как ты заразился от проститутки…

– Все, дальше – не надо! – перебил ее Сергей. – Давай таблетки, и поехали на бал.

22

В новогоднюю ночь Марина веселилась, как могла: знакомилась на танцполе с интересными молодыми людьми, принимала их приглашения на медленный танец. В затемненном зале новые знакомые вели себя одинаково: вначале прижимали к себе девушку, поглаживали ее по спине и ниже, потом следовал пробный поцелуй в шею, интимный шепот на ухо: «Ты прекрасно выглядишь! Как мне тебя вызвать из кабинки на следующий танец?» Во время второго или третьего танца Марина позволяла целовать себя в губы и не обращала внимания на шаловливые ручки, исследующие в полумраке ее округлости. Знакомство с новыми кавалерами заканчивалось одинаково.

– Ты с кем пришла? – шептал на ухо кавалер.

– С мужем.

– Он ревнивый? – полушутя, полусерьезно спрашивал парень.

– Полгода назад освободился. Пришел домой, застал бывшую жену с любовником и обоих порезал. Жена выжила, мужик – нет.

После этих признаний новый знакомец больше к Марине не подходил, зато появлялся другой, и история повторялась: первый танец – объятия, второй – поцелуи, третий: «Ты с кем на бал пришла?»

В половине третьего ночи Федосеева договорилась встретиться с новым ухажером на первом этаже, около гардероба. Заметив сквозь щель в шторах, как парень вышел в фойе банкетного зала, Марина выскользнула следом, но до гардеробной стойки не дошла: услышала знакомый голос у служебного входа и юркнула в дамскую комнату. Около умывальников Федосеева остановилась, сделала вид, что поправляет прическу. Из фойе донесся голос пьяного Козодоева:

– В каком я образе? Я в наряде русского алкоголика. Не устраивает? Позови сюда директора или хозяина ресторана, я в два счета объясню, кто я такой и почему на мне маски нет.

– Сергей Владимирович! Какими судьбами! – судя по уверенному голосу, на выручку парням на входе пришел директор ресторана или его заместитель. – Рад вас видеть. Проходите наверх, сейчас мы вам столик организуем!

Дождавшись, пока голоса стихнут, Марина осторожно вышла в фойе, нашла на подоконнике у гардероба забытую кем-то карнавальную шляпку с вуалью, надела на себя.

– Ты хочешь от меня спрятаться? – игриво спросил поджидающий ее парень.

– Мужика пьяного видел? Я должна ему кучу денег. Если он заметит меня, то будет скандал.

– А-а-а, тогда ладно, – протянул молодой человек и тут же потерял к Марине всякий интерес. Объясняться с ее агрессивным кредитором ему не хотелось.

Поправляя на ходу шляпку так, чтобы в нужный момент скрыть лицо, Федосеева прошла по банкетному залу и скрылась в кабинке.

– Козодоев пьяный приехал, – сообщила она Джо.

Вьетнамец выглянул в щелку, понаблюдал за залом.

– Пожалуй, нам лучше покинуть это заведение, – решил он.

Высунув руку за штору, Джо подал знак официанту – попросил позвать метрдотеля. Главный официант, усадив Козодоева за освободившийся столик, поспешил к Джо.

– Нам надо срочно уехать, – сказал вьетнамец, – но так, чтобы наш уход остался не замеченным для гостей в зале.

Метрдотель понимающе кивнул.

– Я выключу свет на пару минут. Вы сможете выйти через буфет на кухню, а оттуда спуститься во двор.

Джо достал деньги, не пересчитывая, протянул метрдотелю. Марина без напоминаний оделась, приготовилась к выходу. Как только в зале погас свет и раздались возбужденные крики гостей, Джо взял ее за руку и уверенно вывел в подсобное помещение. Через полчаса они были на заброшенном заводе.

– Как прошел вечер? – спросил вьетнамец. – Будет что вспомнить?

– Все было классно, Джо! Ты просто волшебник.

– Я за тобой не следил, но как-то случайно выглянул за штору, а там…

– Ты ревнуешь? – насторожилась девушка.

– Глупость какая! Ревность – это ответная реакция на измену, на преданные чувства. Я сам разрешил тебе веселиться, так чем я сейчас должен быть недоволен? Тем, что ты перецеловалась со всеми мужиками в кабаке? Если тебе это понравилось, то на здоровье!

– Да ничего там такого не было, так, глупости всякие, – стала оправдываться Марина, но вьетнамец не стал слушать ее.

– Я видел, что ты здоровалась с некоторыми девушками в зале. Кто они такие? – спросил Джо.

– Я их знаю только по именам. Когда работала в СГТС, встречала в столовой и на проходной. Они работают у Лотенко. Из «Сибгазтранссервиса» я никого не видела.

– Надо полагать, эти девушки пришли на бал не с мужьями. Одна из них была с известным аферистом, специалистом по фиктивным банковским займам. Мошенник этот, как я помню, не женат. Вернее, у него есть законная супруга, но живет она в Красноярске, а он здесь, деньги на подарки зарабатывает.

Джо проводил Марину в спальню, попросил немного подождать. Сам прошел в помещение охраны и велел дежурному телохранителю дозвониться в Ханой.

«Кажется, мой друг Сергей Козодоев находится на грани нервного срыва. Как говорится в одной популярной советской комедии: „Клиент созрел!“ Пора предложить ему сделку. Пора!»

С падением «железного занавеса» российские граждане получили возможность звонить за границу в любое время, без согласования звонка с соответствующими органами. Для того чтобы сделать звонок другу, хоть в Америку, хоть в Европу, уже не надо было тащиться на междугороднюю телефонную станцию и часами ждать соединения. Достаточно было набрать определенную комбинацию цифр на домашнем телефоне, и вот она, заграница! Связь через автоматическую телефонную станцию была отвратительной, часто прерывалась, иногда на линии раздавались подозрительные щелчки. Поговаривали, что такие пощелкивания появляются при подключении к линии аппаратуры прослушивания, но такие мелочи Джо не волновали. Он звонил с телефонного номера, зарегистрированного на ликвидированное предприятие, говорить собирался на родном языке, так что если бы неизвестный противник подключился к его телефону, то ничего бы не понял. Специалистов по вьетнамскому языку в Сибири было раз-два и обчелся. Телефонный номер в Ханое принадлежал дяде-генералу. Подслушивать его разговоры на территории СРВ никто бы не рискнул. Дядя-политработник был членом ЦК компартии Вьетнама. Оперативная работа в отношении его могла проводиться только с письменного разрешения высшего руководства партии и государства.

В пятом часу утра соединение удалось. Дядя уже не спал. Он вставал еще до рассвета и с первыми лучами солнца уже приступал к работе. Не размениваясь на излишние любезности, Джо изложил ему свой план.

– Я думаю, – ответил дядя, – что в личной встрече нет необходимости. Ты уладишь все вопросы в нашем торговом представительстве в Москве. Советник по связям с Министерством обороны будет предупрежден о твоем визите.

– Спасибо, дядя! В среду я буду в Москве. Если меня спросят, ну, сам знаешь о чем…

– Скажешь, что ты решил этот вопрос со мной. Кстати, какую сумму ты собираешься пожертвовать на благо родины?

– Я думаю, что десять процентов от суммы сделки будет в самый раз.

– У тебя плохо с математикой. «Десять процентов» – такой суммы не существует в природе. Двадцать процентов есть, а десять – нет.

– Пятнадцать есть? Тогда пятнадцать, а то я сам без штанов останусь.

– Не прибедняйся! Как у тебя дела? Жениться не надумал?

– Пока нет. Присматриваюсь, может, выберу кого.

«Дядя старой закалки человек, – подумал Джо, закончив разговор. – Процент со сделки он переведет на секретные счета Министерства обороны, и они будут использованы для проведения агентурной разведки и тайных операций. Себе дядя не оставит ни доллара, ни цента. Все на благо родины, все для процветания государства!»

Джо посмотрел на замолчавшую трубку телефона и вспомнил, как дядя показал ему выдержки из доклада вьетнамской военной контрразведки.

«Американские летчики, сбитые над территорией СРВ и джунглями, контролируемыми партизанами, ведут себя по-разному. В первом случае они молчат на допросах, требуют неукоснительного соблюдения Женевской конвенции о содержании военнопленных, во втором – сами предлагают сотрудничество».

– Все дело в антураже! – объяснил дядя. – Умело созданная атмосфера страха ломает волю человека к сопротивлению. Летчик, сбитый над Ханоем, ожидает, что его будут пытать, но молчит. Тот же летчик, попавший в плен к партизанам, с легкостью выдает военные тайны. Спрашивается, почему? Да потому, что в джунглях царит атмосфера страха, беззакония, запредельной жестокости. После намеков на людоедство американские летчики ломаются. Редко кто из них может без содрогания смотреть на отрезанную голову обезьяны. Запомни, племянник! Если ты научишься создавать атмосферу страха, то ты всегда будешь на коне, а твои противники – в проигрыше.

«Для Козодоева мне ничего не надо создавать, – подумал Джо. – Вся история современной России – это ожидание неминуемой катастрофы, если не глобальной, то личной. Сейчас Сергей мечется, боится потерять огромные деньги, неожиданно оказавшиеся в его распоряжении. Если ему посоветовать юридически обоснованный способ сохранения капитала, то он согласится на сделку. Страх потерять все и превратиться в бедняка не оставит ему выбора».

Вернувшись к Марине, Джо сказал:

– Во вторник вылетаем в Москву. Мне будет нужен твой паспорт.

– Я не смогу, – робко возразила Марина. – Меня никто не отпустит посреди рабочей недели.

– Это твои проблемы, и как ты их решишь – меня не интересует. Можешь уволиться с работы, можешь взять отпуск. Во вторник утром мы вылетаем первым рейсом.

Федосеева посмотрела в глаза вьетнамцу и поняла, что придется подчиниться, даже ценой потери работы.

– Я никогда не была в Москве и никогда не летала на самолете, – призналась она.

– Серьезно? Тогда будем считать, что наша поездка – это продолжение праздника. Ты увидишь столицу России и поймешь, что Москва – это другое государство, где люди живут совсем не так, как в Сибири… Марина, ты за работу не переживай. Мы начали большую игру, и если карты лягут как надо, то я куплю тебе ресторан. Будешь сама себе хозяйкой. «Прибой» или «Солнечный» не обещаю, а твою забегаловку запросто подарю.

23

Второго января, как и договаривались, Воронов пришел в гости к Лаптевым. Дверь открыла хозяйка. Раздевшись в прихожей, Виктор потянулся к вешалке и замер, услышав возбужденный мужской голос из кухни.

– Запомни, это отрыжка сталинизма, но меня в ней не обвиняй. Я к цензуре советских времен отношения не имею. Я всегда был за свободу слова. Без свободомыслия нет развития общества!

Воронов посмотрел на Лизу. Хозяйка прижала палец к губам: «Молчи!» – и позвала за собой. В комнате Виктор шепотом спросил:

– Я ничего не путаю: у вас в гостях главный экстремист Западной Сибири, поэт и бунтарь Иван Ляхов? Во дела! Как он к вам пробрался? Андрей же всегда сторонился политики.

– Ты не поверишь, – так же шепотом ответила хозяйка. – В десять утра раздается звонок в дверь. Я еще не прибранная, в халате, послала Андрея открывать, а там – Ляхов! С бутылкой водки и банкой соленых огурцов. «Что, – говорит, – не ждали?» И проходит в квартиру как к себе домой.

– У меня бы родители дара речи лишились, если бы к нам второго января без приглашения сам Иван Ляхов в гости пришел. Сколько, говоришь, он у вас сидит, третий час? Бутылку они наверняка допили… И еще не подрались? Странненько. Похоже, Ляхов к вам не о политике диспутировать пришел.

– Представь, он вблизи совсем по-другому выглядит, не как по телевизору. На экране Ляхов похож на постаревшего Че Гевару, а сегодня он мне напомнил министра Нушрока из сказки «Королевство кривых зеркал». Взгляд у него недобрый, колючий, словно он везде измену ищет.

– Да и черт с ним, пускай ищет!

Воронов поставил на стол полбутылки спирта.

– Тебя, как я понимаю, мужчины за стол не приглашали? – продолжил он. – Наверное, и правильно. Незачем нормальной женщине разговоры пьяных мужиков о политике слушать. Но нам-то что делать? Не сидеть же в комнате и ждать, когда они наговорятся. Ляхов с собой большую банку принес? Трехлитровую? Это радует. Столько соленых огурцов они вдвоем не съедят, нам оставят. Лиза, я схожу на кухню, закуску стрельну.

– Ты что! – замахала руками хозяйка. – Не ходи никуда. Они тебя в свои разговоры втащат, и я опять буду одна сидеть, Ляхова из-за двери слушать. Он, как радио, болтает без перерыва, Андрею рот не дает открыть.

Дверь на кухню сама по себе открылась, и Виктор с Лизой услышали голос поэта-бунтаря. Он говорил безапелляционным тоном, но в то же время обращался к Лаптеву как к давнему знакомому, с которым уже не раз и не два спорил за «рюмкой чая» о политике, о росте цен, об инфляции и о бардаке в стране.

– Все это правильно, – разгоряченно объяснял Ляхов. – Все это на первый взгляд логично, но посуди сам: то, что ты говоришь, – это бред сивой кобылы, помноженный на отсутствие жизненного опыта и дилетантский подход к международной политике. Это подмена понятий и искажение здравого смысла. Не веришь? Сейчас докажу. Я согласен с твоим тезисом, что мы, Советский Союз, кормили половину мира. Развивающиеся страны Африки, Азии и Латинской Америки были у нас на содержании, практически даром получали от нас хлеб, нефть, вооружение.

Сейчас мы никого не кормим, и что, нашему народу лучше жить стало? Чем дело-то кончилось? Невиданным обнищанием населения. Скажи, вот сейчас, когда у нас в мире не осталось ни союзников, ни друзей, когда мы сами стоим с протянутой рукой и жрем то «ножки Буша», то немецкую гуманитарную помощь, когда уже нет СССР, ты лично стал лучше жить? Что толку от того, что мы перестали помогать странам социалистической ориентации, если мы не стали жить сытнее и богаче?

– Пошли! – решил Воронов.

Лиза не успела его остановить. Виктор, воспользовавшись открытой дверью, без стука вошел на кухню, поздоровался с хозяином, протянул руку Ляхову.

– Виктор.

– Мой друг и коллега, – пояснил Андрей. – В одном кабинете работаем.

– Присаживайся к столу! – пригласил Ляхов. – У нас, правда, выпить ничего не осталось, да и пить-то там было – кот наплакал!

– Могу предложить по стопочке спирта. Я, как чувствовал, с собой принес.

– Спирт какой? Буржуйский «Роял»? Я такую гадость не пью. Я, как истинный пролетарий, употребляю только водку.

– Тогда поступим так, – предложил Воронов. – Вы тут оставайтесь, а мы с Лизой в холодильнике продразверстку проведем и уйдем в комнату.

– Черт с ним! – секунду посомневавшись, сказал Ляхов. – Наливай спирта. Нам один разговор закончить надо, а на «сухую» он не очень пойдет.

Пока Лиза собирала закуску, Виктор сходил за бутылкой, разбавил спирт водой из-под крана, наполнил рюмки.

– С наступившим Новым годом! – поздравил он мужчин и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Теперь поговорим о деле? – предложил Лаптев.

– Поговорим.

Ляхов достал пачку папирос «Беломорканал», закурил.

– Как успехи в расследовании нападения на Грязева?

– Ха! Вот вы о чем, – заулыбался Лаптев. – Я сижу и голову ломаю: с какой целью ко мне пришел самый известный поэт современности? А вы, оказывается, по душу Юрия Степановича явились. Интересный поворот. Что же вас в этом деле интересует?

Ляхов не обиделся на ироничное замечание о самом известном поэте современности.

– Как я понимаю, подозреваемых в нападении нет? – спросил он. – Что же так плохо? Глубже надо копать, глубже!

– Очень ценный совет! Непременно им воспользуюсь.

– Про митинг он тебе рассказывал? В следующую субботу Грязев и Холодков выведут народ на площадь Советов, протестовать против политического терроризма. На другой день или в понедельник к тебе придет парень и напишет явку с повинной о том, что это он напал на Грязева.

– Этот молодой человек – ваш знакомый? Что мешает ему сдаться завтра? Я ради такого случая на работу выйду, послушаю, что за сказочку вы приготовили.

– Никаких сказок! Все по-честному.

– Нисколько не сомневаюсь. Но учтите: на слово я вашему знакомому верить не собираюсь. Пусть будет готов показать на местности, где именно он напал на Грязева. Если ваш парень ошибется хоть на метр, я его арестую за дачу ложных показаний и буду дальше искать настоящего преступника.

– Играем в открытую, – предложил Ляхов. – Ты согласен, что Холодков – подонок? Он тебя в ноябре 1990 года на заседании горсовета предложил из милиции уволить[11]. Я был на этом шабаше в качестве внештатного корреспондента газеты «Советская Россия». Что сказать, отвратительное зрелище! Дорвавшиеся до реальной власти депутаты решили линчевать честных милиционеров только за то, что они добросовестно выполняли свой долг.

Лаптев помрачнел.

«Вот он откуда зашел! – подумал он. – Ежу понятно, что я Холодкову тех унижений не прощу и при любом удобном случае отплачу „добром на добро“. Посмотрим, что он еще припас».

– Памятник Ленину, – словно угадав мысли Лаптева, продолжил гость. – Холодков прекрасно знает, кто инициатор этой политической провокации, но молчит! Возглавляемый им горсовет не дал политической оценки действиям Лотенко. Даже на словах Холодков не осудил попытку сноса памятника. Какой же он народный трибун после этого? Никакой. Он временщик, волею случая занявший чужое кресло. Если бы не противостояние Ельцина и Верховного Совета, мы бы давно скинули Холодкова с должности председателя и отправили его на свалку истории, в одну компанию к Керенскому и Милюкову. Но в стране бардак, и ни о каких внеочередных выборах в местные законодательные органы власти речь не идет, и неизвестно, когда они будут назначены.

– Я вас правильно понял: законным путем вы его свергнуть не можете?

– За что? Он же ни фига не делает, никаких решений не принимает. К нему придраться невозможно. Остается один путь – скомпрометировать Холодкова как политического деятеля и вынудить его подать в отставку. Следующим председателем горсовета будет наш человек. Мы его простым большинством голосов изберем.

– А как же Грязев? Его-то вы куда денете?

– Наконец-то мы подошли к существу вопроса! – повеселел Ляхов. – Грязев и Холодков – близнецы-братья. Они оба пустомели и бездельники, но за жабры их схватить невозможно. Нельзя обвинить в пьянстве того, кто в рот не берет спиртного. Мы и так вертели, и этак, но ничего не получается! И тут такой прекрасный случай – Грязев и Холодков решили народ на площадь вывести, о политическом терроризме потолковать. Много людей им собрать не удастся. На митинг придут пенсионеры, обиженные на Ельцина, да сотрудники аппарата горсовета, которые по приказу Холодкова на любое массовое мероприятие выйдут. Был бы Холодков директором завода, он бы смог своих рабочих на площадь послать, с соседних предприятий людей попросить, а так, когда у тебя в подчинении двадцать человек, шикарного митинга не получится. Человек двести по всему городу наскребут, не больше. Лозунги менять не станут, плакаты прошлогодние оставят. Вся изюминка этого мероприятия в том, что в качестве жертвы политического терроризма выступил Грязев. Человек он ума недалекого, в нападении на себя обвинит сторонников действующей власти, но поименно никого называть не будет. Пенсионеры схватят наживку, станут скандировать: «Долой олигархов, даешь достойную пенсию!» С часок помитингуют, промерзнут и разойдутся по домам. Через неделю после митинга мы через средства массовой информации объявим: «Сибиряки! Грязев вас обманул. В лоб дубинкой он получил не за свою депутатскую деятельность, а за то, что к невинной девушке приставал».

– Девушка подтвердит?

– Конечно! Все продумано до мелочей. Дело было так. Одна из сотрудниц аппарата горсовета зашла в кабинет к Грязеву. Он стал к ней приставать, целоваться полез, рукав на блузке оторвал. Девушке удалось вырваться и убежать. Дело было поздним вечером, так что потерпевшую в разорванной блузке никто не видел. В милицию она заявлять не стала, но рассказала обо всем своему жениху. Тот решил отомстить, подкараулил Грязева и шарахнул ему дубинкой в лоб.

– А на самом деле как было?

– Откуда я знаю…

Ляхов пресекся на полуслове, с восторгом посмотрел Андрею в глаза и весело засмеялся:

– От ты какой шельмец! Подловил меня на ровном месте. Не знаю я, кто на Грязева напал. Мы уже весь город перешерстили, даже с бандитами на эту тему говорили – никто ничего не знает. Я думаю, что дело было так. Сели бывшие зэки в карты играть на исполнение желания. Для прикола решили: кто проиграет, тот первого встречного прохожего дубинкой по голове огреет. Первым попался Грязев. Был бы я – мне бы досталось.

– Дубинка у «народного» мстителя сохранилась?

– Все приготовили: и дубинку, и блузку с надорванным рукавом.

– Надо будет еще парочку свидетелей найти. Первый – мужчина, друг нападавшего. Именно он посоветует мстителю пойти в милицию с повинной. Второй свидетель – девушка. После инцидента в кабинете у Грязева потерпевшая побежит к ней, расскажет о случившемся.

Андрей посидел, подумал. Ляхов молча курил папироску. В комнате засмеялась хозяйка. Словоохотливый Воронов нашел чем повеселить ее.

– С митингом полет мысли мне понятен, – сказал Лаптев. – Пенсионеры крепко обидятся на Грязева и поднимут бурю возмущения. На заседании горсовета ваши сторонники расценят митинг как политическую фальшивку и потребуют отставки Юрия Степановича. Он вынужден будет согласиться, но Холодков-то останется!

– Ничего подобного! Грязев – заместитель Холодкова, его правая рука. Вернее, не рука, а нога. Говоря аллегорично, Грязев и Холодков имеют общее тело, прочно стоящее на двух ногах. Если выбить одну ногу, колосс, какой бы он ни был могучий, не устоит. Андрей, давай не отдаляться от сути вопроса! Зачем тебе знать тонкости подковерной борьбы? Как только машина правосудия завертится, так мы тут же поменяем руководство горсовета.

– Хорошие у вас сторонники, если по приказу босса готовы в тюрьму сесть!

– Не буду врать: если бы не тюрьма, я бы к тебе не пришел. Наши юристы говорят, что на первом этапе следователь будет решать, какую меру пресечения избрать для обвиняемого. Потом могут подключиться прокурор, начальник милиции, но в самом начале решающее слово будет за тобой. Не сажай парня. Он даст показания, какие надо, в суд пойдет… Андрей, я не первый день на свете живу и прекрасно знаю, что закон как дышло: куда повернешь, там и вышло. Захочешь ты – и арестуешь парня. Скажешь: «Пусть до суда в тюрьме посидит», – и он будет сидеть. А можешь сказать так: «Нападение на Грязева с политикой не связано, так что оставлю-ка паренька под подпиской о невыезде». За что его по большому счету сажать? Черепушка у Грязева не треснула, умом он не тронулся. Подумаешь, с шишаком недельку походил! Даже синяки под глазами не проступили, и сотрясения мозгов не было. Андрей, ты в милиции человек авторитетный. Если примешь решение, то его никто оспаривать не будет.

– Иван Николаевич, объясните, зачем вам контроль над горсоветом, если там одни болтуны сидят? Я допрашивал Грязева, но он так и не смог мне толком объяснить, для чего этот горсовет вообще нужен, если в городе все вопросы решает глава администрации?

– Из «Искры»[12] возгорится пламя! – скаламбурил Ляхов. – «Красный сибиряк», наша ежедневная городская газета, является печатным органом городского Совета народных депутатов. Кто сидит в кресле председателя горсовета, тот и определяет редакционную политику. Спрашивается, почему я, Иван Ляхов, не могу достучаться до масс? Ответ: у меня маленький охват аудитории. А тут главная городская газета, сила и мощь печатного слова! Но это еще не все. Горсовет, по своему усмотрению, может размещать в газете тематические вкладки. Вот где простор для творчества! Горожанин покупает газету, чтобы узнать новости, почитать объявления и волей-неволей ознакомится с вкладышем. Через тематические вкладыши можно раскрыть глаза населению на лживость и пагубность политики властей предержащих, на казнокрадство и мздоимство, на истинное положение дел в сфере городского хозяйства. Но это еще не все. Горсовет имеет квоты на распределение жилья особо нуждающимся. От депутатов зависит, утвердят Самойлова на должность начальника УВД или его кандидатуру прокатят под каким-то надуманным предлогом. Если я не ошибаюсь, выступление Самойлова перед депутатами горсовета назначено на 15 января.

– Хотите ему палки в колеса вставить?

– Зачем? Самойлов – политически нейтральный человек. Я думаю, что с его утверждением проблем не будет.

– Кто будет новым председателем горсовета? Вы?

– Боже упаси! Я слишком одиозная личность, чтобы занимать выборный пост. Я даже не депутат горсовета, а всего лишь скромный помощник депутата Васина. Знаешь такого? Его никто не знает. Он слесарь с завода «Коммунар», прошел в горсовет по партийным спискам как представитель рабочего класса. В политике Васин – полный ноль. Сидит на сессиях, дремлет в кресле, ни по одному вопросу своего мнения не имеет, но от него большего и не требуется.

В комнате вновь засмеялась хозяйка. Ляхов демонстративно посмотрел на часы.

– Пожалуй, мне пора, – сказал он. – Вот что еще, Андрей. Единогласно проголосовав за твое увольнение из милиции, депутаты нанесли тебе незаслуженное оскорбление и прощения за это не попросили. Новое руководство горсовета исправит этот промах. В качестве компенсации за понесенные унижения тебе, как особо нуждающемуся, выделят комнату гостиничного типа. Никаких официальных бумаг для этого не надо. Депутат Васин внесет предложение, и оно будет одобрено.

– После митинга буду ждать вашего человека. Адвокат на первом этапе нам не понадобится, но пускай ваш парень будет готов к судимости за причинение побоев.

– Его не посадят?

– Штраф дадут или условно. Статья-то плевая. Одно название, а не статья.

Проводив Ляхова, Андрей заглянул в комнату.

– Как вы тут, не соскучились? Перебираемся на кухню.

– Андрей, колись, зачем он приходил? – спросил слегка захмелевший Воронов.

– Про памятник кое-что хотел уточнить, – уклонился от ответа Лаптев.

Вечером, оставшись с Лизой вдвоем, Андрей рассказал ей о предложении Ляхова.

– Я фиктивно разведусь с тобой, выпишусь из квартиры и останусь без жилья. Депутат Васин внесет предложение…

– Он ничего вносить не будет, – жестко перебила мужа Лиза. – Я не буду с тобой разводиться: ни фиктивно, никак! Ни за гостинку, ни за трехкомнатную квартиру.

– Лиза, послушай…

– Я ничего не буду слушать. Если ты еще раз скажешь про развод, то мы с тобой поссоримся.

Лаптев понял, что супруга не шутит.

«Е-мое! В кои веки жилье само идет в руки, а жена из-за каких-то предрассудков не хочет фиктивно развестись. Ну и черт с ним! Не хочет, так не надо».

– Гостинку я упускать не собираюсь. Если нам она не нужна, отдам ее Ворону. Он с родителями живет, давно о своем жилье мечтает.

Лиза подошла к мужу, обняла его, нежно поцеловала.

– Спасибо, любимый! Ты всегда понимаешь меня.

24

В субботу, когда город еще спал после новогодних праздников, к дому Ефремова подъехал грузовик с кузовом-будкой. Автомобиль, судя по надписи «техпомощь», имел какое-то отношение к обеспечению работы городского хозяйства. В пользу этой версии свидетельствовала также высокая антенна над кабиной грузовика, установленная для оперативной связи с диспетчерским пунктом. В 5 часов 20 минут водитель грузовика заглушил двигатель, запер двери кабины на ключ и перебрался в кузов.

В 5 часов 25 минут в будке автомобиля молодой вьетнамец включил аппаратуру прослушивания, стал настраиваться на сигнал подслушивающего устройства в квартире Ефремова. Второй вьетнамец, по имени Дао, подготовил магнитофоны для записи. Первый магнитофон был основным, второй – резервным. Когда на первом магнитофоне пленка подходила к концу, включался резервный магнитофон. После замены пленки в дело вновь вступало основное записывающее устройство. Пока Дао и оператор возились с аппаратурой, водитель автомобиля подбросил угля в печку-буржуйку, сел в углу на лавочку, прикрыл глаза и блаженно закемарил в тепле. Через пять минут оператор в наушниках дернулся, подкрутил ручку настройки, встревоженно посмотрел на индикатор записи и обратился к Дао:

– Ничего не пойму! Кажется, аппаратура барахлит. На линии помехи. Послушай.

Дао надел головные телефоны, поправил настройку, рассмеялся:

– Это не помехи. Это хозяин квартиры храпит. Наверное, лег неудобно или пьяный уснул. Мой отец, когда пьяный спать ложился, на всю деревню храпел, всей улице спать не давал.

– Запись будем включать?

Дао покрутил пальцем у виска, давая понять, какого он мнения о молодом коллеге.

– Джо сказал: зря пленку не тратить и записывать только разговоры. Сейчас ты что запишешь? Как он музыкально, с бульканьем храпит? Надевай наушники и контролируй обстановку в квартире. Пока голоса не раздадутся, магнитофон не включай.

В шесть утра жилец с первого этажа проснулся, пошел на кухню покурить натощак, посмотрел в окно.

«Что такое? „Техпомощь“? Водопровод сломался? Нет, если бы трубы прорвало, то приехала бы бригада из „Горводоканала“, а эти-то кто такие, что им тут надо? Антенна какая здоровая на кабине стоит. Наверное, сообщения о поломках по рации принимать».

Мужчина сделал ладошку козырьком, всмотрелся в окно, заметил дым из трубы над кузовом.

«Видать, надолго приехали, если печку топят».

В комнате заплакал ребенок. Мужчина пошел его успокаивать. Весь оставшийся день он периодически посматривал в окно, но к кому или для чего приехала «Техпомощь», так и не понял.

В два часа дня Оксана Козодоева пришла к Ефремову в гости. Услышав голоса, молодой вьетнамец включил магнитофон.

Для торжественного застолья Ефремов накрыл стол в комнате. Оксана, поморщив носик, осмотрела угощенье, велела разобрать сумку с продуктами.

– Интересно, о чем они говорят? – задал риторический вопрос оператор-вьетнамец, ни слова не понимавший по-русски.

Ему никто не ответил. Дао был занят аппаратурой, водитель спал.

– Шампанского? – предложил Ефремов гостье.

