Чарлз Поулсен

АНГЛИЙСКИЕ БУНТАРИ

С. Н. Бурин

ПРЕДИСЛОВИЕ

В мире постоянно происходили, происходят и будут происходить изменения: меняются природа, климат, но больше всего — жизнь общества, людей, условия этой жизни. Бывают времена, когда события концентрируются, нагромождаются одно на другое, а порой проходят годы, десятилетия, прежде чем произойдет какое-либо заметное изменение в мерном течении жизни. На памяти поколений отражаются события, в которых они участвовали или непосредственно наблюдали, возможно, слышали от очевидцев. Но о том, что происходило 100, 200, 500 лет назад, люди могут узнать только из документов тех лет и специальных работ. Авторы этих работ и есть историки, призванные своей профессией правдиво и с максимальной полнотой рассказывать современникам (и будущим поколениям: ведь их труды остаются) о том, что было с их далекими предками, как и ради чего они жили. И, конечно же, важнее всего рассказать о тех временах, в которые жизнь решительно и интенсивно перестраивалась, о людях, вложивших все свои силы и знания в это переустройство, о том, кто и что мешало им в этом. Чем дальше от нас время, о котором ведется рассказ, тем сложнее восстановить, реконструировать его во всем своеобразии: документов о далеком прошлом совсем немного, к тому же составители или авторы их смотрели на события совершенно иначе в сравнении не только с нами, но и со многими поколениями, как бы промелькнувшими между сегодняшним историком и лежащим перед ним документом.

Все это делает задачу историка чрезвычайно сложной: ему предстоит не просто внимательно прочесть, проанализировать и с позиций сегодняшнего дня передать на суд читателя свои наблюдения и выводы, — он должен попытаться точно представить и до известной степени почувствовать мысли и настроения людей, о которых он пишет и документы которых изучает, словом, проникнуть сквозь время.　Удается это далеко не всем, но стремиться к этому необходимо. А для этого историк-профессионал, в частности, должен внимательно следить за тем, что пишут по избранной им теме его коллеги, в том числе и представители буржуазной науки. Разумеется, работы последних написаны с иных позиций, их авторы пользуются иной, чем историки СССР и других социалистических стран, методологией, но это не означает, что в их трудах не может быть важных наблюдений, а порой и открытий. Определить, что работа написана посредственно или же автор умышленно извратил факты, можно, лишь прочтя ее, — других вариантов не существует. А лучшие из исследований, принадлежащих перу прогрессивных авторов, конечно, могут и должны стать доступными не только относительно узкому кругу специалистов, но и широким массам советских читателей, проявляющих в последнее время все больший интерес к различным проблемам истории, конкретным сюжетам. Вполне естественно, что в плане познавательном читатели хотели бы больше знать о событиях далекого прошлого, чем о тех, которые отделяют от них лишь годы или десятилетия.

Именно поэтому предлагаемая вниманию читателей книга английского историка, писателя и публициста Чарлза Поулсена «Английские бунтари» вызовет у них, как можно надеяться, особое внимание. Поулсен родился в 1911 г., сменил немало профессий, пока не остановился на специальности водителя такси. Еще в молодости его заинтересовала история развития радикальных идей в Англии, движений социального протеста. Общественно-политические взгляды Поулсена близки к марксистским. Любопытно, что, завоевав известность как публицист и писатель (в послевоенные годы в Англии и США был очень популярен роман Поулсена «Английский эпизод») и продолжая, как и прежде, работать водителем такси, Поулсен в течении многих лет изучал материалы по истории Англии, начиная с XII в. Итогом его изысканий и стала эта книга, которую сам автор назвал «попыткой отдать дань уважения всем радикальным народным движениям, дух и идеалы которых стали вдохновляющим наследием более поздних веков» (с.19). Однако реальное значение работы Поулсена шире: как бы полемизируя с теми, кто считает Англию относительно консервативной в смысле традиций страной (в сравнении, например, с Францией), он наглядно показывает и доказывает несправедливость такой точки зрения. Выстроенный автором длинный ряд восстаний, бунтов, бурных политических кампаний уже сам по себе говорит о том, что в Англии существует многовековая и своеобразная традиция движений социального протеста.

Характерна такая деталь: никаких открытий Поулсен не делает, все события, о которых он рассказывает, известны, и автору лишь иногда удается дополнить их ранее не отмеченными исследователями подробностями. Но весь этот материал, сведенный воедино, рассмотренный и предложенный читателю под несколько неожиданным углом зрения, проще говоря, сама работа Поулсена является открытием, в том числе и открытием для советского читателя. Не секрет, что не только непрофессионалы, но и специалисты в той или иной области подвержены влиянию стереотипов, накапливающихся в течение многих лет и постепенно превращающихся в традицию. Мы привыкли считать, что итальянцы горячи и вспыльчивы, американцы самолюбивы, шведы сухи и флегматичны, французы раскованы и любвеобильны и т. д. И с такой же поверхностностью и легкостью мы порой судим об исторических традициях тех или иных народов, не всегда обладая достаточными знаниями для этого. Отсюда еще один расхожий стереотип — в Англии с давних времен существует парламент с довольно широкими полномочиями, и это, мол, убаюкивает неформальное проявление социальной активности англичан, которые, как правило, выражают все свои претензии в рамках конституционных форм. И работа Поулсена, несомненно, поможет тем, кто прочтет ее русский перевод, раз и навсегда сломать этот стереотип.

Но только ли читателям-непрофессионалам сослужит в этом смысле хорошую службу работа Поулсена? Да, мы знали, что в Англии было восстание Уота Тайлера, буржуазная революция XVII в., луддиты, что там велась массовая борьба за парламентскую реформу, все это нашло достойное отражение в работах советских историков[1]. Но одно　дело знать обо всех этих (как и о множестве менее значительных) проявлениях социального протеста и другое дело — объединять их в единый ряд, выводя из него некую закономерность. И, действительно, что же может быть общего между восстанием неграмотных английских крестьян в 1381 г. (восстанием Уота Тайлера) и, например, борьбой в первой половине XIX в. за парламентскую реформу, возглавлявшейся торгово-промышленной буржуазией, между левеллерами, выступавшими за общность имуществ, и луддитами, видевшими все социальные беды во внедрении в промышленность и сельское хозяйство машин?

Казалось бы, общего нет (или почти нет). Но Поулсен очень просто находит это общее: движущей силой всех этих восстаний, бунтов и относительно мирных выступлений были простые английские труженики, которые — часто в союзе с более состоятельными слоями населения — вели борьбу за то, чтобы завтра им жилось хотя бы немного лучше, чем сегодня, а послезавтра — еще лучше. Их устремления и цели порой были наивны, они нередко пытались опередить время, как бы «перескочить» через необходимые его этапы, но всегда и во всем ими неизменно руководило простое человеческое желание — иметь возможность довольствоваться результатами своего честного труда, искоренять несправедливость, ущемление своих прав. Когда читаешь эту работу, то за неторопливым и, в общем-то, бесхитростным повествованием Поулсена встает из многообразия событий и времен единая и монолитная фигура великого английского народа, гордого и свободолюбивого, сквозь горести и лишения, сквозь жертвы и сопротивление правящих классов неуклонно ищущего путь к высшей социальной справедливости.

Путь этот нелегок и непрост. Так же трудно и мучительно　 искали (или продолжают искать) его и другие народы, среди них не так уж давно были наши деды и прадеды. Мы горды тем, что первыми в мире нашли его, но не кичимся этим и уважаем народы, еще ищущие свой путь. «Никто не знает настоящей правды» — так закончил Чехов почти 100 лет назад одну из своих лучших повестей, «Дуэль». И поставил точку. А потом написал еще несколько строк: «В поисках за правдой люди делают два шага вперед, шаг назад… И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…» И точно так же, находя и ошибаясь, продвигаясь вперед и откатываясь назад, «плывут к настоящей правде» непридуманные герои книги Поулсена, плывет английский народ. И вот эта наступательность, динамика книги Поулсена делает ее глубоко патриотичной, превращает ее в орудие борьбы против тех, кто в самой Англии хочет представить народ этой страны покорным судьбе и «демократическому» государственному устройству.

Автор затрагивает множество важных событий английской истории, но при этом композиционно (да и чисто количественно) выделяет некоторые «ударные точки», в которых, образно говоря, концентрировались и выплескивались через край все противоречия того или иного периода. Первая из таких «точек» — восстание Уота Тайлера в 1381 г., начатое крестьянами графства Эссекс, чтобы сразу перекинуться на Кент и другие соседние графства, а затем и на юг страны, включая ее столицу — Лондон. Но автор не торопится рассказать нам о том, как это было, его главная задача — разобраться, почему случилось именно так, именно в то время. Здесь (как и в дальнейшем, в других сюжетах) Поулсен интенсивно насыщает текст выдержками из документов тех лет, в частности из «Анонимной хроники», составленной враждебно относившимся к восстанию неизвестным монахом аббатства св. Марии в графстве Йорк. Конечно, ничего нового ни в таком приеме, ни в большинстве документов, приводимых автором, нет — например, советский читатель с той же «Анонимной хроникой» мог познакомиться (в выдержках) почти 50 лет назад, когда вышла в свет «Хрестоматия по истории средних веков», составленная замечательными учеными-медиевистами Н. П. Грацианским и С. Д. Сказкиным (см. т. II, ч. I. М., 1938, с. 76–87). Но на редкость удачная компоновка материала, архитектоника этой части работы (как и всей книги в целом) делают повествование автора настолько ярким и живым, что вся картина восстания　 чуть ли не объемно встает даже перед теми, кто не раз читал о нем раньше. В значительной степени этому помогают и помещенные в книге иллюстрации.

Мы уже отмечали, что историк, занимающийся событиями далекого прошлого, должен стремиться как бы проникнуть сквозь время, в чем-то отождествить свои мысли, чувства, переживания с внутренним миром тех, о ком он пишет. И Поулсен постоянно «прорывается» сквозь время, ведя за собой и читателя. Вот простой пример: автор вместе с читателями рассуждает, почему получилось так, что восстание Уота Тайлера на протяжении первых двух недель «практически не встретило вооруженного сопротивления». Да, тут же отвечает он, тогда не было ни регулярной армии, ни постоянной полиции, а основные войска короля и его вассалов плыли морем в Португалию или были в Шотландии… Но это не все, Поулсен добавляет: «К тому же активный народный протест считался тогда таким же невероятным и противоестественным, как, скажем, бунт лошадей или коров» (с.43). И вот эта-то незатейливая фраза и ставит все на свои места, помогает нам на какие-то мгновения ощутить себя и английскими крестьянами конца XIV века, считавшимися такими же смирными и бессловесными, как домашний скот, и их хозяевами, до поры до времени не беспокоившимися, что в этой уютной и удобной для них жизни что-либо может измениться. Вот это и есть «прорыв сквозь время», и такая «временная» идентификация автора с объектом исследования (а читателя — с персонажами предлагаемой работы) бывает порой просто необходима.

И «скот» заговорил! Крестьяне врываются в поместья феодалов, громят их, уничтожают ненавистные им счета, расписки, долговые обязательства, протоколы судов. Они идут на Лондон! Все новые силы, целые отряды вливаются в их грозную армию. Вот они идут: Уот Тайлер, только что освобожденный из тюрьмы священник-агитатор Джон Болл, Джек Строу (Соломинка), Томас Фаррингдон, за ними сотни, тысячи других. Мы видим это, слышим их поступь, мы тоже идем туда — к стенам Лондона, к Лондонскому мосту… Что же будет? Впереди крестьянского войска небольшой отряд лучников и копейщиков во главе с Тайлером. «Он остановил их на некотором расстоянии от ворот и пошел дальше один». И вот «опускная решетка плавно поползла вверх, а подъемный мост со скрипом и скрежетом начал опускаться» (с. 47). Победа!

Победа? Но им еще предстоит снова встретиться с королем (одна встреча уже сорвалась), чтобы добиться выполнения своих требований, сводившихся, по сути дела, к ликвидации крепостной зависимости и решению земельного вопроса. И в этом месте работы автора можно было бы упрекнуть: он уходит от разбора этих требований, вернее, проходит мимо. Более того, Поулсен так и пишет: «Здесь не место подвергать требования повстанцев сколь-либо тщательному политическому анализу; вполне достаточно заметить, что для простого народа они знаменовали поистине революционные перемены — конец вековой несправедливости и лишений, возможность начать новую жизнь» (с.53). И все же упрекать Поулсена, пожалуй, не в чем: эти требования много раз анализировались, рассматривались под самыми разными углами зрения, но, строго говоря, за рамки приведенной выше краткой характеристики автора итог этих тщательных исследований так и не выходил. В то же время, избежав в этом месте работы паузы, остановки, Поулсен сохраняет ее динамику, нарастающий ритм.

И король соглашается принять требования повстанцев и обещает им немедленно начать претворять эти требования в жизнь! Значит, все-таки победа? И мы подходим к страницам, повествующим о трагическом финале восстания, о котором уже слышали, знаем — и все же читаем эту героическую и скорбную историю в пересказе Поулсена как бы заново. Повстанцев обманули: обещая им свободу, король и его придворные ни на минуту не собирались вообще что-либо менять в этом направлении. Они сделали другое: воспользовавшись тем, что боевой и решительный дух повстанцев был уже надломлен лживыми обещаниями (а разве могли тогда крестьяне не поверить, если им что-то обещал и чуть ли не клялся в этом «сам» король, разве могли они предположить столь «высочайшее» вероломство?), срочно стянули в столицу из близлежащих маноров, поместий, замков вооруженные отряды знати. А самого Тайлера заманили в западню и убили. Поулсен подчеркивает, что это коварное убийство было не случайностью, не «недоразумением», как можно было бы заключить из внешней канвы событий. Инцидент был спровоцирован окружением короля не экспромтом, а по заранее разработанному сценарию: некий паж выкрикнул, что Тайлер, мол, вор и обманщик и в Кенте это каждому известно. «Обвинение было явно надуманным, — пишет Поулсен, — ибо Тайлер был родом из Эссекса, в Кенте же до восстания его вообще мало кто знал» (с.66). Но Тайлер вспыхивает и хочет посчитаться за оскорбление. А спустя еще несколько мгновений он падет на землю, пронзенный предательскими ударами кинжалов и шпаг.

И снова король, чтобы спасти положение и выиграть еще несколько часов, обманывает восставших; он сам подъезжает к стоявшему в отдалении крестьянскому войску и заверяет восставших, что все их требования удовлетворены и отныне он сам станет их вождем. Но крестьяне недовольны, они спрашивают, где же Тайлер и что за блеск стали они видели. И тогда 15-летний Ричард II говорит им, что он только что посвятил Тайлера в рыцари — вот почему блестел его «посвящающий» меч. Он приглашает крестьян следовать за ним. «Я приведу вас прямо к нему», к Тайлеру. Любопытно, что последних слов в «Анонимной хронике» нет, это Поулсен реконструировал их, хотя, конечно, знать о том, что именно говорил восставшим Ричард II на пустыре у аббатства св. Иоанна, автор не мог. Давно уже нет ни Тайлера, ни Ричарда II, ни этого пустыря — его поглотили улицы Лондона, по которым много раз проезжал Поулсен за рулем своего такси. И все-таки эти слова не придуманы: ведь король и его войско, действительно, «привели» восставших к Тайлеру, самым жестоким образом расправившись с ними. Как страшный символ, предвестник кровавого финала восстания появляется перед растерявшейся крестьянской армией убийца Тайлера, мэр Лондона Уолворт, и на его копье — окровавленная голова их вождя! «Это страшное зрелище окончательно лишило повстанцев присутствия духа. Большинство их с плачем и стенаниями бросились на колени посреди вытоптанных колосьев пшеницы» (с.69).

Восстание было потоплено в крови, плахи и виселицы покрыли те самые дороги и селения Англии, по которым еще недавно победоносно шла к Лондону армия Уота Тайлера. Но вольный дух народа, его стремление к свободе не были побеждены. Это стремление «не смогли убить никакие репрессии. Напротив, оно все больше крепло и развивалось, изменяясь по мере того, как изменялись условия жизни, в конечном счете став краеугольным камнем национальной политической структуры» (с.74). И вот эта фраза, точнее — конец ее, безусловно, столкнет нашего читателя с противоречием, с которым нам еще не раз предстоит в работе Поулсена встретиться. С одной стороны, автор показывает яркую картину социальных противоречий в феодальной и　капиталистической Англии, эти противоречия нарастают, и вот уже рушится феодальная система, трещит капиталистическая… А с другой стороны, в работе все чаще начинают попадаться слова «демократия», «социализм» применительно к сегодняшней Англии, что, разумеется, неоправданно.　Но Поулсен вряд ли случайно хронологически завершает свой труд началом первой мировой войны. Это было время великих, грандиозных перемен, куда более значительных, чем те, которые сотрясали феодализм во времена Английской или Французской буржуазных революций. Великий Октябрь начал новую эпоху в истории человечества, которую мы называем новейшей историей.

Начав работу с восстания Уота Тайлера и завершив эту часть книги, Поулсен отмечает, что это восстание «было не изолированным явлением, а одним из звеньев логически взаимосвязанной цепи из множества вспышек народного возмущения — восстаний, бунтов, актов неповиновения и других форм протеста, вырвавших у правителей страны ряд последовательных реформ, которые в конечном итоге привели к образованию современного общества» (с. 76). Автор подчеркивает, что восстание Уота Тайлера не только явилось зачином, отправной точкой для дальнейших социальных битв в стране, но и само было в какой-то мере продолжением уже существовавшей в Англии традиции. К этой традиции Поулсен относит, в частности, «первого из вошедших в историю Англии борцов за права простого люда» Уильяма Фитц-Осберта по прозвищу Длинная Борода, который еще в 1194 г. «публично осудил новые поборы (связанные с намерением правительства выкупить из плена короля Ричарда Львиное Сердце — см. примечание к с.76), назвав их грабительскими и обвинив богатых купцов и ольдерменов в том, что они перекладывают свою долю на плечи трудового народа» (с. 76). Уильям Длинная Борода и девять его товарищей были казнены, но и это выступление, бунт всего лишь десяти человек, важно для Поулсена, ибо оно — тоже часть героической борьбы его народа. По той же причине в работе упомянут и бесстрашный Робин Гуд, хотя автор прекрасно понимает, что «факт реального существования Робин Гуда и его «веселой дружины» остается предметом исторических дебатов» (с. 78). Но эта легенда (а возможно, и быль) отражает мысли и чаяния английской бедноты времен средневековья.

Все дальше, дальше ведет нас автор через время. В начале　1414 г. (спустя всего 33 года после восстания Уота Тайлера) вновь крупные отряды крестьян и городских тружеников (ремесленников, мастеровых), требовавших ограничения власти светских и — особенно! — церковных феодалов, подходят к Лондону, пытаются штурмовать его. Неудача! Войско восставших разбито, многие пали на поле боя, а несколько десятков их схвачены и казнены. Но за ними следуют новые восстания, новые битвы. В 1540 г. восстание охватывает графство Кент, в его рядах, кроме крестьян, идут уже наемные сельскохозяйственные рабочие, сельские джентри (т. е. мелкая и средняя буржуазия неаристократического происхождения), горожане. Армия восставших во главе с Джэком Кэдом снова идет на Лондон и вступает в него без боя! Но затем с помощью коварного обмана, измены, перевеса в военной силе власти вновь топят восстание в крови. В 1497 г. восстают крестьяне и мастеровые Корнуолла, их возглавляет кузнец Майкл Джозеф. Но на этот раз 15-тысячное войско повстанцев не доходит до Лондона, его разбивают по пути к столице. В 1536 г. вспыхивает восстание на севере страны — так называемое «благодатное паломничество». Его участники выступили с требованиями прекратить преследования католиков, начавшиеся после проведения Генрихом VIII церковной Реформации. Но было бы неверным — и Поулсен подчеркивает это — считать «благодатное паломничество» исключительно религиозным движением; начавшись как таковое, оно вылилось в «вооруженный протест народа против социальной и экономической несправедливости существующего государственного устройства». Восставшие «требовали не только прекращения несправедливых религиозных преследований, но также осуществления определенных парламентских реформ, включая принятие законов, касающихся… запрета на практику огораживаний, ограничения баснословно высоких размеров арендной платы» (с.96). Власти жестоко подавили и это восстание. Наконец, в 1549 г. восстают крестьяне Норфолка во главе с дубильщиком Робертом Кетом. Это движение, также начавшись на религиозной основе, вышло за эти рамки значительно дальше, чем «благодатное паломничество». Но и восстание Кета после успеха на своем первом этапе было разгромлено специально сколоченной карательной экспедицией графа Уорвика. Более 10 тыс. повстанцев погибло в тяжелых боях, более 300 попавших в плен были подвергнуты мученической казни. Среди них были руководители восстания и сам Кет.

Но победа все-таки пришла. Пусть это была не совсем та победа, которой добивались крестьяне и городская беднота, но все же это была победа. Английская буржуазная революция XVII в. смела с британской земли феодализм, крепостное право было окончательно ликвидировано. Вряд ли надо объяснять, что в XVII в. буржуазная революция была явлением прогрессивным, не случайно именно с Английской буржуазной революции марксистско-ленинская историография ведет отсчет нового времени. И в этой части работы Поулсен также всеми силами пытается проникнуть, «вжиться» в особенности того времени, середины XVII в., ведя туда и нас. «В Лондоне и других крупных городах в поддержку парламента прошли массовые митинги и демонстрации, на улицах перед толпами людей выступали новоявленные проповедники, а ремесленники и мастеровые открыто, не таясь и не страшась, высказывались по всем наболевшим вопросам, независимо от того, касались ли они религии, политики или быта. Всколыхнулась вся страна, воспрял духом весь трудовой люд, мнение которого раньше попросту никого не интересовало» (с. 117–118), — так пишет о последних предреволюционных годах Чарлз Поулсен.

И революция начинается, она идет все шире, глубже, врывается в самые дальние уголки страны, затрагивает все слои населения. Но мыслимо ли, мыслимо не просто победить короля на поле брани (это-то, возможно, и получится), а уничтожить его и всю систему, во главе которой он стоит? И вот уже звучат слова: «Даже если мы побьем Карла еще 99 раз, все равно он по-прежнему останется королем, а мы — бунтовщиками». И знаменитый ответ Кромвеля: «Тогда зачем же мы вообще брались за оружие?» (с.122). Мы и это слышали, читали, даже видели в английской кинокартине, где Кромвеля играл замечательный актер Ричард Хэррис, а Карла I — блестящий Алек Гиннес. Но и работа Поулсена необходима нам, она помогает понять это время шире, объемнее, ярче. В этом заключается ее смысл, ее значение.

Главы, посвященные Английской буржуазной революции (их четыре), написаны, пожалуй, наиболее ярко. Постоянно вводимые автором в текст короткие диалоги, высказывания участников событий помогают лучше понять, а порой и «увидеть» эти события. Когда в 1660 г. в Англии была восстановлена монархия и новый король Карл II начал беспощадную расправу с «убийцами» своего отца (т. е. теми, кто поставил подпись под смертным приговором Карлу I), Ричард Рамболд крикнул с эшафота: «Я убежден, что Бог ни одного человека не наделял правом властвовать над другими, ибо как никто не появляется на белый свет с седлом на спине, так никто не рождается и со шпорами на ногах, чтобы погонять других» (с.137). А ведь Кромвель, Рамболд, их соратники сражались за торжество буржуазного строя, который в наши дни мы воспринимаем — и это вполне справедливо — только негативно. Но читатель именно из таких наглядных мест в работе лучше поймет и почувствует разницу между капитализмом нынешним и молодым, прогрессивным, отстаивавшим свое право на жизнь в яростных атаках на бастионы феодализма.

Язык последующих глав работы становится суше, но вряд ли стоит обвинять в этом автора. Буржуазная революция XVII в. осталась единственной в истории Англии (в отличие, например, от Франции), и все дальнейшие проявления социального протеста, как правило, не были столь массовыми. Единственное исключение — борьба за парламентскую реформу в первой половине XIX в., но она велась исключительно мирными средствами, и Поулсен не стал нарочито «оживлять» это движение. И все-таки, например, глава о промышленной революции получилась у автора слишком уж сухой, и несколько коротких стихотворений, вставленных в нее, этого впечатления не меняют.

А вот главу о «мучениках Толпаддла» — шести сельскохозяйственных работниках из графства Дорсет, «осмелившихся» в декабре 1833 г. организовать свой профсоюз, — следует отметить особо. В силу ряда обстоятельств жители Толпаддла не решились открыто заявить о создании своего профсоюза, и власти, объявив его «тайным обществом», арестовали шестерых «зачинщиков» (членов профсоюза было значительно больше, но остальные, испугавшись, предпочли повиниться) и после судилища, разыгранного по заранее разработанному сценарию, отправили их на каторгу в далекую Австралию. Из множества британских законов было выжато максимальное за это «преступление» наказание — семь лет! До суда и в ходе его на обвиняемых оказывалось циничное давление, их убеждали повиниться, раз и навсегда отказаться от таких затей. «Не удалось. Отчаяние, страх перед неизвестностью, горечь от собственного бессилия не лишили их человеческого достоинства и чести» (с.224). Поражает своим благородством поступок Джеймса Хэммета, который был арестован по недоразумению: в профсоюз　входил не он, а его брат Джон. Но жена Джона ждала ребенка, и холостой Джеймс ни словом не обмолвился об «ошибке» судей (промолчали по его настоянию и другие подсудимые), отправившись на каторгу, для него вдвойне несправедливую. Мужество «мучеников Толпаддла», социальная нелепость такого обвинения в годы, когда по всей Англии возникали и множились профсоюзы, всколыхнули всю страну. Сотни, тысячи петиций поступали на имя короля Вильгельма IV, в парламент, начались массовые митинги и манифестации. Поулсен справедливо называет вопрос об освобождении толпаддлцев «главным политическим вопросом страны» (с.228). Протест выражали представители самых разных слоев населения — факт очевидного беззакония сплотил их. Протестовал и парламент: депутаты палаты общин постоянно обращались с запросами в правительство. В апреле 1834 г. 40-тысячная толпа подошла к зданию парламента, чтобы вручить для дальнейшей передачи королю «петицию» (это был огромных размеров рулон бумаги) в защиту «мучеников Толпаддла», под которой подписалось полмиллиона англичан. Король и правительство сопротивлялись еще три года, но все же вынуждены были уступить. Летом 1837 г. толпаддлцы начали возвращаться на родину. Последним вернулся несчастный Хэммет, которому пришлось пройти до ближайшего порта почти 400 миль — так далеко его «упекли»!

Трагическая история «толпаддлских мучеников» замечательна, пожалуй, неслыханным в Англии проявлением солидарности практически всего народа. Англичане помнят это, и в многочисленных рецензиях на книгу Поулсена, появившихся в британской прессе (марксистская и прогрессивная печать дали работе особенно высокую оценку), ее издание часто связывали со 150-летием со дня позорного толпаддлского судилища — т. е. март 1984 г. На самом же деле Поулсен намеревался приурочить выход своей книги к 600-летию восстания Уота Тайлера, но издать работу оказалось не так легко, и волокита затянулась на три года.

В эпилоге автор, подводя итоги, делает крайне важные выводы. Как бы забыв о том, что он сам же писал о «торжестве демократии» в современной Англии, Поулсен говорит: ««Золотое тысячелетие» социальной гармонии, стабильности и всеобщей справедливости, о котором мечтали пионеры борьбы за свободу, равенство и братство, пока так и не наступило. Для нашего общества по-прежнему характерно　 колоссальное неравноправие в области образования, жилья и здравоохранения; богатые, как и прежде, слишком богаты, а бедные слишком бедны» (с.264). Завершает работу автор такими словами: «Англия неотвратимо превращается в страну, раздираемую гражданскими потрясениями, классовой борьбой и нищетой, беспрерывной борьбой трудового народа за право на элементарное человеческое существование; не в меньшей мере ей грозит реальная перспектива оказаться втянутой в ядерный конфликт, который превратит страну в бесплодную радиоактивную пустыню» (с.265). И эти слова, этот замечательный эпилог достойно венчают работу Поулсена. Написав правдивую историю борьбы английского народа за свои права, за лучшую жизнь, автор логически пришел к пониманию очевидной и неоспоримой истины: борьба эта не завершена. «Перед нашим поколением, — пишет он, — стоит величайшая задача — довести до логического конца вековую борьбу английского народа за идеалы свободы и демократии. Нам есть за что бороться, есть ради чего побеждать!» (с.265).

И вот книга прочитана. Очень хочется верить, что читатель поймет всю сложность тех проблем, о которых пишет Ч. Поулсен, что его увлекут захватывающие перипетии описанных в работе событий. И возможно, он, этот читатель, представит себе, уже закрыв книгу, единый облик великого английского народа, представит, как решительно и неотвратимо плывут к правде, к справедливости Уот Тайлер и Джон Болл, Джек Кэд и Роберт Кет, наивные и бесстрашные мечтатели — левеллеры и диггеры, Томас Пейн и Роберт Оуэн, луддиты и «мученики Толпаддла»… И вместе с ними плывет их соотечественник, историк и писатель Чарлз Поулсен, искренне и правдиво рассказавший нам о них.

Они обязательно доплывут до настоящей правды! Иначе и быть не может.

С. Н. Бурин

Чарлзу Хобдею — исследователю, поэту, социалисту и другу

Введение

Эта книга, созданная во многом под влиянием 600-летней годовщины крестьянского восстания 1381 г., является попыткой отдать дань уважения всем радикальным народным движениям, дух и идеалы которых стали вдохновляющим наследием более поздних веков.

Следует сразу же отметить, что многие современные историки до сих пор рассматривают это восстание как ненужный и обреченный на поражение бунт неграмотной, темной толпы, предводимой талантливым организатором, но неисправимым идеалистом: не добившись никаких преобразований, оно привело только к гибели множества простых людей и ряда государственных деятелей того периода. Во всяком случае, если о нем и заходит речь на уроках истории в английских школах, то преподносят его обычно как нетипичное отклонение в последовательном развитии конституционных и законодательных реформ, знаменовавших постепенный переход Англии от феодального, аграрного общества, основу которого составляли знать, духовенство и крестьяне, к современному индустриальному, демократическому государству «всеобщего благоденствия».

Однако для представителей левого крыла рабочего движения — социалистов, коммунистов, тред-юнионистов и прочих — крестьянское восстание 1381 г. остается первым значительным народным движением в Англии, героическим и революционным событием ее истории, когда тысячи и тысячи простых людей оставили свои дома, семьи и фермы, чтобы принять участие в великом, полном опасностей деле, которое в случае успешного исхода могло бы привести к созданию новых, лучших условий жизни для всех членов общества, к жизни, основанной на принципах свободы личности и социальной справедливости. И даже несмотря на свои трагический исход, восстание явило странам Европы первый образец справедливой социалистической политики, о чем явно свидетельствовал смысл торжественной проповеди, с которой священник Джон Болл обратился к восставшим вилланам в Блэкхите на праздновании дня тела Христова в 1381 г.

Цель данной книги — рассказать об этом великом народном протесте против феодальных порядков, отдать дань уважения его героическим жертвам, память о которых дошла до нас через все века, и попытаться проследить дальнейший ход развития радикальных идей в английской истории.

Глава I

КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ 1381 г.

1. Наследие средневековья

Для лучшего понимания крестьянского восстания 1381 г., породивших его надежд и сокрушивших его сил современному читателю необходимо четко осознать, что все это происходило в обществе, которое весьма и весьма отличалось от современной индустриальной демократии[2]. Ведь тогда даже пейзаж страны выглядел совсем по-иному, и если бы нам вдруг удалось перенестись из XX в. в век XIV, то вряд ли нашему взору предстали бы хоть чем-нибудь знакомые картины. У людей той эпохи было совершенно иное, чем у нас, понимание себя, своих взаимоотношений и принципов правления. Вот поэтому и необходимо прежде всего представить ту Англию и то общество, в котором произошли описываемые здесь события.

В XIV столетии Англия все еще находилась во власти средневековья и типичных для него феодальных отношений, хотя этот период уже подходил к концу, а вековые традиции и социальные устои общества начинали трещать по швам.

Итак, что же собой представляла Англия времен средневековья, это островное государство, расположенное к северо-западу от Европы, позади которого раскинулся бесконечный, пустынный и еще «необжитой» Атлантический океан — «Ultima Thule», как его называли древние римляне, что означает «конец всего». В отличие от главных центров мировой цивилизации и торговли, располагавшихся в районе Средиземноморья, и в особенности в его восточной части, Англия находилась несколько в стороне и поэтому развивалась медленнее и труднее многих «более удачливых» стран. Изменения в этом отношении наступили только после открытия Америки и морского пути в Индию через мыс Доброй Надежды.

Значительная часть территории страны была покрыта густыми лесами; в первые столетия новой эры римляне проложили через них ряд дорог, но к XIV в. все они практически пришли в полную негодность; новые же дороги представляли собой преимущественно разбитые тракты. За реками не следили, поэтому они нередко затопляли все вокруг. Мостов было крайне мало, и переправляться приходилось в основном на лодках или вброд. Низины были сильно заболочены, а в восточной части Англии почти все они находились под водой; только наиболее высокие места выглядывали из-под нее, подобно сиротливым островкам[3]. Деревни и поселения возникали на небольших «отвоеванных» у леса пространствах, в сухих долинах и даже на выступавших из воды «островках». Города, величиной редко превышавшие современную деревню, обычно располагались вблизи от моря, у речных переправ и стыков дорог.

Все население Англии скорее всего составляло менее 2,5 млн человек. В крупнейшем городе страны Лондоне проживало около 50 тыс. человек, в Йорке, втором по величине городе, — чуть более 4 тыс.

Форма владения землей и сельскохозяйственный труд — вот что полностью определяло структуру общества, основными и четко различимыми сословиями которого были знать, мелкопоместное дворянство, духовенство и простой люд. Небольшую прослойку составляли свободные граждане вольных городов[4], но и они откосились к сословию простолюдинов.

Социальный строй Англии был подобен пирамиде с широким основанием: ее нижнюю часть составляли крестьяне, а верхушку — предводитель знати, король, теоретически считавшийся верховным правителем страны, ее защитником и законодателем. Являясь владельцем бесчисленного количества земель и поместий, определенную их часть — так называемые «феоды» (или «лены») — он обычно сдавал в аренду приближенным к нему баронам. В качестве платы арендатор обязывался в течение определенного времени поставлять королю воинов и рыцарей, а также оказывать ему различные услуги. Для покрытия расходов и для получения собственного дохода он оставлял себе большую часть феодов, а остальные отдавал в субаренду баронам победнее, которые в свою очередь были обязаны поставлять ему воинов и вместе с ними принимать участие в военных действиях. Практика такой субаренды повторялась и на других стадиях до тех пор, пока феоды не поступали в распоряжение нижайшего эшелона знати — рыцарей. Но и те нередко отдавали в дальнейшую субаренду часть «своих» владений представителям джентри — мелкопоместным дворянам благородного происхождения, идеологически примыкавшим к знати. Позднее статус землевладельцев стали получать и некоторые из наиболее зажиточных горожан, или, как их тогда называли, лорды мэноров.

Существовавшую тогда систему социальных отношений лучше всего отражал девиз: «Нет земли без владельца, а человека без господина».

Знать являла собой исключительное, высокопоставленное сословие; звания и титулы внутри него передавались, как правило, по наследству, взаимоотношения и нормы поведения определялись жестким этикетом и церемониалом. Основой и смыслом существования знати была война, и это формировало весь ее быт, культуру, взгляды и досуг. Находясь в верхней части социальной пирамиды, знать с откровенным презрением относилась ко всем остальным сословиям.

Промежуточное место в социальной иерархии между знатью и простым людом занимало духовенство — наиболее грамотная и образованная часть населения, игравшая немаловажную роль в жизни страны и принимавшая самое активное участие в управлении ею. В обстановке всеобщей веры в бога, веры в то, что он создал мир и господствует над ним, что бренная жизнь является не более чем подготовкой к вечному блаженству или мукам, что кара господня постигнет всех не соблюдающих установленные церковные обряды, церковь, естественно, оказывала колоссальное воздействие на жизнь и образ мышления всего населения. Благодаря обильным добровольным и обязательным приношениям — дарам, пожертвованиям, десятине и т. п. — церковь постепенно сконцентрировала в своих руках огромное богатство и власть. Так, помимо монополии на образование, в ведении церкви находилась большая доля того, что мы бы назвали социальными услугами, а также распределение благотворительных подачек больным, увечным и беднякам.

И церковь вполне могла себе это позволить, ибо основу любого состояния в те времена составляло землевладение, а церковь являлась крупнейшим в стране землевладельцем — на ее долю приходилось около трети всех земельных угодий, к тому же принадлежавшие ей крестьяне подвергались несравненно более беспощадной эксплуатации, чем у «светских» владельцев. Во всей стране трудно было найти такие великолепные и роскошно отделанные постройки, как аббатства, монастыри, соборы и церкви. Высшее духовенство — епископы и аббаты — считались равными знати, и даже король редко шел на риск принять то или иное решение, не получив их одобрения. Знать и духовенство — вот два основных сословия, которые, сами ничего не производя, жили за счет беспощадной эксплуатации простого люда.

Третье сословие средневековой Англии, составлявшее основу всей социальной структуры общества, было представлено простым людом, большинство которого было занято непосредственно в сельскохозяйственном производстве. Феодальное поместье, или манор, как правило, состояло из деревушки — несколько жалких лачуг, выстроенных в ряд или сгрудившихся вокруг небольшой церквушки, — и усадьбы землевладельца, которая в равной мере могла быть и скромным деревенским строением, и величественным замком. Рядом с деревней находилось несколько сот акров пригодной для культивирования земли, обычно разделенной на три больших, ничем не огражденных друг от друга поля, которые в свою очередь делились на участки. Основная часть отводилась землевладельцу, а остальное — жителям деревни, причем в целях более справедливого распределения хорошей и плохой земли каждой семье выделялись положенные ей наделы на всех трех полях. Одновременно засевались только два поля; третье держалось «под паром» для восстановления его плодородия. Небольшие клочки земли вокруг домов — огороды — обычно обносились изгородью и использовались крестьянами для выращивания картошки и прочих овощей для личного потребления.

Определенную часть жителей каждой деревни составляли батраки, т. е. крестьяне, имевшие дом и огород, но лишенные земельного надела и поэтому вынужденные продавать свой труд. В деревнях побольше, как правило, имелись свои ремесленники — кузнецы, столяр, кровельщик и т. п., большинство которых являлись вилланами[5]. Они не могли по собственному желанию бросить землю, поэтому были вынуждены платить ренту либо натурой, либо в форме принудительного труда на угодьях господина, либо — что бывало значительно чаще — и тем и другим.

Вилланы были не рабами, подобно американским неграм в XIX веке[6], а крепостными: они не являлись собственностью хозяина, их нельзя было покупать или продавать. Однако они были полностью привязаны к манору, составляя его неотъемлемую часть, подобно амбарам, конюшням, мельницам, жерновам и т. д., иначе говоря, представляли собой «средства производства».