– Поставь бутылку в холодильник, а мы пока поговорим о деле. Нам спешить некуда. Рассказывай, что ты приготовил для моего братца.

Ефремов, не вдаваясь в детали, изложил свой план. Оксана призадумалась.

– Как-то хлипко все, неправдоподобно, – усомнилась она. – Ты думаешь, прокурор поверит в ограбление? Сергей – состоятельный человек, а тут – какой-то уличный грабеж.

– Все упрется в вещественные доказательства. Если у Сергея изымут вещь, которую подробно опишет потерпевшая, ему не выкрутиться.

– Потерпевшая надежная, задний ход не даст?

– Она ненавидит твоего брата. Но это еще не все. Я поставлю ее в безвыходное положение – у нее не будет выбора.

– Если не секрет, кто она такая?

– Наркоманка, проститутка, воровка, во всех смыслах падшая женщина. Зовут Кайгородова Елена. Ровесница твоего брата.

– Кайгородова, Кайгородова… – задумчиво проговорила Оксана. – Эта не та девчонка, за которой мой брат десять лет назад ухлестывал? Что-то у меня ее имя на слуху. Кажется, там была история с каким-то погибшим приятелем Сергея?

– Твой брат убил его. Сбросил с двенадцатого этажа.

– Серега может. Он бы нас с матерью убил, лишь бы себе все заграбастать… Знаешь, что меня смущает в твоем плане? Предмет, который Сергей отберет у Кайгородовой, и место, где этот предмет изымут. На мой взгляд, кулон или что-то в этом роде не подходит.

Ефремов сел напротив гостьи, отстучал пальцами дробь по крышке стола.

– Представь, три года назад ты идешь поздним вечером домой. Не в коттедж за городом, а в обычную квартиру в пятиэтажке. Навстречу тебе в темном переулке выходит мужик с ножом. Что он у тебя мог отобрать?

– Шапку, дубленку, сумочку, серьги, цепочку с подвеской…

– О, сумочку! – обрадовался Ефремов. – Что ты в ней хранишь?

– Возьми в коридоре да посмотри.

Игорь принес сумочку в комнату, вытряхнул ее содержимое на диван. Перебрал женские мелочи, остановился на пудренице.

– Не зря говорят: «Один ум хорошо, а два – лучше!» Сумочка – это самое то! Вот эта штука – пудреница? Я думал, что сейчас ими уже не пользуются.

– Пудрой никто не пользуется, но внутри ее есть зеркальце. Удобно. Пудреница много места не занимает, зато в любом месте можно открыть ее, привести прическу в порядок, губы подкрасить.

– Отлично! – обрадовался Ефремов. – Твой брат отберет у Кайгородовой сумочку. Все предметы из нее выбросит, а себе, на память об ограблении, оставит вот эту пудреницу. С внутренней стороны ее, на зеркале, эксперты-криминалисты обнаружат отпечаток пальца потерпевшей. Отпечаток пальца – это приговор твоему брату. Еще никто на свете не открутился от доказательств, связанных с отпечатками пальцев.

– А Сергей? Его же отпечатки пальцев тоже должны остаться?

– Свои отпечатки пальцев снаружи пудреницы он сотрет, а ее отпечаток не заметит. След пальца Кайгородовой будет небольшой, неприметный. – Ефремов открыл пудреницу, прикинул, где будет обнаружен отпечаток пальца. – Он будет вот здесь, на внутренней стороне крышки, около зеркальца. Теперь давай подумаем, где твой брат мог хранить дорогие ему раритеты, добытые преступным путем.

– Дома, где же еще. У меня, кстати, ключи от квартиры остались.

– С квартирой был бы идеальный вариант, но там постоянно какой-то вьетнамец сидит, хозяйское барахло охраняет. Девчонка-вьетнамка, которая у Сергея живет, каждый день на рынок и в магазины выезжает, а этот старый хрыч носа на улицу не показывает.

– Как ты думаешь, мой брат спит с этой вьетнамкой?

– Я со свечкой у его кровати не стоял, но думаю, что спит. Я видел эту девушку. Она на вьетнамку не похожа. Полукровка какая-то. Симпатичная, стройная…

– Игорь, – перебила Оксана, – я просто так, мимоходом спросила, а ты уже начал все по полочкам раскладывать. Спит мой брат с ней, и черт с ним! Ты лучше подумай, как можно этого старика из квартиры выманить. А в самой квартире… Когда Сергей был подростком, он прятал сигареты за выдвижным ящиком шкафа в нашей комнате. Если он мебель не поменял, то пудреницу можно там обнаружить.

– Шампанского? – вновь предложил Игорь.

– Давай.

Под окнами Ефремова, в кузове грузовика, оператор-вьетнамец достал сигарету, прикурил.

Игорь принес бутылку, скрутил проволочку, подвинул пальцем пробку вперед. Оксана сдвинула бокалы.

– Ну что, за Новый год? – спросил Игорь. – За встречу, за удачу?

– Стреляй, только меня не облей.

Ефремов направил горлышко бутылки в угол, надавил пальцем на пробку. С характерным хлопком пробка вылетела из бутылки, срикошетила от потолка и попала в прослушивающий прибор на шкафу. Удар пришелся точно в микрофон. От сотрясения микросхема в приборе лопнула, и он вышел из строя.

Оператор в кузове автомобиля схватился за наушники и завопил: «А-а-а!» Сигарета выпала у него изо рта, попала на брюки.

– Что с тобой? – воскликнули одновременно водитель и Дао.

– Такое ощущение, что у меня голова взорвалась, – объяснил оператор. – Прямо по ушам как жахнет, так огненные зайчики перед глазами побежали. У них в квартире что-то случилось: или граната взорвалась, или этот мужик свою гостью застрелил.

– Да ты что?! – поразился Дао. – Только этого нам не хватало.

Аккуратно отодвинув занавеску на окошке кузова, вьетнамец осмотрел окна Ефремова, но ничего подозрительного не заметил. Во всяком случае, стекла были целы, значит, взрыва внутри помещения не было.

– А-а! – снова воскликнул оператор.

– А теперь-то что? – зарычал Дао.

– Штаны сигаретой насквозь прожег… Дао, или я слуха лишился, или прибор из строя вышел. В квартире тишина, ни единого звука.

– Дай сюда!

Дао отобрал наушники, приставил к уху, покрутил ручки настройки, с досады выругался и поставил на запись второй магнитофон, резервный.

– Посмотрим, что там произошло. – Он открутил пленку на основном магнитофоне немного назад, включил воспроизведение. Раздался хлопок, щелчок, и связь оборвалась.

– Судя по звукам, мужик открыл шампанское, пробка попала в прибор и разбила его, – сделал вывод Дао.

– Что будем делать? – спросил оператор. – Поедем, доложим Джо?

– Ни в коем случае! Вдруг прибор заработает, а нас на месте нет? Будем до утра сидеть. Батарейка в приборе на сутки рассчитана, так что до этого срока мы с места не двинемся.

Дао еще раз вслушался в тишину наушников, хмыкнул, перевел запись с прослушивающего прибора на громкую связь.

– Доставай карты. Я хочу за прошлый раз отыграться.

Зимний день быстро подошел к концу. Наступила ночь. На улице повалил густой снег. Один за другим погасли огни в окнах домов. Всякое движение на улице прекратилось. Вьетнамцы распределили дежурство и легли спать на лавках, оставив бодрствовать оператора. От нечего делать тот взглянул на окна Ефремова. Света в квартире не было.

«Поди, тоже спят», – подумал оператор и стал про себя напевать песенку о смелом воине, идущем на битву с драконом.

Но гость из Азии ошибался. Этой ночью ни Ефремов, ни Оксана не сомкнули глаз.

Часов около четырех утра Оксана встала с дивана, подошла к столу, в свете уличных фонарей нашла сигареты, закурила.

«Может, на этом все? – подумал Ефремов. – Три раза за ночь – это перебор. Даже со свежей девушкой, хорошенькой, сексуальной, три раза подряд – это уже ни к чему, это ни удовольствия, ни чувства удовлетворения не приносит».

Алый огонек сигареты у окна разгорелся, прочертил плавную линию к пепельнице на столе и вновь вернулся к окну.

– Котик, ты не устал? – спросила Оксана. – Что-то ты неровно дышишь. Сердечко не пошаливает?

– Я в порядке, – заверил Игорь.

А про себя подумал:

«Если она захочет в четвертый раз, то я умру. Она уже выжала меня, как лимон, и все никак не может угомониться. Если Оксана начнет меня снова поглаживать, я предложу пойти попить чай на кухню, заболтаю ее, заговорю, а там и утро наступит. Боже мой, я никогда так не ждал утра, как сегодня! Солнце, спаси меня, не дай опозориться! Я же не могу сказать ей: „Все, Оксана, давай спать!“ Как только я откажусь полюбить ее в четвертый раз, она высмеет меня, скажет: „Какой ты мне жених, если в постели слабоват?“ Солнце, поторопись! Не дай помереть в расцвете сил».

– Представь, – сказала девушка, – моя мамаша говорит: «Если хочешь выйти замуж – брось курить!»

– Очень дельный совет.

Ефремов обрадовался началу разговора и готов был продолжить его на любую тему: хоть о вреде курения, хоть о международном положении или разведении кроликов в подсобном хозяйстве.

– Курить вредно? Кто бы советы давал! – презрительно хмыкнула Оксана. – Завела любовника – будь осторожнее, а она?

Передразнивая мать, девушка процитировала строчки из открытки Риммы Козодоевой:

– «Мы с тобой как разведенные мосты. Сейчас порознь, но скоро соединимся». Ага, соединились! Он – в гробу, она – в дураках, папа – в коме. Класс! Слов нет, как все здорово получилось.

Девушка затушила сигарету, села рядом с Игорем.

– Надо отдать должное твоей выдержке. Ты до сих пор не спросил, какой у меня план насчет СГТС. – Оксана провела пальчиком по губам Ефремова, чмокнула воздух губами, изображая поцелуй. – Котик, скажи, это я тебе так понравилась, что ты забыл о сокровищах?

– Вознаграждение от меня никуда не убежит, а ты домой вернешься.

– Как романтично! Ты меня тронул. Если мы закончили с любовью, то приступим к моему плану. Ни брат, ни мама не смогут быстро продать фирму. Срок у них – до лета, а дело ни идет, ни телится. Мать пока в продаже не участвует, а брат не может найти покупателя, который бы дал подходящую цену. Он не хочет упустить ни одного цента, ни одного рубля, вот и не может ни с кем договориться. А я – могу. У моей мамы нет потенциального покупателя. У меня – есть. Он хоть завтра купит СГТС за 70 процентов стоимости.

– Не слишком ли дешево? – удивился Ефремов.

– Дешево? Ты взялся мои деньги считать?

Оксана ловко запрыгнула Игорю на грудь и стала в шутку душить его.

– Признавайся, сволочь, какое тебе дело до моих денег?

Игорь без труда убрал руки девушки.

– У супругов имущество совместное, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты семейные деньги на ветер пускала.

– Котик, если ты такой жадный, то тебе надо на моей маме жениться. Она акционер СГТС, а я – никто. Только вот какая проблема: мама замужем, муж живой, и покупателей на фирму у мамы нет. И у меня бы не было, да случай помог.

– Оксана, пойдем попьем чаю, а то в горле пересохло.

– Пошли, – охотно согласилась девушка.

Она накинула на обнаженное тело рубашку Ефремова и первая вышла из комнаты. Игорь нашел под столом трусы, попробовал в темноте отыскать футболку, но не смог. Вечером раздевание было настолько бурным и быстротечным, что вещи Ефремова и Оксаны оказались разбросанными по всей квартире.

– Слушай мой план, – прихлебывая чай, сказала Оксана. – Семьдесят процентов от реальной стоимости СГТС – это примерно 650 тысяч. Скинь еще 50 тысяч на непредвиденные расходы, на улаживание конфликтных ситуаций и взятки нужным людям. Остается 600 тысяч, сумма вполне приличная для начала новой жизни в любой точке земного шара. План у моей мамы такой: ты ликвидируешь брата…

– Но, но! – осек ее Ефремов. – Что значит «ликвидируешь»?

– Не придирайся к словам. Я не так выразилась. Не ликвидируешь, конечно, а временно устранишь его, нейтрализуешь. Слушай дальше. Брат в тюрьме, директора фирмы нет. Назначить его сможет только мама, так как третий акционер, мой отец, в коме. Теперь посмотри на меня.

Игорь повиновался. В карих глазах Оксаны плясали озорные чертики. Девушке было весело, она предвкушала, какой эффект произведут ее слова.

– Дальше у мамы плана нет! Никакого. Даже самого дурацкого. Она вбила себе в голову, что если посадит Сергея, то фирма останется у нее. Не тут-то было! Летом «Газпром» подгребет все под себя, а нам, в качестве утешительного приза, оставит процентов десять стоимости. Если оставит, а не посадит нас всех за уклонение от налогов или еще за что-нибудь. Вот так-то, любимый мой жених! Но ты не горюй. План есть у меня. Я надавлю на мать, и она назначит директором СГТС тебя.

– Меня?! – поразился Ефремов.

– Тебя, котик, тебя. Ты уволишься из милиции и станешь директором нашего семейного предприятия. Дальше дело будет так. Я назначу тебе годовое вознаграждение в сумме 50 тысяч долларов США. Мама, как единственный действующий акционер, может по своему усмотрению устанавливать зарплату любым работникам фирмы, в том числе директору, так что о своем вознаграждении можешь не беспокоиться. В тот же день, когда ты возглавишь «Сибгазтранссервис», я зарегистрирую на свое имя новую фирму и назову ее, например, «Лютики». Ты по лекалам отца перебросишь все активы СГТС на эту фирму, а я ее тут же продам за 70 процентов стоимости. Суть: твои 50 тысяч ты получишь, как только деньги, вернее, активы, двинутся из фирмы в фирму. Ты в пролете никак не останешься. Тебя никто не кинет в последний момент, так как ты фактически выйдешь из дела в самом начале, как только поставишь подпись о передаче активов. Ты все понял, котик? Ты становишься директором, ставишь где надо подписи, я оплачиваю твои услуги, и мы разбегаемся кто куда.

– Вопрос первый: зачем тебе нужен я? Ты же можешь поставить директором любого человека.

– В первые дни после смены директора наступят трудные времена. Много-много кто захочет сунуть нос в дела фирмы. Ты всех отошьешь. С тобой ни менты, ни бандиты связываться не будут. В первые месяцы после увольнения ты будешь считаться среди ментов своим человеком, временно отошедшим от дел. На директорском посту мне нужен именно такой человек: суровый, неприступный, имеющий за спиной поддержку городского УВД. Еще момент, не менее важный. Ты ни фига не смыслишь в современной экономике и не сможешь начать свою игру. Сделать что-то поперек моей воли ни у кого не получится, но соблазн хапнуть больше, чем предлагают, всегда есть. У тебя его не будет. Ты не знаешь, за какие рычаги надо дергать, чтобы трактор поехал.

– Вопрос второй: почему пятьдесят тысяч, а не шестьдесят, как я предлагал твоей матери?

– Котик, алчность – это порок. С тебя и пятидесяти тысяч хватит.

– Вопрос третий, самый важный: ты после продажи СГТС за меня замуж пойдешь?

– Нет, конечно. Я замуж ни за кого не собираюсь. Я хочу пожить в свое удовольствие, а уж потом, лет после тридцати, остепениться и обзавестись семьей. Еще вопросы есть? Если нет, то давай завтракать. Я за ночь проголодалась так, что в животе урчит.

За завтраком Игорь спросил:

– Мы еще встретимся?

– Где, в кровати? Отчего бы нет. Только не здесь, не у тебя. Если захочешь, я сниму гостиницу на ночь, там и повеселимся. Но вначале, вначале дело! Секс сексом, а брата из вида не упускай. Чем быстрее он сядет, тем быстрее мы будем при деньгах.

– Это не от меня зависит. Как только Кайгородова станет адекватной, так тут же начнем.

– Обалдеть! Скажи кому – не поверят. Куш в шестьсот тысяч баксов зависит от какой-то наркоманки. Приводи ее в себя, проработай вопрос с квартирой брата. И давай действовать! У меня руки чешутся дорогому Сереже нос утереть и вьетнамку его на улицу выставить. Как только ты брата посадишь, так я эту стерву тут же из квартиры выселю.

Уходя, Оксана трогательно чмокнула Игоря в щеку и, глядя ему в глаза, сказала:

– Милый, я позвоню в понедельник, и ты мне ответишь, готов ты стать богатым человеком или нет. Если ты согласен уволиться из милиции и действовать по моим указаниям, то скажешь «да». Если тебя терзают сомнения, то «нет». Третьего варианта ответа не предусмотрено. Или «да», или «нет». Если ты говоришь «да», то я начинаю переговоры с покупателем, если «нет», то поищу другого директора, а тебе заплачу за брата десять тысяч, как договаривались в самом начале.

Оксана еще раз поцеловала Ефремова и выпорхнула за дверь.

25

Ночь с 5 на 6 января Ханойский Джо встретил в самолете. Прикрыв глаза, он размышлял о предстоящем разговоре с представителем Министерства обороны СРВ, о подслушанном разговоре в квартире Ефремова и обо всем на свете понемногу. В самолете ему было трудно сосредоточиться на чем-то одном.

«Жаль, конечно, что запись оборвалась в самом начале. Но и того фрагмента, который удалось записать, вполне достаточно, чтобы сделать определенные выводы. Первый, и самый главный: мать, сестра и Ефремов сговорились сфальсифицировать против Сергея Козодоева уголовное дело и временно вывести его из игры. Пока Сергей будет в тюрьме, они постараются продать СГТС. Что же, мне их план нравится».

Перед отъездом, изучив результаты прослушивания, Джо вызвал своих помощников.

– Дао! Свяжись с Ми и передай, что у старика Николая тяжело заболел отец. Если его состояние станет критическим, то Николаю придется вылететь во Вьетнам, попрощаться с родителем. Во время отъезда Николая все обязанности по охране квартиры возьмет на себя Ми. Чанг! Мое указание сиделкам: Владимир Козодоев ни при каких обстоятельствах не должен прийти в себя. Ты меня понял? Умереть он может, выжить – нет. Сними квартиру напротив дома Козодоева и установи за его подъездом и двором круглосуточное наблюдение.

Уловив движение в проходе, Джо открыл глаза. Между рядами кресел стюардесса толкала тележку с напитками и печеньем. На самом видном месте стояли баночное пиво и коньяк в сувенирных бутылочках.

«Россия стремительно превращается в одну грандиозную барахолку. Торгуют все, всем, везде. Даже в самолете».

Показав стюардессе, что ничего покупать не будет, Джо вновь закрыл глаза, улыбнулся, вспомнив, как проходил паспортный контроль в аэропорту. Милиционер, строго взглянув на Джо, взял в руки его паспорт, сверил лицо пассажира с фотографией, сделал какую-то отметку в журнале и вернул документ. Паспорт был настоящий, выданный во Вьетнаме, с отметкой о разрешении проживать в России. Владельцем его был Дао, а путешествовал с ним Ханойский Джо.

«Мы для русских все на одно лицо, а уж на фотографии так вообще – копия друг друга».

На соседнем сиденье порывисто вздохнула во сне Марина.

«Что меня тянет к этой девушке? Загадочная русская душа или ее броская европейская внешность? Ни то и ни другое. Загадочной русской души нет. Есть необъяснимая русская дурь, непонятная для иностранцев. После крушения социализма русские мгновенно впитали идеалы и ценности западного образа жизни, и если так будет продолжаться, то их следующее поколение не будет отличаться по своему менталитету от американцев или французов… К черту французов! Вернемся к Марине. Она, конечно, девушка симпатичная, но знавал я женщин более красивых и сексуальных, чем она… О, понял! Если не врать самому себе, то меня влечет возможность покрасоваться перед ней, побыть принцем на белом коне. „Хочешь на бал-маскарад, где соберутся одни богатеи? Поехали! Без меня тебя в „Прибой“ в новогоднюю ночь на порог не пустят, а со мной ты будешь сидеть в отдельной кабинке, обслуживаться самым расторопным официантом, есть отборные блюда и пить самые изысканные напитки“. Славно было в новогоднюю ночь! Но это еще не все. Я еще много чего для Марины припас… Жениться на ней, что ли? Марина – женщина крепкая, родит здоровых детишек. Мальчики будут умные, как я, а девочки – красавицы. Девушки европейско-азиатских кровей всегда красивые».

Самолет прибывал в Москву с шестичасовым опозданием. Перед вылетом в Сибири началась пурга, и пассажирам пришлось ждать, пока небо прояснится.

«Вместо шести вечера мы приземлимся около полуночи, – прикинул Джо. – Придется снять номер в первой попавшейся гостинице. Ночью я в торговое представительство обращаться не буду».

У выхода из аэропорта за пассажирами охотились частники. Они наперебой предлагали свои услуги, обещая довезти в любую точку Москвы. Хмурые и мрачные таксисты поджидали пассажиров на стоянке. Расценки у них были гораздо выше, зато таксисты гарантировали знание города. Джо выбрал такси. Еще до приземления он вспомнил уютную гостиницу недалеко от центра и велел отвезти туда. В вестибюле гостиницы вьетнамец взял паспорт Марины, подошел к стойке администратора. Минут через десять он вернулся с ключом от номера.

– Я снял номер на твое имя, – пояснил Джо. – Номер одноместный, но на две ночи он нас вполне устроит.

Марина была в гостинице в первый раз. Раздевшись, она обошла комнату, заглянула в санузел.

– Как здесь все примитивно! – удивилась она. – Телевизор допотопный, полотенца бэушные, ковролин вышарканный.

Утром Марина и Джо позавтракали в буфете, и вьетнамец уехал по делам, оставив девушку одну. До обеда Марина просидела у окна, рассматривая москвичей, посмотрела телевизор, полистала оставленный прежними жильцами журнал. Телефон на тумбочке зазвонил около часа дня. Марина посмотрела на дребезжащий аппарат, раздумывая, брать или не брать трубку. «Вдруг это Джо? Надо ответить».

– Алло?

– Слышь, крыса, тебя кто на нашу территорию пустил? – спросила незнакомая женщина. Судя по голосу с хрипотцой, она была не молода и много курила. – Тебя кто крышует?

– Муж, – спокойно ответила Федосеева. – Я с мужем приехала. Если есть какие-то вопросы, то обращайтесь к нему.

– Муж? Что за фигня, ничего не пойму. Ты не клади трубку, мы сейчас мигом справки наведем.

Женщина, не прикрывая ладонью микрофон, обратилась к кому-то рядом:

– Она говорит, что с мужем приехала… Не русский, узкоглазый, в финской дубленке? Ты, морда протокольная, почему сразу не могла сказать, что она с иностранцем приехала? Я ей предъяву накатила, а оказывается, не по теме. Дай сюда список жильцов. Как ее зовут?

Разобравшись в ситуации, женщина на том конце провода вернулась к Федосеевой.

– Марина, тут накладочка вышла, с кем не бывает! Мариночка, а вы почему с мужем двухместный номер не взяли? Экономите?

– Все вопросы к мужу.

– Да ладно, что ты как не родная! Марина, он тебе настоящий муж? А кто по национальности? Вьетнамец? Не хило. Приезжали тут как-то ребята с Вьетнама, хороший заказ сделали. Марина, ты не обиделась? Послушай, солнышко, вы не хотите развлечься? Мы к вам девочку пошлем, она универсалка, и тебя удовлетворит, и мужа. Ты же не ревнивая? Современная женщина не может быть ревнивой. Что, девочку не надо? Марина, у вас с мужем должны остаться самые приятные воспоминания о Москве. Лесби-шоу не желаете посмотреть? Откровенные сцены, девушки – высший класс! Во всей Москве таких красавиц не найти. Ты, Марина, не спеши с ответом, с мужем посоветуйся, а я вечерком перезвоню. Чао, дорогая!

Джо вернулся около четырех часов дня.

– Соскучилась, проголодалась? Поехали обедать… Стоп! У тебя чего такое загадочное лицо?

– Сутенерша звонила. Спрашивала, не хочешь ли ты лесби-шоу посмотреть.

– Ха! Нашла чем подивить. Лесби-шоу. Приедут две замызганные иногородние чувихи и будут целоваться да раздевать друг друга. Отстой! То ли дело раньше было. Помнится, году так в 1986-м попал я на подпольное представление. Представь: полутемный зал, ярко освещенная сцена. На ней мужчина и женщина совершают половой акт. Билеты на это шоу стоили как импортный магнитофон, но достать их было невозможно – только для своих, проверенных. Сейчас бы я на эту пошлятину смотреть не стал, а тогда аж дух захватывало.

На крыльце гостиницы Джо сказал:

– Прикинь, вчера я заплатил отдельно за номер и отдельно за себя. Сегодня заступила новая смена, и деньги снова потребовали. Беспредел какой-то! И требуют-то доллары, а не рубли. Двадцать баксов за беспрепятственное посещение своего номера в любое время дня и ночи. Деньги требуют за мое пребывание с тобой в номере, который полностью оплачен.

До ресторана Марина и Джо прогулялись пешком. Вьетнамец выступал в роли экскурсовода. О каждом примечательном здании он мог рассказать забавную историю, скорее всего выдуманную или почерпнутую в источнике, не заслуживающем доверия, но Марине все, что рассказывал Джо, было интересно, все в новинку. Она была очарована огромным красивым городом, который до этого видела только по телевизору.

За обедом они распили бутылку красного сухого вина, повеселели. Обратно возвращались в сумерках. Джо еще днем присмотрел валютный магазин и решил напоследок поразить Марину – купить ей что-нибудь эксклюзивное, сапоги «Саламандра», например. «Выбирай любые. На ценник не смотри. У меня денег на все хватит».

Чтобы сократить путь до магазина, Джо пошел напрямик, через дворы, но не учел, что Москва 1993 года была совсем не такой, как во времена его студенчества. На заре капитализма в каждом дворе столицы России была своя банда, беззастенчиво грабившая прохожих.

– Стоять! – раздался грубый окрик из темноты.

От ближайшего подъезда к Марине и Джо подбежали трое парней, преградили путь к проспекту. В руках у одного из них был нож с длинным лезвием. Парень не думал скрывать оружие. Напротив, он держал нож лезвием вперед, как бы демонстрируя решимость в любой миг пустить его в ход.

«Все, мамочка, приехали, – с замиранием сердца подумала Федосеева. – Если рыпнемся – обоих прирежут».

– Слышь, ты, узкоглазый, – сказал один из парней, – у нас новые обычаи. Кто ходит по этому двору, тот нам дань платит. Ты…

Дальше он ничего сказать не успел. Молниеносным движением Джо ударил его кулаком в горло, развернулся и каблуком ботинка разнес человеку с ножом коленную чашечку. Третий грабитель опешил, не сразу сообразил, что ему лучше убежать, а не ждать, когда вьетнамец изуродует и его.

– Ты, это… ты не так понял…

Парень попятился, встал в оборонительную стойку, сжал кулаки.

– Говорила мне мама: не ходи в Москве по подворотням, – пробормотал Джо. – Смотри!

Вьетнамец вытянул левую руку в сторону, щелкнул пальцами. Грабитель машинально посмотрел, куда показывает незнакомец, отвлекся и пропустил удар ногой в висок.

– Уходим! – скомандовал Джо, схватил Марину за руку и быстро вывел на проспект. – Как интересно стало жить в этом городе! – весело сказал он, оказавшись в толпе москвичей. – Во времена моей молодости меня узкоглазым никто не называл и налог за перемещение по дворам не требовал. Марина, прекрати дрожать! Успокойся. Сделай глубокий вдох и медленно выдохни. Запомни: ничего не случилось. Мы просто гуляем, наслаждаемся зимней Москвой.

– Ты никого не убил? – спросила перепуганная Федосеева.

– Хочешь вернуться, первую помощь оказать? Не думаю, что оценят.

Джо, дав приличный круг по городу, повернул к гостинице.

– Марина, забудь об этой стычке. Ничего не было. Ты приехала в Москву, сидела в номере, потом прогулялась по городу, в подворотни не заходила, грабителей не видела. Меня вообще в Москве не было. В самолете с тобой летел какой-то проходимец, который украл паспорт у Дао. Сам Дао из Сибири не выезжал, это могут подтвердить свидетели. И потом, помяни мое слово, никто не пойдет в милицию заявление писать. Тот фраер, которому я ногу сломал, в больнице скажет, что сам упал. Такова нынче жизнь: получил по рылу – сам виноват.

В номере Джо с порога велел девушке раздеваться.

– Дай я в душ зайду, – попросила Марина, но он и слушать не захотел.

Скинув с себя одежду, Джо повалил девушку на кровать и слился с ней. Марине было не до секса. Она покорно лежала, закрыв глаза. «Вот так поездочка! – раз за разом думала Федосеева. – Вот так город Москва! То проститутки, то сутенерши, то бандиты в подворотне. Ей-богу, у нас в Сибири спокойнее и надежнее».

Насытившись любовью, Джо откинулся на спину, расслабился.

– Все, адреналин вышел! – с удовлетворением сказал он. – Кровь остыла. Самое время закурить.

Вьетнамец поднялся, нашел сигариллы, сел напротив Марины, чиркнул спичкой.

– После смертельной опасности единственное желание – полюбить женщину, остудить кипящую кровь. Со мной такое уже было в Камбодже. Наша колонна попала под обстрел «красных кхмеров». Меня ранило в руку. Вот тут видишь шрам? Это тогда зацепило. Командир бригады, когда узнал, что меня ранило, пришел в ужас. Представь, мой дядя – высокопоставленный политработник, член ЦК компартии Вьетнама. Я тебе не говорил, что мой дядя – генерал? Он был против, чтобы я в боевых действиях участвовал, но мне, по молодости, было на все плевать, вот я и напросился на войну с полпотовцами. Короче, привезли меня в полевой госпиталь, а там – медсестры! Я, не дожидаясь первичного осмотра, затащил первую попавшуюся сестричку в пустую палатку. Она визжит, брыкается. Я – весь в грязи, бинт слетел, с руки кровь капает. Начальник госпиталя прибежал, заглянул в палатку и как скомандует: «Рядовая! Отставить сопротивление! Лейтенант, даю тебе пять минут, и бегом на обработку раны, пока инфекцию не занесли». Классно было в Камбодже, есть что вспомнить.

– Скорее бы домой, – вздохнула Марина.

– Успеешь. Самолет у нас завтра после обеда. Сдадим номер, съездим в другую часть города, я куплю тебе подарок на память о Москве. Немецкие фирменные сапоги хочешь? Дома скажешь, что в столице за копейки купила.

– Какая Москва? Я родителям сказала, что в Новосибирск с подругой поехала. Они меня и так черт знает за кого в последнее время считают, а уж после Москвы так совсем разговаривать перестанут.