За пашней простиралась невозделываемая «общая земля» — там вилланы пасли свой скот, домашнюю птицу и прочую живность. За пользование «общей» землей и лесными угодьями они должны были выплачивать господину определенную ренту, которая устанавливалась исходя из традиции каждого отдельного манора. Чаще всего рента выплачивалась в виде барщины, т. е. принудительной отработки в течение двух-трех дней в неделю на господских полях, лугах, ферме и т. п. Причем во время стихийных бедствий — бури в период жатвы, пожара, наводнения и пр. — работа на господина считалась самым важным делом и выполнялась в первую очередь. На вилланов также возлагались и другие повинности, например такие, как ремонт дорог и строений, извоз и т. д. Им запрещалось самим молоть зерно, поскольку существовала мельница господина, хотя в таком случае им приходилось платить; им не разрешалось самим печь хлеб — выпечка хлеба, естественно за плату, производилась только в пекарне господина и т. д.

Но этим список «повинностей» далеко не исчерпывался: например, выдавая дочь замуж, виллан должен был уплатить господину установленный «выкуп». Если же при этом она не была девственницей, то платить приходилось, кроме того, и за «утрату целомудрия» (девственность дочерей вилланов не считалась их собственностью; она принадлежала манору, а вместе с ним — господину). Когда виллан умирал, его наследник сначала выплачивал господину «компенсацию» скотом или ценным имуществом, а затем — «налог на право наследования». Существовало также множество других повинностей и поборов, количество и формы которых варьировались от манора к манору в зависимости от «установившейся традиции».

За любую провинность виллана ждал суд господина, на котором либо тот сам, либо его доверенное лицо одновременно выступал и как судья, и как обвинитель; единственной защитой «подсудимого» нередко становился «обычай манора», против которого не мог возразить даже сам господин.

Характерной чертой основной ячейки общества тех времен — манора — был практически полностью натуральный способ ведения хозяйства. В маноре стригли собственных овец, ткали собственную пряжу и шили всю необходимую одежду. Товаров извне поступало крайне мало — соль, железо, вот, пожалуй, и все. Личные потребности вилланов были поистине ничтожны и заключались в основном в том, чтобы не замерзнуть, прокормить себя и семью. Деньги не играли сколь-либо заметной роли в жизни деревни, ибо небольшие суммы, требовавшиеся для уплаты налогов и повинностей, всегда можно было выручить продажей излишков сельскохозяйственной продукции горожанам или купцам. Денежными заработками или коммерцией жила весьма незначительная часть населения, в основном — ремесленники, мастеровые, торговцы или доверенные лица и слуги состоятельных людей.

Заметную роль в феодальной экономике играли города, жители которых за долгие годы со времен ранних поселений деньгами и услугами (предназначенными чаще всего королю) сумели «откупиться» от тяжкого бремени множества различных ограничений. Свободы эти даровались в виде хартий и заключались в предоставлении горожанам особых прав и привилегий, а также в освобождении их от определенных налогов и повинностей. Примечательно, что этому процессу сопутствовал существенный рост системы городского самоуправления. Так обладавшие хартиями города постепенно превращались в своеобразные островки свободы среди безбрежного моря феодального бесправия, в небольшие центры, где низкосословная молодежь имела возможность научиться ремеслу, приобрести необходимый опыт и открыть свое дело. Пользуясь собственным материалом и инструментом, ремесленники весь доход от продажи готовой продукции присваивали себе и не зависели ни от какого господина, за исключением, конечно, мэра города и соответствующей профессиональной гильдии; они никому ничего не были должны и в любое время могли отправиться куда им заблагорассудится. Именно их свободный, приносящий удовлетворение образ жизни и оставил нам романтическое воспоминание о «доброй, старой Англии».

Неуклонный рост коммерческих отношений как внутри Англии, так и с другими странами требовал развития более удобных и адекватных средств торговли, чем плата услугами или товарообмен. Поступательный прогресс цивилизации, особенно после установления контактов Англии с более высокими культурами Востока, — прежде всего в результате крестовых походов — привел к резкому увеличению спроса на деньги и существенно расширил сферу их применения. Стиль жизни правящей элиты становился все более роскошным и дорогим. Знати приходилось тратить огромные деньги на новинку того времени — железные латы, пришедшие на смену устаревшей и более уязвимой кольчуге, на модные одежды и ткани, привозимые из Европы, сахар и экзотические пряности с далекого Востока. Церкви деньги нужны были для покрытия растущих расходов на строительство и содержание своих непомерно больших и поистине фантастически отделанных построек, а также для того, чтобы высшее духовенство могло достойно соперничать в образе жизни с придворными вельможами. Король же всегда нуждался в огромных суммах для оплаты своих бесконечных войн.

Большая часть требуемых денег поступала в страну от торговли шерстью, имевшей столь высокое качество и хорошую репутацию, что в ткацких городах северо-западной Европы спрос на нее непрерывно возрастал. Со временем шерсть стала такой выгодной статьей дохода, что землевладельцы, попирая исторически сложившееся право крестьян на «общую» землю, один за другим начали превращать свои маноры в овечьи фермы. Уже к концу XIV в. даже влиятельнейшие бароны вместо поставки воинов и несения воинской повинности начали выплачивать королю так называемые «щитовые деньги» — налог за освобождение от военной службы, а вилланам стали разрешать (ибо это оказалось более выгодным) платить ренту не трудом и повинностями, а деньгами; кроме того, им уже позволялось «выкупать старые феодальные задолженности», что повсеместно влекло за собой более свободную жизнь для вилланов. Теперь, продавая излишки сельскохозяйственной продукции безземельным горожанам, вилланы стремились заработать побольше денег, чтобы со временем купить себе свободу; теперь они трудились не только для себя, но и для рынка; теперь весь их труд и время были им необходимы прежде всего для собственных нужд.

Итак, король всегда ощущал острую нехватку денег из-за огромных расходов на войны и поддержание придворного блеска, знати и духовенству деньги понадобились ввиду резко возросших трат на роскошный образ жизни, а вилланы, вопреки бытовавшему тогда мнению, что их жизненные потребности мало чем отличаются от нужд домашнего скота, стали с усердием зарабатывать деньги, чтобы купить себе свободу. Кстати, впоследствии некоторые вилланы превратились в довольно зажиточных людей, приобрели дополнительные земельные наделы и время от времени, например во время уборки урожая, стихийных бедствий и т. п., даже прибегали к использованию наемного труда. Настало время перемен, и традиционная структура феодальных отношений, считавшаяся богом данной со времен Адама и посему единственно возможной, затрещала по швам.

Против нововведений активно выступила церковь, наотрез отказавшаяся заменить натуральную ренту и трудовые повинности в своих обширнейших владениях на денежные выплаты. Но и в самой церкви стали появляться еретики, осуждавшие ее непомерное стремление к богатству и ратовавшие за возврат к простым добродетелям раннего христианства. Вековая система феодализма впервые за свою долгую историю оказалась перед лицом неизбежных перемен.

Вот в таком историческом контексте в стране неожиданно объявился незваный гость с Дальнего Востока по имени Черная смерть.

2. Черная смерть и ее последствия

Свое смертоносное шествие по Англии чума начала с портов Веймут и Саутгэмптон в августе 1348 г. во время правления короля Эдуарда III[7]. Вначале ее появление никого особенно не обеспокоило, ибо в антисанитарных условиях средневековья чума была явлением отнюдь не редким: обычно она вспыхивала летом, но зимой полностью затухала, и поэтому к ней относились просто как к неприятному, но неизбежному факту жизни — ну, скажем, так, как мы сейчас относимся к тому, что в результате автокатастроф на дорогах страны ежегодно гибнет примерно 8 тыс. человек.

Однако на этот раз чума была не совсем обычной. Зародившись в далеком Китае, она через Азию добралась до Европейского континента, откуда заразившиеся ею моряки и доставили ее на берега Англии. Основные симптомы этой страшной болезни, известной сейчас под названием бубонной чумы, заключались в следующем: изнурительные приступы чихания, воспаление легких, кровохарканье, появление черных пятен на верхних и нижних конечностях (отсюда в народе и родилось ее прозвище — Черная смерть), значительное увеличение лимфатических узлов в подмышечной и паховой областях. Примитивная медицина тех времен была перед ней полностью бессильна; источником же ее, как сейчас стало известно, являлись паразиты, жившие на черных крысах — а их тогда повсюду было более чем достаточно.

Жатва, собираемая Черной смертью, была столь обильной, что, казалось, она предвещает гибель всему человечеству. В одной только Англии чума унесла около 1,5 млн человеческих жизней, т. е. где-то между третью и половиной всего населения; в Европе в целом общее число ее жертв составило около 25 млн человек[8]. Когда эпидемия наконец угасла, практически незаселенными оказались огромные территории страны. Наиболее высокой смертность была среди голодных и неимущих, поэтому не зря в народе эту болезнь прозвали «чумой бедняков». На полях гнил несобранный урожай, домашний скот издыхал от голода, холода, запущенности и болезней.

По словам священника Генри Найтона, «полностью опустели многие деревни и селения: все жившие в них умерли, а дома пришли в негодность… В последующую зиму повсеместно ощущалась такая острая нехватка рабочих рук всех профессий, какой страна никогда еще не испытывала ранее»[9].

Эта нехватка рабочих рук, о которой писал Г. Найтон, была серьезным социальным последствием эпидемии чумы. Землевладельцы буквально сбивались с ног в поисках работников и были вынуждены более чем вдвое повышать ставки заработной платы из-за острейшей конкуренции на рынке труда.

«Кровельщики, зарабатывавшие раньше не более одного пенса в день, теперь за ту же работу получали как минимум два с половиной пенса. В одной из деревень оплата труда за уборку урожая поднялась с трех фунтов 13 шиллингов девяти пенсов до 12 фунтов 19 шиллингов 10 пенсов»[10].

Поскольку товаров производилось все меньше и меньше, стремительный рост заработной платы сопровождался не менее стремительным ростом цен. Г. Найтон писал, что те предметы первой необходимости, за которые раньше платили один пенс, теперь стоили четыре-пять пенсов. Землевладельцев, естественно, такое положение дел не устраивало, и они предприняли ряд конкретных мер для его исправления — попытались вновь «привязать» крестьян к земле и старой системе барщины и натуральной оплаты, создавали более благоприятные условия для привлечения работников и т. д. Однако вилланам уже не хотелось возврата к изжившим себя феодальным порядкам, и они повсеместно начали убегать из маноров в города, где можно было хорошо заработать и пожить вольной жизнью. К тому же в царившей тогда обстановке всеобщей неразберихи шансы быть пойманными и понести наказание были весьма невысоки. Конечно, в случае поимки беглеца ожидали клеймо и тюрьма, но, если ему удавалось прожить в городе непойманным в течение года и одного дня, он мог уже на законном основании требовать для себя статуса свободного человека.

Не остался безучастным к происходящему и король Эдуард со своими приближенными, которых даже чума не заставила сократить расходы на великолепие придворной жизни и бесконечные войны во Франции. В 1351 г. он впервые после эпидемии созвал парламент, который при всем желании вряд ли можно было считать представительным, и провел через него так называемое «рабочее законодательство»; в нем формально сводился воедино и закреплялся ряд ранее принятых, но фактически не исполнявшихся положений. Не исключено, что это было первой попыткой государственного регулирования заработной платы[11] (новый закон учитывал интересы всех слоев населения, за исключением… вилланов и наемных сельскохозяйственных работников), первым практическим применением системы замораживания заработной платы — универсального средства, столь любимого многими современными правительствами.

Новый закон был решительно нацелен на возврат старых феодальных порядков. Так, среди прочих положений в нем с угрозой объявлялось, что ни один работник не имеет права требовать или соглашаться на оплату «большую, чем та, которую бы он получал до эпидемии в двадцатый год правления нынешнего короля», т. е. в 1347 г. Работодателям также запрещалось предлагать работникам более высокую оплату; последним к тому же возбранялось по собственному желанию оставлять своего законного господина. Нарушение закона каралось суровыми штрафами и тюремным заключением. Немедленному роспуску подлежали любые формы объединений работников, ибо такие «братства» неизбежно стремились к удорожанию оплаты их труда. Претворение закона в жизнь и контроль за его исполнением поручались вновь созданному институту мировых судей, представленному в основном землевладельческой знатью.

Однако закон не достиг своих главных целей. Да, в целом уровень заработной платы несколько понизился, но отнюдь не до тех размеров, которые существовали до эпидемии. К тому же, как отмечал Найтон, «начиная с этого времени они (вилланы и работники. — Прим. перев.) работали на хозяина еще хуже, чем до эпидемии». Все больше и больше вилланов ударялись в бега, все сильнее росло недовольство против института мировых судей и государственной власти, — недовольство, которому вскоре предстояло вылиться в вооруженный протест народных масс.

Не следует забывать, однако, что практически все находящиеся в нашем распоряжении письменные источники того периода вышли из-под пера естественных приверженцев короны, государственной власти и церкви, т. е. людей, считавших существовавший социальный порядок священным и вечным, а народ — «толпой», которую в интересах христианской цивилизации следует «держать в узде», оставляя ей лишь право трудиться, быть довольной тем, что ей дают заработать, безропотно соглашаться со всеми указаниями власть имущих и не соваться в вопросы государственного управления. Ведь о конкретных событиях тех времен мы узнаем в основном из хроник, принадлежащих перу «чиновников» или графоманов — но, как известно, и те и другие, как правило, представляли интересы правящих классов. Сами же вилланы и городские работники ввиду почти всеобщей неграмотности подобных записей не вели, да к тому же тогда это было бы для них далеко не безопасно.

Поскольку до наших дней дошло довольно незначительное количество судебных отчетов, касающихся нарушений «рабочего законодательства» и участия в восстании 1381 г., разногласия среди историков по поводу того, что же, собственно, произошло, весьма и весьма существенны. И хотя сам факт резкого народного протеста не вызывает сомнений, его формы и конкретные причины до сих пор окутаны туманом неясности. Спонтанный характер восстания, одновременность его проявления в отдаленных друг от друга областях, высокий уровень организации, наличие разработанных заранее политических целей, встретивших поддержку и одобрение как к северу, так и к югу от Темзы, а также ряд других характерных черт натолкнули некоторых исследователей на мысль о существовании серьезной подпольной организации, которая подготовила и претворила восстание в жизнь. Называлась она, очевидно, «Великое общество» или как-либо еще в этом духе, а ее решения и связь осуществлялись скорее всего через разносчиков, торговцев, бродячих музыкантов и актеров, странствующих монахов, каменщиков, строителей и ремесленников — словом, людей, имевших возможность беспрепятственно передвигаться с места на место.

И хотя из-за отсутствия достоверных данных многие историки считают эту мысль «романтическим домыслом более позднего периода», вероятность существования такой организации в значительной мере подтверждается всем ходом развития событий тех времен.

В 1377 г. скончался престарелый король Эдуард III. Моральную атмосферу, царившую при его дворе, прекрасно характеризует тот факт, что не успел он испустить последний вздох, как его любовница Алиса Перрерс, на которую он истратил целое состояние, поторопилась сорвать с его холодеющих пальцев все драгоценные перстни и кольца. Английская армия во Франции терпела поражение за поражением, и теперь уже французы все чаще и чаще совершали успешные набеги на английское побережье. Расходы на войну, впоследствии названную Столетней[12], продолжали расти, непомерным бременем ложась на плечи трудового народа. Враждующие группировки при дворе ожесточенно боролись за власть. В сельских районах нарастало народное возмущение, а в городах обострялся социальный конфликт. Казна катастрофически пустела, других же средств получения денег не предвиделось. Вот в такой обстановке на трон в 11-летнем возрасте взошел Ричард II, новый король Англии, находившийся под сильнейшим влиянием своего дяди герцога Ланкастерского Джона Гентского — человека, которого больше, чем кого-либо, ненавидела вся страна.

Вся практическая деятельность по управлению страной перешла в руки Королевского совета. Испытывая отчаянную нужду в деньгах — дело дошло даже до того, что пришлось заложить драгоценные камни из короны, — юный король (а фактически Джон Гентский) провел через свой новый парламент оригинальную для того времени идею введения подушного налога в один грот[13] на каждого жителя страны, достигшего 14-летнего возраста, вне зависимости от пола, сословия и материального статуса. Однако, поскольку поступления от этого нововведения моментально «съедались» постоянно растущими военными расходами или «оседали» в карманах коррумпированного чиновничьего аппарата, вскоре в 1380 г., по предложению архиепископа Кентерберийского Саймона Сэдбери был введен новый налог в три грота на каждого жителя в возрасте 15 лет и старше. Максимальным налогом в 20 шиллингов облагались семьи, насчитывавшие более 20 домочадцев, среди них, как правило, имелись старые и нетрудоспособные, за которых, однако, тоже приходилось платить. Таким образом, новый налог бил прежде всего по трудовым сословиям, и ответом на него стало растущее сопротивление низших слоев общества, объединявшее народные массы, несмотря на все разделявшие их противоречия.

Собирали налог на местах так называемые «сборщики», имевшие специальные полномочия от властей графств. Для каждой деревни или селения составлялся свой список, в соответствии с которым все семьи облагались определенной суммой налога. На практике каждый приезд сборщика в ту или иную деревню, селение, манор и т. д. обычно знаменовался массовыми побегами вилланов (иногда целыми семьями) в глухие леса или болотистые, труднодоступные места. В результате сборщикам давалась явно заниженная численность жителей и в списки вносилась заведомо ложная сумма налогового сбора. Так, вместо 100 тыс. фунтов, ожидаемых архиепископом Саймоном Сэдбери, который к тому времени уже стал и канцлером Англии, в казну поступило не более 22 тыс. фунтов.

Ввиду столь разительного несоответствия правительство решило добрать недостающее и снова направило сборщиков по деревням и городам, но на этот раз в сопровождении вооруженной охраны во главе с мировыми судьями. В их обязанности входило установить точную численность жителей, привести глав семей к клятве на Библии и под страхом тюремного заключения и иных наказаний заставить заплатить все налоги сполна.

Судя по имеющимся устным свидетельствам, автором этого плана был некий Джон Легге, парламентский пристав короля. Так это или не так, но впоследствии план этот стоил ему жизни.

Три грота равнялись одному старому шиллингу, что было для трудового люда значительной суммой, составлявшей почти недельную зарплату мастерового.

3. Восстание

30 мая 1381 г. сборщик налогов Томас Бамптон в сопровождении нескольких чиновников и небольшого отряда солдат прибыл в г. Брентвуд графства Эссекс и потребовал, чтобы туда явились для уплаты недоимок представители деревень Фоббинг, Коррингхэм и Станфорд-ле-Хоуп. В Брентвуд по этому требованию явилось около 100 человек, которые наотрез отказались платить или даже обсуждать этот вопрос и камнями прогнали Бамптона из города.

Вот как описан этот эпизод в письменном документе того времени — «Анонимной хронике»[14]:

«Добирать налог был послан верховный судья суда королевской скамьи сэр Роберт Белкнап… По этой причине народ восстал против него… он со злобой угрожал им расправой… В ответ на это общинники заставили его поклясться на Библии, что он никогда более не будет ни сам заниматься этим делом, ни в качестве верховного судьи поощрять к этому других… Посему сэр Роберт поторопился отправиться восвояси…»

По-видимому, этот случай послужил как бы сигналом к действию. В графствах Эссекс и Кент вилланы в массовом порядке оставляли деревни, вооружались чем попало и собирались в боевые отряды. Да и не только вилланы; к ним присоединялось немало мелкопоместных дворян, ремесленников, неимущих рыцарей и даже священников. Казалось, все нижайшие слои общества единодушно встали на защиту своих прав.