– Потерпи немного. Все идет как надо. Когда закончу дело, я тебе отдельную квартиру куплю. Будет где с мужчинами встречаться.

26

В субботу Джо встретился с Сергеем Козодоевым.

– Мастер, пойми меня правильно. Ничего личного, никаких намеков на лапотную Русь, но правда есть правда. Вы, русские, со времен Петра I благоговеете перед всем иностранным, особенно западным. Все, что пришло к вам из-за границы, – шик-модерн, все отечественное – отстой, совок, прошлый век. В начале недели я встретился с дядей в Москве. Зашли мы в магазин. На прилавке лежит огромная рыбина. На ценнике написано «Осетр. США». Помилуйте, что за страна происхождения? Откуда осетру взяться в Северной Америке? Всех осетров ловят в бассейне Каспийского моря, то есть они или русские, или иранские. Но нет! Продавцы знают, что если к русскому осетру прицепить ценник с магическими буквами «США», то товар гарантированно раскупят.

– Джо, – мрачно сказал Сергей, – я надеюсь, ты не собираешься прочитать мне лекцию о русском менталитете и реформах царя Петра? Я еще помню школьный курс истории: окно в Европу и все такое.

– Прости, увлекся! Так вот, о дяде. Я не рассказывал о нем? О, это влиятельный человек, член ЦК компартии Вьетнама, генерал. В Москву он прилетел по приглашению посла. Какие дела были у дяди в России, я не знаю, но кое-что мне удалось разведать. Летом этого года «Газпром» поглотит всех независимых игроков на газовом рынке Сибири. Твою компанию они собираются купить за символическую цену.

– Предположим, что так. Тебе-то какое дело?

– Я могу помочь продать СГТС за хорошие деньги.

– Продать и я могу. Все дело в цене и сроках.

– Восемьдесят пять процентов от общей стоимости активов тебя устроит? Срок – месяц. Деньги – наличными.

– Чего, чего? – поразился Сергей. – Ты представляешь, сколько стоит «Сибгазтранссервис»? Как ты обналичишь такую сумму? Это невозможно.

– Для тебя невозможно, а для новой фирмы – запросто. Я же неспроста начал разговор с ремарки о преклонении русских перед всем иностранным. Новая фирма должна иметь международную форму собственности, тогда никто не посмеет ее тронуть. Любое покушение на собственность фирмы с участием иностранного капитала чревато скандалом на уровне межгосударственных отношений. На это никто не пойдет. Я предлагаю учредить советско-вьетнамскую… тьфу, прости господи, чушь несу! До сих пор не перестроился вместо слова «советское» говорить «российское». Так вот, мы учредим российско-вьетнамскую фирму с формой собственности, соответствующей российскому акционерному обществу закрытого типа. Акционеров будет два: ты и гражданин Вьетнама. Доли в фирме распределим так: тебе девяносто пять процентов, второму акционеру – пять.

– Много, – не задумываясь, возразил Козодоев. – Второму участнику хватит и половины процента. Даже четверти. Четверть процента – приличные деньги за номинальное участие.

– С суммой меньше процента не получится, – мягко возразил Джо. – Дело тут вот в чем. Чтобы вновь образованную фирму не воспринимали как структуру, созданную для мошенничества, она должна быть зарегистрирована за границей. Вспомни: все заграничное – надежно, защищено международным правом и неподкупными судами. Я поговорил в нашем торговом представительстве. Они советуют зарегистрировать фирму в Ханое. По вьетнамским законам доля участника в уставном капитале фирмы не может быть меньше процента.

– Джо, то, что ты предлагаешь, – это вариация дела, начатого моим отцом. Единственное изменение – это оболочка новой фирмы. Если…

– Какой ты нетерпеливый, мастер! – перебил вьетнамец. – Дай мне двадцать минут времени – я расскажу тебе весь план, и ты оценишь его реалистичность и простоту.

– Валяй, – небрежно разрешил Сергей.

Идея с созданием совместной российско-вьетнамской фирмы Козодоеву понравилась, но он решил не высказывать заинтересованность раньше времени.

«Посмотрим, что этот узкоглазый придумал. Если дело стоящее, я вкуплюсь, если нет, то пообещаю подумать, а потом откажусь от сделки под благовидным предлогом. Ссориться с Джо мне не с руки. Пока не с руки, а потом можно будет послать его куда подальше».

– Счет насчет счета каждый считает на своих счетах! – бойко проговорил Джо русскую скороговорку. – Новую фирму мы назовем «СибХанойПромИнвест», или СХПИ.

– Слишком вычурно, – недовольно заметил Сергей. – Попроще нельзя?

– Чем авторитетнее название, тем лучше. Вдумайся: «Проминвест». От этих слов веет жаром мартеновских печей и серьезными деньгами, а словосочетание «СибХаной» указывает на прочные связи между богатой природными ископаемыми Сибирью и Вьетнамом с его неисчислимыми людскими ресурсами. По-моему, название отличное. Я его в самолете придумал, когда из Москвы летел.

– Давай дальше. Но вначале оговорим, кто будет вторым участником фирмы. Ты?

– Мастер, я – никто. У меня даже действующего паспорта нет. Твоим компаньоном я предлагаю назначить нашу общую знакомую с красивым вьетнамским именем Ми.

– Согласен. Ми состоит в штате СГТС, так что на первых порах вопросов не будет.

– Вопросов вообще не будет, – заверил Джо. – Договор о создании фирмы мы заключим в торговом представительстве СРВ в Москве. Сотрудник представительства с нотариально заверенной доверенностью вылетит в Ханой и зарегистрирует фирму в столице Вьетнама. Здесь, в Сибири, о ней и знать никто не будет.

– В какую сумму обойдется основание фирмы?

– По нашим законам уставной капитал акционерного общества не может быть меньше тысячи долларов США. Плюс накладные расходы: нотариус, проезд сотрудника представительства во Вьетнам и обратно, командировочные ему… Тысяч пять по безналичному расчету переведешь – на все хватит.

– Я наличными заплачу.

– Тем проще. Итак, в новую фирму ты вносишь 990 долларов, а Ми – десять баксов, или один процент от уставного капитала. Деньги в соответствии с вьетнамскими законами вы разместите на депозитном счете в Ханойском банке. После регистрации фирмы вы выпустите векселя на предъявителя на сумму, составляющую 90 процентов от стоимости всех активов СГТС.

– Погоди… – начал нервничать Козодоев.

Вьетнамец ступил в область, неведомую Сергею. Акции, облигации, векселя – о движении ценных бумаг директор СГТС имел самое смутное представление. С векселями Сергей никогда не сталкивался, и для чего они нужны, толком не знал.

– Почему финансовые операции новой фирмы ты привязываешь к активам СГТС?

– Терпение, мастер, терпение! – попросил Джо. – Дойдем до всего. Но для начала немного пробежимся по терминам и суммам. Вексель – это долговое обязательство. Предъявителю векселя лицо, хоть юридическое, хоть физическое, обязано уплатить сумму, на которую оно выпустило вексель. Вы выпустите векселя на сумму 850 тысяч долларов США, то есть на 90 процентов активов СГТС. С выпуском ничем не обеспеченных векселей проблемы не будет. Вексель любой может нарисовать, другое дело, кто его купит. Векселя «СибХанойПромИнвест» не купит ни один псих, так как они будут иметь стоимость бумаги, на которой напечатаны, плюс уставной капитал в сумме тысяча долларов. Говоря о векселях, сразу обращу внимание на два момента. В России долларовые векселя выпустить затруднительно, а во Вьетнаме – пожалуйста. Второй момент. Срок погашения векселей мы установим в десять лет.

– Почему так долго? – не удержался от вопроса Сергей.

– Чем больше срок исполнения обязательств, тем легче их выполнить. Вспомни ходжу Насреддина: «Или ишак умрет, или падишах». Никто не знает, что будет в России через десять лет и будет ли она единым государством в нынешних границах. Не удивлюсь, если в начале следующего века на карте мира будет независимая Сибирская республика или Федерация государств Сибири и Дальнего Востока. Ты, мастер, послушай, что люди на улице говорят. «Мы задарма гоним нашу нефть за Урал, отапливаем газом всю Европу, а сами с голым задом ходим. Всю прибыль Москва забирает. Были бы мы независимым государством, жили бы сейчас, как арабские шейхи, и поддельную водку бы точно не пили». Так что срок в десять лет – самый оптимальный: не много, но и не мало. Теперь о сути движения денег и их обналичивании. После регистрации фирмы в Ханое ты, как директор СГТС, купишь векселя СХПИ на всю сумму.

– Где я столько денег возьму? – возмутился нереальностью проекта Козодоев. – Ты какую-то ерунду несешь! В СГТС нет таких оборотных денег.

– Черт возьми, ты дашь мне изложить план или нет? – рассердился Джо. – Векселя ты купишь для упрочнения финансового положения СГТС, а деньги на их приобретение возьмешь в кредит в московских банках. Теперь понятно, почему сумма векселей не сто процентов, а только девяносто? Ты возьмешь кредит под залог всех активов «Сибгазтранссервиса», минус десять процентов, которые будут составлять гарантированную банковскую прибыль. То есть если ты не погасишь кредит в срок, банки обанкротят СГТС, заберут по суду все активы фирмы и обогатятся на десять процентов гарантированной прибыли. Если рассматривать твои действия как акционера СГТС, то они выглядят абсурдными, а если посмотреть на них из кресла директора «Сибгазтранссервиса», то это просто неудачное управленческое решение. Для покупки векселей тебе не нужно согласие других акционеров СГТС, это же не уменьшение уставного капитала, а заем. Формально активы СГТС остаются нетронутыми, а по факту они будут заложены в банках и перестанут быть собственностью твоей семьи. Теперь тебе все понятно?

– Девяносто процентов стоимости СГТС – это 900 тысяч долларов, а ты оцениваешь их всего в 850. Куда пропадают 50 тысяч?

– Износ оборудования, непрофильные активы, нерентабельные участки газопроводов. Все это надо будет списать в невозмещаемые убытки. Поверь мне, для чистоты сделки потерять какие-то жалкие 50 кусков – это нормально, по-божески.

– Предположим, банки дали кредит на 850 тысяч долларов. Куда пойдут деньги, в Ханой?

– Расчетный счет СХПИ я предлагаю открыть в Праге, в восточноевропейском отделении французского банка ДТСН. Я немного знаком с работой этого банка. Вопросов о происхождении денег и движении капиталов по счету у них не возникнет… А теперь вишенка на торт! – весело воскликнул Джо. – В любом банке Праги ты откроешь счет на свое имя и обратишься к владельцам «СибХанойПромИнвест» с просьбой о выделении тебе беспроцентного займа на десять лет на сумму, эквивалентную твоей доле в СХПИ, минус тысячу крон, которые надо будет оставить на счетах ДТСН. Руководство СХПИ удовлетворит твою просьбу и переведет на твой личный счет 841 тысячу долларов США. Этими деньгами ты можешь распоряжаться по своему усмотрению. И еще – 50 тысяч ты уплатишь мне за участие в реализации плана.

Сергей взял калькулятор, пересчитал все суммы, названные Джо. Прикинул и согласился. Со стороны план выглядел очень даже реалистично.

– Под какой процент мы возьмем кредит в московских банках? – уточнил скользкий момент Козодоев.

– Наплевать, под какой. Отдавать-то все равно ничего не будем. Поверь, банки удовлетворятся десятью процентами стоимости СГТС. При галопирующей инфляции активы в недвижимости надежнее, чем предполагаемая процентная прибыль.

– Как я смогу получить свои деньги в Праге?

– Выпишешь чек на нужную сумму и получишь деньги в кассе. При необходимости обменяешь их на кроны или немецкие марки. Ты с чеками сталкивался?

– Каждый день подписываю… Джо, наши банки не попытаются вытрясти деньги из СХПИ?

– Через десять лет – пожалуйста!

– Надо продумать этот вопрос. Я не хочу, чтобы через десять лет ко мне появились вопросы у французской или немецкой полиции.

– Без проблем! Оставим на счетах СХПИ ничтожную сумму и поменяем собственников. Какой-нибудь чешский бродяга с удовольствием станет собственником и директором СХПИ за бутылку водки и обед в хорошем ресторане.

– Когда можно будет приступить к реализации плана?

– Через десять дней. Я сегодня же позвоню в Москву и дам распоряжение подготовить все бумаги. Ми придется взять с собой. Нотариус должен удостовериться в ее личности.

– Возьмем. Джо, а ты, оказывается, финансовый гений! Превратить обесцененные активы в наличные деньги – это высший класс. Чувствуется, что ты не вчера эту схему придумал.

– Дядя посоветовал хороших консультантов, – скромно открестился от лавров гения Джо.

По дороге на заброшенный завод вьетнамец улыбался, довольный удачным началом многоходовой операции.

«Меня надо избрать в парламент Вьетнама, – думал он. – Я с ходу придумал несколько законов, и законы-то очень разумные! Доля в уставном капитале – не менее одного процента, депозитный счет для вновь образованного предприятия – не менее тысячи долларов США. Надо будет поинтересоваться, как на самом деле распределяются доли в фирме».

Поздним вечером Джо позвонил в Ханой.

– Все идет по плану, – сообщил он. – Мы будем в Москве в следующую пятницу.

Положив трубку, Джо посмотрел в окно, недовольно хмыкнул:

«Пятнадцать процентов кровно заработанных денег придется откатить на благо родины. Это грабеж среди бела дня! Экспроприация, финансовый терроризм. С другой стороны, если бы не помощь дяди, я бы не смог ни открыть новую фирму, ни подготовить выпуск векселей, ни контролировать движение денег. За все в жизни надо платить. За все».

27

В ноябре 1990 года временно исполняющим обязанности руководителя областного УВД стал начальник штаба УВД полковник Комаров Николай Павлович. Утвердить в должности его должны были в январе 1991 года, но по каким-то причинам утверждение не состоялось. С приставкой врио Комаров проходил до августовского путча, после которого МВД СССР фактически прекратило свое существование. Кадровыми вопросами в системе МВД стало заниматься руководство МВД РСФСР. В октябре 1991 года Комаров, втайне примеривавший генеральские лампасы на форменные брюки, без объяснения причин был смещен с должности и направлен для дальнейшего прохождения службы на прежнее место – в штаб. Начальником областного УВД был назначен генерал Мельников, бывший первый заместитель начальника УВД Красноярского крайисполкома.

Летом 1992 года Комаров побывал в Москве и поинтересовался, чем его кандидатура не устроила руководство МВД. Знакомый кадровик по большому секрету поведал: «Ты не поверишь, но о твоем утверждении просто забыли! Тут, Коля, такие дела были, что если бы в августе 1991 года министру подсунули представление о назначении на должность начальника областной милиции какого-нибудь Васи Пупкина и заверили, что этот Вася – преданный Ельцину человек, то его бы утвердили не глядя. О тебе речь не заходила, вот ты и остался временно исполняющим обязанности, пока новое руководство своего человека не двинуло. Дело случая, а со случаем спорить бесполезно!»

Николай Павлович смирился с утратой генеральской должности и с головой погрузился в штабную работу.

В преддверии нового, 1993 года Комаров встретился в неформальной обстановке со своим бывшим одноклассником Бессоновым, доверенным лицом председателя Союза предпринимателей Западной Сибири Лотенко. Вспомнив времена былые (как учились курить за гаражами и ухаживали за одной и той же девочкой), мужчины заговорили о компьютеризации. Разговор об ЭВМ начал Бессонов, он же и перешел к сути вопроса:

– Анатолий Борисович за счет средств Союза предпринимателей готов компьютеризировать вычислительный центр областного УВД и все рабочие места в штабе управления. Представь, как удобно будет: надо тебе сведения о человеке – нажал кнопочку и получил. Не надо в картотеке рыться, запросы в ИЦ делать. ХХI век на носу! Бумажная работа должна уйти в прошлое.

– Лотенко деньгами просто так разбрасываться не будет. Что он хочет взамен?

– Мы никак не можем найти общий язык с Самойловым. Не сказать, что он ярый ретроград, но у него какое-то предубеждение против бизнесменов области. Он считает нас если не шайкой воров и казнокрадов, то сборищем негодяев – это точно. Мы бы хотели видеть в должности начальника милиции областного центра Алексея Нестеренко. Он руководитель новой формации, понимает, что правоохранительные органы должны работать совместно с бизнесом, а не видеть в нем врага.

На другой день в кабинете Комарова инженеры Союза предпринимателей установили мощный компьютер. Второй компьютер привезли домой, чтобы Николай Павлович на досуге мог совершенствовать компьютерную грамотность. От подарков Комаров отказываться не стал и как завуалированную взятку их не расценил. Взятка – это когда себе в карман, а если для работы, то это – «спонсорская помощь», ни к чему не обязывающая и бескорыстная.

Прикинув, насколько повысится эффективность работы штаба после его компьютеризации, Комаров зашел к начальнику кадров областного УВД Шапошникову. На должность главного милицейского кадровика Шапошникова назначил Николай Павлович.

– Проработай вопрос с Самойловым и Нестеренко, – не то попросил, не то приказал Комаров.

– Сделаю! – охотно согласился кадровик.

12 января 1993 года генерал Мельников собрал своих заместителей для подготовки к коллегии областного УВД. Пятым вопросом в повестке дня было решение об утверждении Самойлова в должности.

– Какие-нибудь возражения против кандидатуры Самойлова будут? – спросил генерал.

К несказанному удивлению Мельникова, руку поднял Шапошников.

– Товарищ генерал, мне кажется, что мы не можем утвердить Самойлова в должности начальника городского УВД областного центра.

– А что так? – нахмурился Мельников. – У него показатели не хуже средних по области, а по раскрываемости отдельных видов преступлений Роман Георгиевич идет впереди всех в Сибири.

– Хочу напомнить, что 18 декабря прошлого года, в день приезда Хасбулатова, в городе произошло ЧП. Пьяный сотрудник городского УВД по фамилии Оленев открыл стрельбу из табельного оружия перед зданием театра оперетты, где на другой день должен был выступать Хасбулатов. Самойлов же вместо того, чтобы дать этому инциденту принципиальную оценку и наказать виновного, приказал сфальсифицировать доказательства и скрыть данный случай. Слава богу, охранники Хасбулатова не стали поднимать шум, а так бы мы на всю страну опозорились.

– Что же вы, товарищ полковник, не подняли вопрос об этом инциденте в прошлом году?

– Я думал, что Самойлов одумается и даст ход делу, – глазом не моргнув, соврал Шапошников.

– Хорошо, – с едва заметной угрозой в голосе сказал генерал. – Кто еще считает, что Самойлов не достоин быть начальником городского УВД?

– Я хочу дополнить, – поднял руку Комаров. – Мы не можем быть полностью уверены в Самойлове. Кто его знает, что он еще захочет скрыть от руководства областного УВД? Сегодня он скрыл серьезный дисциплинарный проступок, а завтра что скроет? Преступление, которое совершат его сотрудники?

«Вот ведь сволочи! – подумал генерал. – Сговорились! Если я сейчас поставлю их на место и выдвину на утверждение Самойлова, то любой из них может накатать донос в МВД. Так, мол, и так, генерал Мельников покрывает Самойлова, который за дисциплиной в городском УВД не следит, допускает стрельбу по пьяному делу в центре города. Ну, ничего, потом разберемся».

– Кто еще считает, что Роман Георгиевич Самойлов не может быть утвержден в должности? – буднично, по-деловому, спросил Мельников.

– Я тоже так думаю, – подал голос Красилов, втайне мечтавший, чтобы Самойлов вернулся на прежнюю должность и был его крепким тылом в следственном аппарате УВД города.

Остальные заместители против Самойлова ничего не имели, но и настаивать на его утверждении не стали.

– Есть предложения, кого мы можем выдвинуть на должность начальника городского УВД? – спросил генерал.

– Я думаю, что полковник Нестеренко, начальник Машиностроительного РОВД, достоин этой должности, – высказал свое мнение Шапошников. – У него лучшие показатели в городе и с дисциплиной все в порядке.

Красилов и Комаров поддержали предложенную кандидатуру.

– Ну что же, поступим так, – объявил генерал. – Завтра на коллегии я объявлю приказ о назначении на должность начальника УВД областного центра полковника Петрова, начальника Кировского РОВД.

Фамилия Петров прозвучала как удар грома. Полковнику Петрову было пятьдесят четыре года, он считал дни до пенсии, а по вечерам регулярно прикладывался к рюмке для снятия стресса. За годы работы в милиции Петров износился морально и физически, стал заговариваться на совещаниях, к месту и не к месту вспоминая почившую КПСС и отмененную демократами соцзаконность. Всю текущую работу он переложил на заместителей, оставив за собой подсчет процентов и доклады руководству областного УВД. Если небольшим районным подразделением милиции Петров худо-бедно мог руководить, то в начальники городского УВД он не годился.

После предложения кандидатуры Петрова Шапошников подумал: «Каков подонок, как он ловко вывернулся! Если я сейчас скажу, что Петров пьет по вечерам и работу подчиненных не контролирует, то генерал меня обвинит в бездействии: „А вы куда смотрели, если знали, что он пьянствует и от работы самоустраняется?“ Ничего не поделаешь, придется согласиться».

Начальник следствия оценил кандидатуру Петрова по-своему: «Это похоже на избрание Генеральным секретарем ЦК КПСС Черненко, глубоко больного человека, вялого, безобидного. Петров, как и Черненко, будет фигурой временной, на год-полтора, не больше».

Проигравший в кадровых перестановках Комаров смотрел на жизнь веселей: «Если бы генерал сейчас встал, снял штаны и похлопал себя по голому заду: „А вот это видели?“ – я бы удивился меньше, чем кандидатуре старого маразматика Петрова. Но против него высказываться нельзя, иначе я противопоставлю себя генералу, и он при первом удобном случае накатает на меня донос в Москву».

– Если возражений нет, то завтра на коллегии я представлю полковника Петрова руководителям территориальных подразделений области. Перейдем к следующему вопросу.

Через час после окончания совещания о решении генерала узнал Самойлов. Как большинство руководителей, незаслуженно обойденных в повышении, он достал лист бумаги и стал считать дни до пенсии. Получилось немного, около двух лет. «Выдержу!» – решил Роман Георгиевич. Вечером он позвонил приятелю в соседнюю область.

– Привет! Помнишь разговор, что вы никак не можете найти человека на должность начальника городского следствия? Уже нашли? Да нет, я просто так позвонил, уточнить кое-что хотел. Как дела у тебя?

Тем же вечером о новом начальнике городской милиции стало известно и Ефремову.

«Вот черт! – подумал Игорь. – Я согласился уволиться из органов, а оно вот как повернулось! Я-то думал, что Самойлов после утверждения мне жизни не даст, а он вышел из игры и уступил место Петрову, которому все настолько по фигу, что словами не описать. Не поспешил ли я, сказав Оксане „да“? Пожалуй, нет. Уволиться я всегда успею».

Воспользовавшись вновь открывшейся возможностью, Ефремов дал задание службе наружного наблюдения установить слежку за Сергеем Козодоевым и его квартирой. Начальник уголовного розыска города возражать не стал. В одиночку, без поддержки начальника милиции, сместить Ефремова с должности ему было не по силам.

Председатель городского Совета Холодков, узнав об изменении в повестке дня предстоящей сессии горсовета, безразлично хмыкнул:

– Петров так Петров. Нам без разницы, кого утверждать.

Последними, кто обсудил сногсшибательную новость в этот день, были Воронов и Лаптев.

– Кранты Зубрилину! – решил Воронов. – Самойлов теперь его точно выгонит. Интересно, кого на его место назначат? Тебе предложат – пойдешь?

– Не знаю, – пожал плечами Андрей. – Я об этом как-то не задумывался.

– Иди! Будешь моим боссом. Кстати, что за паренек к тебе утром приходил? Он вроде в чем-то покаяться хотел?

– Он признался в нападении на Грязева.

– Во дела! Самойлов знает?

– Роману Георгиевичу сегодня не до политики. Завтра расскажу.

28

В августе 1942 года в одном сибирском селе родился мальчик по фамилии Лакеев. Жить с такой фамилией в Советском Союзе было некомфортно, и, повзрослев, он изменил фамилию, добавив букву «Б». Сын его, Сергей, родился уже под фамилией Блакеев.

12 января 1993 года Блакеев Сергей признался в совершении нападения на Юрия Грязева. Перед его допросом Лаптев оставил на столе уголовное дело, раскрытое на показаниях Грязева, и вышел из кабинета по срочному делу. Оставшись один, Блакеев изучил протокол допроса потерпевшего и схему места происшествия.

– Ну что же, приступим! – сказал Лаптев, вернувшись в кабинет.

Блакеев бойко, с подробностями, пересказал показания Грязева в вариации «взгляд с другой стороны». Никаких расхождений, даже в мелочах, с рассказом Грязева о нападении на него не было. Мотив преступления Блакеев изложил четко и эмоционально: «Он, Грязев, хотел изнасиловать мою невесту. Я вспылил, подкараулил его и врезал милицейской дубинкой в лоб». Орудие преступления молодой человек принес с собой и добровольно выдал следователю.

В среду Лаптев вызвал потерпевшего на очную ставку с Блакеевым. Первым показания изложил мститель. Выслушав его, Грязев вскипел:

– Что за бред ты несешь? Какую такую еще Свиридову я в кабинете зажимал? Секретаршу с машинописного бюро? Да она страшная, как моя смерть! На кой черт мне к ней целоваться лезть?

– Спокойнее, Юрий Степанович! – остудил потерпевшего Лаптев. – Сейчас ваша очередь изложить события, произошедшие утром 21 декабря прошлого года.

Грязев, с ненавистью поглядывая на Блакеева, повторил свои показания.

– Все так было? – спросил Лаптев у подозреваемого.

– Перед тем как убежать, я плюнул в лицо Грязеву, – припомнил Блакеев.

– Что ты врешь! – вскочил с места потерпевший. – Не плевал ты мне в лицо!

– Так, значит, это он был? – подловил Грязева следователь. – Вы в начале очной ставки заявили, что в первый раз видите гражданина Блакеева, а сейчас говорите, что это был Блакеев, но он не совершал некоторых действий, а именно – не плевал вам в лицо. Как вас понимать, Юрий Степанович? Вы узнаете Блакеева или нет?

– В первый раз его вижу, – поставил точку Грязев.

Лаптев зачитал участникам очной ставки показания вслух, дал подписать протокол следственного действия и отпустил Блакеева.

– Он все врет! – оставшись со следователем наедине, заявил Грязев. – Его надо арестовать.

– За что? – «удивился» Лаптев. – Вы же отрицаете, что это Блакеев на вас напал, так за что его арестовывать?

– За то, что врет. Или за это уголовной ответственности нет?

– Есть. За дачу заведомо ложных показаний. Но для того чтобы предъявить обвинение Блакееву по статье 181 УК РСФСР, надо исследовать все обстоятельства дела.

– Какого УК? РСФСР? – переспросил Грязев.

– Другого еще не разработали. Между теоретиками идет спор, является ли УК РСФСР Уголовным кодексом Российской Федерации, или мы работаем по советскому кодексу. Но это не важно. Приступим к опознанию предмета.

Лаптев пригласил понятых и предъявил на опознание потерпевшему три милицейские дубинки.

– Перед вами три изделия ПР-73, что расшифровывается как «палка резиновая образца 1973 года». Вам знаком какой-либо из этих предметов?

– Помилуй бог! – изумился Грязев. – Они же абсолютно одинаковые, как я могу одну из них опознать?

– Запишем, – сказал Лаптев, – что потерпевший не опознал орудие преступления.

Вновь оставшись со следователем вдвоем, Грязев спросил:

– По-вашему, что это все может значить? Ведь это не тот человек, который напал на меня.

– Разберемся, – уклончиво ответил Андрей. – Вполне возможно, что этот молодой человек оговаривает себя.

– Точно! – обрадовался потерпевший. – Он – псих, шизофреник, прочитал в газетах про нападение на меня и решил прославиться, а я-то думал! Фу, теперь легче стало.

– Завтра я жду вас к 14.00 на очную ставку со Свиридовой.

– Как? – в изумлении воскликнул Грязев. – Вы что же, поверили в эти бредни о моем недостойном поведении?

– Я обязан проверить все показания, а там – посмотрим, чему верить, а чему – нет. Мой вам совет, Юрий Степанович: к Свиридовой близко не подходите и не вздумайте предъявлять ей какие-либо претензии. Любой ваш разговор со Свиридовой я буду расценивать как попытку давления на свидетельницу.

Вечером Лаптеву позвонил начальник следствия областного УВД.

– Ты можешь в двух словах объяснить, что там у тебя творится?

– Это не телефонный разговор. Завтра вечером я буду у вас и все доложу.

– Да, да, ты прав! – поспешно согласился Красилов. – Такие дела по телефону не обсуждаются.

Вопреки описанию Грязева Свиридова оказалась хорошенькой девушкой. Она подробно рассказала, как заместитель председателя горсовета домогался ее в служебном кабинете. С собой свидетельница принесла блузку с надорванным рукавом. На очной ставке, глядя Грязеву в глаза, Свиридова повторила свои обвинения.

– Она все лжет, – опроверг показания Свиридовой Юрий Степанович. – Я ее в своем кабинете не зажимал.

– Хорошо, – согласился Лаптев. – Как бы вы назвали свои действия, если формулировка «зажимал» вам не нравится?

– Да не было ничего такого! – начал возмущаться Грязев. – Она пришла, принесла бумаги на подпись, я их завизировал, и она ушла.

– Давайте уточним: Свиридова заходила к вам в кабинет в указанное время?

– Не помню, – насупился Грязев. – Она каждый день заходит, я что, все помнить должен?

– Каков подлец! – с презрением сказала девушка. – Кто мне говорил: «Твои уста прекрасны, они нежны, как лепестки маков на весеннем лугу»?

– Я так говорил? – Грязев от возмущения даже приподнялся с места. – Да я жене такой ереси сроду не говорил! Какие маки, какие лепестки?

– Стоп! – осадил разошедшегося потерпевшего Лаптев. – Не будем препираться о маках, но от себя скажу, что сравнение, на мой взгляд, очень неплохое, поэтичное. Сейчас давайте осмотрим вещественное доказательство. Юрий Степанович, вам знакома эта блузка с надорванным рукавом?

– Знакома. То есть нет. Не помню.

– Свидетельница, поясните, при каких обстоятельствах у блузки был надорван рукав?

– Грязев потащил меня в угол кабинета. Я сопротивлялась. Мне удалось вырваться, но он схватил меня за рукав. Блузка по шву треснула, Грязев испугался, разжал пальцы. Я воспользовалась его замешательством и выбежала из кабинета вся в слезах.

– Вот врет-то! – как-то неуверенно возразил Юрий Степанович.

Разорванная блузка подействовала на него удручающе. Одно дело – слова, а другое – вещественное доказательство. Поди докажи, что это не ты рукав на блузочке оторвал.

– Свиридова, вы будете писать заявление на Юрия Степановича? – спросил Лаптев.

– Пока нет, – глядя в глаза Грязеву, ответила девушка.

В полном замешательстве Грязев вернулся в горсовет. На проходной дежурный милиционер подал ему запечатанный пакет. «Доставили нарочным. Кто отправитель – не знаю», – пояснил постовой. В кабинете Грязев разорвал конверт, достал макет газетной статьи, прочитал заголовок и обомлел. Название будущей газетной статьи гласило: «Как один депутат всю Сибирь одурачил». Часть первая называлась «Похождения похотливого мужичка». Грязев бегло, через строку, прочитал заметку и покраснел. Иван Ляхов на краски не поскупился.

«…Девушка, чистое, невинное создание, задыхаясь от омерзения, оттолкнула от себя Грязева. От него несло давно не мытым мужицким телом и еще чем-то очень неприятным, вызывающим рвотный рефлекс… Слюнявыми губами немолодой сластолюбец попытался поцеловать беззащитную секретаршу… Потными трясущимися руками он стал расстегивать пуговицы на блузке, но так спешил удовлетворить свою низменную страсть, что рванул отворот блузки и оторвал пуговицы с „мясом“. „Не надо!“ – жалобно попросила девушка, но одурманенный вседозволенностью развратник Грязев не слушал ее».

В конце послания была приписка: «Часть вторая будет называться „Расплата“. Третья – „Лжец на трибуне“». На обратной стороне листа авторучкой крупным мужским почерком было написано: «Как оно, с перчиком?» Ниже – «P.S. К каждой части статьи будут приложены фотографии. Сейчас наши художники трудятся над коллажем: Юрий Грязев на трибуне с протянутой рукой, в которой зажата порванная женская блузка». Еще ниже – «P.P.S. Если что-то не так, подай на нас в суд. Я лично на первом же судебном заседании опозорю тебя так, что знакомые здороваться перестанут». Все послание было подписано: «Иван Ляхов, поэт, патриот России».

Замерев с макетом статьи в руках, Грязев не сразу осознал, что рядом с ним надрывается телефон.

– Да! – ответил он.

На проводе была супруга Юрия Степановича.

– Юра, мне тут принесли какую-то провокационную статью. У вас работает некая Свиридова?

– Работает, но она… Там, в общем, все не так было, и вообще ничего не было.

– Ах, было… – выдохнула Грязева.

– Послушай, никакие пуговички я ей не отрывал. Рукав оторвался, а пуговицы все на месте. Я их сегодня сам видел.

– Дальше не надо, – тоном холодным, как нос белого медведя, сказала жена. – Вернешься домой – поговорим.

– Дура! – грохнул об аппарат трубку Грязев. – Идиотка с алыми лепестками вместо губ!

Телефон после молодецкого удара не сломался и вновь зазвонил – председатель горсовета Холодков вызывал Юрия Степановича к себе.

– Читал? – Холодков сунул Грязеву под нос макет статьи. – Что скажешь?

– Ложь, от начала и до конца. Вранье, политическая провокация.

– Возьми ручку и напиши прошение об отставке. Я с тобой, лжецом и проходимцем, больше работать не намерен.

– Ах, вот ты как заговорил! – угрожающе прошипел Грязев. – Чья идея была митинг проводить, моя, что ли? Кто народ на площадь собрал? Кто эти дурацкие лозунги выдвинул?

– Ты! – глядя Грязеву в глаза, ответил председатель горсовета. – Ты это все выдумал и свои похабные разборки к митингу приплел. Пиши заявление об отставке!

– Во, выкуси! – Юрий Степанович показал соратнику кукиш. – Сам пиши.

– Дрянь! – грохнул по столу кулаком Холодков. – У нас и так почти нулевой рейтинг доверия среди населения города, а тут еще ты со своим развратом влез! Кому теперь поверят избиратели – нам или этой паршивой газетенке? Конечно же, им! Что написано пером, то не вырубишь топором. Наш народ охотно поверит в любые небылицы, а уж в историю о сексуальном насилии… Не умеешь баб зажимать – нечего тебе в горсовете делать, депутатский корпус позорить.

Юрий Степанович как-то разом сник и написал заявление о сложении с себя полномочий заместителя председателя горсовета. О выходе из депутатского корпуса он не просил.

Выйдя от Холодкова, Грязев показал двери председателя горсовета неприличный жест.

– Хрен тебе, козел! Посмотрим, кто кого.

Забросив служебные дела, он быстро собрался, забежал в магазин, купил две бутылки водки и поехал в штаб «Народного фронта Сибири», сопредседателем которого был Ляхов.

– Пощады просить пришел? – издевательским тоном спросил Грязева поэт. – Покаяться хочешь? Поздно! Ты будешь проклят и растоптан разгневанной толпой!

– Ваня, не горячись! – попросил Юрий Степанович. – Давай по-мужски поговорим.

– Подраться предлагаешь? Я тебя, Юрик, плевком перешибу. Во мне – пролетарский дух, а ты зачах в горсовете. Ты уже много лет ничего тяжелее авторучки не поднимаешь, так какой из тебя боец?

– Ваня, давай сядем, выпьем по рюмке, и я тебе об этом подонке Холодкове расскажу. Все поведаю, ничего не утаю.

– Это – дело! – согласился поэт. – Наливай!

Через два часа совершенно пьяный Грязев уговаривал Ляхова:

– Ваня, не дай пропасть! Как брата тебя прошу, не публикуй статью, не позорь мои седины. Ваня, оставь меня депутатом, я тебе еще пригожусь…

– Отвезите его домой! – приказал поэт.

Два крепких паренька подхватили Грязева под руки и вывели из помещения.

– Все успела записать? – спросил Ляхов девушку, стенографическими значками записывавшую рассказ Грязева о председателе горсовета.

– Слово в слово! – заверила стенографистка.

– Ну что же! – Поэт злорадно потер руки. – Новую статью назовем «Холодков. История бесчестия». Подготовьте коллаж. На переднем плане Холодков ухмыляется, словно лишнюю сосиску в столовой спер. Слева – сгорбленная плачущая женщина в платочке. Справа – трехэтажный дворец. За ним, в верхнем углу, пачка денег. Подпись: «С сироток по копейке – председателю особняк».

В пятницу перед депутатами горсовета выступал вновь назначенный начальник городского УВД полковник Петров. Закончив читать речь по бумажке, полковник приготовился отвечать на вопросы депутатов, но их не последовало. Председатель горсовета Холодков думал о чем-то своем, остальным депутатам было безразлично, кто станет во главе городской милиции. Грязев на заседании сессии горсовета отсутствовал. Петрова утвердили в должности единогласно.

На следующей неделе, в среду, Красилов заслушал Лаптева о ходе расследования.

– Так что же это получается, Грязев пострадал из-за какой-то бабы? – недоуменно спросил начальник следствия.

– Бытовуха – сто процентов! Он решил зажать секретаршу в темном углу, ее жених подкараулил Грязева по пути на работу, врезал ему дубинкой в лоб и убежал.

– Как же митинг, политический терроризм? У меня соседка по подъезду ходила на площадь, говорит, что Грязев шапку на трибуне снимал, показывал, куда его террорист ударил.

– Владимир Васильевич! Политика – не по моей части. Мое дело – преступления расследовать.

– Дело будем в прокуратуру передавать?

– Зачем? – не понял Андрей.

– Изнасилование – это же их подследственность.

– Ах, вот вы о чем! Гражданка Свиридова претензий к Грязеву не имеет, заявление о привлечении Грязева к уголовной ответственности писать отказывается.

– Что будем дальше делать? Нам надо как-то разрулить ситуацию. Мы в Москву сообщили о совершении на территории области преступления террористической направленности, а оно оказалось пшиком? Министр нас за это по головке не погладит.

«До моей головы он не доберется, – подумал Лаптев, – а ваши головы мне до лампочки».

– Господин Грязев готов написать ходатайство с просьбой прекратить уголовное дело.

– Спешить не будем…

Начальник следствия посмотрел на портрет Горбачева, мысленно посоветовался с последним президентом СССР.

– Не могла ли Свиридова выдумать всю эту историю?

– Зачем Свиридовой напраслину наводить на Грязева? Чтобы ее жених ему по лбу въехал? Так она не знала, что он мстить пойдет. И если бы Блакеев не сдался властям, то она промолчала бы об этом инциденте.

– Ты не хочешь вникнуть в суть вопроса. Предположим, Свиридова хотела соблазнить Грязева и с его помощью добиться повышения по службе…

– Блузка, – успел вставить Лаптев.

– Ах да, блузка! – тут же разочаровался в собственной версии Красилов. – Против блузки не попрешь. Не станет какая-то секретарша хорошую блузку портить… Я видел Грязева по телевизору. Никогда бы не подумал, что он такой сексуальный агрессор. Но, как говорится, в тихом омуте черти водятся! Зашла к нему соблазнительная секретарша, он не устоял, зажал бедняжку в углу, за рукав потянул.

«Прав Ляхов! – подумал Андрей. – „Дуракам везде у нас дорога“. Порванная блузка имеет магическую силу, как будто ее, кроме Грязева, некому порвать».

– Поступим так! – решил Красилов. – Уголовное дело прекращать не будем, чтобы Москву не злить. Подготовь новый план расследования. Упор в нем сделай на проверку личности Блакеева: не связан ли он с экстремистскими организациями? Быть может, Свиридова – это только повод, чтобы напасть на депутата? Может такое быть? Может!

Через месяц в горсовете произошла «февральская революция». Своих постов разом лишились и Холодков, и Грязев. Начальник следствия вновь вызвал Лаптева и велел уголовное дело прекратить.

– Нечего нам какой-то крысиной возней заниматься! – сказал он. – Если у Грязева есть претензии к Блакееву, пусть на него в суд подает.

Лаптев дважды встречался с Ляховым. В начале марта Воронов выписался от родителей и стал проживать без прописки, как бомж. Депутата Васина возмутило такое положение дел, и он поставил на сессии горсовета вопрос о выделении следователю городского УВД лейтенанту милиции Воронову В. А. отдельной жилплощади. Депутаты дружно поддержали инициативу коллеги. Новый председатель горсовета ее утвердил. В апреле Виктор Воронов получил ордер на комнату гостиничного типа. Хулигана, напавшего декабрьским утром на Грязева, так и не нашли. Кто был этот человек, из каких побуждений он размахивал милицейской дубинкой, осталось неизвестным.

29

В понедельник Ефремов ознакомился со сводкой наружного наблюдения за выходные. Немолодой вьетнамец, живший в квартире Козодоева, в субботу вышел из подъезда с большой дорожной сумкой и уехал на такси в неизвестном направлении.

«Видать, этот мужик у вьетнамцев не в авторитете, – подумал Игорь. – Девчонка-вьетнамка пешком по магазинам не ходит, только на авто, а для этого старика машины не нашлось. Пришлось ему за свой счет с квартиры выезжать».

В сводке было отмечено, что вьетнамец прождал такси около часа. «Диспетчеры виноваты или свободных машин не было», – решил Ефремов. На самом деле старик Николай мерз на улице по заданию Джо. Для генеральского племянника было важно, чтобы выезд старика обязательно зафиксировала служба наружного наблюдения. Вьетнамцы, снявшие квартиру в доме напротив Козодоева, с первых дней вычислили «наружку» и теперь навязывали Ефремову и его помощникам свои правила.

– Одной проблемой меньше. Пора действовать! – вслух сказал Игорь и поехал в наркологический диспансер.

Кайгородову он вызвал в коридор, ведущий в подсобные помещения – самое удобное место для разговора наедине.

– Возьми пудреницу и попудри носик, – приказал Игорь.

– Две сигареты дашь, тогда сделаю, – дерзко ответила Кайгородова.

Ефремов обернулся в сторону коридора, ведущего в женские палаты. Кайгородову били по лицу не раз и не два, и это движение головы – проверить, нет ли лишних свидетелей за спиной – она хорошо знала.

«Сейчас он мне врежет так, что я улечу к дверям каморки, где прячут швабры. Спрашивается, зачем на грубость нарываться? Понятно же, что за меня никто не заступится. Больным в стационаре наплевать друг на друга, а санитары скажут: „Сама напросилась! Сотрудник милиции просто так кулаками махать не будет“. Что за жизнь! Повеситься, что ли?»

– Я передумала, – остановила Ефремова девушка. – Давай пудреницу. Ого, дорогая вещица, фирменная! Мне что пудрить, нос?

– Нос, лоб, щеки – что угодно. Смелее, Лена, эта вещица не кусается.

Кайгородова выполнила указание. Ефремов осторожно, двумя пальцами, взял пудреницу, посмотрел в косо падающем свете, достаточно ли четкие отпечатки пальцев оставила наркоманка.

– Сойдет! – решил он. – Вот что, красавица, запомни, заучи, как «Отче наш», – у тебя два пути: или ты будешь делать все, что я скажу, или я упеку тебя в психушку до конца дней твоих. Посмотри в окно. Один неверный поступок – и ты больше никогда не выйдешь во двор. Тебя перевезут в соседний корпус и будут колоть «лекарствами» до тех пор, пока у тебя крыша не съедет. Об этой пудренице никому не говори. Я приеду на следующей неделе и объясню, зачем ты мне нужна.

– Твоему приятелю тоже ничего не говорить?

– Какому приятелю? – не понял Ефремов.

– Твой друг Олег приезжал ко мне три раза, передачки привозил. Хороший парень, добрый.

– Никому – значит, никому.

– А я ведь вспомнила тебя! – всматриваясь в лицо оперативника, сказала Елена. – Ты работал в Ленинском РОВД, в наших дворах иногда появлялся. Весь загадочный такой, в модных джинсах, с кожаной папочкой под мышкой. Наташа Голубева как-то пьяная в наши дворы пришла и говорит: «Этот мент в меня влюбился, раскрутить хочет». Было такое или она наврала?

Ефремова провокационный вопрос не смутил и с толку не сбил. Он за годы работы в милиции научился оставаться невозмутимым в любой ситуации.

– Голубева? С трудом представляю, кто такая. Одноклассница Сергея Козодоева? Что она говорила? Что я переспать с ней мечтал? Ну, ну! Свежо предание, да верится с трудом. Мне для полного счастья только с малолеткой закрутить осталось, и все – полный порядок, жизнь удалась!

– Черт с ней, с Голубевой!

Кайгородова преданно посмотрела в глаза оперативнику, жалостливо вздохнула:

– Никто же не узнает. Всего одну сигаретку. Пожалуйста!

Ефремов достал сигарету, щелчком отправил ее вдаль по коридору.

– Я тебе ничего не давал.

– Спасибо! – заулыбалась девушка.

Игорь, не попрощавшись, ушел. Кайгородова подобрала сигарету, спрятала в плавки.

«Ночью кайфану! – помечтала она. – В этой скотской больнице простым сигаретам начинаешь радоваться, как доброй дозе „ханки“ в голодный год».

Вернувшись в управление, Ефремов набрал номер Оксаны и сообщил, что вьетнамец, мешавший проникновению в квартиру, уехал, и, похоже, надолго. В среду вечером Оксана сама вышла на связь.

– Игорь, привет! У нас новости. Мой брат в Москву улетел.

– Когда? Сегодня? Ты уверена?

– Короче, поехала я подругу провожать. В аэропорту нос к носу чуть не столкнулась с Сергеем. Он со своей вьетнамкой зарегистрировался на московский рейс и на моих глазах в накопитель зашел. Сегодня ночью в его доме никого не будет.

– Оксана, может…

– Сегодня или никогда! – перебила его Козодоева. – Через час я заеду за тобой. Машину поставлю около магазина.

В семь вечера Ефремов был на месте. За рулем импортного автомобиля сидела Оксана.

– Не удивляйся, – сказала она, запуская двигатель, – иногда я сама за руль сажусь. Прав у меня нет, но водить я со школьных лет умею.

– Как же ты по городу без документов ездишь? – удивился Игорь.

– Машина отцовская, номера в ГАИ на особом учете стоят. Без особой надобности не остановят. Ну что, поехали? Пудреницу взял?

Около дома Козодоева Игоря стали одолевать сомнения.

– Оксана, рано еще! Вдруг с кем-нибудь в подъезде столкнемся?

– Ты на время посмотри. Все уже вернулись с работы, ужинают. Мы прошмыгнем, как две мышки: раз-два и на месте. Если братец с замками не намудрил, то у нас проблем не будет.

– А если…

– Игорь! – разозлилась девушка. – Я прописана в этой квартире. Могу я прийти к себе домой, вещи забрать?

– А я?

– Ты – мой жених. Я девушка слабая, тяжелую сумку поднять не смогу. Пошли!

Как тени, они проскользнули по двору, быстро поднялись на этаж, вошли в квартиру. Не таясь, включили свет, разулись в прихожей, чтобы не оставлять на полу следы от обуви. Осмотрев тайник в шкафу, Ефремов забраковал место закладки вещественного доказательства.

– Чтобы найти этот тайник, надо точно знать, что за ящиком есть пространство, куда можно поместить небольшой предмет. Для нас это место не подходит. Мы не сможем объяснить понятым, откуда нам известны потайные места в квартире. Давай искать что-то более подходящее.

– Ищи, а я пока кое-что посмотрю.

Оксана прошла в спальню, оценила новую кровать брата, заглянула в одежный шкаф и прошла в комнату, где жили старик Николай и Ми.

– Ради бога, – услышала она голос Ефремова. – Не дотрагивайся ни до чего. Вьетнамка может заметить, что предметы сдвинуты с места, и поднимет шум.

– Ничего она не заметит. – Оксана открыла платяной шкаф, перебрала вещи Ми на плечиках. – Скромненько, однако! Небогато. О, а это что? Какая короткая юбка! Теперь понятно, как она моего братца соблазнила. В таких мини-юбках даже проститутки на трассу не выходят.

Скептически осмотрев остальные наряды, Оксана вернулась в зал.

– Ты видел, какой сексодром Серега купил? На нем десять вьетнамок можно спать уложить.

– Иди сюда! – позвал Ефремов. – Твой брат, как я посмотрю, не большой любитель чтения. У самых корешков книг – едва заметная пыль. Вьетнамка, когда полки протирает, книги с места не двигает.

Ефремов сунул руку за книги, проверил расстояние до задней стенки шкафа.

– Пойдет! Даже если из ряда вытащить одну книгу, наружу ничего не вывалится.

Игорь достал пудреницу, еще раз, на всякий случай, протер носовым платком ее наружные поверхности и опустил ее в щель за книгами.

– Уходим! – скомандовал оперативник.

– Дом, милый дом, прощай! – картинно заломила руки Оксана. – Не моя вина, что брат эту образину притащил, как будто ему русских девушек мало.

В автомобиле Ефремов взглянул на часы.

– Обалдеть! Мы пробыли в хате почти час, а время пролетело – не заметишь. Сейчас почти десять вечера, как ты поедешь назад? В это время на посту ГАИ начинает действовать ночной режим досмотра.

– Откуплюсь, – неуверенно сказала Оксана.

– А если нет? Давай не будем рисковать. Никто не должен знать, что ты сегодня в город выезжала. Я поеду с тобой. Перед постом за руль сяду. Если остановят, удостоверение покажу.

– Как потом? У меня останешься? Утром я тебя хоть на работу, хоть до дома подброшу.

– Вот твоя мамочка удивится, когда меня за завтраком увидит!

– Игорь, я уже взрослая девушка, могу спать, с кем хочу.

В воскресенье Козодоев и Ми вернулись из Москвы. Войдя в квартиру, вьетнамка прошлась по комнатам, проверила едва заметные метки, оставленные ею перед отъездом.

– Ми, когда старик Николай с похорон вернется? – ни с того ни с сего вдруг спросил Сергей.

– В пятницу или в субботу, смотря на какой рейс билеты возьмет. Хозяин, ты соскучился по Николаю или за квартиру опасаешься?

– Не с кем удачное дельце обмыть! – пошутил Сергей.

После отъезда старика Николая Ми предложила Козодоеву временно поселить в квартире другого охранника. Сергей отказался.

«На фиг надо! – подумал он. – Старик Николай – проверенный мужик. При виде Машкиных ног в обтягивающем трико не облизывается, в мое отсутствие к ней не пристает. А новый охранник? Не устоит, флиртовать начнет. Этого допустить нельзя ни в коем случае! Пусть лучше квартиру обворуют, чем Машка с другим мужиком целоваться будет».

За два месяца совместной жизни Козодоев привык к вьетнамке, стал считать ее своей собственностью. В новогоднюю ночь Сергей, хоть и был пьян, заметил, с каким интересом рассматривают его спутницу мужчины в ресторане. «Ничего у вас не получится! – решил Козодоев. – Машка моя, и только моя».

Ревность – плохой советчик. В нужный момент она подталкивает принять неверное решение. Сергей мог бы потребовать нового охранника только на время своего отъезда, но не стал этого делать. Не успела Ми предложить замену старику Николаю, как Сергей отрезал: «Нет! Замки надежные, дверь прочная. Постоит квартира без присмотра – ничего с ней не случится».

Во вторник Ми встретилась с Джо, доложила:

– Я проверила квартиру. В зале, за книгами, появилась пудреница. Больше ничего за наше отсутствие не изменилось, если не считать, что кто-то мои вещи на вешалке передвинул.

Джо достал пистолет Макарова со сбитым серийным номером, протянул его девушке.

– Место для него нашла? Запомни, пустишь его в дело в самый последний момент, когда уже жечь начнет, не раньше.

В этот же день он отозвал группу наблюдения за домом Козодоева и вызвал парней, охранявших Сергея при выходе из дома.

– Это фотография майора милиции Ефремова, сотрудника городского УВД. Как только он появится рядом с Козодоевым, немедленно сообщите мне.

30

В первый раз проведать Кайгородову Олег Киселев пришел сразу после Нового года. Поговорить им дали не больше минуты: Елена после процедур была слаба и едва стояла на ногах. В следующую встречу они сели в фойе на первом этаже, около поста принимающей медсестры. Тихим, чуть слышным голосом Кайгородова рассказала новому знакомому о трагических событиях, сломавших ее жизнь: о гибели отца и матери, о лечении в психбольнице, о возвращении из колонии брата-уголовника. Чтобы разжалобить Олега, Кайгородовой даже не пришлось привирать. Она рассказала все, как было на самом деле. Во время третьей встречи Елена разоткровенничалась:

– Мой брат пришел из зоны законченным наркоманом, стал заставлять меня принимать наркотики. Я отказывалась. Он бил меня, морил голодом, не выпускал на улицу. Как-то раз брат напился до бесчувствия, уснул, и мне удалось убежать. Несколько дней я пряталась у знакомых, но он с друзьями-наркоманами выследил меня и вернул домой. Я не помню, какое было число, какой день недели и даже месяц точно не помню. Точно знаю – это было летом. И наступила самая кошмарная ночь в моей жизни. А может, не самая ужасная и кошмарная, но это была первая ночь, после которой мне не хотелось жить. Брат привел с собой четверых друзей. Они выпили, укололись и стали по очереди насиловать меня. Вначале я сопротивлялась, но что я одна могла сделать против пятерых молодых мужчин? Спросишь, почему пятерых? Брат помогал им, держал меня за руки. Этой ночью для меня мир перевернулся, и я уже не понимала, какой по счету человек насилует меня и кто эти люди – те же самые, что были вчера, или их сменили новые насильники?

Кайгородова грустно вздохнула. В уголках ее глаз появились слезы, но она взяла себя в руки и продолжила рассказ:

– До этой ночи я была невинной девушкой, а тут… Наутро я даже не знала, кто из насильников лишил меня девственности. От отчаяния я хотела покончить с собой, но брат не упускал меня из виду. Он дождался, когда я с веревкой пойду в ванную, зашел следом и говорит: «Если ты собралась вздернуться, то, может, уколешься напоследок?» Терять мне было нечего, и я подставила руку. Стало легче. Опиум ограждает человека от всех проблем на какое-то время, потом опять становится муторно и тоскливо, и руки сами тянутся к шприцу.

Если бы на месте Киселева был Лаптев или Ефремов, они бы посмеялись над рассказом наркоманки, похлопали ее по плечу: «Ты эту сказочку для других оставь! Я ее уже не раз слышал». Если бы Киселев отбросил сожаление в сторону и включил обычную житейскую логику, то он бы в недоумении спросил Кайгородову:

– Послушай, а на кой черт брату тебя на иглу сажать? У вас что, в доме был склад опиума, не знали, куда его девать?

Но Киселев не прислушивался к робкому голосу разума, чувства затмили рассудок, и он поверил всему, что рассказывала Кайгородова. Глядя в стену перед собой, Олег живо представил, как происходило изнасилование. Местом действия был притон, в котором он и Ефремов нашли Кайгородову, а первым насильником – человек, евший пельмени руками. Почему-то Олег решил, что этот парень был в ту ночь с Кайгородовой, посмеивался и измывался над ней.

Не в силах больше слушать душераздирающий рассказ Елены, Киселев оставил ей передачу и пошел домой. Из-за этой продуктовой передачи в женском отделении наркодиспансера был грандиозный скандал. Санитары уже дважды отбирали у Кайгородовой гостинцы: «Тебе этого нельзя! Шоколад вреден при лечении, а в апельсинах содержится алкоголь». Не сказать, что медперсонал состоял из отъявленных злодеев – по одному яблочку и одной конфетке они оставляли пациентке. Так было бы и в этот раз, если бы Киселев не принес два банана, купленных на рынке по заоблачной цене.

Около палаты дежурный санитар остановил Кайгородову, потребовал отдать пакет с гостинцами. Елена показала ему неприличный жест и жестко заявила:

– Отберешь у меня бананы – я тебе ночью глаза выколю.

Санитар, недолго думая, дал ей пощечину, отобрал продукты. Кайгородова завизжала на всю больницу, стала кататься по полу. Она обозвала санитара такими словами, за которые в мужской зоне без разговоров лишают жизни. Сбитый с толку медработник поднял ее на ноги, затащил за волосы в служебное помещение, пару раз врезал кулаком в живот, но потом уступил и один банан отдал.

Ночью дежурные санитары подняли Елену с постели, завели к себе.

– Что за концерт ты устроила? Профилактику захотела?

– Если сейчас вы для меня чифирь не заварите и сигарету не дадите, я расскажу ментам, что вы с молоденькими девчонками по ночам вытворяете. Парня, что мне передачку принес, видели? Он вас обоих посадит.

Санитары посмеялись над такой глупостью, но бить Кайгородову не стали. Елена расценила это как победу над медперсоналом и стала потихоньку наглеть: покуривать в женском туалете, воровать продукты у соседок по палате. А еще она до мелочей продумала план, как ей не просто вырваться на свободу, а обеспечить себя крышей над головой, сносной едой и маленькими развлечениями. Центральной фигурой в ее плане был Киселев.

Придя на очередную встречу, Олег спросил:

– После выписки куда пойдешь?

Елена грустно вздохнула, и в этом вздохе была такая обреченность, что у молодого оперативника дрогнуло сердце: он понял всю бестактность своего вопроса. Чтобы загладить вину, Олег перевел разговор на другие темы. Он стал рассказывать Кайгородовой о себе, о спортивной юности, об учебе в институте. Киселев не заметил, как наркоманка осторожно, ненавязчивыми наводящими вопросами выведала у него все, что ей было нужно: с кем живет, кто у него друзья, была ли девушка, какие у него отношения с Ефремовым.

Разоткровенничавшись, Киселев не заметил, как вернулся к началу разговора.

– Чем будешь после выписки заниматься? – спросил он.

– Повешусь, – спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответила Елена. – Скручу в хозяйственном дворе веревку, выберу березку постройнее и вздернусь.

– Ты… ты… это…

Олег не нашелся что сказать, как объяснить молодой девушке, что жизнь после выписки вовсе не заканчивается, а, наоборот, только начинается.

– Я – конченый человек, – грустно сказала Кайгородова. – Мне некуда идти. Квартиру, которая осталась от родителей, брат давно «проколол» – продал, деньги потратил на наркотики. На улице я жить не смогу, в притоны возвращаться не хочу. Понимаешь, – девушка сквозь набегающие слезы посмотрела в глаза оперативнику, – мой брат и его дружки везде найдут меня и заставят колоться. Я никуда от них не денусь, не смогу начать новую жизнь. Не грусти по мне. Я давно умерла. От меня осталась только оболочка.

Наркоманка положила теплую ладонь на руку Киселева, и оперативник почувствовал, что сам готов расплакаться от жалости к несчастной девушке и от собственного бессилия. Что он мог сделать? Поубивать-пересажать дружков брата Кайгородовой, увезти ее в другой город, устроить на работу… Ничего он не мог. Материальных возможностей вырвать Лену из лап улицы у Олега не было.

– Я что-нибудь придумаю, – пробормотал Олег, встал, пошел на выход.

– Подожди, – тихо, одними губами сказала Кайгородова.

Киселев замер, обернулся проверить, не послышалось ли ему. Едва заметным движением Кайгородова позвала Олега за собой. Они вошли в служебный коридор, случайно оказавшийся незапертым. Девушка прильнула к оперативнику и прошептала:

– Поцелуй меня. Я хочу, чтобы последний раз в жизни меня поцеловал сильный и честный мужчина. Один поцелуй, и я пойду.

Киселев взахлеб целовался с наркоманкой, пока дежурный санитар не выставил их в фойе. По дороге домой Олег решил: «Я не дам ей умереть. Ни за что не дам».

В последний четверг января, за день до выписки, к Кайгородовой приехал Ефремов. Под честное слово он вывел Елену на прогулку. В больничном дворике они сели на веранде. Игорь дал наркоманке закурить.

– Лена, помнишь Сергея Козодоева? Десять лет назад он убил твоего парня Мишу Быкова.

– Оставь эти трогательные воспоминания при себе, – с наслаждением выпуская дым, сказала Кайгородова. – Что было, то прошло и травой поросло. Кто кого убил много лет назад, меня не колышет. Расскажи лучше, что ты сейчас от меня хочешь?

– Странно. Я слышал, что ты ненавидишь трех человек: мать, брата и Козодоева…

– На всех троих мне наплевать, – перебила его Кайгородова. – Давай ближе к делу, но учти: стращать меня психушкой не надо. Я там дважды была – и ничего, выжила.

– Ты была в обычной палате, а попадешь в закрытый корпус.

– Фигня! Пока я молодая и не заразная, я везде выживу.

– Откуда ты знаешь, что…

Елена не стала дослушивать вопрос до конца.

– При поступлении все больные сдают анализы на СПИД, ВИЧ, сифилис и гепатит. Пока отрицательные результаты не придут, девчонок на сексотерапию не припахивают. А что до закрытого корпуса… Ты сам-то знаешь, где он находится? Нет? Я так и знала. Видишь вон то здание? Половина пятого этажа отделена от остальных помещений железной дверью. Это и есть «закрытый корпус». Я была там на экскурсии, когда второй раз лечилась.