Предводитель восставших в графстве Эссекс, некто Абель Кер из Эрита, сразу же разослал депеши в графства Кент, Суффолк и Норфолк с просьбой о помощи и поддержке. Первое, что сделали повстанцы, — свели счеты с землевладельцами. Они нападали на монастыри, аббатства и дома наиболее жестоких лордов маноров, изымали долговые книги и обязательства и тут же их сжигали. Причем делалось это не только из-за мести, а также с расчетом на то, что долговые записи велись не по единой системе, а отдельно для каждого манора и восстановить их будет далеко не просто. Восставшие искренне надеялись, что вместе с этими свитками исчезнет и гнет крепостничества. Полному разрушению подверглись и некоторые господские дома. Вилланы беспощадно расправлялись с чиновниками, судьями и судебными исполнителями, являвшимися в их глазах главными врагами простого люда, поскольку именно они претворяли в жизнь ненавистные законы, следили за сбором налогов и повинностей; в случае поимки им на месте отрубали голову. Правда, в руки восставших попало относительно мало врагов, так как большинство из них, как правило, были заранее предупреждены и имели достаточно времени, чтобы скрыться.

Абель Кер с отрядом в 100 человек переправился через Темзу у города Дартфорд и вступил в контакт с предводителем другого отряда повстанцев Робертом Кейвом. Результатом состоявшегося между ними обсуждения стало первое заявление о политических целях и стратегии восстания, в частности в нем выражалась верность королю Ричарду и предъявлялось обвинение Джону Гентскому в стремлении узурпировать корону. Кроме того, всех жителей прибрежных районов в пределах четырех миль от моря просили не присоединяться к восставшим, а оставаться на местах для охраны побережья от набегов французских рейдеров[15].

Уже через день в юго-восточной части Англии собрались тысячи вооруженных вилланов; пламя восстания быстро перекидывалось и на другие районы страны. Затем, 6 июня, отряд кентских повстанцев напал на первый из крупных опорных пунктов феодалов — замок Рочестер. Поводом явилось то, что в тюрьме замка содержался беглый виллан, выданный его господину против воли жителей города Грэйвсенд. После целого дня ожесточенного сражения этот старый норманский замок-крепость пал, и все томившиеся в его подвалах узники, многие из которых сидели там за нарушение трудового законодательства или неуплату налогов, были освобождены.

7 июня сильный отряд повстанцев, не встретив никакого сопротивления со стороны горожан, вошел в г. Мейдстоун. Именно здесь впервые заявили о себе лидеры этого массового народного движения. Так, среди освобожденных заключенных находился некий священник Джон Болл, осужденный за проповедничество в нарушение запрета со стороны церкви. Очень скоро он стал теоретиком и духовным отцом растущего восстания. Ведь как бы народные массы ни относились к земной церкви, в душе все они считали себя хорошими католиками.

Джон Болл, без сомнения, достоин занять почетное место в истории Англии, хотя, к сожалению, многое в его жизни осталось для нас неизвестным. Впервые мы встречаемся с его именем на страницах обвинительного заключения церковного суда против него. Будучи священником церкви св. Марии в графстве Йорк, он своими проповедями быстро вызвал недовольство церковного руководства и был сначала отстранен от кафедры, а затем полностью отлучен от церкви. После этого Джон Болл, судя по всему, сделал своей базой Колчестер и около 20 лет подряд бродил по стране в качестве своеобразного христианского миссионера, публично осуждая богатых за угнетение ими бедных и призывая к социальной справедливости, свободе и созданию общественного устройства, основанного на принципах братства и равенства всех людей.

Из дошедших до нас записей сэра Джона Фройссарта[16], придворного писателя того периода, становится известным, что по требованию последовательно сменявших друг друга кентерберийских архиепископов Джона Болла трижды приговаривали к различным срокам тюремного заключения за «незаконное проповедничество». Вот что пишет об этом Фройссарт:

«По воскресеньям после мессы, когда верующие начинали расходиться, священник этот часто приходил в церковь и проповедовал таким образом: «Люди добрые, плохие дела творятся в нашей Англии, и не исправятся они до тех пор, пока все не станет общим достоянием и не будет в ней ни вилланов, ни господ, пока все мы не объединимся, а знать не перестанет быть большими господами, чем все мы… следует нам обратиться к королю, ибо млад он, и показать ему, в какой нужде и бесправии обретается его народ, и рассказать ему, что мы хотели бы видеть вместо этого…» Слова такие снискали ему любовь многих из простого люда»*. Далее Фройссарт пишет: «Выйдя же из тюрьмы, сей Джон Болл снова принялся за недозволенное…»[17]

Вряд ли можно сомневаться в том, что Джон Болл на самом деле пользовался любовью и поддержкой простого люда. Иначе как бы ему удалось более 20 лет просуществовать «в бегах»? Кроме всего прочего, он обладал умением предвидеть будущие события. По свидетельству Уолсингхэма, например, на суде в Мейдстоуне он заявил, что «скоро прибудут 20 тыс. его друзей и освободят его»[18], как и имело место в действительности. И уж во всяком случае простой люд никогда не считал его «спятившим попом из Кента».

Джон Болл имел привычку слать своим друзьям послания в виде стихов, нередко в них заключался тайный смысл. Вот, например, одно из его четверостиший, найденное в кармане приговоренного к повешению повстанца, которое вполне можно понимать как скрытый призыв к активному протесту:

Джон Болл приветствует всех вас.

Поймите, что пробил ваш час,

И вот уж силой, волей, правом и уменьем

Бог награждает каждое селенье.

А в другом послании он писал:

Правдивый Джон всем вам вещает:

Здесь фальшь и низость управляют,

И правду держат под замком,

А ложь горда своим грехом.

В некоторых стихотворных посланиях Джона Болла критика этических норм существовавшего тогда общества сочетается с политическими призывами:

В цене сейчас гордыня.

За мудрость — алчность ныне,

Распутству, грязи нет конца.

Коварство — доблесть подлеца.

Находит зависть оправданье,

А лень встречает почитанье.

Так отличи ж врага от друга.

Вскричи: «Довольно, будет вам!»

Твори добро и сей свободу —

Так говорю своим друзьям.

В поэтических творениях Джона Болла звучит гневный протест против жестких классово-сословных ограничений, незаслуженных привилегий и социального гнета феодализма, в них мы находим образное выражение ранней концепции всеобщего равенства — освященного Библией братства всех людей, достижение которого стало одним из основных идеалов радикальной традиции в Англии.

И вот час пробил. Народ восстал и успешно шел к решающей битве, из которой, как ожидалось, должно было родиться новое царство счастья и братства — царство, которого желал для человечества бог.

В Мейдстоуне руководство всем восстанием перешло к Уоту Тайлеру — незаурядной личности, подобно Джону Боллу, из безвестного прошлого вдруг оказавшемуся на авансцене важнейших исторических событий страны. И хотя и тому, и другому жить оставалось совсем немного, дни эти были до отказа заполнены борьбой за счастье собственного народа, радостью побед и горечью измены. Известно, что Тайлер ранее жил в Колчестере и был мастеровым (скорее всего, кровельщиком[19]). Он искренне гордился как своей профессией, так и принадлежностью к трудовому люду. Судя по некоторым записям, ранее он участвовал в войнах с Францией, где, безусловно, и научился основам организации и дисциплины, чему во многом был обязан столь быстрым выдвижением в народные вожди.

Выходец из нижайших социальных слоев населения, теперь он от имени восставшего народа приказывал прибыть к нему виднейшим людям Англии, и те не смели его ослушаться. На переговорах с ними Тайлер держался уверенно и с достоинством, как истинный глашатай английского народа, который гордится своим классом не в меньшей мере, чем знатнейший из баронов — своим сословием. Целых девять дней он являлся фактическим правителем страны, достоинства и талант Тайлера признавали, хотя и сквозь зубы, даже его враги. Уолсингхэм, например, называл его «коварным человеком, большие способности которого нельзя было бы отрицать, если бы он направил свой ум на правильные дела», а Фройссарт охарактеризовал его как «немилосердного вождя».

В Мейдстоуне состоялось короткое совещание — там Тайлера официально избрали руководителем восстания, программа которого состояла из четырех главных пунктов:

1. Верность королю Ричарду.

2. Борьба против Джона Гентского.

3. Отмена всех поборов с трудового люда, за исключением пятнадцатины (налога размером в 1/15 дохода).

4. Готовность до конца бороться за достижение указанных целей.

Итак, основные направления действий были определены. Главная цель восстания состояла в том, чтобы изложить свои желания юному королю Ричарду, подтвердить ему верность народа, удалить от него «дурных советников», заменив их «хорошими людьми из трудового люда», и убедить короля через отмену крепостничества дать народу свободу. В подтверждение своей решимости добиться поставленных целей на Лондон двинулись крупные отряды вооруженных повстанцев из деревень и городов графств Кент и Эссекс.

Сам Тайлер во главе многочисленного отряда направился на штурм Кентербери — окруженного стенами города, где находилась гробница св. Фомы Бекета[20].

Однако сражения не состоялось, поскольку горожане распахнули ворота города и радостно, с дарами и приветствиями встретили отряд. Войдя в кафедральный собор, когда полуденная месса уже подходила к концу, повстанцы преклонили колена, перекрестились, и Тайлер поднялся на кафедру. Он обратился к перепуганным монахам с просьбой избрать нового архиепископа, поскольку Саймон Сэдбери, являвшийся также канцлером Англии, именем народа был приговорен к смерти.

Дворец архиепископа был перерыт сверху донизу, все счета, расписки и долговые обязательства были вынесены во двор и сожжены. Мэр и члены магистрата во всем блеске парадных одежд и регалий принесли присягу верности королю Ричарду и палате общин, поклявшись верой и правдой поддерживать и защищать новый порядок.

Сразу же после этого повстанцами были преданы смертной казни три человека, обвиненные в измене и преследовании простого люда.

Затем Тайлер в сопровождении присоединившихся к нему 500 вооруженных горожан покинул Кентербери и отправился на воссоединение с основными силами. Повстанцы вступили на дорогу к Лондону, королю, свободе.

4. Джон Болл и встреча в Блэкхите

12 июня около 60 тыс. кентских повстанцев — более чем все население Лондона — прибыли в Блэкхит, пустынную возвышенность, расположенную приблизительно в четырех милях от южного конца Лондонского моста; отряды повстанцев из Эссекса расположились по другую сторону Темзы у Майл-Энда, всего в миле к востоку от городской стены.

Ночью повстанцы хорошо потрудились, и теперь с высоты Блэкхита в зареве пожаров Лондон был виден как на ладони: на юге горели две тюрьмы, Кингз-Бенг и Маршалси, из которых предварительно выпустили всех заключенных; в Темзе тускло отражались языки пламени, пожиравшего бордели Бэнксайда, некогда приносившие немалый доход епископу Винчестерскому — землевладельцу, на чьей территории они располагались; на западе яростно полыхал принадлежащий Сэдбери дворец Ламбет, а на севере, в Хайбери, горел приорат казначея Хейла.

Взоры лондонцев тоже были прикованы к зареву пожаров, но горожане, раздираемые классовыми противоречиями внутри цеховых гильдий, некогда объединенные в свободные общества ремесленников и торговцев, а теперь попавшие в зависимость от нового класса богатых купцов и хозяйчиков, не услышали призыва объединиться в отряды народной милиции и стать на защиту стен родного города. Правители побоялись вооружать простой люд (хотя еще относительно недавно правом на ношение оружия обладал каждый свободный человек), поэтому большой колокол собора Сент-Мартин-Легран так и не забил тревогу.

Поскольку мэр города Уильям Уолворт, будучи членом гильдии рыботорговцев «Фишмонгерс компани» и представителем нового класса торговой плутократии, ныне преобладавшего в правительстве Лондона, вложил в притоны Бэнксайда солидный капитал, пожары, а значит, и существенные убытки, не могли не вызвать его яростного гнева. Приказав закрыть все ворота города и поднять мосты, он ультимативно потребовал от повстанцев прекратить продвижение к Лондону, ибо «путь им туда никогда не будет открыт». Однако один из его же посланцев, некий ольдермен[21] Джон Хорн, сумел поговорить с Тайлером с глазу на глаз и попросил его не обращать на ультиматум мэра особого внимания, так как основная масса лондонцев с нетерпением ждет прихода повстанцев и постарается сделать все для их беспрепятственного проникновения в город; он также добавил, что определенные шаги в этом направлении уже предпринимаются.

Следующий день, 13 июня, был праздником тела Христова[22], и повстанцы отмечали его с подобающей торжественностью.

Над алтарем, покрытым белоснежной тканью, развевалось краснокрестное знамя покровителя Лондона св. Георгия; точно такое же было установлено перед алтарем, воздвигнутым на площади у собора. Легкий ветерок колыхал 60 треугольных вымпелов, а над городом все еще висели клубы дыма от пожарищ.

Все собравшиеся на площади преклонили колена, и Джон Болл отслужил торжественную мессу. Затем он прочитал уникальную в своем роде проповедь, суть которой навсегда вошла в историю английской общественной мысли. Причем тему эту он взял не из Святого Писания, а из народной присказки:

Адам пахал, и Ева пряла нити паутин,

А кто же был над ними господин?

По-видимому, эта проповедь стала первым в Европе призывом к равенству всех людей. В достоверности имеющегося у нас текста, конечно, приходится сомневаться, поскольку восстанавливать его приходилось по самым разным источникам, к тому же вышедшим, как правило, из-под пера врагов Джона Болла. Вот как, например, о нем писал Уолсингхэм: «Он пытался доказать… что все люди по своей природе сотворены равными, что деление на слуг и господ произошло против воли Бога, но в результате несправедливого и жестокого угнетения одних людей другими».

А приблизительно через два столетия историк Джон Стоув цитировал одно из высказываний Джона Болла следующим образом: «Если бы Богу были угодны вилланы, он бы с самого начала определил, кому быть рабом, а кому — господином. Таким образом, им (народу. — Прим. перев.) следует понять, что именно сейчас Бог дает им возможность покончить с несправедливой системой крепостничества и насладиться долгожданной свободой»[23].

Затем, по словам того же Стоува, Джон Болл изложил основные задачи восстания — казнить архиепископа, советников короля и судейских, «подобно тому, как поле очищают от сорняков», и на этой основе создать под эгидой короны общество равных, «где все будут обладать равной свободой, знатностью и властью».

По свидетельству летописцев тех времен, их более всего ужаснуло требование Болла о предоставлении всем людям равенства политического, ибо тем самым он посягал на святая святых феодального общества, предлагал разрушить сложную классовую структуру с ее многоступенчатой социальной иерархией и установившимися отношениями. И, уж конечно, Болл не упустил возможности публично развить свою мысль о том, что жизнь народа не улучшится до тех пор, пока «все не станет общим»; возможно, он уже тогда имел в виду какую-то простую форму общего владения землей и ее плодами.

Проповедь прошла с огромным успехом. По словам Уолсингхэма, среди слушавшего ее простого люда неоднократно раздавались приветственные восклицания о том, что мантии архиепископа достоин только Джон Болл, и никто иной. А Стоув раздраженно писал, что Джон Болл «также проповедовал и многие другие безумные мысли».

Современному читателю может показаться довольно странным, что, за исключением нескольких стычек местного значения и упорной обороны замка Рочестер, массовое вооруженное восстание, угрожавшее всему общественному устройству и продолжавшееся уже без малого две недели, практически не встретило организованного сопротивления. Но ведь не следует забывать, что события эти происходили задолго до создания регулярной армии и постоянных полицейских сил. К тому же активный народный протест считался тогда таким же невероятным и противоестественным, как, скажем, бунт лошадей или коров. Да и время восстания было выбрано весьма удачно: королевское войско морем плыло в Португалию, и спешно вернуть его не представлялось возможным, а Джон Гентский со своим отрядом находился в Шотландии — так что реально противостоять восставшему народу было просто некому. Запершись в Вестминстерском Дворце, 14-летний Ричард и члены Королевского совета со страхом смотрели на зарево пожаров, выслушивали доклады и… подальше от опасности уходили в самые дальние покои лондонского Тауэра.

И хотя дворянам не пристало торговаться и договариваться с плебсом, на этот раз знати пришлось ублажить толпу, немного поиграть с ней, чтобы впоследствии, собрав силы, разогнать взбунтовавшийся сброд и заставить его вернуться в свои хлева и амбары.

Прискакавший верхом в Тауэр рыцарь сэр Джон Ньютон имел пристыженный вид, поскольку его против собственной воли вынудили поклясться доставить королю послание от восставшего народа. Когда его ввели к сгоравшему от нетерпения Ричарду, он долго и пространно молил короля простить его за то, что невольно стал посланником столь презираемого им дела.

«Ну, говори же, — возбужденно потребовал юный монарх, — мы заранее прощаем тебя!»

В смущении рыцарь поведал Ричарду и членам совета о том, что повстанцы заверяют короля в их верности короне, что они пришли в Лондон с целью спасти его от злонамеренных советников, прежде всего от архиепископа Сэдбери и Джона Гентского, чье правление принесло народу бесправие и угнетение, а стране — великий позор. Далее они смиренно просили короля выйти к ним без страха и сомнений, дабы иметь возможность лично ознакомиться с желаниями народа и узнать все, что должно знать его королевскому величеству.

Выслушав послание, члены совета с облегчением вздохнули. До тех пор, пока толпа сохраняла верность королю, все они могли с надеждой взирать на будущее, рассчитывая на то, что можно будет без особого ущерба немного поиграть с чернью, а затем беспощадно ее сокрушить. Но придворные вельможи прекрасно понимали, что, как только король потеряет доверие народа, все они будут обречены и тогда, по словам старого графа Солсбери, «с ними и их наследниками будет покончено, а Англия превратится в пустыню». Сокрушенный и опозоренный сэр Джон Ньютон, сыновья которого оставались заложниками у повстанцев, вернулся к Тайлеру и передал ему, что король доволен переданным ему посланием и на следующее утро готов встретиться с верными ему представителями народа на территории королевского владения в Роттерхите, расположенном вниз по течению на южном берегу Темзы.

Ранним утром следующего дня там собралась огромная толпа. Впереди нее находилась небольшая группа облаченных в доспехи повстанцев, а над их головами развевалось несколько знамен св. Георгия; у самой кромки берега стояли руководители восстания во главе с Тайлером и Боллом. Приближался момент исключительной важности и значения — первая в истории встреча между королем Англии и представителями народа для честного и открытого обсуждения проблем простого люда. Все с нетерпением смотрели вверх по течению, и вот наконец их взору во всем своем великолепии предстал украшенный золотом и пурпуром королевский барк, направляемый множеством одетых в специальную форму гребцов. На его корме под балдахином высился трон, а над ним на мачте гордо реял расшитый золотом и серебром королевский флаг. Барк, сопровождаемый эскортом из четырех меньших по размеру судов, медленно приближался и вскоре остановился, мягко покачиваясь на волнах в 20 ярдах от берега. Свиту короля составляли члены совета и придворные вельможи, которым нашлось место на борту барка, включая даже таких ненавистных простому люду угнетателей, как архиепископ Сэдбери и казначей Хейл.

Не успел барк остановиться, как в толпе встречающих одновременно раздались и крики приветствия, и возгласы негодования: первыми приветствовали короля, а вторыми проклинали окружавшую его свиту, в которой народ видел своих злейших врагов. Только вожди восстания сохраняли полное достоинства молчание. Наконец долгожданная беседа началась: король встал и юным, еще не окрепшим голосом крикнул: «Господа! В чем заключаются ваши пожелания? Видите, я пришел поговорить с вами!»