– Плохо себя вела?

– Было дело! Я по молодости дерганая была, берегов не видела, начала хамить с персоналом, меня сводили в «закрытый корпус», пообещали, что на неделю там «лечиться» оставят – мигом вся дурь слетела, и я стала покладистой, как ручная собачонка. Но хватит о грустном! Давай о деле, и сразу договоримся: ты меня предупредил, застращал, я все поняла.

– Хорошо. Играем в одно касание. Если мы не договоримся, то я оформлю тебя в «закрытый корпус». Если приходим к соглашению, то тебя выпишут в ближайшие дни.

– Меня завтра должны выписать, – возразила Кайгородова.

– Должны, да не обязаны.

– Понятно, – вздохнула Елена. – Мне тебя как называть? Игорь Павлович? На фиг надо – язык сломаешь! Буду звать тебя просто Игорь. Ты не в обиде? Послушай, Игорь, кто за мое лечение платил?

Ефремов молча показал на себя.

– Если у тебя денег хватило меня без очереди на лечение оформить, значит, я тебе по-настоящему нужна. Давай сразу уточним: ты со мной спать будешь? Нет? А почему? Я плохо выгляжу или заразиться боишься?

– Я умею отделять котлеты от мух. Ты мне нужна для дела, и только для дела.

– Зря! Я бы не против с тобой поразвлечься. Ты мужчина видный, суровый… Все, все, больше не буду! Давай о Козодоеве.

– Я хочу посадить его за грабеж. Ты будешь жертвой. События января 1990 года помнишь?

– Когда с меня шапку сняли? Конечно, помню. Какой-то подонок сзади подбежал, шапку с головы рванул и смылся. Я вышла на проспект, плачу от обиды. Мимо едет милицейский патруль. Подобрали меня, поколесили по дворам, никого не нашли и поехали в райотдел. Дежурный не хотел от меня заявление принимать, но менты, которые привезли меня, настояли, и он зарегистрировал происшествие, но дело возбуждать не стали. Через неделю меня вызвал опер и говорит: «Вот тебе старая бесхозная шапка, и вали отсюда. Будешь жаловаться – я найду, за что тебя, наркоманку, посадить».

– Что ты хочешь, начало года! В январе нельзя по показателям падать, иначе потом не выберешься. Ты не запомнила человека, который на тебя напал? Понятно.

– У тебя есть фотка Козодоева? Я что-то забыла, как он выглядит.

– Все есть…

Ефремов посмотрел на наркоманку и понял, что наступил решающий момент: или она станет надежным партнером, или придется искать другую «жертву».

– Я все разыграю, как по нотам: могу Сереге в волосы вцепиться, могу в милиции такую истерику закатить, что всем отделом откачивать будут. С памятью у меня полный порядок – провалов нет, свою роль выучу – комар носа не подточит. К наркоте пока не тянет. И в притоны не тянет. Ты понял, о чем я? Мне некуда возвращаться после выписки. Ты же не будешь забирать меня для проведения следственных действий из какой-нибудь наркоманской дыры?

– Я вижу, ты уже продумала, где поселиться.

– У твоего друга Олега.

– Он мне не друг, а подчиненный, но я его жильем не распоряжаюсь.

– Сама все сделаю, лишь бы ты палки в колеса не вставлял.

– Он звал тебя к себе жить?

– Пока нет, но позовет. Он ничего не теряет, у него пустая хата в центре города стоит, от тетки досталась. Отчего бы там не поселить бедную девушку, твердо вставшую на путь исправления?

Ефремов помолчал, рассматривая, как дворник откидывает снег от входа в женский корпус психбольницы.

«Придется соглашаться на ее условия. Погубит она парня, да и черт с ним! У меня на кону собственная оливковая роща, дом у моря, так что…»

– Я не против. Если он тебя приютит, то это его дело.

– По рукам! – предложила наркоманка. – Давай сигареты, и я побежала.

– До выписки потерпишь. Мне не хочется напоследок с медперсоналом отношения портить.

– О, про врачей! Мне надо будет таблетки от ломки, пачек десять. Без них я в первое время не выживу. Попроси у завотделением рецепт, он выпишет. Запоминай название…

Вечером Кайгородова так лихо обработала Киселева, что он сам предложил переехать в пустующую квартиру.

– За мной на машине приезжай, – посоветовала Елена. – У меня одежка – сам видишь, какая, я замерзну, если на автобусе через весь город поеду.

31

Едва переступив порог квартиры тетки Киселева, Кайгородова начала изображать «умирающего лебедя».

– Мне что-то дурно, голова кружится. Можно, я тут, на краешке дивана, прилягу?

Олег положил под голову девушки подушку, заботливо накрыл пледом и пошел на кухню готовить нехитрый ужин. Если бы Киселев не был одурманен благородным порывом спасения падшей души, то он задал бы Кайгородовой вопросы, проясняющие ее намерения на ближайшее время: «Сколько ты собираешься жить у меня?» и «Ты когда начнешь искать работу?» Но Киселев ни о чем новую подругу не спрашивал. Ему нравилось заботиться о Елене, быть ее другом и защитником. И еще – в душе его начали пробиваться ростки любви. Забота о слабой беззащитной женщине и привязанность к ней идут рядом, а где привязанность – там и до настоящей любви один шаг.

Кайгородова еще в больнице поняла, что в общении с женщинами Киселев неопытен и робок. Переселившись к нему, она постепенно и ненавязчиво начала «подбрасывать дрова» в разгорающийся костер его чувств, но события не торопила.

«Спешить не будем, – решила девушка. – Чем дольше путь к запретному плоду, тем больше сладости от обладания им».

Перед заселением Кайгородовой Ефремов поинтересовался у Олега, будет ли тот жить вместе с Кайгородовой или она станет проживать в квартире одна, запертая, как птица в клетке? Киселев переезжать к Кайгородовой постеснялся, и она стала полновластной хозяйкой двухкомнатной благоустроенной квартиры практически в центре города.

В воскресенье, оставшись одна, девушка исследовала новое жилище, проверила содержимое шкафов и кухонных полок. Входная дверь не понравилась ей:

«Один из замков открывается только ключом, просто так на улицу не выйдешь. Но ничего, как-нибудь Олежек забудет закрыть нижний замок, и я прогуляюсь до тайника, оставлю брату записку, сообщу, где меня искать».

Елена вышла на балкон, перевесилась через перила, посмотрела вниз.

«Сугробы под окном тощие, с третьего этажа не спрыгнешь, можно ноги переломать. К соседям не перелезешь – балкон отдельный, даже водосточной трубы рядом нет».

Чтобы хоть на мгновение почувствовать что-то наподобие опьянения, Кайгородова съела две ложки растворимого кофе и запила их обжигающе горячим чифирем. После третьего глотка сердце стало с такой скоростью гнать кровь по исколотым венам, что Кайгородова «поплыла» и на секунду-другую забылась, как после слабенькой дозы «ханки», принятой после долгого опийного голодания. Смесь кофе и чифиря была смертельно опасна для ее изношенного слабого сердца, но Елене было не впервые рисковать. И потом, надо же было как-то отметить освобождение из наркодиспансера!

В понедельник к ней приехал Ефремов, и началась «учеба».

– Это Козодоев.

Оперативник выложил перед наркоманкой фотографию Сергея в школьные годы, официальное фото, переснятое из личного дела в ИВС, и две фотографии, сделанные службой наружного наблюдения.

– Вот таким я его помню, – ткнула пальцем в школьную фотографию Кайгородова. – После смерти Мишки Быкова он решил занять его место, но ничего не вышло.

– Давай подумаем, при каких обстоятельствах ты могла бы встретить его сегодня или завтра.

– С устройством на работу вариант не потянет? Я пришла к нему в офис…

– Тебя в здание Лотенко на порог не пустят… А во дворе… Предположим, дело было так. Кто-то из знакомых, кто именно, ты уже не помнишь, сказал, что можно устроиться техничкой в большое офисное здание на площади Советов. Ты стала искать бюро пропусков и зашла во внутренний дворик. Охраны там нет, так что ты вполне могла туда забрести. Ты пошла к входу и замерла от неожиданности: навстречу тебе шел человек, который тебя ограбил три года назад. Этот мужчина тебя не узнал, сел в импортный автомобиль и уехал. Тут к тебе подошел немолодой мужчина, усатый, в пальто с пыжиковым воротником и говорит: «Видела, как из грязи в князи можно выбиться? Полгода назад с этим сопляком никто бы здороваться не стал, а сейчас ему в пояс кланяются». Ты спросила: «Кто это?» Мужик ответил: «Козодоев Сергей».

– Мне надо побывать на этом месте или посмотреть фотографии, что там к чему.

– В понедельник съездим. Ты, кстати, как себя чувствуешь?

– Помираю без кодеина. Не достанешь пару блистеров от кашля?

– Обойдешься. Ты, Лена, учти, сорвешься раньше времени…

– Все! – перебила его наркоманка. – Дальше не надо.

– При ограблении Козодоев отобрал у тебя дамскую сумочку. Расскажи мне, какая это была сумочка и что в ней лежало.

– Пудреницу сразу вспоминать или ближе к концу?

– Где-нибудь в середине. Вначале ты вспомнишь про ключи от квартиры.

– Ты чего? – вытаращила глаза наркоманка. – Какая квартира? Откуда бы она взялась? Мы как с гостинки съехали, так у меня своего угла не было.

– Три года назад ты с подругой снимала квартиру на улице Семашко. Дом я тебе покажу. В январе 1990 года в той квартире жили две воровки-карманницы. Обе сейчас сидят, хозяйка квартиры умерла. Соседи квартиранток практически не видели, так что подловить тебя будет не на чем. Про ключи ты вспомнишь в первую очередь и скажешь: «Я за ключи больше всего переживала. Думала: вдруг этот парень, который ограбил меня, выследит, где я живу, и квартиру обворует?»

– Нормальный ход. Что про пудреницу?

– Тебе ее подарил любимый мужчина. Вот его фотография. Этот человек отравился насмерть паленой водкой в начале прошлого года. Справку – как его зовут, где он жил и все такое – я тебе оставлю. В среду вернешь.

– Понятно. Пудреница была мне дорога как память, вот я и запомнила все потертости на ней.

В среду Ефремов вывез Кайгородову на место ограбления. Елена показала оперативнику, откуда она шла, где с нее сдернули шапку. Вернувшись в квартиру, они поспорили. Ефремов настаивал, что в руках у Козодоева был нож, Кайгородова настаивала на пистолете.

– Игорь, какой нож? Ты еще вилку столовую приплети, и тогда совсем неправдоподобно будет. Козодоев три года назад был богатым человеком. Если он грабил прохожих, то исключительно для куража, чтобы адреналин в кровь качнуть, чтобы себя почувствовать заморским гангстером. Американские мафиози с ножами ходят? Нет, только с пистолетами.

– Появится вопрос: куда он пистолет дел?

– А нож куда дел? Ты пойми, мне нож тяжелее будет описывать, чем пистолет. Пистолет ты принесешь, наставишь на меня – я запомню, как ствол выглядит, и на допросе его опишу, а с ножами я запутаться могу.

Ефремов прошелся по комнате, поразмышлял и пришел к выводу, что Кайгородова права: пистолет будет лучше ножа.

«Как только она даст показания об огнестрельном оружии, так следователь тут же будет обязан поехать к Козодоеву с обыском. С пистолетом шутить никто не станет… Они поедут искать ствол, а найдут пудреницу».

– Согласен. Козодоев будет с пистолетом.

В пятницу Кайгородова сочла, что момент настал, и попросила у Киселева глоток хорошего красного вина.

– Мне только глоточек от упадка сил. Я, когда с Ефремовым на место ограбления выезжала, чуть в обморок от слабости не упала.

– Тебе разве можно вино? – встревожился Олег.

– Конечно, можно, – заверила Елена. – Вино – это же не наркотики.

– Лена, мы тебя только на прошлой неделе из наркологического диспансера забрали, и ты уже вино просишь?

Кайгородова села рядом, ласково погладила молодого мужчину по голове.

– Олежек, неужели ты думаешь, что я решила взяться за старое? Меня в диспансере не от алкоголизма лечили, а от опийной наркомании. Это совершенно разные болезни. Мне, чтобы алкоголичкой стать, надо беспробудно пьянствовать года три. Поверь мне, я много повидала на своем веку, но никогда не слышала, чтобы человек впал в запой от бокала вина.

Киселев немного посомневался, но на другой день пришел с бутылкой «Агдама». В винах Олег не разбирался. По разговорам мужиков он слышал, что «Агдам» – хорошее вино, вот и купил его. Кайгородова виду не подала, что имела в виду благородное сухое вино, а не портвейн. Осторожно, словно горькое лекарство, она выпила рюмку, порозовела, пришла в хорошее настроение и налила еще рюмку.

– Лена, смотри…

Олег попытался остановить, но Кайгородова только отмахнулась:

– До понедельника все пройдет, Ефремов ничего не заметит. Олег, давай вместе выпьем, на брудершафт.

Распив бутылку, они пошли в спальню, упали на кровать и стали целоваться. Олег поначалу был робок, нерешителен, но Кайгородова знала, как расшевелить его. Опыта общения с мужчинами ей было не занимать.

Настал миг, когда их отношения должны были перейти на качественно другой уровень, но ничего не случилось. Киселев спасовал, засмущался и вышел из спальни.

«Ничего! – усмехнулась про себя Елена. – Не мытьем, так катаньем, но я приручу тебя, мальчик!»

На другой день Кайгородова закурила при Олеге, хотя знала, что он не выносит табачного дыма.

– Лена, мне кажется, что мы делаем что-то не то. Вино, сигареты… Разве так ты пойдешь на поправку? Я бы посоветовал тебе отказаться от вредных привычек.

Кайгородова повернулась к нему. Губы ее мелко подрагивали, в глазах стояли слезы.

– Вредные привычки? Что ты о них знаешь? Ты с похмелья ни разу в жизни не болел, а меня учить взялся? Ты думаешь, я не знаю, как из пике выходить? Я ломку на ногах переносила, думала, все, умру, не доживу до новой дозы, но ничего, живая осталась.

– Лена, я… – стал оправдываться Олег.

Но Кайгородова не слушала его.

– Когда ломает по-настоящему – кажется, что с тебя, с живого, мясо с костей сдирают, и суставы выворачивает так, словно на дыбе висишь. Я через это прошла и возвращаться не собираюсь. Но есть период реабилитации, когда организм требует яда: вина, сигарет. Если позывы к наркотикам не заглушить вовремя, то наступит мнимая ломка, а она точно такая же, как настоящая…

Кайгородова села на табурет, заплакала навзрыд, уткнув лицо в ладони.

– Ты думаешь, я не знаю, как вы со мной поступите, когда все закончится? – всхлипывая, прошептала она. – Вы вышвырнете меня на помойку, отбросите в сторону, как использованный презерватив. Я вам нужна только на время, так что не надо о моем здоровье заботиться. У меня, видать, на роду написано – умереть под забором, никому не нужной.

Оперативник ласково положил ладонь на ее плечо, но она сбросила руку и завизжала:

– Уйди, уйди, гад, не хочу тебя видеть! Ты брезгуешь мной как женщиной, ты только поучаешь меня, а помочь не хочешь! Иди и скажи своему другу: я лучше вены вскрою, но вам помогать не буду. Уйди, тварь, с глаз моих, или я прямо сейчас в окно выброшусь!

Киселев поспешно покинул квартиру. Весь день и всю ночь он не находил себе места.

«Зачем я так? – корил себя Олег. – Лена пытается выкарабкаться, а я к ней со своими советами лезу. Я ведь не знаю, как тягу к наркотикам заглушить, а советы даю: не кури, не думай о вине».

В понедельник утром к Кайгородовой примчался Ефремов.

– Я не понял, что за дела? – с порога резко спросил он.

Девушка засмеялась:

– Твой друг решил из меня пионерку сделать, а я уже вышла из пионерского возраста. Все договоренности в силе. Дай закурить!

Ефремов бросил пачку «Примы» на стол.

– Я на сигареты для тебя уже столько денег потратил, что сам скоро на махорку перейду.

– Потерпи немного. Скоро с сигаретами проблема решится. Когда работать начнем?

– Клиент в Москву умотал, уже второй раз за неделю. Как объявится, так приступим.

– Я готова в любой момент! Спектакль разыграю так, что ни один адвокат не придерется.

Кайгородова не обманывала. Она твердо решила выполнить все, что от нее потребует Ефремов.

«Это, конечно, скотство – идти на поводу у ментов. Но, с другой стороны, – размышляла она, – если я встану в позу, Ефремов упрячет меня в психушку. Это, конечно, не катастрофа. Больше года в „закрытом корпусе“ держать не будут. „Полечат“ для виду и выгонят на все четыре стороны. В психушке я не пропаду, но год, год моей жизни пройдет взаперти, среди слюнявых идиотов и шизофреников! Стоит ли терять целый год ради того, чтобы показать фигу ментам? Нет, конечно. Предложение Ефремова надо использовать на всю катушку. Крышу над головой предоставили, вино, сигареты, таблетки принесут. Захочу, тот же Ефремов со мной в кровать ляжет и будет меня ублажать, как самую любимую женщину на свете. Пока я им нужна, менты по мелочам ерепениться не будут, если сильно не хамить. С Ефремовым я общий язык нашла, а с мальчиком Олегом искать не надо – он у меня через неделю ручным станет, ноги в тазике будет мыть, если попрошу. Сколько продлится это благоденствие? Два или три месяца – следствие, потом суд, приговор, кассация. Полгода уйдет, не меньше. За это время я свяжусь с братом, и он достанет опиума или „колес“ с кодеином. Полгода приятной, беззаботной жизни – разве это не кайф? Ради этого стоит „друга“ детства за решетку упрятать».

В среду Киселев набрался смелости и приехал мириться.

– Лена, прости, ты в прошлый раз меня не так поняла. Я не то хотел сказать…

– Это ты меня прости, – тихо ответила Кайгородова. – Нервы ни к черту. Срываюсь на ровном месте.

Она закусила губу, посмотрела Олегу в глаза. По ее виду оперативник понял, что девушка хочет сказать что-то важное, но не может решиться.

– Лена, ты…

– Дай мне слово, – потребовала Кайгородова, – что ты не выгонишь меня, пока вся эта история не закончится.

– Господи, о чем ты говоришь! – вздохнул с облегчением Киселев. – Живи сколько хочешь!

Олег решил, что настал подходящий момент исправить воскресную оплошность, но Кайгородова не подпустила его к себе.

– Потом, – пообещала она. – Все будет потом. Я от тебя никуда не денусь. Дай мне немного окрепнуть, в себя прийти.

Киселев оставил на столе пять пачек сигарет «Родопи», бутылку сухого вина, продукты на несколько дней и уехал домой, счастливый и радостный.

«Лена – самая лучшая девушка из всех, кого я встречал. Другая бы на меня смертельно обиделась, а она простила. Умница! Я сделаю все, чтобы она поскорее выздоровела».

32

После первого визита в Москву Сергей Козодоев еще дважды вылетал в столицу, где в торговом представительстве Вьетнама подписывал документы об образовании российско-вьетнамской фирмы «СибирьХанойПромИнвест», о выпуске векселей, о предложении банкам предоставить кредит под залог имущества СГТС. Приступая к финансовым операциям, Козодоев пытался вникнуть в смысл документов, потом плюнул на эту затею и стал ставить подписи не глядя, лишь бы попасть в строку, на которую указывал нотариус.

Каждый раз, возвращаясь из Первопрестольной, Сергей думал: «Не кинет ли меня Джо? В том ворохе бумаг, что я подписал, легко скрыть положения о передаче всех активов СГТС третьему лицу, какой-нибудь тайно образованной фирме. А документы на английском? В них-то что написано? В следующую поездку потребую перевести все документы на русский язык… Только что толку? В этих проклятых векселях и транзакциях сам черт ногу сломит».

– Ми! – позвал Сергей. – Ты по-английски не фурычишь? Тьфу, черт! Постоянно забываю, что ты не русская. Ми, ты владеешь английским?

– Нет. Я училась в школе с углубленным знанием русского языка. Французский для меня – второй родной язык.

– Я тоже двумя языками владею: русским литературным и русским матерным. О, чуть не забыл! Я же еще по-английски с десяток слов знаю… Ми! Мы все бумаги подписали или еще что-то осталось?

– В следующий понедельник, 15 февраля, мы должны подписать договор о предоставлении займа под залог имущества СГТС и договор купли-продажи векселей.

– Ми, ты меня не путай! Это я должен договоры подписать, а не «мы». Ты еще не директор СГТС, и подписывать тебе нечего… Или ты участвуешь в покупке векселей? Мать его, я совсем запутался. Голова кругом идет.

– Хозяин, я все подготовлю. Ты только не забудь печать «Сибгазтранссервиса» с собой взять, чтобы договор купли-продажи заверить.

– Моя мамаша не сможет помешать сделке?

– Ваша мама до смены директора СГТС не имеет права вмешиваться в управленческую деятельность.

Вновь оказавшись в торговом представительстве, Сергей с удовлетворением отметил, что он стал ориентироваться в административном корпусе. Во всяком случае, где находится мужской туалет, он уже знал.

Утро понедельника, 15 февраля, прошло в обмене дежурными улыбками с техническими специалистами представительства и помощниками нотариуса. Сам мэтр принял Сергея и Ми после обеда.

– Согласно законам Социалистической Республики Вьетнам я разъясняю вам порядок зачисления средств на счет российско-вьетнамской фирмы «СибХанойПромИнвест».

Нотариус, немолодой мужчина с бородкой а-ля Хо Ши Мин, говорил торжественно, даже несколько напыщенно, словно выступал с трибуны перед многочисленной аудиторией. Говорил он по-вьетнамски, Ми синхронно переводила:

– После подписания договора займа между СГТС и банками «Инкомбанк», «Кредобанк» и «Омегабанк» денежные средства в сумме 850 тысяч долларов США поступят на расчетный счет СГТС в «Сибирьфинансбанке». Данный счет является транзитным. Денежные средства с него будут незамедлительно переведены в «Первый ханойский коммерческий банк».

Козодоев по необъяснимым причинам не переносил словосочетания «денежные средства».

«Это же идиотизм – называть деньги „денежными средствами“», – подумал Сергей. – С таким же успехом домашнюю прислугу можно назвать «трудовым ресурсом хозяйственно-бытового назначения».

Отвлекшись на свои мысли, он пропустил часть разъяснений нотариуса.

– С транзитного ханойского счета по вашему письменному поручению денежные средства, полученные после продажи векселей, будут переведены в восточно-европейское отделение банка ДТСН в городе Праге.

– Деньги по пути не потеряются? – пошутил Сергей.

Нотариус шуток не понимал. Он считал, что если клиенту что-то непонятно, то это требует разъяснения.

– В физическом плане деньги перемещаться не будут. Движение денежных средств происходит безналичным способом по банковским поручениям.

– Разъясните мне планируемые сроки последних транзакций, – потребовал Сергей.

Ми поощрительно посмотрела на Козодоева: «Хозяин, ты делаешь успехи! Еще немного, и в векселях начнешь разбираться, отличать забалансовый вексель от простого».

– Сегодня вы подписали последний пакет документов. Завтра начнется движение денежных средств. Не позднее 18 февраля денежные средства будут в Праге.

Козодоева после этих слов как обухом по голове ударили. Картинка перед глазами поплыла и восстановилась только через пару секунд.

«В этот четверг я стану долларовым миллионером! – осознал он. – Не совсем миллионером, но около того. Боже мой, еще немного, и весь мир будет для меня открыт!»

Стараясь не выдать нахлынувшие на него чувства, Сергей задал еще вопрос:

– Как будет происходить распоряжение поступившими деньгами?

– Вы, как директор «СибХанойПромИнвеста», являетесь единоличным распорядителем счета. Можете вложить деньги в развитие производства, в покупку акций известных компаний, можете пожертвовать часть средств на благотворительность.

«Этот нотариус не знает о внутреннем займе! – догадался Сергей. – Молодец Джо! Ни к чему лишних людей во все планы посвящать».

– Подпишите документ о получении вами письменных разъяснений о движении денежных средств, – попросил нотариус.

– Госпожа Ку Тьу Ми сможет распоряжаться счетом? – уточнил Козодоев, ставя размашистые подписи в начале и конце листа.

– Не смогу, – тут же ответила Ми.

– Я не тебе вопрос задал, – поставил на место домохозяйку Козодоев.

Ми перевела, нотариус разъяснил:

– Без письменного разрешения господина Козодоева госпожа Ку Тьу Ми не сможет даже своей долей распорядиться.

На выходе из торгового представительства они столкнулись с Ханойским Джо.

– Все в порядке? – спросил он. – У вас хмурые лица. Что-то случилось?

– Мелкое недоразумение, вызванное трудностями перевода, – не стал вдаваться в подробности Сергей. – Джо, в счет увеличения твоего будущего вознаграждения, займи штуку баксов. Я приехал практически без денег…

– Какой разговор! – не стал выслушивать объяснения вьетнамец.

Получив десять стодолларовых купюр, Козодоев вернулся в отдел общего обеспечения торгового представительства.

– Переведи, – велел он Ми. – Мне надо заказать два билета до Симферополя на завтра и двухместный номер в лучшей гостинице в городе Алушта. Срок пребывания в отеле – трое суток, до пятницы включительно… Перевела? Паспорта у тебя. Действуй!

Сергей пошел на выход. Ми не сразу сообразила, что хозяин едет отдыхать с ней.

– Нас поселят в один номер? – спросила она у клерка, ведавшего бронированием гостиниц.

– За наличные доллары для вас сделают все, что пожелаете.

Опытный служащий оказался прав. За пятьдесят долларов мимо кассы администратор гостиницы лично проводил дорогих гостей на этаж, вручил ключи от номера, показал, как пользоваться диковинной импортной сантехникой.

Вечером Сергей и Ми нашли уютное кафе, где собиралась местная творческая интеллигенция. Сервис в кафе был ненавязчивым, кухня – без изысков, из спиртного – вина и коньяки, произведенные в Крыму.

Выпив за ужином бутылку «Саперави», Козодоев повеселел и пригласил Ми прогуляться по набережной.

– Я когда-то давно был здесь с родителями. С тех пор тут ничего не изменялось. Загадочный город! Время словно застыло, и на дворе по-прежнему начало 1980-х годов. О, знакомая лестница! Давай поднимемся на один пролет.

На площадке, окруженной колючими кустами, Сергей остановился, показал на сломанные перила.

– Много-много лет назад при мне мужик облокотился на перила и вместе с ними рухнул в кусты. Посмотри, кусок ограждения до сих пор там лежит! Воистину, время не властно над Алуштой! Не удивлюсь, если у них горком КПСС до сих пор работает.

Дни на отдыхе проходили однообразно. Сергей и Ми спали до полудня, потом шли в город, заказывали в лучшем ресторане обед с вином, гуляли в центре, возвращались в номер, час-другой отдыхали и шли на прогулку вдоль моря. Как-то, выпив лишнего, Сергей полез купаться, но вода была такой холодной, что он пулей вылетел на берег.

– А еще сибиряк! – засмеялась Ми. – Кто похвалялся: «Мне любой холод нипочем! Я среди льдин плавал?»

Сергей повернулся к вьетнамке, чтобы высказать все, что о ней думает, но у Ми было такое счастливое лицо, что он сам невольно засмеялся:

– В следующий раз водки выпью и повторю заплыв. От вина никакого тепла нет!

По вечерам Козодоев и Ми ужинали в кафе, слушали заумные диспуты местных знатоков искусства, возвращались по ночному городу в гостиницу и занимались любовью. Каждую ночь девушка выдумывала что-то новое, и Сергей физически чувствовал, что преследовавший его в Сибири упадок мужской силы сменяется небывалыми способностями – два раза за ночь – легко!

В четверг, во время прогулки, Козодоев услышал, как пожилой мужчина в старомодном берете сказал жене:

– Какая красивая пара! Сразу видно – молодожены, приехали к морю провести медовый месяц.

«Жаль, что я не смогу забрать Ми с собой за границу, – подумал Сергей. – Всем она хороша, в кровати просто кудесница, но она – призрак из моей прошлой жизни, а там, за границей, я не хочу видеть никого, кого знал прежде. Ни мать, ни сестру, ни Ми – никого, кто бы напоминал мне о России».

В конце недели Сергей и вьетнамка вылетели в Сибирь. Короткий незапланированный отдых Козодоев устроил с одной целью – не сидеть в опостылевшем кабинете в ожидании перевода денег в Прагу. Как говорится, «ждать да догонять – хуже некуда», а ждать с хорошенькой девушкой у моря – совсем другое дело!

По прилете Сергей узнал, что в четверг вечером его отец скончался, не приходя в сознание. Траурных мероприятий не было. В последний путь покойного провожали дочь и жена. Бывшие коллеги на похоронах не присутствовали.

«Вовремя я векселя в оборот пустил, – подумал Козодоев. – После смерти папаши мои родственники встанут на дыбы и потребуют смены руководства СГТС, но ничего у них не получится. С директоров они меня снимут, а денежки-то – тю-тю! Были, да все сплыли!»

Пока Козодоев был в Москве и на отдыхе, Ефремов работал не покладая рук. Неделя началась для него с неприятностей: без объяснения причин группу наружного наблюдения, выполнявшую его задание, переключили на другой объект, и Игорь остался без ежедневной сводки о местонахождении Козодоева.

«Ну и черт с ним!» – решил он и стал каждый вечер наведываться к дому Козодоева, проверять, есть ли свет в его окнах.

Подготовку к возбуждению уголовного дела Ефремов начал с отказного материала об ограблении гражданки Кайгородовой в январе 1990 года. Материал состоял из восьми листов, три из которых были справками о лечении потерпевшей в психиатрическом и наркологическом диспансере. Справки Игорь выбросил и поехал к прокурору – отменять постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

– Нашел, что ли, грабителя? – спросил прокурор, подписывая постановление.

– Есть кое-какая информация. Надо проверить, – уклонился от ответа Ефремов.

На работе он написал объяснение от имени Кайгородовой, съездил к ней, подписал.

Теперь надо было выбрать следователя, который бы не побоялся привлечь к уголовной ответственности богатого и влиятельного человека. Действовать надо было нестандартно, используя ситуацию безвластия в следственном отделе городского УВД. Самойлов после январской коллегии текущими делами не занимался, а его заместитель Зубрилин каждый вечер был в невменяемом состоянии.

«В идеале материал надо было бы отдать Воронову или Лаптеву, но они заниматься этим скользким делом не будут. Молодежи сложное дело поручить нельзя. Опытные следователи будут всячески тормозить расследование, чтобы не нажить неприятностей с прокуратурой. Никто ведь не знает, есть у Козодоева выход на городскую прокуратуру или нет. Кто остается? Ахмедова Валентина. Других кандидатов нет».

Ахмедовой было тридцать пять лет. В прошлом году от нее к молодой любовнице ушел муж. Тяжело пережив измену, Валентина возненавидела всех симпатичных и успешных мужчин. Лучшей кандидатки для расследования дела Козодоева было не найти.

Согласно приказам МВД, оперативный работник для возбуждения уголовного дела должен передать материал начальнику следственного подразделения. Начальник следствия, в зависимости от сложности предстоящего расследования и нагрузки следователей, назначает исполнителя. Если бы Ефремов пошел официальным путем, то Зубрилин мог бы отписать материал первому следователю, пришедшему на ум. Однако пускать на самотек выбор следователя Ефремов не собирался. В среду, около одиннадцати часов дня, он зашел к Зубрилину. Заместитель начальника следствия пребывал в том блаженном состоянии, когда первая утренняя рюмка уже сняла похмельный синдром, руки перестали трястись, и наступило физическое и душевное облегчение.

– Алексеич, у меня материал есть, отпиши Ахмедовой.

– Почему ей? – не понял Зубрилин.

– Материал сложный, молодежь не справится, а Валентина потянет. Алексеич, я обеспечу оперативное сопровождение. Транспорт, люди – все за мной.

Зубрилин посмотрел на шкаф, где стояла початая бутылка поддельной «Столичной», и отписал материал Ахмедовой. Валентина «подарку» из шести листов не обрадовалась, узнала у полупьяного начальника, кто был инициатором отмены отказного, и отправилась к Ефремову.

– Я не поняла, ты что, начальником следствия стал? – с порога начала она. – Что за новости, что за грабеж трехлетней давности ты мне подсовываешь?

– Дело перспективное. Грабителя представлю на этой или на той неделе.

– Где потерпевшая, где ее объяснение?

– Как только грабитель объявится в городе, так я тебе ее тут же представлю.

– Когда я увижу потерпевшую, тогда дело и возбужу, а пока твой материал будет у меня в сейфе валяться.

В тот же день Ефремов встретился с Оксаной.

– Ты думаешь моего брата сажать или нет? – с претензий начала разговор Козодоева.

– Я не знаю, где он находится.

– Класс! Кто из нас опер: я или ты? Если ты потерял брата, то я подскажу: он снова в Москву улетел. Чует мое сердце: что-то замышляет, кинуть нас хочет.

– Когда он приедет?

– Не знаю, но я договорилась с одним человеком – как только брат выйдет на работу, так мне тут же сообщат.

В понедельник Оксана позвонила: Сергей в городе.

– Ну что же, начнем! – азартно потер руки Ефремов и поехал за Кайгородовой.

33

В понедельник Сергей Козодоев сидел в своем кабинете, размышляя о жизни.

«Деньги в Праге! Если бы мы на прошлой неделе оформили внутренний заем, то я бы все бросил, ни с кем не попрощался и уехал за границу. Здесь меня ничто не держит. Здесь – мое прошлое, там – будущее».

Пока Козодоев витал в облаках, планируя первые приобретения за границей, Ефремов действовал. Перед обедом он привел к Ахмедовой потерпевшую.

– Оставь нас вдвоем, – потребовала следователь.

Через час она зашла к Ефремову.

– Похоже, что у наших богатеев от безнаказанности крышу сносит. Тебе потерпевшая рассказывала про пистолет? Что будем делать?

– Возбуждай дело, отпускай Кайгородову, а я еду за Козодоевым.

– Не вовремя как-то все, – поморщилась Ахмедова. – Завтра праздник, торжественное собрание, потом… к обеду все мужики пьяные будут, а нам работать придется.

– Валя, пока мы с Козодоевым не закончим, никто из моих оперов к спиртному не прикоснется. И потом, что это за праздник – 23 Февраля? Пусть его вояки отмечают, а для ментов главный праздник – 10 ноября, остальные не считаются.

– Вези подозреваемого.

Ефремов быстро собрал группу захвата и поехал на площадь Советов. Увлекшись предстоящим арестом, он забыл про скромную неприметную девушку, оставленную без присмотра в коридоре следственного отдела.

«Это шанс!» – решила Кайгородова.

Она получила у следователя повестку на завтрашний день, вышла на улицу, полной грудью вдохнула свежий морозный воздух.

– Свобода! – беззвучно прошептала Кайгородова и поехала в город.

На улице 40 лет Октября, около дома номер пять, она подошла к телефонной будке с разбитыми стеклами. У телефона была вырвана трубка, поврежден диск набора номеров. Кайгородова сделала вид, что собирается позвонить, украдкой осмотрела улицу и быстрым, незаметным со стороны движением затолкала записку в щель между корпусом автомата и стенкой будки. Оставив брату послание, Кайгородова поехала к другому тайнику. Записки, которые она оставила брату, были зашифрованы примитивным способом, основанным на добавлении в текст лишних букв. Брат и сестра Кайгородовы разработали понятный только им шифр давно, когда оба еще учились в школе. Вначале они обменивались зашифрованными посланиями для баловства, потом в этом появился практический смысл. В записках, написанных заранее в квартире Киселева, Елена сообщала брату, где живет и как с ней связаться. Записки начинались одинаково: «Жрпевккавасчсыфя!» Чтобы расшифровать послание, надо было вычеркнуть каждую вторую и третью букву, и тогда получалось: «Жекася!» Шифр простенький, но случайный прохожий, вытащивший записку, биться над ее расшифровкой не будет, сочтет текст глупой шуткой и выбросит его.

Ровно в три часа дня Ефремов вошел в кабинет Козодоева.

– Это снова ты?! – воскликнул директор СГТС. – Что за наваждение, что за дежавю?

– Вариантов два. – Ефремов достал наручники, покачал их на пальце перед собой. – Первый: мы повторим прошлогоднюю историю с громким арестом, переполошим все здание и в очередной раз опозорим тебя перед Лотенко. Вариант второй: ты оденешься и поедешь со мной, не поднимая лишнего шума. Что выбираешь?

– Я никуда не поеду!

Козодоев нажал кнопку селекторной связи с приемной. Ответа не последовало.

– Видит бог, я не хотел! – Ефремов шагнул к директорскому столу.

– Погоди! – остановил его Сергей. – В чем меня обвиняют на этот раз? С убийством, я надеюсь, покончено?

– У нас есть сведения, что три года назад ты ограбил женщину – отобрал у нее сумочку, угрожал пистолетом.

– Чего, чего? – Брови Козодоева взметнулись вверх, встали «домиком» и застыли в глубочайшем изумлении. – Я ограбил какую-то тетку? Что за бред ты несешь?

– Мы едем или нет? – не стал вдаваться в спор Ефремов.

– Меня больше ни в чем не обвиняют, только в грабеже? Тогда поехали. Я никого не грабил, и бояться мне нечего. Но учти: когда эта провокация закончится, я приложу все усилия, чтобы тебя выгнали из милиции. Будешь пустые бутылки на пустырях собирать. На большее у тебя ума не хватает.

Секретарь директора СГТС немедленно сообщила о его задержании охранникам Козодоева, игравшим в домино с водителями арендаторов здания. Телохранитель Сергея, немного понимавший по-русски, выслушал секретаршу и бросился к радиотелефону, установленному в служебном автомобиле Козодоева.

– Джо, его повязали. Куда повезли? Не знаю.

Ханойский Джо велел охранникам оставаться в автомобиле во дворе.

– Вот и свершилось! – сказал он и набрал на радиотелефоне первый номер.

– Павел Андреевич? Это заказчик. Клиента зовут Сергей Владимирович Козодоев. Да, да, тот самый, директор СГТС. Пять минут назад его задержали сотрудники милиции и увезли в неизвестном направлении. Начните поиски клиента в городском УВД. При проведении следственных действий не отходите от него ни на шаг… Что значит, где его искать, если в городском управлении не будет? Я вам за что задаток заплатил, любезнейший? – повысил голос Джо. – Где хотите, там и ищите, или я найму другого адвоката.

Второй звонок Джо сделал Ми.

– Гонг пробил! – сказал он и повесил трубку.

Теперь оставалось ждать, как будут развиваться события. Повлиять на их ход Джо уже не мог.

Узнав от следователя, в чем его подозревают, Сергей вскипел:

– Вы сговорились, что ли? На кой хрен мне Кайгородову грабить? Она опустившаяся наркоманка, нищая, а я у нее сумочку отобрал? Эта тварь оговаривает меня, на бабки развести хочет, а вы у нее на поводу идете, во всякие бредни верите.

– Вы признаете вину или нет? – спросила Ахмедова. – Не признаете? Хорошо. Теперь поясните: вы что, знакомы с потерпевшей?

– Когда-то знал, лет десять назад.

– Вы вместе учились? – уточнила следователь.

– Да нет, она жила через дорогу, терлась с моим корешком, потом он сбросился с двенадцатиэтажки, и она исчезла. Как-то так было. Но я ее знал, даже ухаживал за ней. Вот он, – Козодоев показал на Ефремова, присутствовавшего при допросе, – вот он может подтвердить. Он тогда одним убийством занимался…

– Которое ты совершил, – вставил оперативник.

– Совершил, совершил, не отрицаю. Проломил голову мамашиному любовнику, и правильно сделал. Сейчас бы, конечно…

– Вернемся к Кайгородовой, – предложила следователь. – Откуда у вас такая уверенность, что она наркоманка?

– Кто-то из знакомых говорил, что она прочно сидит на игле… Вы ее видели? Она одета как бомжиха, рожа опухшая, руки дрожат. Тварь конченая. Не человек – животное.

Ахмедова вспомнила, как выглядела Кайгородова: ухоженная, уверенная в себе, немного грустная девушка. Одета не богато, но кто сейчас шикует? Только такие, как этот наглый богач Козодоев, остальные – почти вся страна – еле-еле концы сводят, рубли до получки считают.

«На наркоманку потерпевшая не похожа, – решила следователь. – Козодоев оговаривает ее, выкрутиться хочет».

– У вас есть дома огнестрельное оружие? – спросила следователь.

Ответить Козодоев не успел. В кабинет без стука вошел мужчина лет сорока в очках, одетый в деловой костюм, с портфелем.

– Наконец-то я вас нашел! – радостно сообщил он. – Господин Козодоев? Как я рад вас видеть! Я ваш адвокат.

– Когда успел? – удивился Ефремов. – Я с тебя глаз не спускал, как ты сумел с адвокатом связаться?

– Позвольте представиться, – продолжил незнакомец. – Дробышев Павел Андреевич, адвокат юридической консультации Центрального района. Вот мое адвокатское удостоверение, а вот ордер на защиту интересов господина Козодоева.

– Вас кто нанял? – спросил Сергей.

– Заказчик пожелал остаться неизвестным. Задаток в кассу юридической консультации внес молодой человек, представившийся Ивановым Иваном Ивановичем. Явно вымышленные данные, но это не столь существенно. По закону с момента оплаты я вступаю в дело. Прошу приобщить ордер к материалам уголовного дела.

– Ничего не пойму! – развел руками Ефремов. – Разве так можно?

– Можно, – нахмурилась Ахмедова. – Им, адвокатам, лишь бы денег хапнуть, а кто платит – не важно. Давайте ордер. Продолжим допрос.

– Сергей, – напрямую обратился к задержанному Ефремов, – ты тут козыряешь, что знаешь меня чуть ли не с пеленок. Коли так, то давай не будем откладывать хорошее дело в долгий ящик и проведем обыск у тебя на работе и в жилище. Если ты чист, то у нас появятся вопросы к потерпевшей, а если нет…

– Меня всю прошлую неделю на работе не было. Вы могли подкинуть туда все, что угодно. И в квартиру могли подкинуть.

– Так, значит, у вас есть что искать? – с подозрением спросила следователь. – Кто сейчас находится в вашей квартире?

– Домработница, – неохотно ответил Сергей.

В кабинете повисла неловкая пауза. Еще лет пять назад эта возможность – иметь домашнюю прислугу – была привилегией высших руководителей партии и государства, а теперь…

«Зря я про Машку сказал, – подумал Сергей. – Эта крыса меня тут же возненавидела. Трудно быть состоятельным человеком в нищей России! Ох как трудно! Все тебя за вора считают, каждый за решетку упрятать мечтает».

– Поехали на обыск! – не то предложил, не то потребовал Козодоев. – У меня в квартире запрещенных предметов нет, бояться мне нечего.

Ефремов вызвал оперативников, вышел в коридор, нашел Киселева.

– Где потерпевшая? – спросил он.

– Не знаю, – пожал плечами Олег. – Ты же с ней уходил, я думал…

«Господи! Даже простейшего дела ему поручить нельзя. Упустил наркоманку, где теперь ее искать?»

– Езжай домой, – тихо, сквозь зубы, сказал Игорь. – Если Кайгородова на месте, позвони. Если нет, то ничего не предпринимай, жди ее. К шести вечера не появится – звони.

Сбежавшая потерпевшая дожидалась Олега в подъезде.

– Бросили меня одну, даже денег на обратный проезд не дали. Я пешком сюда шла, промерзла.

Киселев запустил Елену в квартиру, с уличного телефона-автомата доложил Ефремову, что все в порядке.

Обыск в квартире Козодоева с самого начала пошел не по плану. Домработницы на месте не оказалось, на звонок в дверь никто не отозвался.

– С рынка, наверное, вернуться не успела, – мрачно предположил Сергей.

– Половина седьмого вечера. Не поздновато продуктами запасаться? – поинтересовалась следователь.

Ее подозрения в виновности Козодоева крепли с каждой минутой.

– У меня еще сторож жил, – зачем-то добавил Сергей, – но он как на похороны уехал, так и не возвращался.

– У вас есть ключи от квартиры? Открывайте. Бериев! Пригласи понятых.

– Только соседей не надо! – запротестовал Козодоев. – Все равно ничего не найдете, а на меня потом весь дом косо смотреть будет.

– Если ничего не найдем, я лично извинюсь перед вами и соседями, а если найдем, то вам не до извинений будет. – Следователь прошла в гостиную, села за стол, достала из кожаной папки протокол обыска. – Сергей Владимирович, я решила пригласить в качестве понятых ваших соседей, чтобы вы не смогли обвинить следственные органы в подтасовке фактов. Своим соседям вы доверяете?

– Да черт с ним, зовите кого хотите! – начал нервничать Сергей. – Адвокат! Смотри в оба, чтобы ничего не подкинули, а я тут посижу, поприсутствую.

Группу оперативных сотрудников возглавлял Бериев. Ефремов на обыск не поехал, чтобы не было лишних разговоров о предвзятости следствия к подозреваемому. Обыск начался с неожиданностей. В стопке белья в спальне Бериев в присутствии понятых и адвоката обнаружил пистолет Макарова с затертым номером.

– Сергей Владимирович, – официальным тоном обратилась следователь к ошарашенному хозяину квартиры, – потрудитесь объяснить, что за предмет изъят у вас в спальне? Не знаете? Я подскажу – это пистолет Макарова. С ним вы совершили нападение на гражданку Кайгородову.

– Я этот пистолет в первый раз вижу, – придя в себя, заявил Сергей. – Если вы его у меня в комнате обнаружили, то это или вы его подкинули, или домработница.

– Вам не кажется странным: ваша домработница в вашем доме хранила огнестрельное оружие, и вы об этом не знали? – с насмешкой спросила следователь. – Как я поняла, ваша домработница – девушка-вьетнамка. Откуда у нее пистолет? Из Вьетнама привезла?

– Не знаю, – мрачно ответил Сергей.

– Кстати, где она? Рынок уже закрылся.

Козодоев промолчал. Обыск продолжился. Через полчаса за книгами была обнаружена пудреница. Следователь внимательно осмотрела ее, позвала понятых.

– Обратите внимание на фирменную маркировку на крышке пудреницы и характерный скол на кромке.

– Пудреницу-то моя домработница могла иметь? – ехидно спросил Сергей. – Что с того, что она дамские безделушки за книгами хранила?

– Точно такую же пудреницу похитили у потерпевшей Кайгородовой, – ответила следователь. – Сергей Владимирович, вы не хотите сделать заявление, признаться в чем-нибудь? Подумайте, а мы пока продолжим.

Следующие два часа прошли впустую, больше оперативники ничего не нашли. Устав сидеть за столом, Ахмедова прошла в комнату прислуги, осмотрела гардероб домработницы.

– Сергей Владимирович, где ваша вьетнамка? Время позднее, а ее все нет.

– Сбежала, – неприязненно процедил сквозь зубы Козодоев. – Подбросила пистолет и сбежала.

– Пудреницу тоже она подбросила? Про пудреницу до сегодняшнего утра никто не знал. Сергей Владимирович, я задерживаю вас в качестве подозреваемого в незаконном хранении огнестрельного оружия и разбойном нападении на гражданку Кайгородову.

Бериев защелкнул на запястьях подозреваемого наручники. Сергей вздохнул, посмотрел на пистолет, на пудреницу и понял, что влип, и влип крепко – так, что с ходу не выкрутишься.

– Я поесть с собой соберу? – попросил он.

– Конечно, – согласилась Ахмедова. – Сигареты, продукты – запасайтесь. В ближайшие трое суток домой вы не попадете.

– Где паспорт? – спросил Бериев.

– В шкафу, на полочке, с другими документами лежит.

Паспорта на месте не оказалось.

– Странно, – озадаченно пробормотал Сергей, – паспорт-то ей зачем?

– Кому «ей»? – повеселела следователь. – Вьетнамке, вашей домработнице? Какая она, однако, затейница: паспорт украла, пистолет подкинула и скрылась в неизвестном направлении. Вы, Сергей Владимирович, сказочник, только сказки у вас неинтересные, прямо скажем – дурацкие.

В изоляторе временного содержания Козодоев потребовал встречи с начальником ИВС. Тот случайно оказался на месте.

– Плачу двести долларов за отдельную палату, – объявил Козодоев.

Начальник ИВС вспомнил Козодоева.

– В больничку хочешь, где в прошлом году загорал? Сделаем! Дежурный! Кто у нас в больничной палате?

– Мелкий хулиган с почечными коликами. Врач сказал, что его в общую камеру переводить нельзя.

– Будем считать, что хулиган выздоровел. Прошу вас, господин Козодоев! Располагайтесь, как дома. Мы всегда рады постоянным клиентам.

Повиливая хвостом, к Козодоеву подошла овчарка.

– Герда, подруга дней моих суровых! – обрадовался Сергей. – Как ты тут, без меня не отощала? Мужики, у меня при личном обыске изъяли десять тысяч рублей и доллары. О баксах потом поговорим, а на три тысячи купите собаке мяса. Я хочу, чтобы завтра у овчарки был праздник!

Собака, словно поняв, о чем идет речь, залаяла. На шум выглянул дежурный оперуполномоченный.

– Ба, Сергей Владимирович Козодоев собственной персоной! Давненько не виделись. Какими судьбами? – Опер взял у дежурного карточку задержанного. – Ого, разбой, незаконное хранение оружия! Кого грабанул? Банк, поди, обчистил?

– Пудреницу за три рубля отобрал.

– Ты что, серьезно?

Опер, дежурный и начальник ИВС смеялись до слез.

– Ты, Серега, большой оригинал! Это надо додуматься – баксов полные карманы, а он со стволом грошовую безделушку у наркоманки отобрал!

Козодоев смеялся вместе с ментами. В первый раз за день у него отлегло от сердца.

«Выкручусь! – решил Сергей. – Через два дня на свободе буду».

34

Во вторник утром Ахмедова отвела потерпевшую в экспертно-криминалистическое отделение. Дежурный эксперт дактилоскопировал Кайгородову и передал дактокарту криминалисту, который исследовал отпечатки пальцев, изъятые в квартире Козодоева.

– Ты готова к очной ставке? – спросила следователь.

Кайгородова молча кивнула. Она приготовилась к схватке с Козодоевым и его адвокатом, продумала ответы на каверзные вопросы и, самое главное, убедила себя, что Сергея Козодоева она в прошлой жизни не видела и не знала.

Сергея привезли из ИВС в приподнятом настроении: ночью он хорошо выспался, утром плотно позавтракал, выкурил две сигареты с фильтром. Очная ставка была для него первой ступенью к освобождению. «Как только Кайгородова признает, что мы были знакомы до совершения нападения на нее, так я тут же потребую изменить мне меру пресечения на подписку о невыезде, а с пистолетом потом разберусь».

Ахмедова предложила Козодоеву и адвокату Дробышеву занять любое удобное место в кабинете, Кайгородову посадила рядом с собой.

– Перед началом очной ставки, – сказала Ахмедова, – давайте уточним, были вы знакомы ранее или видите друг друга в первый раз? Первой отвечает потерпевшая.

– Сидящего напротив меня человека в первый раз я увидела три года назад, когда он, угрожая пистолетом, ограбил меня.

– Елену Кайгородову в первый раз я увидел в 1982 году, – торжественно объявил Козодоев. – На протяжении длительного времени я поддерживал с ней приятельские отношения, был у нее дома.

– Он лжет, – опровергла показания подозреваемого Елена.

Сергей усмехнулся:

– Что, Леночка, от наркоты память подводить стала?

– Сергей Владимирович, – оборвала его следователь, – еще один выпад в адрес потерпевшей, и я прекращу очную ставку и буду считать, что вы запугиваете Кайгородову, косвенно угрожаете ей. Потерпевшая, расскажите, при каких обстоятельствах вы в первый раз увидели Козодоева?

Елена подробно описала, как поздним вечером мужчина с пистолетом напал на нее, отобрал сумочку и скрылся в неизвестном направлении.

– Опишите предметы, находившиеся в сумочке, – попросила следователь.

– Что их описывать, – дрогнувшим голосом ответила Кайгородова. – Я их все вчера назвала.

Она всхлипнула, достала платочек, смахнула с глаз набежавшие слезинки.

– Мне ничего не жалко из того, что этот подонок у меня отобрал, – продолжила Елена, – но пудреницу… Пудреницу я тебе никогда не прощу! Это был подарок любимого мужчины, и ты лишил меня памяти о нем…

– Какого мужчины? – не понял Козодоев. – Мишки Быкова, что ли?

– Ты издеваешься надо мной! – взвизгнула потерпевшая. – Вначале ограбил, а теперь над памятью моего жениха глумишься? Да я тебя!

Кайгородова вскочила со стула и явно хотела вцепиться в Сергея, но следователь успела схватить ее за руку и вернуть на место.

– Потерпевшая, это что такое? – прикрикнула Ахмедова. – Я могу прервать очную ставку по другим основаниям…

– Я на вашу очную ставку не напрашивалась! – сквозь слезы истерично выкрикнула Кайгородова. – Он лишил меня памяти о любимом человеке, он плюнул мне в душу, а я должна его усмешки терпеть? Чтобы ты сгорел в аду, подонок!

– Давайте уточним, – предложил сбитый с толку адвокат, – кто этот мужчина, подаривший пудреницу?

– Да какая тебе разница, кто? – окрысилась Кайгородова. – Мой жених трагически погиб, а он…

Елена зарыдала. Следователь дала ей воды, попросила успокоиться. Пока потерпевшая приходила в себя, свою версию знакомства и отношений с потерпевшей рассказал Козодоев.

– Каюсь, – в конце рассказа сказал Сергей, – как-то не удержался и ударил Кайгородову по лицу, разбил ей нижнюю губу. У потерпевшей должен остаться шрам.

– Потерпевшая, у вас есть шрам на нижней губе? – спросила следователь.

Кайгородова прекратила всхлипывать, молча кивнула.

– Вот, видите! – обрадовался Сергей. – Откуда бы я знал про шрам, если бы не был знаком с ней десять лет назад? Она все выдумала, хочет на деньги меня развести. Я знал Кайгородову, когда учился в десятом классе. Она была девушкой моего друга Михаила Быкова. Мы встречались в одной молодежной компании. После самоубийства Быкова Кайгородова предложила мне быть ее парнем. Я послал ее подальше. Она оскорбила меня. Я в ответ ударил ее по лицу и разбил губу. Так было дело, Кайгородова?

– Вы как-нибудь можете объяснить осведомленность подозреваемого о шраме у вас на губе? – спросила следователь.

– Могу. Вот шрам, – Елена пальцами вывернула губу наружу, показала Ахмедовой шрам, – а вот тут, слева, у меня трех зубов нет – хулиганы выбили в 1985 году. В 1988 году я попадала в автомобильную аварию. У меня были сломаны три ребра. На одном из них шишка осталась. Показать?

– Не надо, – поспешно остановил девушку адвокат. – Мы на слово поверим.

– Ребра, зубы, перелом пальца на правой ноге – это все Козодоев сделал? – с вызовом спросила Кайгородова. – Как он только не убил меня!

– Надо запросить документы об аварии, – попросил следователя Дробышев.

– Запрошу, – пообещала Ахмедова.

– Погоди, – опомнился Козодоев. – Давай с друзьями разберемся. Ты ведь знала Михаила Быкова?

– В первый раз слышу, – спокойно и уверенно ответила Елена.

– Как в первый раз? – изумился Сергей. – Ты была у него дома, он за тебя со всем двором драться собирался, а ты его не помнишь? Кайгородова! У Мишки были братья. Они тебя вспомнят и подтвердят, что ты была девушкой моего лучшего друга и никак не могла не знать меня.

– Я по молодости лет была яркая девушка. За мной мальчики, вот такие, как он, – Кайгородова рукой указала на подозреваемого, – табунами бегали. Я что, должна их всех помнить? Сегодня один провожает до подъезда, завтра – другой. У кого-то я была в гостях, кто-то ко мне заходил, когда родители были на работе. В подготовительной группе детского сада меня поцеловал мальчик. Его звали Вася Клопов. Где он сейчас и как выглядит, я не представляю, а имя его помню только потому, что он был первым, кто поцеловал меня. Следующим, кого я помню, был мужчина, с которым я в девятнадцать лет…

– Дальше не надо, – оборвала потерпевшую следователь.

– Да нет уж, послушайте! Мне стесняться нечего…

– Кайгородова, – повысила голос следователь, – я поняла вашу мысль, развивать ее не надо. Вы не помните некоего Михаила Быкова – и на этом все! Я не собираюсь вносить в протокол ваши детские воспоминания.

– Как скажете! – смирилась потерпевшая.

– Так дело не пойдет! – вмешался в разговор Козодоев. – Зайдем с другой стороны. Кайгородова, ты же не будешь отрицать, что я был у тебя в гостях? Я могу рассказать, как выглядела квартира, как в ней была расставлена мебель.

– Рассказывай! – разрешила Елена. – Только учти: мы эту квартиру обменяли на КГТ много лет назад, и сейчас там живут другие люди.

Пока в кабинете Ахмедовой кипели страсти, у Воронова собрались отметить праздник трое следователей и два оперативника. Не успели мужики выпить по рюмке, как раздался телефонный звонок.

– Тихо! – призвал к порядку Воронов. – Кто-то меня поздравить хочет. Алло!

– Виктор, ты? – спросил дежурный по управлению. – Ты, часом, накатить не успел? Только собираешься? Про водку забудь! К нам на прием пришла гражданка Вьетнама, по делу Козодоева. Самойлов распорядился, чтобы ты ее допросил.

«Начальник вышел из аута, стал служебными делами заниматься, – обрадовался Воронов. – Слава богу! Хоть какой-то порядок в отделе наступит».

– Давай вьетнамку! Допрошу по высшему разряду.

– Что случилось? – забеспокоились коллеги.

– Освободить помещение! – скомандовал Воронов. – Ко мне идет иностранка.

– Я должен остаться, – потребовал оперуполномоченный Семин. – Меня Ефремов по делу Козодоева припахал. Вдруг дамочка что-то важное скажет?

– Кому ты лапшу на уши вешаешь? – возмутились мужики. – Честно скажи, что хочешь на иностранку посмотреть.

– Все – вон! – повторил Воронов. – Надышите сейчас перегаром, вьетнамка в обморок упадет. Семин, ты можешь остаться, но учти: скажешь хоть слово, я тебя без разговоров за дверь выставлю, и рапорт Самойлову напишу, что ты мне работать мешаешь.

Гражданка Вьетнама оказалась хорошенькой девушкой чуть старше двадцати лет, одетая в модный свитер с рисунком в скандинавском стиле и джинсы. Ни меховой куртки, ни головного убора на свидетельнице не было.

«На машине приехала», – догадался Виктор.

Войдя в кабинет, девушка легким поклоном поприветствовала мужчин, мелкими шашками прошла к свободному стулу, аккуратно присела с краешка, сложила на коленях маленькие ручки с ухоженными ноготками.

«Черт возьми, вот как настоящая иностранка должна выглядеть! – с восхищением подумал Воронов. – Если Козодоев спал с ней, то он счастливчик. У этой вьетнамки совсем не азиатские черты лица. Она похожа на итальянку или француженку. Точно! В одном из фильмов с Бельмондо такая же красотка снималась».

Вьетнамка пришла не одна. С ней был немолодой мужчина-вьетнамец, переводчик.

– Госпожа Ку Тьу Ми выражает свое почтение следственным органам Российской Федерации и просит выслушать ее заявление, – начал мужчина.

Ми улыбнулась Воронову и, глядя в глаза, произнесла короткую речь на мяукающем языке.

– Госпожа Ку Тьу Ми работала у господина Козодоева домашней прислугой, – перевел мужчина. – После ареста работодателя она испытала сильнейший стресс и забыла русский язык, которым владела очень посредственно, в объеме вьетнамской средней школы. На все остальные вопросы госпожа Ку Тьу Ми готова ответить только в присутствии вьетнамского консула. Без участия консульских работников госпожа Ку Тьу Ми отвечать на вопросы не будет.

Виктор вышел из-за стола, приложил руку к груди, церемониально поклонился девушке.

– Переведите! – велел он мужчине. – От лица следственных органов МВД Российской Федерации я благодарю госпожу Ку Тьу Ми за готовность сотрудничать с правоохранительными органами России. Сейчас я заполню вводную часть протокола допроса свидетеля…

– Допрос – только в присутствии консула! – напомнил переводчик.

– Я могу снять ксерокопию паспорта госпожи Ку?

– Нет, – отрезал переводчик.

– Я не вас спрашиваю, любезнейший, – осадил вьетнамца следователь. – Госпожа Ку! Паспорт, плиз! Ван копия. Ксерокс: ж-ж-ж! Был паспорт ван, стало – ту!

Вьетнамка достала из сумочки паспорт, с улыбкой протянула Воронову.

– Ван копия – авторучкой, – сказала она по-русски. – Ж-ж-ж – ксерокс только в присутствии консула.

– Без проблем!

Виктор переписал данные паспорта, вернул хозяйке.

– Как мне уведомить вас, если следственным органам понадобятся ваши показания?

– Письменно, через консула, – не задумываясь, ответил вьетнамец.