В ответ повстанцы пригласили короля сойти на берег, чтобы спокойно обо всем побеседовать, поскольку на таком расстоянии обсуждение было крайне затруднительным. На борту барка состоялось короткое совещание, так как и знать, и король в равной мере опасались столь близкого присутствия вооруженной черни. Затем вперед вышел граф Солсбери и прокричал:

— Господа, это абсолютно невозможно. Взгляните, вы одеты и выглядите совершенно неподобающе для того, чтобы король разговаривал с вами.

Тут же опустились весла, барк развернулся и направился в сторону Тауэра. В толпе повстанцев раздались гневные возгласы: «Измена! Измена!»; в воздух взметнулись сжатые кулаки. Но хотя многие повстанцы были вооружены знаменитыми английскими луками, стрелы которых поражали цель на расстоянии 200 ярдов, ни один лук не был направлен на барк, и юный король со своей свитой смог спокойно удалиться.

Так закончилась первая встреча короля Ричарда с представителями его народа. Теперь придворные вельможи, попрятавшиеся от стрел, которые так и не были вынуты из колчанов, знали точно, что в компании с королем им ничто не грозит, что молодой Ричард — единственное оружие, с помощью которого можно нанести поражение взбунтовавшейся толпе и сохранить свое господство.

5. Повстанцы в Лондоне

Итак, критический момент настал — это было ясно как лидерам восстания, так и любому мыслящему простолюдину. Король, нарушив свое обещание, отказался говорить с ними, и в этом снова были повинны «зловредные советники». Что же теперь? Ведь огромное повстанческое войско нельзя держать в бездействии, как платную армию в мирное время: принесенные с собой запасы пищи подходили к концу, денег практически ни у кого не было, а без них достать провизию в сельской местности представлялось делом маловероятным. Многие вилланы уже подумывали о возвращении домой, о работе, которую необходимо доделать, чтобы не голодать зимой. Вопрос требовал безотлагательного решения, пока повстанческое войско не начало таять на глазах. В Лондоне имелось все, что им было жизненно необходимо — еда, вино, крыша над головой и… король. Но Лондон с его бастионами, мощными стенами и укрепленными воротами был неуязвим: попасть в него можно было только через узкий мост, но взять его приступом было практически невозможно.

Пока вооруженные вилланы в ожидании какого-либо решения неторопливо беседовали друг с другом, из города верхом прискакал ольдермен Хорн, истинный друг простого люда. Встревоженные лидеры окружили его, затем Тайлер отдал приказ: «На Лондон!» Повстанцы с одобрительными возгласами построились в колонны и, распустив знамена с изображением св. Георгия, двинулись по направлению к столице.

И вот они у Лондонского моста, перед мощной сторожевой башней городских ворот: опускная решетка на запоре, у бойниц в готовности застыли вооруженные воины.

Дальше — стальная синева Темзы, подъемный мостик и узкая дорога, с обеих сторон обрамленная небольшими домами. За Темзой — высокая стена, со всех сторон опоясавшая город, многочисленные башни и шпили которого образовывали нечто вроде гигантской диадемы, а над всем этим высился величественный собор св. Павла с его взметнувшейся на 500 футов в небо остроконечной колокольней. В восточной части города была видна резиденция короля — мощная неприступная крепость Тауэр. Ни одна армия мира не смогла бы приступом взять Лондон. Неужели мужественная решимость народа разобьется об эту твердыню? Неужели Хорн был неверно информирован? А может быть, он их просто предал?

Авангардом повстанческого войска был небольшой отряд лучников и копейщиков под предводительством Тайлера. Он остановил их на некотором расстоянии от ворот и пошел дальше один. Ни одна стрела не была выпущена на него со стен башни. Подойдя к воротам, он через задвижное оконце что-то сказал командиру гарнизона ольдермену Сибли, и… вдруг опускная решетка плавно поползла вверх, подъемный мост со скрипом и скрежетом начал опускаться. Сибли вышел из ворот, подошел к Тайлеру, и они обнялись. Лондон отдавал себя во власть восставшего народа! Теперь — через мост и в город. Лондонцы, заполнившие обе стороны узкой улицы, восторженно приветствовали повстанцев, угощая их добрым английским элем и всевозможными яствами: радостные возгласы приветствий слышались из каждого окна. Колонны дошли уже до широкой площади, осененной крестом собора св. Павла, где обычно устраивались сходки и собрания, когда город потрясла новая волна приветственных криков — это в Лондон через открытые для них ворота Олдгейта вступили повстанцы из Эссекса, предводимые Джеком Строу (Соломинкой) и лондонцем Томасом Фаррингдоном.

Как поведут себя повстанцы в Лондоне, став безраздельными хозяевами огромного и богатого города? Ведь в роскошных домах зажиточных купцов и знатных вельмож можно поживиться так, что по крестьянским меркам хватило бы на всю жизнь — да к тому же грабеж захваченного города всегда считался законной наградой армии-победительницы! И тем не менее даже враждебно настроенные по отношению к восставшим летописцы были едины в том, что пребывание повстанцев в Лондоне не сопровождалось ни грабежом, ни насилием, что за все, кроме, конечно, подарков и угощений, они платили положенную плату. Руководители восстания обратились к повстанцам и к горожанам со строгим предупреждением, гласившим, что любой, кто попытается использовать создавшуюся ситуацию в преступных целях, будет немедленно повешен. «Мы — ревнители Истины и Справедливости, — говорилось в обращении, — но не воровства и грабежей».

Однако повстанцы пришли в Лондон не для осмотра его достопримечательностей; вскоре последовал приказ, и вся крестьянская армия разделилась на несколько крупных отрядов. Один из них направился к центру правосудия Темплу, чтобы уничтожить все хранящиеся там записи и документацию, другой — с аналогичной миссией в юридическую корпорацию Линкольнз-инн. Принимать какие-либо меры против ненавистных «чиновников и судейских» не пришлось, поскольку все они заблаговременно попрятались. Часть повстанцев была послана снести тюрьмы Флит и Ньюгейт и освободить заключенных; многие из узников отбывали там наказание за неуплату налогов или нарушение трудового законодательства, хотя, конечно, среди них были и воры и бандиты, которые, оказавшись на свободе, без сомнения, вернулись бы к прежнему ремеслу.

Большой отряд окружил лондонский Тауэр и установил за ним постоянное наблюдение. Повстанцы расположились лагерем на зеленых склонах тауэрского холма, где вскоре задымили бивачные костры. Часть мятежников захватила приорат св. Иоанна в Клеркенвелле, принадлежавший королевскому казначею Роберту Хейлу, более известному в народе под кличкой «Роб-грабитель», и подожгла его. Сам Хейл в это время находился в Тауэре.

Наиболее многочисленный отряд повстанцев отправился сводить счеты с самым ненавистным врагом простого люда — герцогом Джоном Гентским, который на награбленные во Франции (да и в Англии тоже) средства построил себе один из роскошнейших в Европе дворцов. Савой — таково было его официальное название — занимал обширную территорию между районом Стрэнд и Темзой. Одновременно он являлся штаб-квартирой герцога, где хранились счета, книги записей и награбленные им сокровища — драгоценные камни, гобелены, боевые доспехи, роскошные одежды, изысканная мебель и редкое по тем временам богатство — ковры. Не исключено, что во всем королевстве не было иного места, где было бы собрано подобное богатство, и это стало еще одной причиной страстного желания повстанцев предать дворец полному разрушению. И лондонцы с огромным удовольствием им в этом помогли.

Обнаруженную во дворце немногочисленную челядь с миром отпустили на все четыре стороны. Весь отряд серьезнейшим образом предупредили, что разгром дворца я вдается актом правосудия и любая попытка хоть что-либо утаить для себя будет считаться обычным воровством со всеми вытекающими отсюда последствиями. Толпа ринулась во дворец, безжалостно круша и ломая все подряд: драгоценные камни в специально принесенных для этой цели ступах раздробили в сверкающую пыль, все остальное, предварительно порвав и разбив на куски, утопили в реке или приготовили к сожжению. Один из повстанцев попытался спрятать под одеждой несколько небольших серебряных изделий, но был уличен и немедленно повешен. Несколько крестьян забрались в винный погреб и напились там до бесчувствия — никто даже не попытался их спасти, когда дворец превратился в огромный пылающий костер, пожравший их вместе со всем тем, что являлось символом могущества и величия герцога.

Успешное окончание этих акций возмездия ознаменовалось братанием с лондонцами, после чего руководителе восстания собрались в доме Томаса Фаррингдона. Там они пришли к окончательному соглашению относительно своих требований юному королю и составили список тех, кто смертью должен был ответить за свои деяния в прошлом или же представлял собой угрозу новой свободной Англии — Англии «короля Ричарда и народа». В число таких лиц вошли прежде всего Джон Гентский, архиепископ Сэдбери, лондонский епископ Джон Легге, королевский казначей Хейл и ряд других. Затем во все города страны были направлены гонцы для оповещения населения и координации дальнейших действий.

В это время король и его советники, к которым добавился мэр Лондона Уолворт, сидели в Тауэре, бессильные что-либо предпринять. В руках восставших находилась столица, основные города графств Кент и Эссекс, а такие все главные дороги. К ним уже присоединилось немало городов и маноров в графствах Восточная Англия, Хертфордшир и Кембриджшир, и можно было ожидать, что их примеру последует множество других. Взбешенный Уолворт требовал незамедлительных действий, обещая в течение одного дня собрать несколько тысяч вооруженных воинов из семей богатых купцов, гарнизона Тауэра (в нем было 600 солдат) и наемников сэра Роберта Ноллиса, находившихся в его владениях совсем недалеко от Лондона. С такими силами, уверял он, можно разбить мятежников у Тауэра, а затем и полностью освободить от них столицу. Однако против этого плана выступил Солсбери, считавший, что стычки с вооруженными повстанцами растекутся по сотням узких улочек города и если к мятежникам присоединятся лондонские ремесленники и подмастерья — а именно этого от них и следовало ожидать, — то все будет окончательно потеряно. По его мнению, следовало всячески тянуть время, игравшее на руку королю, предоставляя дворянству в провинциях возможность собраться с силами и прийти к ним на помощь. Ведь мятежники, говорил Солсбери, темные люди, совершенно неискушенные в государственных делах; они с готовностью поверят слову короля и вполне удовлетворятся несколькими уступками с его стороны. Прежде всего необходимо начать с ними переговоры, выяснить их намерения и пообещать все, что поможет оттянуть время, ибо, чем дольше все это будет продолжаться, тем больше народ будет уставать, постепенно потянется по домам, и вскоре армия мятежников начнет таять сама собой. Вот тогда и настанет момент окончательно сокрушить их военной силой.

Пришел вечер. В наступившей темноте ярко светились походные костры и зарево догорающего Савоя, когда из Тауэра к повстанцам вышли два пожилых рыцаря, боевые доблести которых давно отошли в прошлое. Один из них нес в руках пергаментный свиток, скрепленный печатью короля. Их немедленно окружила толпа. Один из рыцарей взобрался на принесенный кем-то табурет, призвал всех к молчанию и при свете факелов прочел обращение короля: «Пусть крестьяне с миром возвращаются по домам, и король им все простит. Дома они изложат свои обиды и просьбы на бумаге и перешлют ему… Король вместе с лордами и членами Совета рассмотрит их и примет такое решение, которое будет на благо ему, народу и королевству»[24].

Возможно, повстанцы и были темными людьми, но все-таки не настолько, чтобы принять предложение, подобное этому. Толпа возбужденно загудела, раздались гневные возгласы, отчетливо услышанные всеми обитателями Тауэра, и престарелые посланцы были просто счастливы невредимыми вернуться к королю. А немного позже через уличных глашатаев Уот Тайлер получил новое послание: король приказывал представителям верного ему народа собраться на следующее утро в Майл-Энде, где он своей королевской милостью позволит им высказать все обиды ему лично и постарается, насколько это в его власти, облегчить их судьбу.

6. Король дарует свободу

В семь часов утра в пятницу 14 июня распахнулись главные ворота лондонского Тауэра, поднялась вверх опускная решетка, подъемный мост мягко коснулся земли по другую сторону рва с водой, и из-под каменной арки на него, горделиво восседая на породистых конях, вступила блестящая кавалькада придворных вельмож, разряженных в шелка, бархат и дама[25]. Король отправлялся на встречу со своим народом.

Впереди процессии в расшитых королевскими знаками плащах красовались герольды; затем следовал королевский оруженосец сэр Обри де Вер, держа перед собой символ государственной власти — громадный обнаженный меч; сразу за ним верхом на крупном коне сам король — маленькая разряженная фигурка с золотой диадемой вокруг головы. Далее, держась как можно ближе к Ричарду, теснилась знать, прекрасно понимавшая, что король остался единственной защитой как их самих, так и всего, что они олицетворяли. Среди них находились три герцога — два единокровных брата короля, герцог Кентский и сэр Томас Холланд, а также командующий войсками наемников сэр Роберт Ноллис. И даже пожилая мать-королева не отставала от них в своей ярко раскрашенной карете. Недоставало только двух знатных вельмож, чьей крови народ жаждал более, чем кого-либо еще, — Сэдбери и Роберта Хейла. Казалось, их специально бросили на произвол судьбы и… повстанцев, поскольку, как все заметили, когда великолепная кавалькада выехала из Тауэра, ворота остались открытыми, а подъемный мост — опущенным, хотя внутри дворца находились два «зловредных советника», вызывавшие лютую ненависть всего народа.

Вряд ли этот выезд доставлял юному Ричарду удовольствие; ведь ему предстояло принести в жертву кого-то из своих друзей и поступиться собственной гордостью монарха. Люди, густой толпой стоявшие на всем пути, в почтении снимали перед ним головные уборы, но злобно указывали на его свиту, выкрикивая в их адрес угрозы и оскорбления. Два раза короля останавливали, чтобы вручить петиции. А когда процессия пересекала зеленые луга Уайтчепела, оба его единокровных брата вдруг запаниковали, свернули на обочину, пришпорили коней и, не разбирая дороги, поскакали куда-то по полям.

Огромный пустырь Майл-Энд не вместил всех желающих; никогда еще в Англии не собиралось столько людей сразу. О точном количестве собравшихся можно только гадать: по мнению автора «Анонимной хроники», там было не менее 100 тыс. человек, хотя Фройссарт считает, что их число не превышало 60 тыс. Впереди под развевающимися знаменами стояла небольшая группа руководителей восстания; за ними, как бы приготовившись к битве, выстроились шеренги вооруженных повстанцев — лучники, копейщики, меченосцы, знаменитые «бурые топоры», а еще дальше — серые ряды крестьян в простых домотканых одеждах, державшие в руках вилы, серпы, дубины и топоры. Король приблизился, остановился, и тут же все это многотысячное скопище простых людей как один упало на колени, единодушно восклицая: «Да здравствует король и верный ему народ!» Но вот затихло эхо этого восторженного порыва, и вперед выступили руководители восстания — Уот Тайлер, Джон Болл и Джек Строу. Они смело подошли к королю, склонили головы в почтительном поклоне, и от имени всех собравшихся Уот Тайлер потребовал от его величества абсолютного права и разрешения лишить жизни любого человека, которого народ сочтет предателем интересов страны и короля. Затем Тайлер достал лист бумаги и громко, пункт за пунктом зачитал условия повстанцев, сводившиеся в сжатом виде к следующему: «…весь народ должен быть освобожден от ига ныне существующей крепостной зависимости, и ни один человек не должен служить другому, иначе как по доброй воле и обоюдному согласию; …каждому человеку предоставляется право свободно покупать, продавать и торговать в любой части Англии; …всем участникам восстания объявляется полная амнистия за любые совершенные ими в ходе его поступки… и они не должны подвергнуться никаким преследованиям».

На придворных этот документ, без сомнения, произвел оглушающее впечатление. Потрясенные, они застыли в оцепенении. Да и было от чего — ведь это означало ни много ни мало, а конец их царствования, которое они привыкли считать богоданным на вечные времена. Здесь не место подвергать требования повстанцев сколь-либо тщательному политическому анализу; вполне достаточно заметить, что для простого народа они знаменовали поистине революционные перемены — конец вековой несправедливости и лишений, возможность начать новую жизнь.

Один Ричард, несмотря на юный возраст, уже прошедший хорошую школу царственных манер, ничем не проявил своих чувств. Он молча, не слезая с седла, выслушал Тайлера, коротко ему кивнул, выражая полное согласие со всем сказанным, и заверил, что даст указание немедленно приступить к претворению этой программы в жизнь. Для этой цели он прикажет своим чиновникам подготовить специальные хартии для каждого графства, которые будут иметь силу государственного закона. Король торжественно вручил Тайлеру знамя с королевскими вензелями, тем самым принимая его под свою защиту и давая ему право на свободу действий. Гордый и упоенный достигнутым успехом Тайлер принял знамя, преклонив колено. Затем юный монарх медленно объехал ряды повстанцев, благосклонно принимая знаки почтения, в то время как следовавшие за ним герольды громко возвещали о принятии королем всех требований народа.

Ликованию повстанцев, казалось, не было предела: они смеялись, выкрикивали приветствия, прыгали от радости и обнимались. Наконец-то все они стали свободными людьми! В те минуты ими владело искреннее убеждение в том, что избавленный от злонамеренных советников король, их добросердечный, богом помазанный и посвященный на царствование господин, является главой и вождем своего верного народа.

Однако после встречи Ричард отправился не в Тауэр, а в Королевскую гардеробную — сильно укрепленное здание в центре города у Картер-Лейн, недалеко от собора св. Павла, где хранилась значительная часть его драгоценных одежд и домашней утвари. Оставленный открытым лондонский Тауэр казался брошенным на произвол судьбы, и уже вскоре вооруженные крестьяне там братались и пили вместе с защитниками гарнизона — «терлись друг о друга бородами», как писали об этом летописцы. Если бы стража Тауэра была намерена защищаться на стенах и у ворот, повстанцам никогда бы не удалось пробиться внутрь.

Именно туда, не теряя времени, Тайлер поскакал во главе небольшого отряда специально отобранных повстанцев. Королевское знамя обеспечило им беспрепятственный вход в ворота замка, и они немедленно приступили к поискам Сэдбери и Хейла. И того и другого нашли молящимися у алтаря в небольшой изящной часовне св. Иоанна, расположенной в центре главной башни замка. Оба они прекрасно понимали свою обреченность, поэтому смело встретили посланцев неминуемой смерти. Готовясь к этому, Сэдбери утром исповедовал Хейла и отпустил ему грехи; сам же он еще раньше получил отпущение грехов от своего исповедника.

«Вот, дети мои, перед вами я, ваш архиепископ, — обратился к повстанцам Сэдбери, — и, если вы причините мне вред, папа отлучит от церкви всю Англию, вы же — навечно утратите свои души». Несмотря на это, их вывели на Тауэрский холм и подвели к бревну, которому предстояло сыграть роль плахи. Сэдбери помолился, дал прощение своему палачу и стал на колени. Неискушенному в этом деле повстанцу пришлось несколько раз ударить топором, прежде чем голова архиепископа Кентерберийского отделилась от тела. Судьбу Сэдбери разделили Хейл, Джон Эпплдор — духовник короля, и Джон Легге — главный сборщик налогов. В соответствии с обычаями тех времен отрубленные головы были насажены на пики и выставлены для всеобщего обозрения на воротах Лондонского моста. В известном смысле повстанцы даже пощадили «зловредных советников», избавив их от официальной королевской казни за измену, когда осужденного вешали не до полного удушения, вспарывали живот, в еще живом виде потрошили, а затем расчленяли тело на четыре части и каждую из них выставляли напоказ в четырех различных частях города. В законе эта казнь именовалась «повешение, потрошение и четвертование».