Воронов повернулся к переводчику.

– Любезнейший, – раздраженно сказал следователь, – зачем вы постоянно вмешиваетесь в наш разговор? Госпожа Ку…

Ми, предотвращая международный скандал, что-то сказала по-вьетнамски. Мужчина перевел:

– Госпожа Ку Тьу Ми поздравляет доблестных офицеров российской милиции с праздником 23 Февраля и просит принять скромный подарок.

Вьетнамка достала из сумочки две авторучки, протянула Воронову. Виктор принял подарок, пожал руку девушке и задержал ее ладонь в руках чуть дольше, чем требовали правила приличия. Ми смутилась, потупила глазки.

– Как мне обратиться к госпоже Ку? – спросил Воронов переводчика. – Ку – это имя или фамилия?

– Ку – фамилия. Тьу – первое имя, Ми – второе. К вьетнамской женщине надо обращаться полным именем, то есть Ку Тьу Ми.

– Госпожа Тьу Ми, позвольте, по русскому обычаю…

– Обнимать госпожу Ку Тьу Ми не надо! – запротестовал переводчик. – Во Вьетнаме не принято обниматься с незнакомой женщиной.

– Здесь не Вьетнам. Сибирь! У нас свои законы.

Вьетнамка вздохнула, показала пальчиком на щеку: «Ван раз!» Воронов чмокнул девушку. Свидетельница порозовела от смущения, прошептала по-русски: «Ах, как неловко получилось!» Виктор хотел возразить, что получилось очень даже здорово, и надо бы повторить, но сказать ничего не успел – девушка поклонилась офицерам и вышла за дверь. Переводчик подписал справку об отказе дачи показаний без участия представителя консульского отдела, попрощался с мужчинами и отправился вслед за Ми.

После его ухода заговорил Семин:

– Ты какого черта отпустил ее? Козодоев утверждает, что она похитила его паспорт и подбросила пистолет.

– Атомную бомбу она ему не подбросила? – рассматривая авторучки, спросил Виктор. – Ты, надеюсь, слышал, что она отказывается давать показания без консула?

– Ну и что? – не унимался оперативник. – Если консула нет, то ее допрашивать нельзя? Ерунда это все. Посидела бы в кабинете часа два, заговорила бы как миленькая. А то – стресс! Русский язык позабыла!

– Ленин встал, развел руками: что мне делать с дураками? – процитировал популярный стишок следователь. – Если ты желаешь международного скандала, то догони ее и допрашивай, а я – пас! Любое лишнее слово – и вьетнамка пожалуется консулу. Тот – послу. Посол позвонит в МИД, заявит протест. Министр иностранных дел побежит к президенту. Ельцин как узнает, что ты над вьетнамкой издевался, как топнет ногой, как закричит: «Где этот негодяй Семин? Доставьте его в Москву. В наручниках. В кандалах! Он меня перед всей мировой общественностью опозорил, перед другом Биллом дикарем выставил». И все, кранты тебе, дружок. Назад ты вернешься не скоро, лет через десять, беззубым стариком.

– Вызвал бы консула, и делу конец!

– Откуда вызвал? – рассердился Воронов. – Ты знаешь, где ближайшее консульство находится? В Сибири его нет, а из Москвы или Владивостока – путь неблизкий. Кто будет проезд консулу оплачивать? Кто будет ему командировочные платить? Наш министр? Позвони ему, расскажи, куда ты хочешь государственные деньги потратить. Министр тебя похвалит, в звании повысит.

– Понятно…

– Держи! – Виктор бросил на стол перед оперативником авторучку.

– Такие же ручки в киоске на проспекте продают, – оценил подарок Семин.

– Какой же ты черствый человек! Хорошенькая девушка – ангельское создание, чистое, невинное дитя, от всей души подарила необходимый в быту предмет, а ты от него рожу воротишь. Ну и что, что она эти авторучки в киоске купила? Не из Вьетнама же ей подарки везти.

В дверь заглянул Бериев.

– Ушла иностранка? Доставай бутылку, продолжим.

…Через два часа яростных споров очная ставка выдохлась. Стороны исчерпали аргументы и контраргументы и стали все чаще переходить на личности. Козодоев напирал на то, что Кайгородова употребляла наркотики, Елена в долгу не оставалась:

– Я с тобой целовалась? У тебя изо рта, как из помойки, несет. Кто с тобой целоваться будет?

– Сама на нарах ночь проведи, я посмотрю, чем от тебя пахнуть будет.

– Хватит! – хлопнула ладонью по столу Ахмедова. – У меня последний вопрос: вы настаиваете на своих показаниях?

– Настаиваю! – хором ответили потерпевшая и подозреваемый.

Еще бы не настаивать! Им было что терять: Козодоеву светил немалый срок, а Кайгородова билась за свое дальнейшее благополучие, за полгода сытой беззаботной жизни.

– Подписывайте протокол! – велела следователь.

– Не помешаю? – В кабинет вошел эксперт-криминалист. – Валя, я исследовал отпечаток пальца на пудренице. Его оставила потерпевшая.

Сергей Козодоев краем глаза заметил, как адвокат Дробышев поскучнел и разом потерял интерес к очной ставке, к ответам потерпевшей, к заявленным ходатайствам.

«Как причудливо тусуется колода!» – припомнил Сергей слова булгаковского Воланда. – «Убийство мамашиного любовника сошло мне с рук, а за преступление, которого я не совершал…»

– Козодоев, – прервала его размышления следователь, – вы слышали, что сказал эксперт? На пудренице обнаружены отпечатки пальцев Кайгородовой. Мой вам совет: прекратите запираться и расскажите, как все было. Суд учтет ваше чистосердечное признание.

– Я не грабил Кайгородову! – с вызовом ответил Сергей. – Я не знаю как…

– Довольно! – оборвала его следователь. – Я уже наслушалась вашего вранья. Пистолет – вьетнамка подкинула, пудреницу – наверное, мы с собой привезли. Остается нерешенным один вопрос: откуда на ней взялся отпечаток пальца потерпевшей?

– Когда на санкцию? – спросил адвокат.

– Завтра в одиннадцать буду ждать вас в городской прокуратуре.

Сергей посмотрел на Кайгородову. В ее глазах он прочитал: «Ну как, выкусил?»

«Если до встречи с прокурором я не придумаю внятных объяснений, каким образом у меня в квартире оказалась пудреница с отпечатками пальцев Кайгородовой, мне – конец! – решил Сергей. – На суде лет на восемь раскручусь, не меньше».

35

Батальон конвойной службы был структурным подразделением городского УВД. Его сотрудники занимались конвоированием арестованных и осужденных из СИЗО в суд и из ИВС – в СИЗО. В распоряжении батальона были специальные автомобили для перевозки арестованных, наручники, табельное оружие. Конвоировать подозреваемых, которые числились за следствием, руководство батальона отказывалось, ссылаясь на занятость. Как правило, лиц, задержанных в качестве подозреваемых, в ИВС доставляли сотрудники уголовного розыска или шестого отдела, в зависимости от службы, обеспечивающей оперативное сопровождение. Сергей Козодоев числился за уголовным розыском.

24 февраля после утреннего развода начальник уголовного розыска отправил за Козодоевым оперуполномоченных Бериева, Киселева и Семина. Для транспортировки задержанного был выделен автомобиль «Жигули» шестой модели.

Примерно в десять утра оперативники прибыли в ИВС. Козодоев спустился на первый этаж в сопровождении дежурного по изолятору.

– Напнуть? – в шутку предложил дежурный.

Сергей, не задумываясь, повернулся к нему спиной, нагнулся.

Дежурный с размаху пнул его по заду:

– Не возвращайся!

– Вы давно тюремные обычаи соблюдать стали? – возмутился Киселев.

– Уймись! – оборвал его Бериев. – У парня и без того на душе тошно. Сергей, ты готов?

Козодоев протянул руки вперед, Лаврентий защелкнул наручники.

– Во сколько санкция? – спросил дежурный.

– В одиннадцать.

– Если что, то к обеду успеешь, – высчитал время помощник дежурного.

– Я знаешь где твою жратву видал? – окрысился Сергей.

Мужики захохотали:

– Прикинь: прокурор подписку о невыезде изберет, а Серега назад отвезти потребует. «Не выйду на свободу, пока обед в ИВС не съем! Каша – сечка на воде, без масла! Что может быть вкуснее!»

Козодоев в общем веселье участия не принимал. Он был сосредоточен на предстоящей встрече с прокурором. «Сегодня или никогда!» – еще ночью решил Сергей и продумал новую линию защиты, с упором на свидетелей, которые могут подтвердить его знакомство с Кайгородовой.

В одиннадцать часов в кабинет прокурора города вошли адвокат, следователь и Козодоев в наручниках. Опера остались в приемной.

– Я вижу, обвинение еще не предъявлено? – полистал материалы дела прокурор.

– Не успела, – стала оправдываться следователь. – После санкции предъявлю.

Прокурор недовольно поморщился, но выказывать следователю недовольство при посторонних не стал.

– У вас есть что сказать? – спросил он Козодоева.

Сергей говорил полчаса. Прокурор молча выслушал его, обратился к адвокату:

– Вы что можете добавить?

– При избрании меры пресечения я прошу учесть, что у Сергея Владимировича есть дочь, нуждающаяся в лечении. Он положительно характеризуется по месту жительства и работы, принимает участие в общественной деятельности.

– Это все? – выслушав сторону защиты, спросил прокурор. – Козодоев, дочь с вами проживает? Отдельно? Ахмедова, проводите задержанного в приемную.

– Подождите, я еще не все сказал! – запротестовал Сергей. – Я еще вспомнил общих знакомых.

– Я советую вам избрать иную линию защиты, – холодно оборвал его прокурор.

В приемной Козодоев обессиленно упал на стул, обхватив голову руками. «Это конец!» – обреченно подумал он.

Вслед за ним от прокурора вышел адвокат.

– Встретимся в три часа в ИВС, – на ходу бросил он.

– Как в ИВС? – вскочил Сергей. – Меня что, уже арестовали?

– Спокойно! – Бериев силой усадил задержанного на место. – Выйдет следователь, все узнаешь.

Оставшись с Ахмедовой наедине, прокурор закурил, помолчал, рассматривая заснеженное дерево за окном.

– Я уже принял решение, но… Вы настаиваете на аресте?

– Юрий Сергеевич! Козодоев в 1982 году убил человека, и это сошло ему с рук. Сейчас он обвиняется в разбойном нападении и незаконном хранении оружия. Доказательства его вины – железобетонные. На изъятой в квартире Козодоева пудренице обнаружен отпечаток пальца потерпевшей…

– Я ознакомился с материалами дела.

– Пресса, Юрий Сергеевич! Корреспонденты местных газет только и ждут, какое решение по Козодоеву будет принято. Если он выйдет на подписку о невыезде, то они взвоют и обвинят нас во всех грехах.

– Распустили газетчиков! – согласился с доводами Ахмедовой прокурор. – Свобода слова превратилась в дубину, от которой ни спрятаться, ни защититься. Шаг влево, шаг вправо – вот ты и облит грязью с ног до головы.

Прокурор расписался на постановлении, поставил печать. Ахмедова вышла в приемную, велела всем спуститься на улицу.

– Я в управление, – сказала она. – Козодоева везите в ИВС, вот постановление о его аресте.

– Все, что ли? – мрачно усмехнулся Сергей.

– Поехали! – скомандовал Бериев.

Козодоева посадили на заднее сиденье, между операми, Лаврентий сел впереди. Следователь пошла на остановку, ждать троллейбус в попутном направлении.

Как только оперативники отъехали от прокуратуры, Сергей заговорил:

– По пятьсот баксов каждому! Заедем в ИВС, я заберу ключи от дома…

– Тема закрыта! – оборвал его Бериев.

– Черт возьми! – рассердился Сергей. – Если не хотите со мной ехать, то смотайтесь без меня. Мне переодеться перед тюрьмой надо, трусами-майками запастись, пожрать с собой взять и деньги на личный счет в СИЗО кинуть. Вам что, инструкции не позволяют человеку помочь в трудной ситуации?

Ему никто не ответил. Зачем впустую тратить слова? Понятно же, что следственно-арестованного никто не повезет домой – ни за деньги, ни из чувства жалости. Узнает начальство, что после санкции Козодоев побывал в своей квартире, – всех с работы выгонят, а прокурор вдогонку уголовное дело возбудит, и если до суда не арестует, то считай, что повезло.

Изолятор временного содержания был построен на окраине Ленинского района, вдали от жилых домов и оживленных улиц. Дорога к нему шла мимо забора больничного городка и недостроенного здания с заколоченным входом. На обочинах дороги за зиму намело сугробы, так что разъехаться двум автомобилям было невозможно, но водители находили выход из положения. Обычно уступал дорогу и сдавал задним ходом тот, кто был ближе к более широкой части дороги. Если случалась авария и автомобиль лишался хода, то проехать в ИВС было невозможно. Так произошло и в этот раз. Обогнув недостроенное здание, оперативники уперлись в грузовик, вставший посреди дороги.

– Мать твою, ни раньше, ни позже! – выругался Бериев. – Володя, посигналь ему, пусть вылезет, объяснит, надолго он встал или нет?

Словно услышав негодование Бериева, в автомобиле «Техпомощь» распахнулась задняя дверца будки, в проеме появился человек с автоматом Калашникова. Одетый во все черное, в карнавальной маске зайчика на лице, незнакомец вскинул оружие и направил его в лобовое стекло «Жигулей». Милицейский водитель инстинктивно схватился за рычаг переключения скоростей, но сдать назад не успел – Бериев помешал.

– Сиди, не дергайся! – зарычал Лаврентий. – Сиди, мать твою, или он нас одной очередью в решето превратит.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида. Выезд на проспект им преградил «уазик»-«банан». Из салона «УАЗа» выпрыгнули трое мужчин с масками на лицах. В руках у них были пистолеты.

– Сидим спокойно! – распорядился Бериев.

Мужчина с маской волка открыл заднюю дверь «Жигулей», ткнул пистолетом в Киселева, беззвучно приказал: «Выходи!»

«Вот и все, допрыгался! – похолодел от ужаса Киселев. – Меня первого прикончат, потом остальных добьют».

Человек-волк подтолкнул Киселева к заколоченному входу, ткнул стволом в Козодоева: «Теперь ты!»

Сергей неловко вылез из салона, сделал шаг в сторону недостроенного дома. Незнакомец с пистолетом схватил его за плечо, развернул в обратную сторону. Второй мужчина показал на распахнутую дверцу «УАЗа».

Через минуту похищение Козодоева было закончено. Автоматчик спрыгнул на землю, проходя мимо «Жигулей», проколол шилом переднее колесо, мужчина в маске волка ножом проткнул оба задних колеса. Без суеты, действуя четко и согласованно, нападавшие сели в «УАЗ» и выехали на проспект.

– Закончилось, что ли? – глядя в зеркало заднего вида, спросил Бериев. – Значит, так: сидите на месте, а я погнал в ИВС, подмогу вызывать.

Легкой трусцой Лаврентий выбежал на пустырь. До КПП изолятора временного содержания оставалось по прямой метров сто. Оперативник прибавил ходу, и в это время за его спиной раздался негромкий хлопок. Бериев обернулся. С того места, где он оставил товарищей, повалил густой черный дым.

– Мать его! – воскликнул оперативник и помчался назад.

Худшие опасения не подтвердились. «Жигули» стояли на месте, опера разбежались в стороны. Пылал грузовик «Техпомощь», подожженный зарядом с часовым механизмом. Бериев снова выругался и побежал в ИВС.

Пока оперативники вызывали подкрепление, «УАЗ» с Козодоевым выехал на проспект. Нападавшие сняли маски и оказались вьетнамцами. Одного из них Сергей как-то видел, но где, вспомнить не мог.

– Все в порядке, мастер? – коверкая русские слова, спросил вьетнамец.

– Сейчас город перекроют, и мы никуда не сможем выехать, – ответил Сергей.

Он пока еще не понял, радоваться освобождению или после похищения станет только хуже.

– Все продумано, – засмеялся вьетнамец. – Скоро приедем.

На ближайшем пустыре их поджидали три легковых автомобиля. Сергея посадили в неприметный «Москвич». Мужчина, говоривший по-русски, сел рядом с ним. Вьетнамец, руководивший похищением, проверил салон «УАЗа», подал знак сообщнику с канистрой. Когда «Москвич» выезжал с пустыря, Сергей заметил, как из «уазика» повалил дым, появились языки пламени.

Через час, промчавшись стрелой по трассе, ведущей в соседнюю область, автомобиль с Сергеем свернул на проселочную дорогу. В полузаброшенной деревне они остановились у дома на окраине.

– До завтра отдыхай! – посоветовал русскоговорящий вьетнамец.

Сергей, не раздеваясь, плюхнулся на кровать, стараясь ни о чем не думать, уставился в потолок. Никакой радости от вновь обретенной свободы он не испытывал.

Ночью Козодоев встал по нужде, вышел во двор. Вьетнамец с пистолетом на боку – следом.

«Кажется, я поменял одну тюрьму на другую», – подумал Сергей и… улыбнулся.

В русской тюрьме кормили три раза в день, а в домике на окраине села еды не было. Никакой. Похитители все продумали, а о еде забыли. Неприятно, конечно, но потерпеть можно.

36

Ханойский Джо и Ми приехали рано утром. Джо пребывал в веселом настроении, сыпал шутками-прибаутками, а Ми была серьезна. Сергею показалось, что девушка смотрит на него с пренебрежением, как на отработанный материал, ни на что больше не пригодное вещество.

«Зря я себя по-хамски с Машкой вел, – подумал Козодоев. – Сейчас уже ничего не изменить, и каяться я не собираюсь, но – зря!»

– Короче, дело к ночи! – Джо прищелкнул пальцами, сел за стол напротив Козодоева. – Ситуация изменилась, мастер. Ты был уважаемый богатый человек, а стал беглым зэком.

– Я не сам из-под ареста сбежал. Мне помогли, – невесело усмехнулся Сергей.

– Не важен процесс, важен результат! Итак, наши деловые отношения изменились, и я хочу их переформатировать, перевести на новый уровень. – Вьетнамец отстучал по столешнице веселую дробь, всмотрелся в глаза Сергею, посерьезнел. – Обычно неприятный разговор начинают со слов: «Ничего личного – это бизнес!» Не буду прибегать к пошлым формулировкам. Любой бизнес, любое дело – это прежде всего отношения между людьми. Мы были деловыми партнерами, и я надеюсь, остались ими, но характер наших отношений изменился. Теперь ты не старший брат, умный и богатый, а попавший в беду человек, которому я могу помочь, а могу и отказать в поддержке. Итак, я предлагаю два варианта нашего дальнейшего сотрудничества. Оба варианта не обсуждаются, право выбрать любой из них остается за тобой. Вариант первый. Мы вернем тебя в тут точку, где забрали, то есть привезем в ИВС и оставим на КПП. Дальнейшие события предсказать нетрудно. Сегодня же тебя под усиленным конвоем доставят в тюрьму. Потом будет суд и приговор: лет восемь за разбой, год – за пистолет и трешку – за побег из-под стражи. За побег всегда дают три года, не больше, но и не меньше. Путем сложения наказаний суд направит тебя в колонию строгого режима лет на десять, а может, на девять, что не имеет никакой принципиальной разницы. Из зоны ты выйдешь нищим, глубоко больным, никому не нужным человеком. Каждый год в заключении будет пыткой для тебя. Ты никогда не сможешь завоевать авторитет в преступном мире: ты не урка, не имеешь поддержки в преступном мире, у тебя пионерско-комсомольское прошлое. Путь в уважаемые арестанты тебе закрыт. В самом лучшем случае ты будешь обычным зэком, для которого глоток чифиря – высшее наслаждение, а новые кирзовые сапоги – предел мечтаний. Вариант второй. Ты и Ми меняетесь долями в нашей славной компании «СибХанойПромИнвест», мы вывозим тебя в Прагу, и ты сможешь начать новую жизнь, имея в кармане небольшой стартовый капитал. Выбирай: тюрьма или Прага. Других вариантов не будет.

– Обмен долями! – понял всю красоту замысла Сергей. – Мне один процент, а Машке – все остальное? Джо, ты режешь меня без ножа.

– Иди в зону, там зарежут по-настоящему.

Сергей уловил в голосе бывшего партнера угрозу и сник. Выбора у него действительно не было.

– Не тяни время, – поторопил вьетнамец. – Ответ мне нужен сейчас.

– Вот так, Машенька, в жизни случается!

Козодоев посмотрел бывшей служанке в глаза, но растопить арктический лед ее карих глаз не смог. Вьетнамка, независимо от ответа Сергея, уже взлетела по социальной лестнице, а он – скатился в самый низ. Вернее, начал падение и еще мог зацепиться за уступ и попробовать выжить.

– Машка! Если бы я не был жадиной, сейчас бы у меня было пять процентов, а не один.

– Кто-то хотел мне всего четверть процента отдать, – напомнила вьетнамка.

– Я был глупцом и признаю это. Джо, я согласен на твои условия. Я подпишу бумаги, а сейчас позволь мне задать Ми пару вопросов.

– Бога ради! Я в ваши интимные дела не вмешиваюсь, – повеселел вьетнамец.

– Ми, скажи, тебе в Крыму было хорошо со мной? Если не хочешь отвечать, то не надо. Я пойму. Для тебя поездка в Алушту была командировкой, а для меня… Хочешь, верь, хочешь – нет: в Крыму были лучшие дни в моей жизни. Умирать буду, вспомню тебя у моря, улыбнусь и пожелаю всего самого наилучшего.

– Что было, то прошло, – холодно оборвала бывшего хозяина девушка.

– Вечер воспоминаний окончен! – хлопнул в ладоши Джо. – Теперь о деле. Сейчас мои люди вывезут тебя в Новосибирск, посадят на поезд до Москвы. В столице мы встретимся, посетим торговое представительство, подпишем договор обмена долями. Директором фирмы станет Ми. Далее – все по первоначальному плану, с учетом перераспределения долей.

– Меня ищут?

– План «Перехват» отменили в двенадцать часов ночи. Сейчас тебя оформят в розыск и будут искать по городу, потом – по области, через полгода – по всей стране. В течение ближайших месяцев ты можешь разгуливать по столице без опаски.

– Адвоката Дробышева ты нанял? Конечно же, ты. Без адвоката вы бы не узнали о решении прокурора…

– Как-то в Алуште пошел проливной дождь, – неожиданно заговорила Ми. – Мы спрятались под крышу заброшенного павильона. Подул пронизывающий ветер, я мгновенно продрогла. Сергей обнял меня, стал согревать поцелуями. Ты не заметил, что я заплакала? Конечно, не заметил. Ты думал, что у меня лицо мокрое от дождя, а это были слезы…

– Какая трагедия! – съязвил Джо. – Она рыдает, а он, бесчувственный чурбан, счастливых слез не замечает. Ми, у тебя будет шанс повторить эту трогательную сцену. Получишь свою долю – пригласи Сергея отдохнуть на Средиземное море.

– Ну, уж нет! – фыркнула девушка. – В Монако я найду с кем под дождем стоять.

– Так всегда! – философски подытожил Джо. – Как только женщина становится финансово независимой, так она тут же начинает искать новых друзей.

– Меня покормят? – спросил Сергей.

– По дороге в Новосибирск перекусите.

Джо, не попрощавшись, вышел. Ми достала из кармана финской дубленки свернутые в трубочку доллары, бросила на стол перед Козодоевым.

– Здесь две тысячи, которые ты потратил в Алуште. Пока, Сереженька! До встречи в Москве.

Сергей, не пересчитывая, спрятал деньги в помявшийся за ночь пиджак.

«Подумать только! Я, беглый преступник, в глухой сибирской деревне, за пять минут заработал две тысячи баксов! На отдых в Алуште я занял тысячу у Джо, еще тысячу снял со счета СГТС. Долги я никому возвращать не буду. Полученные от Ми две тысячи являются моей законной прибылью. Итак, что я имею? Восемь с половиной тысяч за долю в СХПИ, плюс еще две штуки… На первое время хватит, а там – как кривая вывезет!»

По пути в город Джо сказал:

– Ми, завтра подыграешь мне. Я хочу проверить Марину. Выдержит испытание – заберу ее с собой в Париж.

– Выдержит! – заверила вьетнамка. – Я бы на ее месте согласилась, не раздумывая.

37

Утром следующего дня Марину доставили на заброшенный завод. Джо и Ми встретили ее в бывшей обеденной комнате, в которой из всей мебели остался только один табурет. Джо на правах хозяина сел на него. Девушки остались стоять.

– Марина, – закинув ногу на ногу, начал Джо, – завтра я уезжаю за границу. Навсегда. Мой российский период жизни закончен, пора приступать к новому этапу. Я предлагаю тебе поехать со мной. Там, за границей, я куплю большой дом, с садом и бассейном, престижный автомобиль и все такое. Не буду напускать туман и скажу честно: за последние пару дней я заработал денег столько, что и мне, и моим будущим детям хватит на веселую беззаботную жизнь, на круизы по Средиземному морю и отдых в Ницце. Не менее честно признаюсь, что я весь в сомнениях. Вас – двое, и я до сих пор не решил, кому предложить руку и сердце, а кто будет моей любовницей. Но это пока не важно. Приедем на место, там определимся: с кем я пойду в ратушу, а кто будет свидетельницей на свадьбе… М-да, свадьба, белое платье, венок и все такое. Мне эта свадьба на фиг не нужна, но, чтобы пустить пыль в глаза новым соседям, придется организовать… О, я заговорился, прошу прощения! Итак, вас – двое. Если мне надоест первая жена, вы поменяетесь местами. Если надоедите обе, то мы расстанемся. Ми за границей не пропадет, а тебе, Марина, я открою счет в банке на десять тысяч долларов. Счет с момента открытия будет на твое имя, и ты сможешь распоряжаться им по своему усмотрению. Не захочешь оставаться за границей – купишь билет и вернешься домой. Как тебе такой вариант?

Марина не знала, что сказать. Джо требовал ответ сразу, а она…

– Куда мы поедем, в Ханой? – отрешенно спросила будущая невеста.

– Вот еще, что я в Ханое не видел? В Париж поедем. Я воспитывался в семье, где все французское…

У Марины подкосились ноги, она стала заваливаться набок и упала бы, если бы Ми не успела подхватить ее бесчувственное тело.

– Все-таки, Джо, ты дурак! – воскликнула в сердцах вьетнамка. – Девчонка думала, что ты ее в Азию повезешь, где крысы по улицам бегают, а ты: «Париж! Эйфелева башня! Духи „Шанель № 5“, круассаны по утрам!»

– Я про духи ничего не говорил.

– Какая разница: говорил, не говорил! Париж и роскошная жизнь неотделимы.

– Обсудите это, когда Марина придет в себя. Завтра я жду ее к десяти утра.

Марина очнулась на кровати в полупустой спальне Джо. Мягкое кресло и столик с прозрачной крышкой отсутствовали. Чувствовалось, что хозяин больше не вернется в свое временное жилище.

– Он не обманет? – спросила Федосеева.

– С чем? С деньгами или с женитьбой? – Ми поднесла к губам девушки стакан с минеральной водой. – С деньгами точно не кинет. Джо щепетилен в финансовых вопросах. Как только ты согласишься ехать во Францию, так тут же он откроет на твое имя счет.

– Здесь все так поменялось…

– Ты об обстановке? Не обращай внимания. Новые хозяева всегда делают перепланировку. Эту комнату, по-моему, хотят переделать в часть женского общежития, отдельное гнездышко для избранных цыпочек. Деньги есть, почему бы не воплотить в жизнь свои эротические фантазии? Я не сказала, что Джо досрочно выдал зарплату за два месяца? Как видишь, он свое слово держит.

Ми ошибалась. Ханойский Джо раскошеливаться не спешил. Утром он собрал соратников и выступил перед ними в последний раз:

– Друзья! Я уезжаю во Францию и сюда больше не вернусь. Вам я оставляю бизнес, наработанные связи и все имущество, которое принадлежит мне. Распоряжайтесь им, как сочтете нужным.

– Кого бы ты порекомендовал на свое место? – спросили парни.

– Никого. Мои рекомендации больше ничего не стоят. Кто будет вашим новым лидером, решите сами, без оглядки на мое мнение.

…Федосеева села на край кровати, достала сигареты. Ей вдруг захотелось рассказать вьетнамке, что она мечтала выйти замуж за Сергея Козодоева, но как только она бы произнесла его имя, то клубок стал бы совсем уж запутанным: Марина видела Ми в ресторане в новогоднюю ночь и с первого взгляда поняла, что та спит с ее бывшим работодателем и даже понукает им, пьяным.

Пока Федосеева пыталась сообразить, как ей вести себя в будущем треугольнике с переменными сторонами, Ми продолжила:

– Не обращай внимания на браваду. Джо женится на тебе. Русская жена – это всегда престижно. Русские женщины умные, надежные, преданные. Для вьетнамца жениться на красивой русской девушке – большая удача.

– А ты?

– Давай не будем делить шкуру неубитого медведя. Приедем в Париж, там сориентируемся. Я, кстати, под венец не спешу и в кровать к вам лезть не собираюсь… Марина, ты еще сомневаешься? Посмотри в окно. Кем твои дети будут здесь, в России? Что их ждет? Нищета, бандиты на каждом углу, инфляция, морозы? Там, за границей, у них будет будущее, здесь – нет.

– Откуда ты знаешь? Может, все наладится.

– Ага, держи карман шире! Хуже будет, лучше – нет. Пока есть возможность, пока границу не закрыли, надо валить отсюда. Марина! Не упускай свой шанс. Второй раз состоятельный мужчина в столицу цивилизованного мира не позовет.

Вьетнамка проводила Марину во двор, усадила в автомобиль.

– Завтра в девять утра за тобой приедет машина. Много вещей с собой не бери, все равно в Париже гардероб менять придется. Не забудь паспорт, чтобы нам новый не пришлось за взятки делать.

Дома Марина надолго не задержалась, взяла пачку сигарет и пошла на улицу – пройтись по знакомым с детства дворам, поразмышлять об отъезде.

«Как объяснить родителям, что я завтра уеду? Или ничего не объяснять, а послать из Москвы письмо, так, мол, и так, не хотела вас расстраивать… Как только я стану собирать вещи, мама поинтересуется, куда собралась, надолго ли. У нее сердце слабое, если признаюсь, что в Париж… Я-то, здоровая, в обморок упала, а мама… Представляю: „Мама, папа! Я выхожу замуж за вьетнамца…“ Дальше я сказать ничего не успею, и мать, и отец в обморок грохнутся. Наверное, вьетнамка права – ничего брать не надо, только паспорт».

Марина вновь вспомнила, как Ми появилась с Козодоевым в ресторане, и первые сомнения закрались в ее душу.

«Так ли все благостно, как они рассказывают? Увезут меня черт знает куда и бросят одну в незнакомой стране. Вьетнамке этой верить нельзя. Она с Козодоевым жила, по ресторанам с ним ходила, а теперь… Как бы узнать: что с Козодоевым, почему Ми бросила его? Джо сказал, что большие деньги появились на днях… Деньги появились, интерес к Сергею пропал. Скорее всего, вьетнамцы втянули Козодоева в какую-нибудь авантюру, обобрали до нитки и теперь спешат смыться, пока разборки не начались».

Марину нисколько не смущало, что ее бывшего начальника могли обвести вокруг пальца и разорить. Зарождающийся капитализм в России шел по проторенной дорожке: первоначальный капитал не мог взяться ниоткуда, он мог быть нажит только преступным путем. Тот, у кого в 1990 году за душой не было ни гроша, не мог накопить с зарплаты на покупку завода в 1992 году. Первоначальный капитал создавался за счет разграбления государства или обмана его граждан. Главным принципом начинающих бизнесменов было создание денежной массы любым путем: занял – не отдал, взял продукцию на реализацию – кинул деловых партнеров – стал преуспевающим бизнесменом. За что осуждать Джо, если все вокруг Марины мошенничали и ловчили?

«Если вор у вора дубинку украл, то это не преступление, а перераспределение средств», – вспомнила Марина разговор в кафе.

Федосеева нервно докурила сигарету, щелчком отправила окурок в сугроб.

«Я – дура. Мне ничего не известно об отношениях Козодоева и вьетнамки, а я уже ее в измене обвиняю. Дает Джо гарантию, что обеспечит меня во Франции, почему бы не воспользоваться? Десять тысяч долларов – деньги немалые. Здесь я столько за всю жизнь не заработаю, а там – это только страховка, заначка на „черный“ день».

Вернувшись домой, Марина ничего не стала объяснять родителям, наскоро поужинала и ушла в свою комнату. Ночью она не спала, рассматривала в темноте потолок и думала, думала, думала…

«В Москве я была никому не нужна. Джо где-то мотался, а я скучала в номере. В Париже будет то же самое, с той только разницей, что в Москве я могла поговорить с первым встречным, а во Франции меня, иностранку, никто не поймет. Джо зовет меня в золотую клетку. Поиграет год-другой и отправит на родину, к маме с папой объясняться, какого черта помчалась за призрачным счастьем, вместо того чтобы в Сибири мужа найти… Или поехать? Язык можно выучить, работу искать не надо. Если у меня в Париже родится ребенок, то он будет французским гражданином. Кто-то говорил, что за границей только на одно пособие по уходу за ребенком можно безбедно жить».

Под утро Марина уснула, так ничего и не решив. Проснувшись, она прошла на кухню. Раковина в мойке была завалена грязной посудой.

«Черт возьми! – разозлилась девушка. – Каждое утро гора посуды. Позавтракали, свалили тарелки в кучу и пошли на работу. Марина помоет! Марина в квартире приберет и мусор вынесет. Хватит! Надоело прислужницей быть. Сами посуду мойте. Я больше к ней не притронусь».

Стараясь не выплескивать эмоции на бумагу, Марина написала прощальное письмо, оставила его на кухонном столе. Без вещей, с одним паспортом, она вышла на улицу. Водитель-вьетнамец привез ее не на завод, а в гостиницу в центре города. Джо и Ми дожидались ее в одноместном номере на первом этаже. Судя по двум подушкам на измятой кровати, эту ночь они провели вместе.

«Я не смогу жить втроем, – поняла Марина. – Эта вьетнамка всегда будет стоять между нами. Ребенок, не ребенок – нормальной семьи у нас не будет. Жить в треугольнике – не по мне».

– Ты без вещей? – спросил Джо. – Оно, наверное, правильно. К чему старье за бугор тащить? В Москве переоденешься.

– Я никуда не поеду, – отчетливо произнесла Федосеева.

– Серьезно? – удивился Джо. – Ты хорошо подумала?

– Я остаюсь.

– Как хочешь! – равнодушно пожал плечами вьетнамец. – Я дважды не предлагаю.

Джо подхватил туго набитую спортивную сумку и вышел, вычеркнув Марину из своей жизни. Ми несколько секунд постояла, рассматривая странную русскую девушку, хмыкнула: «Зря!»

– Ничего не зря! – огрызнулась Федосеева.

Вьетнамка не стала спорить. Во дворе ее ожидало такси, чтобы увезти на вокзал.

Оставшись одна, Федосеева устало опустилась на кровать.

«Ну, вот и все! – подумала она. – Я осталась у разбитого корыта. Был шанс выбраться из нищеты, но я от него добровольно отказалась».

В коридоре раздались мужские шаги. Федосеева с надеждой прислушалась.

«Если это Джо, я скажу: „Извини! Сама не знаю, что на меня нашло. Я готова, поехали!“ Он должен понять меня. Не может мужчина, предлагавший руку и сердце, бросить избранницу только потому, что она, не подумав, поторопилась с ответом».

Мужские шаги затихли в другом конце коридора. Это был не Джо, а какой-то постоялец, вероятно, забывший в номере кейс с документами или записную книжку с номерами телефонов местных проституток. Робкий лучик надежды вспыхнул и угас. На смену ему пришли женские голоса. Дверь в номер распахнулась, на пороге стояли две тетки в рабочих халатах, с тряпками, ведрами и швабрами в руках.

– Слышь, красавица, выметайся отсюда! – скомандовала одна из них. – Нам порядок наводить надо.

Марина вышла на улицу, вспомнила про записку, оставленную родителям.

«Черт возьми! Если мама раньше с работы вернется, вот история будет!»

Она остановила частника и помчалась домой. Родители пришли только вечером, когда Марина наплакалась вволю, успокоилась и вновь стала послушной, заботливой дочерью.

Пока Марина оплакивала свою несчастную судьбу, Джо и Ми заняли двухместное купе в скором поезде до Москвы, заказали у проводника чай.

– Мог бы оставить девчонке пару тысяч, – устраиваясь у окна, сказала Ми.

– Зачем? – пожал плечами Джо. – Она же не проститутка, которой я обязан оплатить интимные услуги. Я считал ее своей подругой. Ошибся. С кем не бывает!

– Джо, только не злись. Когда я получу свою долю?

– Как только оформим внутренний заем, так можешь валить на все четыре стороны.

– Фу, как грубо! Немудрено, что Марина не захотела за тебя замуж.

– Она не захотела, а ты пойдешь? Нет? Ну и черт с вами, вертихвостками! Женюсь на француженке. С деньгами любая аристократка за меня пойдет. В браке возьму фамилию жены и буду зваться граф Де Бурбон де ла Фер. Звучит?

– Все свободные графини – древние старухи.

– А ты на что? Погуляешь по Европе, потратишь денежки и прискачешь работу искать.

– Ну уж нет! Я найду во Франции, кто меня содержать будет.

После отъезда Джо Марина почти месяц жила в режиме «дом – работа – дом», ни с кем из друзей не общалась, родителям о своем опрометчивом поступке не рассказывала. Мать и отец видели, что у дочери что-то произошло, но с расспросами к ней не лезли. Взрослая девочка – сама разберется. В конце марта Федосеева, сама не зная почему, решила посетить заброшенный завод, посмотреть со стороны, как вьетнамцы живут без легендарного вожака. (О Джо в городе ходили слухи, что он погиб во время разборок с конкурирующими группировками, но Марина-то знала, что это не так.)

Таксист привез ее на окраину города. С первого взгляда на главный корпус Марина поняла, что он из тайного убежища десятков юношей и девушек вновь превратился в пустующее здание с выбитыми стеклами и болтающейся на петлях дверью.

– Хотела с узкоглазыми пообщаться? – поддел всезнающий таксист. – Нет их, разбежались кто куда.

Марина не стала терять время и велела отвезти ее в город. На обратном пути таксист сделал вывод, что Федосеева – обычная проститутка, решившая найти среди вьетнамцев новых клиентов.

«Девка вроде бы ничего, – украдкой рассматривая Федосееву, подумал таксист. – Предложу – цену заламывать не станет».

– Здесь есть одно место на трассе. Остановимся, дело сделаем, я тебе половину пути прощу.

Федосеева, размышлявшая о своем, не сразу поняла, о чем идет речь.

– Какую еще половину? – возмутилась девушка. – Ты меня за кого принимаешь?

– Да ладно, чего там! Что ты начала недотрогу строить? У тебя все на лице написано.

Таксист опустил ладонь на колено Марине, уверенно двинулся вдоль бедра вверх.

– Останови здесь! – велела Федосеева. – Не остановишь – заявление на тебя напишу.

– Напишешь, – усмехнулся таксист. – Только вначале дело сделаем, а потом пиши сколько хочешь.

– Останови! – прикрикнула девушка. – Останови, или я на ходу выпрыгну.

Таксист съехал на обочину. Марина выпрыгнула наружу, брезгливо одернула полы пальто.

– За проезд заплати! – крикнул в открытую дверь таксист.

– Обойдешься! Это ты мне за оскорбление должен.

– Чего? – Водитель вылез из салона, угрожающе двинулся к девушке. – Повтори, что ты сказала?

Почти беззвучно рядом остановился патрульный автомобиль ГАИ. Молодцеватый лейтенант вышел на обочину, поправил портупею.

– Гражданин! – остановил он таксиста. – В чем дело?

– Эта стерва за проезд платить отказывается.

– Он приставал ко мне, изнасиловать хотел, – не задумываясь, изложила свою версию Марина.

– Командир, не слушай ее! – возмутился таксист. – Она…

Из патрульного автомобиля вышел второй сотрудник ГАИ, сорокалетний капитан милиции.

– Кому горбатого лепишь? – с ходу зарычал он. – Ты хочешь сказать, что прилично одетая девушка попросила тебя остановиться посреди трассы, вдали от города, в мороз? Документы, живо!

– Да я… Я же ничего ей не сказал, – стал оправдываться таксист.

– Девушка, вы заявление писать будете? – спросил лейтенант.

– Нет.

Капитан проверил документы у таксиста, еще раз спросил у Федосеевой про заявление.

– Моли бога, что тебе повезло, – сказал он, возвращая права водителю. – Три секунды – и чтобы от тебя след простыл, иначе…

Таксисту не надо было повторять дважды. Он вскочил в машину, дал по газам и скрылся за поворотом.

– Девушка, садитесь, довезем до города, – предложил лейтенант.

В машине работала рация, было тепло и даже уютно. Федосеева расслабилась, вновь погрузилась в свои невеселые мысли. От жалости к себе у нее в уголках глаз набухли слезы.

– Не надо плакать, – подбодрил ее лейтенант. – Все закончилось. В другой раз будьте осторожнее, а то нынче таксисты распоясались, каждый день на них жалобы получаем.

На конечной остановке автобуса гаишники остановились, попрощались со случайной пассажиркой и поехали на вызов: на развилке в аэропорт столкнулись два автомобиля, оба водителя сильно пострадали.

– Ты записал номер такси? – спросил капитан. – Еще раз этот ублюдок попадется, я его прав лишу. Такую хорошенькую девчонку обидел. Ты заметил, что она всю дорогу проплакала?

– Заметил. Ты адрес у нее не спросил? Жаль. Я бы с ней познакомился.

– Какие твои годы! Может, повстречаешь еще.

38

В начале марта Козодоев и Ку Тьу Ми в торговом представительстве подписали договор обмена долями в «СибХанойПромИнвесте». На следующий день нотариус оформил договор беспроцентного внутреннего займа, согласно которому все имеющиеся средства фирмы переводились на личные счета Ми и Сергея в восточноевропейском отделении банка ДТСН. Вечером этого же дня Джо принес Сергею новые документы.

– Запоминай: ты – гражданин Социалистической Республики Вьетнам Козлов Семен Валерьевич. По паспорту ты на год старше, число, месяц рождения оставили прежними.

– Имя другое придумать не могли? – расстроился Сергей. – А фамилия? Сделали бы Белкиным или Крокодиловым, а то был Козлом и им остался.

– В этом вся суть! – пояснил Джо. – В первое время ты можешь начать путаться в новых анкетных данных в экстремальной ситуации. Для того чтобы ты мог легко вспомнить, что у тебя написано в паспорте, фамилия и имя должны быть созвучны прежним фамилии и имени. Сергей – Семен, Владимирович – Валерьевич. С другой стороны, Козлов и Козодоев – совершенно разные фамилии. Если тебя будут искать по базам Интерпола, то ЭВМ не сможет идентифицировать Семена Козлова как Сергея Козодоева. Дату рождения мы не стали менять, чтобы ты не забыл, когда тебе подарки от друзей принимать.

– Джо, откуда ты все знаешь? Ты, часом, не разведчик?

– Боже упаси! Если бы мне предложили пойти в разведку, я бы отказался. Представь: каждый день на нервах, каждую минуту ждешь разоблачения и ареста. На фига такая жизнь? Одно неосторожное слово – и тебя упрячут за решетку лет на двадцать пять или расстреляют, чтобы другим шпионам жизнь медом не казалась.

– Паспорт проверку выдержит?

– Паспорт настоящий, выдан в консульском отделе в установленном порядке. Ты обратился за получением гражданства, наше правительство пошло навстречу. Об остальном завтра поговорим.

На следующий день Сергей убедился, что Джо не так прост, как хочет казаться. По плану нотариус должен был оформить договор займа между Сергеем Козодоевым и Семеном Козловым. Увидев два паспорта с одной фотографией, нотариус встал в позу:

– Я на такое нарушение закона не пойду! Это мошенничество, подделка!

Джо не стал спорить, попросил подождать минутку и вышел из кабинета. Вернулся он с «человеком из стали», как мысленно назвал того Козодоев. Незнакомцу было лет пятьдесят, гражданский пиджак сидел на нем, как седло на корове, чувствовалось, что мужчине не хватает погон на плечах и орденской колодки на груди. Лицо бывшего офицера было словно высечено из металла, выдающийся вперед квадратный подбородок выдавал в нем человека властного и жесткого.

Смерив нотариуса презрительным взглядом, незнакомец заговорил. Перевод с вьетнамского не требовался. Козодоев понял все, что сказал «человек из стали».

– Ничтожный червяк, ты кем себя возомнил? – набычившись, спросил незнакомец. – Мы для чего тебя здесь посадили: сделки оформлять или значимость свою показывать? Завтра же отправлю тебя в Ханой отчитываться перед Большой Комиссией, и поверь, что, если они не приговорят тебя к пожизненным каторжным работам, я буду сильно удивлен.

Нотариус после первых же слов словно сдулся, стал меньше в размерах. Наверное, ему захотелось спрятаться под стол и не высовываться, пока «человек из стали» не уйдет. Несколько раз извинившись, служитель закона оформил договор займа и направил в банк соответствующее распоряжение.

«Ну вот, а Джо мне лапшу на уши вешал, что якобы не имеет к разведке никакого отношения! – повеселев, подумал Сергей. – Вначале паспорт сделал без моего участия, а сейчас договор займа оформил между мной – российским гражданином и мной – вьетнамцем. Джо, конечно же, не шпион, но уши вьетнамской разведки у него за спиной торчат. Большие такие уши, как у трехметрового зайца-русака».

Вечером в гостинице Джо вернулся к разговору о биографии Семена Козлова.

– Ты родился в городе Ханое, столице Демократической Республики Вьетнам. Не запутайся, до объединения Северного и Южного Вьетнама наша страна называлась ДРВ. Твоя мать работала в госпитале медсестрой, отец был военным летчиком-инструктором. Как-то твоего отца привезли в госпиталь с осколочным ранением. Рана оказалась неопасной, он быстро пошел на поправку, стал совершать прогулки по территории госпиталя и познакомился с твоей мамой. Дело молодое, она забеременела, но никому признаться в своем «интересном» положении не могла – ее бы тут же выслали в Союз, а расставаться с твоим отцом она не хотела.

– Почему они не расписались? Отец был женат на другой?

– Пожалуй, да. Так будет правдоподобнее. Слушай дальше. Как военный советник, он не имел права совершать боевые вылеты, но однажды во время налета на Ханой американских «Б-52» не выдержал, сам сел за штурвал истребителя-перехватчика и был сбит в неравном бою. Оплакав любимого, твоя мама продолжила работу в госпитале и так умело скрывала от всех беременность, что родила чуть ли не на рабочем месте. Суть: по «праву почвы», то есть по месту рождения, ты имеешь право на вьетнамское гражданство. Остальную биографию придумаешь сам, но учти: если ты будешь рассказывать, что провел детство в отдаленной сибирской деревне, то не забудь, что у козы два соска, а у коровы – четыре.

– Серьезно? – удивился Сергей. – Я думал, что у коровы их пять или шесть, а у козы как минимум три. Джо, я не буду выдавать себя за бывшего сельского жителя. Я в деревенской жизни ничего не понимаю. Я буквально год назад случайно узнал, что куры могут нестись без петуха. Какой с меня крестьянин? Я родился в небольшом поселке в Сибири… О, понял, понял, как все было! Моя мама в Союзе вышла замуж, потом развелась и вновь расписалась. Я считал своим отцом ее первого мужа. Перед смертью она рассказала мне всю правду. Я восстановил документы и обратился за получением вьетнамского гражданства. На родину меня потянуло, в Ханой!

– Для военного летчика Семен – самое подходящее имя. Крепкое такое, истинно русское. Тебя назвали в честь отца, а отчество ты получил от первого мужа матери. Отличная история! По дороге в Прагу продумаешь детали.

– Где бы ты посоветовал мне остановиться в Европе?

– В Чехии, в Праге. Во-первых, у тебя там счет в банке, во-вторых, я могу помочь с работой. У моих земляков на окраине чешской столицы есть склад оптово-розничной торговли. По каким-то причинам они не могут найти кладовщика из местных, а вьетнамец для работы с европейскими клиентами не подходит. Доверия не вызывает. Русский кладовщик для них – самое то! Для чехов – почти свой, для складских рабочих – старший брат.

– Как мне найти этот склад?

– Склад искать не надо. Я позвоню, и они встретят тебя «У коня».

– Где? – не понял Сергей.

– «У коня» – это памятник в центре Праги. Спросишь у любого русскоговорящего чеха, он покажет. В Праге, кстати, по-русски каждый второй говорит. Они русский язык в школе изучали. Кто двоечником не был, тот помнит.

В номер вошла Ми.

– Ну, вот и все, нам пора! – сказал Джо. – Кто знает, может, еще свидимся?

После ухода вьетнамцев Сергею стало тоскливо.

«Черт побери, они обобрали меня до нитки, пистолет подкинули, но они ушли, и у меня на душе кошки скребут, словно я простился с самыми близкими людьми. По матери и сестре я не скучаю, а без Джо чувствую себя неуверенно, как ребенок, потерявшийся в большом магазине. Ничего, прорвемся! Кладовщик – работа не пыльная, сам мешки не таскает, только другим указывает. Год-два, и я выучу язык, женюсь на местной и забуду, что меня в России ищут, как уголовного преступника».

Сергей покурил в одиночестве, спустился в буфет, купил четыре бутылки пива. Закрылся в номере и стал дальше обдумывать свое житье-бытье. Чем больше пива вливалось в Козодоева, тем веселее и увереннее он становился.

«Я один, один как перст, я – сирота. Все меня бросили. Я никому не нужен. Плохо это или хорошо? Это отлично, черт побери! Я один. Я – сам себе хозяин. Я начал новую жизнь. У меня никто ничего не хочет отобрать, никто не будет мне притворно улыбаться только потому, что у меня есть деньги, а у притворщика их нет. Начиная жизнь с чистого листа, я гол, как младенец, я не обременен ненавидящими меня родственниками и фальшивыми друзьями. У меня нет любимой женщины, я не буду ностальгировать, вспоминая о ней. Настоящая любовь ждет меня впереди, а за спиной нет ничего, даже руин. Я родился только сегодня, и в этом мое преимущество перед всеми людьми на планете Земля. Я родился взрослым, умным, симпатичным, без букета хронических болезней и кровоточащей совести. Я могу смело плюнуть на все прошлое: на мать, сестру, СГТС, Федосееву, Машку-Ми, Ханойского Джо, на мою бывшую жену и…»

Сергей хлопнул себя по лбу.

– Чуть не забыл! Развод-то надо оформить.

Козодоев достал российский паспорт, вырвал страничку со штампом о браке, сжег в пепельнице. Несгоревшие остатки смыл в унитаз.

– Теперь – порядок! Я снова стал холостым и готов к серьезным отношениям.

Он допил пиво, снял с вешалки куртку, которую ему оставил в подарок Джо, сунул паспорт во внутренний карман и пошел во двор – довести процесс прощания с родиной до конца.

«Сожгу заранее, чтобы в дороге не дергаться».

Но попрощаться с паспортом ему не удалось. Двор был полон людей, не было ни одного укромного уголка, где можно было бы сжечь краснокожую книжицу: у мусорных баков копошились нищие, на автостоянке о чем-то спорили парни бандитского вида, из люка у служебного входа грузили в фургон тюки с грязным бельем.

«Придется по дороге от него избавиться», – решил Сергей и вернулся в номер.

Раздеваясь, он нащупал в куртке купюры. 1600 рублей.

«Джо, подарив мне куртку со своего плеча, мысленно уже был за границей, где российские деньги хождения не имеют. Ему рубли ни к чему, а мне они пригодятся! До границы путь не близкий, будет где потратить».

На другой день Сергей на микроавтобусе отбыл в Прагу. Компанию ему составили трое русских мужчин-попутчиков и вьетнамец, возвращающийся домой. Путешествие прошло почти без происшествий. Единственная заминка произошла на российско-белорусской границе. Пограничнику с двуглавым орлом на кокарде не понравился паспорт Сергея.

– Где вы родились, Семен Валерьевич?

– В родильном отделении советского военного госпиталя в городе Ханой, ДРВ. Номер палаты назвать не могу. Маленький был, не запомнил.

– Вы получили паспорт совсем недавно. В чем причина замены документа?

– Вызовите вьетнамского консула! – потребовал Козодоев. – На ваши издевательские вопросы я буду отвечать только в присутствии сотрудников дипломатического корпуса СРВ.

Пограничник вернул Козодоеву паспорт, пожелал счастливого пути.

На польско-чешской границе польские таможенники вынудили купить у них пять бутылок поддельного коньяка «Наполеон». На другой стороне границы коньяк изъяли.

– Пан Козлов, с какой целью вы приобрели ядовитое вещество? Куда вы направляетесь? В Прагу? Пан Козлов, вы хотите кого-то отравить в столице нашей республики?

– Боже упаси! Я думал примочки от ревматизма ставить. Господин пограничник, прошу простить меня за незнание законов Чешской Республики.

– Все нормально! Проезжайте.

Миновав КПП, один из попутчиков Козодоева восхитился:

– Вот это – бизнес! Одни и те же бутылки через границу гоняют, на ровном месте деньги делают.

Поздним вечером Козодоева подвезли к отелю у подножия Чешского града. Перекусив купленными еще в Польше бутербродами, он лег спать.

39

Наступило хмурое утро. Закутавшись в куртку, Сергей пошел прогуляться по набережной, выждать время до открытия банка. В одиннадцать часов, когда первые посетители уже покинули операционное отделение, Козодоев переступил порог ДТСН. Наступил момент истины. Теперь: или пан (если деньги на месте), или пропал – если ничего нет.

Клерк за стеклянной перегородкой полистал паспорт Сергея, сверился с данными компьютера, поинтересовался у клиента, на каком языке ему удобнее будет общаться с банковскими работниками. Козодоев выбрал русский.

– У вас на счете восемь тысяч пятьсот долларов США, – сообщил русскоговорящий клерк.

Сергей, стараясь оставаться невозмутимым, кивнул: «Да, да, именно такая сумма должна была поступить на мой счет».

– Желаете провести какую-нибудь банковскую операцию? – поинтересовался клерк.

Сергей заранее продумал, что он будет делать, если деньги на счете. О том, что будет, если денег нет, Козодоев даже не задумывался.

– Я желаю закрыть этот счет и открыть новый, на сумму девять с половиной тысяч долларов.

– Пополнять будете наличными или чеком?

– Наличными.

В кассе Сергей внес тысячу долларов, вторую тысячу поделил пополам: пятьсот долларов обменял на кроны, еще пятьсот оставил на всякий случай. С карманами, полными чешской валюты, Козодоев зашел в ближайший универсам и почувствовал себя богачом.

«Сто долларов здесь очень приличные деньги! Сегодня шикану, а с завтрашнего дня начну присматриваться к ценам».

В кафе Козодоев плотно пообедал, выпил четыре кружки темного пива. Довольный жизнью, сытый и веселый, он вышел на берег Влтавы, сел на скамеечку, закурил. Недалеко от него, у кромки воды, симпатичная женщина с девочкой лет восьми кормили лебедей. Над ними кружились наглые чайки, у ног сновали шустрые галки. Нерасторопным голубям крошек не доставалось.

«В птичьей иерархии городские голуби, разучившиеся самостоятельно добывать пропитание, занимают последнее место. Все как у людей! Я по общественному положению – галка. Нищие у мусорных баков – голуби. Джо и Ми – чайки, готовые вырвать кусок хлеба из рук. Лебеди – преуспевающие предприниматели. Им не надо что-то заново создавать, государственного пирога еще надолго хватит. Остается нерешенным один вопрос: туристы – это кто? Кто распределяет корм в птичьем царстве?»

Оставшиеся без угощения голуби подошли к Сергею, поклевали мелкие камешки с тротуара и, не дождавшись подачки, откочевали к каналу. Скормив лебедям хлеб, женщина взяла девочку за руку и подошла к Сергею.

– У вас не будет спичек? – спросила она.

– О да, конечно, – засуетился Сергей. – Как вы догадались, что я русский?

Женщина прикурила тонкую сигарету, отпустила девочку погулять по дорожке.

– Вы прислушивались к нашему разговору, – пояснила незнакомка.

Сергей после банка ни слова не слышал по-русски, но спорить не стал.

– Вы здесь проездом? – спросил он.

– О нет. – Женщина села рядом, стряхнула пепел на асфальт. – Я здесь живу. Пятый год.

Незнакомка погрустнела, словно жизнь в чешской столице была ей в тягость, но это было притворство, рассчитанное на дальнейшие расспросы. Сергей мгновенно подхватил предложенную игру, но мяч перевел на свое поле.

– А я, знаете ли, первый день в Праге. Сходил в банк, проверил счет и вышел к реке посмотреть на город, где собираюсь обосноваться. Друзья предложили интересную работу, я подумал: «Почему бы нет?» – собрался и рванул сюда. В России сейчас делать нечего: разруха, голод, бандиты, а здесь – цивилизация! Лебеди плавают, колокола звонят. О, прошу прощения, забыл представиться. Козлов Семен Валерьевич.

– Алла, – протянула руку незнакомка.

Нейроны в голове Сергея ускорили обмен, вскипели, остыли и выдали решение:

«Обручального кольца нет. Девочке лет семь-восемь, матери около тридцати. Она – разведенка. Приехала на родину мужа, развелась, осталась одна. Одета добротно, девочка ухоженная – эта женщина не бедствует. Она ищет мужчину, готового скрасить ее досуг. Отлично! В самую точку. Я готов!»

– Вы позволите пригласить вас на чашечку кофе? – спросил Сергей.

Незнакомка улыбнулась:

– Здесь не считается моветоном пригласить на кружечку пива.

– Прошу прощения! – смутился Козодоев. – Я не знал местных обычаев. Пойдемте, угостимся пивом. Вы посоветуете мне, какое пиво выбрать, а то я прибыл из диких краев, где пиво только двух сортов: плохое и очень плохое.

Новая знакомая улыбнулась, позвала девочку.

– Как тебя зовут, красавица? – спросил у нее Сергей. – Наташа? Какое красивое имя. Наташа, ты разбираешься в мороженом? Отлично! В кафе я видел в меню мороженое, но не знал, какое выбрать. Ты посоветуешь?

Алла взяла Сергея под руку, другую руку протянула дочери. Они неспешно пошли вдоль набережной. Белоснежные лебеди равнодушно посмотрели им вслед и поплыли на середину реки ловить мелкую рыбешку.

– Далеко отсюда памятник «У коня»? Двадцать минут хода? Отлично. Быть может, после кафе прогуляемся к нему?

– Мы живем рядом с «Конем», – вмешалась в разговор девочка. – Папа нам квартиру оставил, а сам в Германию уехал, на заработки. Когда он заработает много-много денег, он вернется назад, он купит мне самую красивую куклу.

– Не выдумывай, – одернула ребенка мама. – Папа не вернется.

– Прошу прощения! Так неловко получилось, – стал оправдываться Сергей.

– Ничего страшного. Мы уже давно расстались, что болело – зажило… Сергей, вы женаты?

– Нет.

– Все вы не женаты до поры до времени, – не поверила женщина.

Сергей достал паспорт, открыл на нужной странице.

– Как видите, отметки о регистрации брака нет.

– У вас вьетнамский паспорт? – удивилась Алла.

– Я – гражданин СРВ, – с гордостью сказал Козодоев. – Мой отец был военный летчик, воевал за свободу вьетнамского народа и погиб в неравном бою.

Заметив новых туристов у кромки воды, над рекой закричали чайки. Лебеди забросили охоту на рыбешек и поплыли к берегу требовать угощения. Сергей, Алла и маленькая девочка свернули на узкую улочку и скрылись из вида.

Примерно в это же время, на другом конце Земли, в Сибири, выла, как по покойнику, Римма Витальевна.

– Подонок, – причитала она, – он обокрал нас, по миру пустил, ничего не оставил!

– Мама, хватит скулить! – прикрикнула на нее Оксана. – Еще не все потеряно. У меня есть план.

Примечания

1

В 1993 году шестые отделы преобразуют в региональные управления по борьбе с организованной преступностью – РУБОП.

2

Копировальную бумагу.

3

«Омолодиться» – пройти лечение от наркотической зависимости с целью снизить ежедневную дозу (жарг.).

4

Ханка – раствор, изготавливаемый из загустевшего сока опийного мака (жарг.).

5

Раскумариться – побороть наркотическую ломку (жарг.).

6

Колеса – таблетки.

7

«Ляпка» – свернутый пополам кусочек полиэтиленовой пленки с опийной пастой внутри.

8

«Дороги» – многочисленные следы инъекций на венах (жарг.).

9

СКВ – свободно конвертируемая валюта.

10

Мата Хари (1876–1917) – легендарная разведчица и исполнительница эротических танцев. Расстреляна по приговору французского суда за шпионаж в пользу Германии.

11

Подробнее об этих событиях в книге Г. Сорокина «Зло из телевизора».

12

«Искра» – революционная газета, основанная Лениным в 1900 году.

Content

Геннадий Геннадьевич Сорокин
Афера для своих

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Примечания