Тем временем вокруг собора св. Павла и вдоль Чипсайда были расставлены столики на козлах, за которыми 30 королевских чиновников, как и было обещано, деловито выписывали «вольные хартии» для мэноров. Закончив очередной лист, чиновник растапливал на маленькой свечке сургуч, выливал его на пергамент, пришлепывал королевской печатью, и с этого момента лист становился официальным документом.

Некоторые отрывки таких пергаментов сохранились в местных архивах и до наших дней.

Вот что говорится в одном из них, составленном для графства Хертфордшир: «Мы, Ричард, милостью Божией король Англии и Франции и правитель Ирландии, приветствуем всех наших судебных исполнителей и иных верных слуг, кому будет предъявлена настоящая хартия. Да будет вам известно, что своей особой милостью мы отпускаем на волю всех наших вассалов, подданных и прочих в графстве Хертфордшир и настоящей хартией освобождаем каждого из них от крепостной зависимости. Мы также даруем полное прощение вышеозначенным вассалам и подданным за все преступления, акты измены, нарушения закона и грабежи, совершенные ими в любых формах всеми вместе или каждым из них в отдельности. Мы также отменяем все приговоры и постановления, принятые против них за таковые нарушения. Тем самым мы даруем им всем и каждому из них в отдельности наше полное королевское расположение, в подтверждение чего и даем сию хартию. Засвидетельствовано лично мною в Лондоне 15 июня в четвертый год моего правления»[26].

Остаток этого дня и весь следующий день повстанцы разгуливали по улицам Лондона, размахивая вольными хартиями, наслаждаясь вновь обретенной свободой и требуя, чтобы все, кто попадался на пути, клялись в верности «королю и его народу». В тех случаях, когда горожане указывали повстанцам на кого-либо как на известного притеснителя или угнетателя, его немедленно допрашивали и нередко принуждали возместить нанесенный ущерб. Некоторых даже обезглавили, поскольку король дал на это право, и среди них Джона Имворта — начальника тюрьмы Маршалси, которого даже враждебно настроенная к повстанцам «Анонимная хроника» называла не иначе, как «мучителем, не знающим жалости». Его выволокли из святилища Вестминстерского аббатства и тут же на улице казнили.

В резне приблизительно 160 фламандцев — непопулярного национального меньшинства в Лондоне — долго было принято считать виновными восставших крестьян, однако в настоящее время исследователи склонны полагать, что это дело рук самих лондонцев. Собственно говоря, фламандцы и не могли вызвать никакой вражды со стороны крестьян, большинство которых вообще не знало об их существовании. Скорее дело в том, что, будучи уроженцами областей, составляющих сейчас часть территории Бельгии и Голландии, фламандцы были, как правило, искуснейшими ткачами и весьма успешно конкурировали с членами лондонских швейной и ткацкой гильдий; те их, естественно, ненавидели и не упустили случая свести старые счеты. Этих несчастных буквально вытаскивали из собственных домов и церквей и прямо на улице резали насмерть. А для того, чтобы жертвой случайности не стал лондонец, был даже придуман, образно говоря, «экспресс-тест»: подозреваемому приказывали быстро сказать по-английски «хлеб и сыр», что фламандцы обычно произносили с сильным акцентом, и, если задержанный отвечал как фламандец, его тут же предавали смерти. Заодно были разграблены и разгромлены дома многих банкиров и ростовщиков из Ломбардии, но и это было делом рук горожан, натравленных на пострадавших, скорее всего, их деловыми конкурентами или должниками.

Постепенно многие крестьяне начали расходиться по домам. Они победили, добились свободы и теперь стремились поскорее вернуться к своим семьям и фермам; повстанческое войско медленно, но неуклонно начало таять.

По неизвестной причине Тайлер не предпринял никаких действий против Королевского совета. Он даже не поставил у здания Гардеробной часовых, тем самым позволив беспрепятственно входить и выходить оттуда знати, герольдам и гонцам. Члены же совета тем временем собрались вокруг короля, размышляя о майл-эндской встрече и ее последствиях, как над шарадой. Более того, совет, не замечая явной нелепости подобного акта, выпустил очередное воззвание, как будто он все еще управлял страной. Но реальная власть находилась в руках народа.

7. Восстания в провинциях

В то время как в Лондоне происходили вышеописанные события, простой люд предпринимал решительные шаги и в ряде других мест. И хотя сообщения, доставлявшиеся по плохим дорогам конными или пешими гонцами, приходили с относительно большим разрывом во времени, провинциальные центры были довольно хорошо информированы о том, что происходило на юге страны. Так в графствах Хертфордшир, Суффолк, Норфолк, Кембриджшир и некоторых других массовые выступления крестьян развивались почти одновременно с маршем Тайлера на Лондон. Обычно эти выступления принимали форму локальных бунтов против землевладельцев, наиболее крупными и жестокими из которых были аббатства и иные церковные владения. В тех случаях, когда аббатство или монастырь являлось господином не только земли, но и близлежащего города, против них активно выступали также горожане, выдвигая, естественно, свои «городские» требования.

Восточная Англия была одним из наиболее процветающих районов страны, где освобожденные вилланы платили уже денежную ренту. Однако это относилось только к светским манорам, ибо церковь наотрез отказывалась признавать подобные новшества, сохраняя крепостную зависимость практически во всех своих многочисленных владениях. Такие города, как Сент-Олбанс (графство Хертфордшир) и Бери-Сент-Эдмендс (графство Суффолк), как это видно из их названий[27], считались в той или иной степени собственностью аббатств и по-прежнему изнывали от бремени феодального уклада. Вместе с тем многие другие города уже выкупили свои хартии вольности и, хотя и в ограниченных рамках, сами определяли условия труда и торговли. Что же касается церкви, то она продолжала упорно цепляться за старую систему общественных отношений, невзирая на то, что это значительно тормозило развитие производства и торговли.

По утверждению жителей Сент-Олбанса, саксонский король Оффа еще в VIII в. даровал им хартию вольности, но монахи ее выкрали; вторую хартию они получили 300 лет тому назад от короля Генриха I, однако и ее аббатство от них незаконно скрыло. Город трижды восставал против аббатства и каждый раз терпел поражение от войск, посланных королем; горожане неоднократно пытались оспаривать права аббата в суде, но разве феодальный суд мог вынести решение против самого аббата?!

Один из исков касался права горожан молоть зерно на собственных мельницах, а не платить огромные деньги за помол на мельнице аббатства. После оглашения решения суда — естественно, не в пользу горожан — аббат приказал изъять в городе все мельничные жернова и вымостить ими монастырскую трапезную. Новый пол, хотя и оказался весьма неудобным, наглядно символизировал очередное унижение горожан, недвусмысленно давая им понять, кто в городе хозяин.

Таким образом, взаимоотношения между городом и церковью, мягко говоря, были далеки от христианского идеала, что и определило более антиклерикальный характер массового протеста в провинциях по сравнению с югом страны.

Признанным лидером горожан Сент-Олбанса стал Уилл Гриндкобб — бывший воспитанник аббатства, которого в свое время не только отлучили от церкви, но и подвергли тюремному заключению. Услышав вести из Блэкхита, он во главе небольшого отряда отправился в Лондон и по дороге присоединился к эссекским крестьянам, направлявшимся в Хайбери, чтобы предать огню и разрушению приорат Джона Хейла. После этого Гриндкобб встретился с Уотом Тайлером и согласовал с ним последующие действия. Тайлер посоветовал отряду Гриндкобба вернуться в Сент-Олбанс и с оружием выступить против аббатства, обещав, если понадобится, прислать в помощь 20 тыс. своих повстанцев, чтобы «обрить монахам бороды».

Затем Гриндкобб побывал на встрече в Майл-Энде, где, преклонив колена перед королем, просил его письменно приказать аббату выполнить требования горожан о возвращении им незаконно удерживаемых хартий вольности. В соответствии с взятой им на вооружение временной «политикой умиротворения» король дал свое согласие, и Гриндкобб в тот же день без отдыха и остановки проскакал все 30 миль до дома. Жители Сент-Олбанса единодушно откликнулись на его призыв и тут же начали сносить ограждения, по их мнению, незаконно возведенные аббатством вокруг общественных земель. Захватив приступом аббатскую тюрьму, они выпустили оттуда всех заключенных[28], предварительно выяснив вину каждого из них, для чего было специально создано нечто вроде народного суда.

На следующее утро они послали за самим аббатом де ла Маре, приказав ему явиться на встречу под страхом сожжения аббатства. Вначале он отказался, но затем позволил насмерть перепуганным монахам уговорить себя и предстал перед посланцами горожан в соборе. Он нагло отмел все притязания народа как незаконные, заявив, что хартия короля Оффа либо никогда не существовала вообще, либо была давным-давно утеряна; что же касается хартии Генриха I, то она является собственностью аббатства, и посему он не уполномочен отдавать ее городу.

Тогда ему вручили королевское письмо, гласившее:

«Возлюбленный брат наш во Христе! По просьбе наших подданных в городе Сент-Олбанс мы по праву и закону повелеваем тебе передать вышеозначенным горожанам и людям доброй воли содержащиеся у тебя хартии, составленные нашим предком, королем Генрихом, и касающиеся общих пастбищ, права на рыбную ловлю и некоторых иных удобств, упомянутых в означенных хартиях, чтобы у них не было повода для жалобы нам по всем этим вопросам.

Подписано нами в Лондоне

15 июня в четвертый год

нашего правления».[29]

Внимательно ознакомившись с содержанием письма, Маре наконец сдался. Все его постановления, записи, расписки и прочая документация аббатства были торжественно сожжены на рыночной площади, а затем ликующие горожане вырыли свои мельничные жернова из монастырской трапезной и унесли их по домам. Так жители Сент-Олбанса при поддержке со стороны крестьян других маноров аббатства добились удовлетворения своих требований, не потеряв при этом ни одной человеческой жизни, если не считать того самого заключенного, которого они же и казнили по неизвестным причинам.

За последние 100 лет, предшествующие описываемым событиям, аббатство в Бери-Сент-Эдмендсе выдержало и подавило четыре народных восстания. Но в пятом по счету восстании вождем стал Джон Врэйв Сэдбери, сам являвшийся священником. Услышав о восстании в Эссексе, он, получив полномочия от Тайлера, вернулся в свой родной город, где его ждали горожане, и оттуда повел этот растущий как снежный ком отряд на аббатство Бери-Сент-Эдмендс. Взяв его приступом, Врэйв приказал монахам написать хартию, в которой они отказывались от своих притязаний на город, а также передать ему документацию аббатства на арендные владения.

Целых восемь дней Джон Врэйв и его соратники правили Бери-Сент-Эдмендсом, не допустив в нем никаких беспорядков или разбоя.

В Кембридже гнев народа, во главе которого стал мэр города, вновь обратился против своего давнего врага — университета, являвшегося в те времена богатым и мощным оплотом духовенства. Аналогичные массовые выступления, явно связанные с событиями в Лондоне и преследовавшие те же цели, происходили в Норфолке, Винчестере, Линкольне и ряде других графств на западе и на севере страны.

В Норфолке восстание возглавил красильщик по имени Джефри Листер, своими действиями заслуживший прозвище «Король простого люда». С триумфом войдя в Норидж, он расположил свою штаб-квартиру непосредственно в самом замке. Большую помощь во всех делах ему оказывал местный эсквайр сэр Роджер Бэкон, распространивший восстание на Грэйт-Ярмут и окружающие его земли.

Массовые народные волнения происходили и во многих других районах страны, однако из-за отсутствия летописных данных мы можем судить о них только из разрозненных обвинений, постановлений, приговоров и свидетельских показаний в ходе судебных преследований участников восстания после его подавления.

Пока же восставшие крестьяне вот уже более 15 дней выглядели победителями, и королю с членами его совета, казалось, не на что было надеяться. Уже за первые три дня правления столицей Тайлер и его последователи полностью доказали свою способность поддерживать порядок и дисциплину: в городе не было ни грабежей, ни мародерства, что еще больше укрепило связь горожан с повстанцами. Казни совершались только по официальному приговору руководителей восстания на основе полномочий, данных им королем во время переговоров в Майл-Энде, а к резне фламандцев люди Тайлера не имели никакого отношения. Сведения, стекавшиеся в Лондон из графств и прилегающих к ним областей, казалось, ясно свидетельствовали как о готовности к восстанию всей страны, так и о том, что дни феодализма сочтены. И тем не менее на баронских манорах вокруг Лондона имелись тысячи прекрасно вооруженных наемников, слуг и верных вассалов знати, составлявшие их личные армии и являвшие грозную силу по сравнению с хотя и многочисленными, но весьма примитивно вооруженными повстанцами. В открытом бою этим профессиональным воинам не понадобилось бы много времени, чтобы наголову разбить плохо организованных, необученных и кое-как вооруженных крестьян. К тому же и в самом Лондоне богатые купцы — это новое сословие «торговых князей», занимавших ключевое положение в профессиональных гильдиях и магистрате, — начали проявлять обеспокоенность и с удовольствием предоставили бы свою вооруженную челядь и домочадцев в распоряжение знати, лишь бы поскорее убрать крестьян из столицы. Пока же, имея поддержку простого люда и оставаясь в узких, запутанных лабиринтах огромного города, повстанцы были практически неуязвимы. Их нужно было убаюкать видимостью полной победы, выманить на открытое пространство и отправить по домам небольшими, к тому же тающими на каждом перепутье группками. Но как этого добиться?

Наконец, после долгих и бурных дебатов совет принял конкретный план действий, авторами которого были, скорее всего, мэр Лондона Уолворт и граф Солсбери. Сам король, их единственная надежда и защита, должен заменить Тайлера в качестве бесспорного вождя народа. Огромное уважение к короне и бесконечное почтение к полусвященной особе короля в известной мере уже подготовили повстанцев к такому повороту событий. Разве не они сами избрали своим девизом «Король Ричард и народ!»? К тому же в роли народного вождя Ричарду придется побыть совсем немного — ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы вывести повстанцев из Лондона на растерзание уже стоящей наготове армии знати.

Но этого можно было достигнуть, только устранив Тайлера физически. Его необходимо было убить тайком от повстанцев, чтобы в возникшей сумятице король мог стать естественным претендентом на роль их вождя. Это был весьма опасный план. Ведь, как отмечал Фройссарт, если бы он провалился, это могло стать концом английской знати, ее богатства и власти. К тому же его успешная реализация целиком и полностью зависела от смелости и самообладания юноши, которому от роду было неполных 15 лет.

Однако другого выхода у знати, судя по всему, не оставалось. Претворять в жизнь надо было именно этот план, каким бы опасным и рискованным он ни казался, поэтому королевские гонцы без промедления отправились во все стороны готовить верные войска. Несмотря на то, что большая часть требований народа была (во всяком случае, на бумаге) удовлетворена, Тайлер попросил короля о следующей встрече для обсуждения предложений о создании новой законодательной системы для свободной Англии. Однако он был достаточно осторожен, чтобы позволить заманить себя в ловушку, где его ждала скорая расправа. Если щитом знати был король, то щитом Тайлера были вооруженные массы народа. Поэтому план устранения Тайлера приходилось претворять в жизнь в присутствии его последователей. И вскоре городские глашатаи во весь голос оповестили лондонцев о том, что король повелел своему народу предстать перед ним на закате следующего дня в Смитфилде, непосредственно за городской стеной.

8. Смитфилд: предательство и убийство

Субботним утром 15 июня 1381 г. король Ричард и его двор поднялись в мрачном, нервозном состоянии, какое нередко предшествует неприятному и опасному делу. Ведь если хоть что-нибудь пойдет не по плану, если подозрение или ненависть спровоцируют гнев народа, то никто из них, возможно, не доживет до конца дня. Поэтому готовились они не как посланцы на мирную встречу, а как воины, собирающиеся на жестокий бой. Обычно на переговоры никогда не одевали боевых доспехов, за исключением короткого меча или кинжала, считавшихся привычными атрибутами одежды, — иная экипировка сразу же вызвала бы подозрение. Но на этот раз придворные надели на себя самые прочные латы, полностью скрыв их под длинными, свободно ниспадавшими накидками.

Знать не пожалела усилий на то, чтобы заслужить священное одобрение планируемому предательству и обману. С видом отрешенной обреченности простившись со своими женами, сестрами и матерями, они отправились к усыпальнице Эдуарда Исповедника[30] в Вестминстерском аббатстве, где их встретила процессия босых монахов с огромным, усыпанным драгоценными камнями серебряным распятием.

Все спешились, король поцеловал крест и в сопровождении свиты прошел в святилище — там все они склонились в молитве вокруг священной гробницы причисленного к лику святых короля Эдуарда. Из заветных хранилищ принесли драгоценные реликвии и пустили по кругу для всеобщего обозрения, восхищения и целования. Как сообщают летописцы, в молитвенном экстазе они рыдали и били себя в грудь. Затем, подобно приговоренным к смерти, все приступили к исповеди. В аббатстве пребывал некий отшельник, при жизни прославившийся своей святостью; уже много лет не выходил он из своей кельи, проводя дни и ночи в посте и молитвах. У него и исповедался сам король, получив тем самым прощение грехов и благословение церкви. Из аббатства обновленная, освященная и духовно укрепленная королевская процессия в количестве 200 человек направилась в Смитфилд. Чуть позади короля скакал мэр Лондона Уильям Уолворт.

В те времена Смитфилд являл собой обширное открытое пространство к западу от городской стены, где еженедельно проводился рынок лошадей и крупного рогатого скота, а ежегодно — ярмарка св. Варфоломея. На восточной стороне был расположен большой приорат св. Варфоломея и больница, основанная этим монастырем более 200 лет тому назад. На территории больницы была еще одна небольшая церквушка, называемая св. Варфоломей-меньший. На западной стороне Смитфилд ограничивала река Флит, в наши дни протекающая под землей. Для встречи было назначено время церковной вечери — час, когда солнце опускается за верхушки деревьев, а туман с реки еще больше сгущает предвечерний мрак.

Повстанцы подошли к восточной части городской стены как раз тогда, когда в воздухе уже повисли сумерки, и расположились лагерем неподалеку от больницы. Легкий ветерок колыхал знамена св. Георгия; тут и там в передних рядах развевались штандарты, данные народу в Майл-Энде в ознаменование доверия и защиты короля. Представители короны остановились на западной стороне Смитфилда. В быстро наступавшей темноте оба лагеря казались друг другу смутной бесформенной массой.

К повстанцам подскакал посланец короля, протрубил сигнал приглашения и ускакал назад. Из толпы на низкорослом коне выехал Уот Тайлер в своем обычном одеянии: капюшон со свешивающимся канатом, просторная туника, чулки и ботинки; на поясе, как всегда, висел короткий кинжал. Сопровождал его всего один знаменосец, держащий над головой символ королевской власти — тот самый, который им вручил не кто иной, как сам король.

О том, что затем произошло на самом деле, летописцы дают довольно противоречивые отчеты, поэтому ниже излагается суть происшедшего и наиболее вероятная последовательность событий.

Тайлер и знаменосец остановились перед королем Ричардом. Знать расположилась в форме вытянутого полумесяца, концы которого были направлены на повстанцев; в центре его находился король. Тайлер спешился и преклонил колено. Король протянул ему руку для поцелуя, однако Тайлер вместо этого пожал ее, как если бы это была рука равного или друга.

«Брат», — сказал он. Брат — королю! Для Тайлера это, без сомнения, была наивысшая и наиболее уважительная форма обращения, но у придворных это неслыханное оскорбление королевской особы вызвало ропот возмущения.

«Брат, — улыбаясь, повторил Тайлер, — возрадуйся, ибо скоро ты получишь от народа свою пятнадцатину, и мы станем добрыми друзьями»[31]. (Тайлер имел в виду традиционный налог, который крестьяне сами решили вновь выплачивать королю. Возможно, он заметил нервозное состояние Ричарда и решил этими словами его немного успокоить.)

В ответ король спросил, почему повстанцы все еще находятся в Лондоне и по-прежнему вооружены, если все их желания удовлетворены. Тайлер ответил, что они дали клятву не слагать оружия до тех пор, пока не будут выполнены их последние требования, и, медленно оглядевшись вокруг, добавил, что, если они встретят отказ, знати придется несладко. Затем он громко прочел эти требования, заключавшиеся в следующем:

«…чтобы в Англии не было иного закона, кроме Винчестерского статута[32]; чтобы судьи и чиновники ни одного человека не ставили вне закона; чтобы ни один человек не претендовал на господство над простым людом; чтобы во всей Англии был только один епископ (ибо нас угнетает великое множество епископов и чиновников); чтобы собственность церкви была по справедливости распределена между членами приходов после того, как будут удовлетворены насущные нужды ныне здравствующих монахов и духовенства; чтобы в Англии больше не было вилланов, а все люди были свободны и равны».

Незатейливая фразеология этих требований не помешала им стать, пожалуй, наиболее радикальными, из когда-либо выдвигавшихся перед правительством за всю историю Англии. Смитфилдская программа, по сути дела, была новым законом, подразумевавшим повсеместное распространение винчестерского статута, введенного Эдуардом I примерно до лет назад. Среди его многочисленных положений простому люду более всего импонировало то, что ответственность за поддержание закона и отправление правосудия возлагалась на них самих — а ведь именно ради этого они в конечном итоге и взялись за оружие. Страшное наказание — объявление вне закона, столь часто использовавшееся против крестьян, — по сути означало, что с юридической точки зрения человек как бы переставал существовать: он не имел права на собственность и полностью лишался какой-либо защиты со стороны закона, в силу чего любой мог его безнаказанно ограбить, унизить и даже убить. Для того времени поистине революционным было требование об экспроприации церкви и проведении в ней определенных реформ, так как этим подрывались самые основы феодальной системы отношений. А требование, «чтобы все люди были свободны и равны», в сочетании с известными нам результатами переговоров в Майл-Энде по сути означало введение принципиально новой формы общества и государства.

Однако король спокойно сидел на коне и кивал головой, как будто его просили о какой-то незначительной милости. Эти полные глубокого политического содержания требования, казалось, ничего для него не означали. В тот момент он или не понимал их истинного значения, или просто не обращал на них внимания, зная, что любые его обещания все равно будут пустым обманом, и помня о решении совета соглашаться на что угодно.

Постепенно напряжение этого важного события начало сказываться и на Тайлере, стоявшем в окружении своих заклятых врагов всего с одним соратником. Он был единственным пешим среди 200 всадников, и от пыли, взбиваемой копытами лошадей, у него пересохло горло и слегка закружилась голова. Он попросил воды и эля, подождал, пока их принесут, прополоскал рот водой и с бесцеремонностью простолюдина выплюнул ее на землю — «в грубой крестьянской манере», как отмечалось в благовоспитанной «Анонимной хронике». Затем поднял кружку с элем, приветствовал ею короля и выпил всю до дна. Почувствовав себя лучше, он вскочил на коня и снова повернулся к Ричарду.

Итак, время для претворения предательского плана знати настало. В сгущающемся сумраке, на достаточном удалении от повстанцев фланги строя знати начали медленно смыкаться, окружая Тайлера и еще больше скрывая его от глаз соратников. Откуда-то из-за спин всадников раздался высокий голос одного из пажей, нервно выкрикнувшего, что этот виллан Тайлер известен всему Кенту как вор и обманщик (обвинение было явно надуманным, ибо Тайлер был родом из Эссекса, в Кенте же до восстания его вообще мало кто знал). Тайлер немедленно потребовал, чтобы юноша вышел к нему, признанному советнику короля и представителю народа, и объяснился. Упирающегося пажа вытолкнули вперед, и затем, судя по всему, последовало бурное объяснение, в ходе которого на Уота посыпались бесчисленные угрозы и оскорбления, направленные на то, чтобы спровоцировать его вытащить из ножен кинжал — предание смерти на месте за обнажение оружия в присутствии королевской особы считалось делом законным и справедливым. Но Уот держал руки на поводьях, хотя уже заметил, что путь к отступлению отрезан. Внезапно мэр Уолворт без повода бросился к Тайлеру, положил руку на его плечо и прокричал: «Ты арестован!» Тайлер сбросил его руку и инстинктивно схватился за кинжал. Уолворт только этого и ждал. Он мгновенно обнажил свой кинжал и дважды ударил им Уота — в шею и голову. Тайлер нанес ответный удар, но его клинок, пронзив мантию Уолворта, наткнулся на железные латы. Только теперь Тайлер понял — его предательски заманили в западню, чтобы убить прямо под знаменем, дарованным ему королем.

И вот Тайлера стремятся поразить уже десятки мечей. Истекая кровью, он из последних сил пришпоривает коня, пытаясь вырваться из кольца и вернуться к повстанцам, но под ударами клинков падает с седла[33]. До нас не дошло достоверных сведений о судьбе его знаменосца, но вряд ли можно надеяться, что ему удалось спастись.

Итак, первая часть предательского плана удалась — Тайлер уничтожен. Теперь очередь за второй, наиболее опасной частью. Уолворт без промедления ускакал за подмогой. Король Ричард перекрестился, пробормотал короткую молитву и никем не сопровождаемый медленно двинулся по направлению к толпе повстанцев.

В рядах ожидавших крестьян уже ощущалось некоторое смятение. Никто из них не мог с уверенностью сказать, что происходило на другом конце поля, однако кое-кому показалось, что они видели блеск обнаженной стали. Но вот из вечерних сумерек выплыла фигура одинокого всадника. Наступила тишина, ибо все полагали, что это возвращается Тайлер, однако, ко всеобщему изумлению, повстанцы увидели самого короля, приближающегося к ним без свиты и с поднятой в знак мира рукой.

Судя по всему, в тот момент среди повстанцев не было никого из руководителей восстания (во всяком случае, Болла там явно не было, ибо он, скорее всего, находился на пути в Ковентри), поэтому неожиданность возникшей ситуации еще больше усилила общее чувство неуверенности. Часть крестьян по привычке преклонила колена, другие же, наоборот, вставили стрелы в луки или обнажили мечи. Король остановился и громко выкрикнул: «Господа! Все ваши желания удовлетворены. Более того, отныне я сам буду вашим вождем!» В толпе раздались нестройные приветствия, но затем послышались громкие голоса: «А где Уот Тайлер? И почему мы видели блеск стали?» На это Ричард прокричал: «Я посвятил Тайлера в рыцари. Вы видели блеск моего меча во время церемонии посвящения. Следуйте за мной. Я приведу вас к нему». Он повернул коня, жестом человека, привыкшего повелевать, приказал толпе следовать за ним и тронул поводья.

Вызвали ли эти слова у повстанцев особые сомнения? Вряд ли. Ведь теперь давший им свободу молодой король Ричард сам станет их вождем! К тому же, посвятив Тайлера в рыцари, он отдал дань уважения всему народу. И нет ничего странного в том, что он приглашает их пойти и поприветствовать теперь уже сэра Уота Тайлера. Стрелы были убраны в колчаны, мечи спрятаны в ножны. Первые ряды медленно двинулись за королем, за ними последовали остальные. Подведя крестьян к монастырю св. Иоанна, король остановился и приказал им собраться внутри его стен, на пшеничном поле; проходя мимо юного Ричарда, повстанцы выкрикивали приветствия и подбрасывали вверх шапки, он же в ответ милостиво кивал головой. Затем король повернул коня, во весь опор поскакал через Смитфилд, где к нему присоединилась свита, назад, в Королевскую гардеробную. Там его встречала мать-королева, уже знавшая об успешном завершении плана.

Увидев своего сына, короля, она радостно воскликнула: «О мой ненаглядный сын, если бы вы только знали, какую боль и страдания я претерпела сегодня, думая о вас». В ответ король произнес: «Мадам, я в этом ничуть не сомневался, но теперь возрадуйтесь и возблагодарите Бога, ибо час уже пробил. Сегодня я вернул себе наследство и трон Англии, которые я едва было не потерял»[34].

9. Разгром и репрессии

Прискакав в город, новоявленный магнат, некогда содержатель притонов, а ныне мэр Лондона Уильям Уолворт незамедлительно разослал во все стороны гонцов. По его зову из богатых особняков «торговый князей» к монастырю св. Иоанна потянулись сотни вооруженных слуг и воинов. Туда же был направлен еще один отряд из 5–8 тыс. наемников, во главе которых стоял капитан сэр Роберт Ноллис. Обманом заманенные на ограниченное стенами монастыря пшеничное поле повстанцы вдруг увидели, что выход оттуда полностью блокирован рядами вооруженных воинов и что они оказались в положении, «подобном тому, как в загоне содержат овец, пока хозяин не решит, кого из них выпустить на пастбище, а кого прирезать».[35] Повстанцев охватило смятение. Никто не понимал, что происходит. При них были хартии с королевскими печатями и дарованные королем знамена. Но где же Тайлер? И зачем здесь все эти воины? Ответ им вскоре предстояло узнать.

Два дружески настроенных по отношению к повстанцам ольдермена Сибли и Хорн наблюдали за ходом встречи в Смитфилде с городской стены. Будучи людьми более искушенными в коварстве дворцовых интриг, чем простые крестьяне, они заподозрили неладное и подняли тревогу, призывая лондонцев закрыть все ворота. Но, увы, слишком поздно. Вооруженные отряды знати уже вышли из города.

Отправив воинов к монастырю св. Иоанна, Уолворт со своими людьми поскакал в Смитфилд за телом Тайлера. Место, где он был предательски убит, оказалось пустым, но кровавый след и примятая трава привели их к больнице св. Варфоломея, где они и нашли Тайлера. Объясняется это тем, что несколько соратников Тайлера, отделившись от других повстанцев, нашли его истекавшим кровью, принесли сюда и уложили на кровать настоятеля. Но приспешники Уолворта, ворвавшись в больницу, вытащили еще живого Тайлера на улицу и отрубили ему голову, которую торжествующий мэр тут же водрузил на конец своего копья.

Плотные ряды пеших и конных воинов полностью блокировали повстанцев. Наемникам Ноллиса не терпелось поскорее начать резню, и старому графу Солсбери с трудом удавалось удерживать их порыв. Ведь даже загнанные в безвыходное положение вооруженные повстанцы еще были грозной силой, и атака, особенно если она окажется неудачной, могла только прибавить им решимости сражаться до конца.

Тем временем спустилась ночь, и в тусклом мерцании множества факелов перед повстанцами появился их заклятый враг Уолворт, на копье которого была насажена окровавленная голова их любимого вождя. Это страшное зрелище окончательно лишило повстанцев присутствия духа. Большинство их с плачем и стенаниями бросились на колени посреди вытоптанных колосьев пшеницы. Вперед выехал граф Солсбери и объявил, что, поскольку все желания повстанцев удовлетворены, они должны с миром последовать за рыцарями, которые отведут их от Лондона, а затем спокойно разойтись по своим деревням и манорам. И повстанцы пошли между сомкнутыми рядами вооруженных воинов, прижимая к груди королевские хартии и размахивая дарованными королем знаменами.

Избавившись от основной массы вооруженных крестьян, воины Уолворта, которого за оказанные услуги король уже посвятил в рыцари, вместе с наемниками Ноллиса приступили к «чистке» Лондона. В городе воцарился террор. Опасности лишиться жизни подвергался любой, хоть чем-либо похожий на крестьянина. В Чипсайде была сооружена импровизированная плаха, и скоро камни его мостовых покраснели от крови. Всю ночь туда доставляли всех подозреваемых в участии в восстании и без какого-либо намека на суд или законное разбирательство обезглавливали. Там же были казнены и некоторые из захваченных в городе лидеров восстания — Джэк Строу, Джон Керби, Аллан Тредор и другие. (Если бы они вместе со всеми присутствовали на смитфилдской встрече, исход ее мог бы быть совсем иным.) Утром, Хотя и с некоторым запозданием, городские глашатаи объявили, что всем, постоянно не проживающим в Лондоне по меньшей мере один год, предписывается под страхом смерти покинуть город в течение 12 часов.

Итак, Лондон снова возвращен королю. Его совет, не медля ни часа, рассылает гонцов во все близлежащие графства к баронам и землевладельцам, прятавшимся со своей челядью в лесах, и уже через несколько дней в Блэкхите собирается целая армия вооруженных воинов[36]. Там и был разработан детальный план «охоты» на рассеявшиеся отряды крестьян.

Сам король Ричард во главе крупного отряда выехал на усмирение Эссекса и 22 июня стал лагерем у Уолтхэма, где его уже ожидали делегаты многочисленной группы повстанцев, находившейся в Биллеркее. По правилам войн тех лет, этим людям, бывшим герольдами, посланцами, нельзя было ни чинить препятствий, ни приносить вред; они лишь передавали сообщение и должны были беспрепятственно уйти с ответом. Поэтому делегаты смело предстали перед юным королем, предъявили ему хартии с его собственными печатями и потребовали подтвердить их делами, поскольку теперь его королевской волей они являлись людьми свободными и равными любому господину.

Подготовленный членами совета (они повсюду сопровождали короля) ответ, который король лично объявил делегатам, гласил:

«Ничтожные люди, отверженные и морем и землей, вы, мнящие себя равными господам, недостойны жить… Поскольку вы явились сюда посланцами, оставайтесь в живых, дабы передать наш ответ своим сообщникам… Отныне ваша рабская зависимость будет несравненно более суровой. Ибо до тех пор, пока мы живы и божьей милостью правим этой землей, мы не пожалеем ума, сил и здоровья на то, чтобы ужас вашего рабского положения стал примером для потомков»[37].

Услышав ответ, повстанцы задумались, что же теперь делать: рассеяться и каждому по отдельности заботиться о собственной безопасности (что было вполне возможно) или вместе драться за вновь обретенную свободу и умереть непокоренными людьми. Они решили дать бой, послали за подкреплением в близлежащие деревни, выбрали позицию в лесу и укрепили ее, как могли. 28 июня королевское войско приступило к штурму, пешим и конным строем давя слабую оборону повстанцев. После долгого и ожесточенного сопротивления плохо вооруженные и, разумеется, не имевшие лат крестьяне были вынуждены оставить позиции. Потеряв в бою 500 своих товарищей, они организованно отступили в гущу леса. Не зная, что отряд Джона Врэйва уже разгромлен, они направились на соединение с ним в Сэдбери, дали там свой последний бой, но были наголову разбиты, рассеяны и захвачены в плен. Впереди их ждала страшная казнь на рыночной площади.

Вскоре вся Южная Англия покрылась виселицами и плахами. Верховный судья лорд Трессильян выносил так много смертных приговоров, что виселиц просто не хватало, и нередко на одной перекладине висело девять или десять человек. Террор и ужас свирепствовали целое лето. То тут, то там отдельные крестьянские формирования еще продолжали вооруженную борьбу, заявляя, что действуют от имени и по велению короля, и подтверждая это королевскими хартиями. Поэтому Ричард издал официальный указ, отменяющий все его хартии и лишающий их какой-либо юридической силы. «Рабами вы всегда были, рабами навсегда и останетесь», — говорилось в указе. Резня продолжалась. Руководителей восстания обычно вешали не до полного удушения, потрошили и четвертовали; остальных просто вешали или обезглавливали.

Гриндкобба заманили в западню и схватили в Сент-Олбансе. Для судебного разбирательства его дела была назначена комиссия из избранных жителей города, которым было приказано узнать у него имена всех горожан, принимавших активное участие в восстании. Однако они «не смогли никому предъявить обвинение… ибо все являлись верными подданными короля; иных среди них не было».

Лично председательствовавший в суде Трессильян предложил Гриндкоббу свободу и жизнь, если тот уговорит своих сообщников вернуть хартии и прочие бумаги аббатству. Но он отказался и вместе с 15 другими руководителями повстанцев был предан традиционной мучительной казни «за измену».

Гриндкобб встретил смерть мужественно и благородно. Уже с петлей на шее он обратился к собравшейся толпе с такими словами:

«Друзья! Вы, после стольких лет гнета и бесправия увидевшие крохотный лучик свободы, будьте тверды, и пусть моя смерть вас не устрашит. Умирая за дело свободы, я счастлив, что ухожу из жизни, как мученик».[38]

Джон Болл попал в плен в Ковентри (чем, по всей видимости, и объясняется его отсутствие на встрече в Смитфилде) и был перевезен в Сент-Олбанс, чтобы предстать перед судом Трессильяна. Он ничего не отрицал, соглашаясь со всеми обвинениями без жалоб или сожалений, и был горд тем, что может открыто свидетельствовать в пользу своих убеждений и отдать за них жизнь. Его, конечно, приговорили к немедленной смерти, однако лондонский епископ отсрочил казнь на два дня в надежде, что сумеет уговорить его раскаяться в измене и тем самым спасти душу. Ожидания эти оказались напрасными, и 15 июля Джон Болл был повешен не до полного удушения, выпотрошен и четвертован; части его тела были прибиты гвоздями в «четырех углах Англии».

В Восточной Англии подавлением восстания руководил нориджский епископ Генри Спенсер. Надев под сутану латы и вооружившись огромным двуручным мечом, он лично повел своих закованных в броню всадников на окончательный разгром отряда Джона Листера у Норт-Уолшема, близ Нориджа. Говорят, они убивали поверженных крестьян, как безумные, никого не жалея и не щадя; сам же епископ с пеной у рта разил и крушил своим страшным мечом, «подобно дикому медведю». Плененному Листеру сохранили жизнь только для того, чтобы судить и предать публичной казни. После суда Генри Спенсер снова, как священник, принял у Листера исповедь и дал ему отпущение грехов. Части тела Листера были прибиты гвоздями к воротам городов Харидж, Ярмут и Линн, а также к дому, служившему его штаб-квартирой в Норидже.

После чудовищных жестокостей начального периода подавления восстания, подобных которым не было ни раньше, ни позже за всю историю Англии, страна вновь вернулась к видимости законности, и теперь приговоры подозреваемым в участии в восстании выносились только после судебного разбирательства. Большинству пойманных повстанцев было предложено вернуть королевские хартии и купить жизнь ценой предательства своих товарищей. Однако, насколько нам известно, всего лишь один из них избрал этот путь — священник Джон Врэйв из Сэдбери. Но и ему предательство не принесло особых выгод; его повесили спустя год.

Несмотря на кровавые репрессии, еще многие и многие месяцы в различных частях страны вспыхивали новые волнения: вооруженные крестьяне собирались в лесах, совершали дерзкие налеты на небольшие отряды знати и яростно сопротивлялись, когда их загоняли в безвыходное положение. Сейчас трудно точно определить количество простого люда, погибшего на поле брани или лишенного жизни на виселице и плахе. По данным историка Дж. Р. Грина, их число доходило до 7 тыс.[39] (при этом необходимо учитывать тот факт, что население страны в то время составляло всего около 2,5 миллиона человек).

Следует отметить, что заметное влияние на ограничение репрессий после разгрома восстания оказал фактор нехватки рабочих рук. В ноябре король созвал парламент, который объявил полную амнистию всем, кроме 287 известных повстанцев, все еще находившихся на свободе, и жителей ряда городов, в свое время официально заявивших о солидарности с восставшими.

10. Размышления о восстании

Итак, крестьянское восстание было подавлено, и Англия снова вернулась к старым порядкам под властью короля Ричарда П. Оставшиеся в живых отправились по домам, чтобы оплакивать погибших, трудиться, платить старые долги и исполнять волю своих господ. Казалось, мало что изменилось: несколько недель отчаянной борьбы, возвышенная мечта о стране свободных людей, живущих в братстве и не разделенных классовыми, кастовыми или иными различиями, смерть многих благородных людей — а в результате все осталось по-прежнему.

И тем не менее крестьяне одержали важную победу, ибо будущее принадлежало им, а не королю и его совету. В действие вступали силы, намного большие, чем у короля Ричарда, — законы экономического развития. На смену крепостному рабству и феодализму уверенной поступью шла система капиталистических отношений, при которой потомки средневековых крестьян стали неимущими наемными работниками. У истории свои темпы развития. По словам Джека Линдсея, Оливеру Кромвелю спустя 260 лет было суждено завершить то, что начал Уот Тайлер — ликвидировать последние остатки феодального государства.

Стремление народа к свободе не смогли убить никакие репрессии. Напротив, оно все больше крепло и развивалось, изменяясь по мере того, как изменялись условия жизни, в конечном счете став краеугольным камнем национальной политической структуры. У борющегося за свое освобождение крепостного понятие свободы было одним, у свободного фермера-арендатора XVII в. — другим, у неимущего работника периода промышленной революции — третьим, в то время как у мыслящего пролетария нашего времени оно уже включает в себя принципиально новую концепцию экономической свободы, которой можно добиться только общим владением и контролем над производством, а также совместным распределением получаемого богатства и общественных благ. А это в свою очередь означает завоевание ряда основополагающих человеческих прав, например таких, как право на труд.

Если вы, читатель, войдете в Вестминстерское аббатство через западную дверь, то на одной из колонн с правой стороны вы увидите большой портрет в массивной позолоченной раме (первая из известных картин, посвященных сценам из жизни английских монархов), на котором в натуральную величину изображен Ричард II, сидящий с короной на голове и облаченный в парадные королевские одежды. Он еще юноша, лицо его отражает всю прелесть и чистоту молодости, в нем явно проглядывают черты мягкости и даже слабости. Сомневаться в правдивости этого портрета у нас нет оснований. Пройдите немного дальше в святилище, и там на его гробнице вы увидите изображение короля в бронзе. Ричард умер в возрасте 33 лет, и на этом изображении мы видим одутловатое, отекшее лицо преждевременно состарившегося человека, так и не ставшего одним из великих королей Англии, так и не сумевшего сохранить твердости и самообладания, которые он в свое время проявил в Смитфилде. Слабохарактерный, тщеславный, себялюбивый и деспотичный, он постоянно враждовал с окружающей его знатью и парламентом, тратил безумные деньги на личные прихоти, правил страной через фаворитов и в итоге был низложен своим кузеном, сыном Джона Гентского, Генрихом Болингброком, ставшим королем Генрихом IV, а затем заключен в замок Понтефракт, где его либо умертвили, либо он сам уморил себя голодом. Именно эти последние годы его жизни описаны в известной трагедии Шекспира «Король Ричард Второй».

В Лондоне имеется немало памятников, увековечивающих монархов, воинов, государственных деятелей и войны; есть там и настенные пластинки, повествующие о том или ином историческом событии. Однако до сих пор в столице нет ничего, что напоминало бы о крестьянском восстании 1381 г., хотя оно заслуживает этой чести уже потому, что в нем погибло около семи тыс. англичан. Никаких следов этих великих событий не найти ни в Майл-Энде, ни в Роттерхите, ни в Чипсайде. Правда, в Фишмонгерс-Холл члены гильдии не без гордости покажут вам кинжал, которым Уолворт заколол Уота Тайлера. В Смитфилде, где в более поздние годы по меньшей мере 227 человек приняли мучительную смерть за свои религиозные убеждения, есть две мемориальные доски, посвященные этому знаменательному событию: одну в память о трех своих мучениках поставила небольшая протестантская секта, на другой изображена казнь Уильяма Уоллеса. Еще два столетия тому назад Томас Пейн[40] писал: «Если бароны заслужили памятник в Раннимиде[41], то Уот Тайлер, безусловно, заслужил памятник в Смитфилде».

Глава II

УИКЛИФ, ЛОЛЛАРДЫ И ДРУГИЕ

В английской истории крестьянское восстание Уота Тайлера было не изолированным явлением, а одним из звеньев логически взаимосвязанной цепи из множества вспышек народного возмущения — восстаний, бунтов, актов неповиновения и других форм протеста, вырвавших у правителей страны ряд последовательных реформ, которые в конечном итоге привели к образованию современного общества. И хотя, взятые в отдельности, эти протесты, как правило, не добивались поставленных целей, каждый из них вносил свою лепту, какой бы малой она ни была, в создание таких социальных условий, при которых государство считало для себя более безопасным пойти по пути уступок и введения тех или иных реформ.

Первый из вошедших в историю Англии борцов за права простого люда, Уильям Фитц-Осберт, происходил из благородной семьи; он жил при короле Ричарде I и был более известен под именем Уильям Длинная Борода; в те времена многие люди саксонского происхождения отращивали бороды, как бы символизируя свое неприятие чисто выбритых нормандских завоевателей. «Страстный поборник справедливости и правосудия, — писал о нем летописец Роджер де Ховенден, — он стал опорой и защитником бедняков».

В 1194 г., столкнувшись с необходимостью в короткий срок собрать огромную сумму для выкупа английского короля Ричарда I, плененного герцогом Австрийским[42], правительство обложило дополнительным налогом все население и прежде всего богатейший город страны — Лондон. На собрании свободных граждан у церкви св. Павла Уильям Длинная Борода публично осудил новые поборы, назвав их грабительскими и обвинив богатых купцов и ольдерменов в том, что они перекладывают свою долю на плечи трудового народа.

Юстициарий[43], коим в то время являлся не кто иной, как архиепископ Кентерберийский Хьюберт Уолтер, приказал арестовать Фитц-Осберта и послал для этого вооруженный отряд. Последовала ожесточенная схватка, в которой один из солдат был убит. Длинная Борода вместе с девятью сторонниками сумел скрыться в церкви Сент-Мери-ле-Боу, получив тем самым право на убежище. Однако архиепископ не посчитался с вековой традицией и приказал поджечь церковь. Задыхающиеся от дыма Длинная Борода и его товарищи выскочили на улицу и после недолгого сопротивления были схвачены. Несмотря на тяжелое ранение, полученное Уильямом во время схватки, его привязали к конскому хвосту и протащили по каменной мостовой до Тауэра, а оттуда — после вынесения смертного приговора — в Смитфилд, где вместе с другими осужденными заковали в кандалы и повесили в присутствии множества людей. Рассказывают, что позже лондонцы унесли цепи, части виселицы и даже верхний слой земли, на которой стоял Уильям Длинная Борода, в качестве святых реликвий. Простой люд ходил на это место молиться; из уст в уста передавались сказания о происходивших там «чудесах».

Такова была участь некоторых из первых англичан, отдавших жизнь в 1196 г. во имя справедливости и простого народа. Как писал в следующем веке историк Мэтью Пэрис, «Уильям Длинная Борода погиб за правое дело защиты бедняков. Если борцов за это дело можно считать мучениками, то по справедливости никто не заслужил этой чести больше его»[44].

Многочисленные акты неповиновения и народного протеста, без сомнения, постоянно происходили по всей стране, но они никем не регистрировались и, как правило, не выходили за пределы той или иной местности. В Англии никогда не было недостатка в «безвестном деревенском герое, бесстрашно восставшем против гнета местного тирана»[45].

Память отдельного человека недолговечна; память народа живет века. Наглядным примером тому являются бесчисленные баллады, песни и повествования о Робин Гуде, дошедшие до нас в приукрашенных, изобилующих красочными домыслами и вымышленными деталями сказаниях поколений неграмотных крестьян, ремесленников и мастеровых. В них этот герой предстает перед нами как мужественный предводитель отверженных, которые, укрывшись в Шервудском лесу и ведя нечто вроде партизанской войны против церкви и государства, «грабили богатых, отдавая все бедным и никогда не ущемляя праведных», помогали трудовому народу и грудью вставали на защиту обездоленных и угнетенных. При этом небезынтересно отметить, что изображаются они не как аскетичные, беззаветно преданные своему делу революционеры[46], а скорее как веселые, полные здорового юмора и задора приятели. И хотя факт реального существования Робин Гуда и его «веселой дружины» остается предметом исторических дебатов, дух английского средневековья в рассказах о них отражается довольно-таки точно.

Утверждение К. Маркса, что «критика религии — предпосылка всякой другой критики»[47] особенно верно в отношении средних веков, когда католическая церковь являлась не только крупнейшим в стране землевладельцем, работодателем и властелином душ, но также и отделением всесильной мировой организации — папства, не признававшим над собой никакого контроля со стороны государства, не боявшимся по этому поводу вступать в конфликт со светскими властями и ежегодно вывозившим в свой римский центр огромные суммы государственных денег. Поскольку в незыблемости «богом данного» социального устройства, равно как и понятия «священности власть предержащих», была в первую очередь заинтересована сама церковь, любые реформы или свободы должны были вольно или невольно исходить прежде всего из ниспровержения определенных догматов веры: сначала со стороны просвещенных теологов и философов, а затем — радикально настроенных мирян, которые несли новые учения в народ. Таким образом, в силу объективных условий прогрессивная мысль того времени оказалась тесно связанной с антирелигиозной борьбой.

Одним из наиболее известных критиков церкви в Англии периода средневековья был священник Джон Уиклиф (1320–1384). Просвещенный богослов, занимавший почетный пост мастера оксфордского Белиол-Колледж[48], в своих лекциях, статьях и проповедях страстно выступал против некоторых аспектов церковного бытия, обвиняя церковь в отходе от простой духовности, предписываемой Священным Писанием, и отрицая ее право стремиться как к тленным земным богатствам, так и к политической власти. Он соглашался с божественным происхождением светской власти, но при этом утверждал, что когда власть имущие впадают в земной грех, они теряют «божью милость» и лишаются священности своей власти.

По убеждению Уиклифа, богатства монастырей следовало использовать для облегчения бедственного положения нуждающихся; духовенство же должно жить на средства, получаемые от десятины и добровольных приношений. Он также настаивал на том, что декреты папы имеют силу только тогда, когда они находятся в соответствии со Священным Писанием, чтение которого должно стать доступным каждому гражданину страны: в те времена Библия издавалась на латинском языке, поэтому чтение ее в оригинале было ограничено узким кругом высшего духовенства, которое по собственному усмотрению «интерпретировало» отдельные положения «божьего слова». Кстати, когда в конечном итоге Библия была переведена на английский язык и стала доступной всему английскому народу, радикалы немедленно и весьма успешно использовали ее в качестве модного идеологического оружия.

Уиклифу также принадлежит идея «предопределенности свыше», впоследствии сыгравшая немаловажную роль в определении степени прав и власти личности в обществе. В соответствии с ней, каждому человеку бог еще до рождения уготовил либо спасение, либо вечное проклятие, причем во время земной жизни знать свою будущую судьбу не дано никому, даже самому папе. Следовательно, можно ли говорить о священной власти, например того же папы, если он сам не знает, не осудил ли его господь на вечное проклятие?

Столь дерзкие теологические рассуждения Уиклифа со временем привели его к не менее дерзким выводам в отношении существующего социального устройства, — выводам, в которых уже проглядывают зачатки раннего коммунистического мышления в Англии.[49]

Так, в 1374 г. в своих комментариях к «Civili Domini» он пишет: «Прежде всего общим должно быть все благо божие, и каждому надлежит пребывать в милости божией… Но этого не произойдет до тех пор, пока все у людей не станет общим: следовательно, общим должно быть все».

Являя собой классический тип ученого-богослова, пишущего теологические труды на латинском языке для других богословов и всю свою жизнь придерживавшегося консервативных политических воззрений, Уиклиф, однако, в немалой степени способствовал пробуждению человеческого разума, подталкивая его к непрерывному поиску новых, более совершенных форм государственного и общественного устройства.

Церковь, конечно, не оставила без внимания эту сторону его деятельности, сначала объявив его учение ересью, а затем, после того как он выступил с публичным отрицанием транссубстантивации (т. е. «реального присутствия» Христа во время мессы), изгнав из Оксфорда. Впрочем, тогда влиятельные друзья Уиклифа среди правящей элиты спасли его от страшного наказания за ересь, и в конечном итоге он мирно скончался в собственной постели. Однако церковь отнюдь не забыла и не простила Уиклифа, жестоко отомстив ему, правда, уже много лет спустя: в 1428 г. его могила была осквернена, а останки выкопаны, сожжены и брошены в реку Свифт.

Оказали ли воззрения Уиклифа непосредственное воздействие на вождей восстания Уота Тайлера или нет, осталось неизвестным, но в Лету они не канули: после его смерти на их основе сформировалось широкое народное движение, оставившее след в истории как «движение лоллардов»[50].

Первоначально лолларды возникли как разрозненная кучка «бедных священников», но по мере того, как они распространяли доктрины Уиклифа на социальные аспекты бытия, к ним присоединялось множество мирян, занимавшихся проповедничеством, не будучи посвященными служителями, т. е. фактически бросая открытый вызов законам церкви. Они бродили по всей стране, находя приют у сочувствующих, старались являть пример истинно христианской жизни и проповедовали свои убеждения на деревенских лужайках, ярмарках и базарах. Лолларды учили, что единственной основой всех моральных законов является Священное Писание и что, следуя ему, любой человек может прийти к истине без помощи церковных служителей. Подобные взгляды серьезно подрывали понятие об образе церкви как о единственно возможном посреднике между богом и человеком и играли важную роль в борьбе за свободу личности. Кроме того, находясь в условиях постоянных преследований и гонений, лолларды тайно проделали колоссальную работу по переводу Библии с латинского на английский; все распространявшиеся экземпляры были, конечно, переписаны от руки и безжалостно уничтожались, как только попадались на глаза церковным или светским властям.

В 1395 г., собравшись на очередную сессию, члены английского парламента обнаружили воззвание лоллардов… на дверях Вестминстер-Холла[51], и это послужило как бы сигналом к еще большему ужесточению репрессий против лоллардов — их выслеживали, арестовывали и предавали церковному суду по обвинению в ереси и незаконном проповедовании. Многих из них вынудили к публичному отречению от своих заблуждений, осудили на длительные сроки тюремного заключения, а некоторых, например священников Уилла Соутри и Уилла Уайта, портного Джона Брэдли и кожевника Джона Клейдона, заживо сожгли на костре. Однако идеи лоллардов продолжали распространяться, встречая сочувствие и поддержку не только в народной массе, но и среди представителей высших сословий.

Одним из таких представителей был хертфордширский землевладелец, храбрый воин и личный друг короля Генриха V[52] сэр Джона Олдкастл. В 1414 г. у него обнаружили трактаты лоллардов и обвинили в потворстве еретикам.

Последовавшее затем церковное расследование признало его виновным в ереси, но дало возможность спастись путем публичного отречения от своих заблуждений. Сэр Олдкастл гордо отказался, был заключен в лондонский Тауэр, с помощью друзей бежал и, скрываясь у единомышленников, разработал план вооруженной авантюры, заключавшейся в том, что он организует похищение королевской семьи и захват Лондона лоллардами, после чего будут прекращены все гонения, осуществлена реформа церкви, а ее богатства экспроприированы для блага всего общества. По всей стране сторонникам движения были разосланы послания, и вскоре к Лондону подошли огромные толпы людей, состоявшие в основном из ремесленников, мастеровых и крестьян. Ткачи — пожалуй, наиболее радикальная часть населения — собрались на пустыре близ церкви св. Джайлса[53], где они должны были соединиться с лондонскими единомышленниками. Однако планы восставших стали известны королю и тот нанес удар первым: он приказал запереть городские ворота и изолировать всех подозрительных жителей. Затем отряд вооруженных воинов стремительно атаковал толпу на пустыре. Последовала короткая, но яростная битва, в которой облаченные в броню доспехов королевские всадники не понесли практически никаких потерь, в то время как повстанцы, потеряв много человек ранеными и убитыми, были рассеяны и отогнаны от столицы. Вместе с ними бежал и сэр Джон Олдкастл.

69 из 80 захваченных в плен лоллардов, среди которых имелось немало рыцарей и мелких землевладельцев, были приговорены к смертной казни. 13 января 1414 г. 38 осужденных привязали к повозке для смертников и протащили от Ньюгейта до пустыря св. Джайлса и там повесили на одной виселице. В провинциях некоторое время еще вспыхивали местные бунты, но они были без труда подавлены. Олдкастла объявили вне закона, однако, несмотря на большую награду, обещанную за его поимку, он оставался на свободе еще целых три года.

После подавления восстания принадлежность к лоллардам стала считаться тяжким преступлением, за которое поплатилось жизнью еще немало людей. В конце концов был выслежен и после короткой схватки пойман тяжело раненный Олдкастл; его также повесили на пустыре св. Джайлса, а затем, разложив под виселицей костер, сожгли тело.

Потеряв практически всех своих лидеров, движение лоллардов не угасло полностью, но, ограничиваясь теперь относительно узким кругом кузнецов, плотников и ткачей, оно перестало быть угрозой для церкви и впоследствии, когда государство стало само заинтересовано в принятии ряда новых религиозных постулатов, слилось с общенациональным движением за протестантскую Реформацию[54].

Глава III

ДЖЕК КЭД И КЕНТСКОЕ ВОССТАНИЕ

В годы, последовавшие за восстанием Уота Тайлера, система крепостничества постепенно вымирала: к середине XV столетия в подавляющем большинстве южных графств Англии земельная рента выплачивалась уже деньгами, а не натурой или повинностями, хотя все еще сохранялся традиционный способ землепользования, когда участки общинной земли использовались помещиками для выпаса собственного крупного рогатого скота, лошадей, свиней и прочей домашней живности.

И все-таки в целом государство продолжало жить по законам феодализма. Каждый человек оставался «вассалом» своего господина, целиком и полностью завися от его воли. В деревнях взаимоотношения жителей и порядок сельскохозяйственных работ по-прежнему регламентировались «установившейся традицией», при которой решения принимались на общих собраниях и каждый человек имел четко определенные права и обязанности. Привилегии вольных городов наряду с ограничениями на торговлю и право передвижения, как и раньше, заметно тормозили развитие коммерческих отношений, что, впрочем, не мешало росту богатства и влияния ранее незначительного купеческого сословия, в распоряжении которого скопились огромные суммы денег. Но поскольку купцы были частью простого люда, им нередко приходилось вступать в конфликт со знатью, следовательно, улучшить свой собственный социальный статус они могли, только добиваясь больших прав и свобод для всего народа в целом.

В 1429 г. на престол Англии взошел восьмилетний Генрих VI, впоследствии выросший в человека исключительной набожности и поразительной недальновидности. В яростной борьбе за власть трон окружили именитые бароны — безграничные владыки в своих обширных феодах. Дом Йорков заявил о своем праве на корону, что привело к обострению вражды с домом Ланкастеров. В 1455 г. между ними началась серия кровавых стычек, продлившихся ни много ни мало 20 лет и получивших романтическое название «война Алой и Белой роз». Этот затянувшийся вооруженный конфликт — причем, пока он длился, многие из баронов сменили хозяев по меньшей мере один раз — сослужил добрую службу английскому народу хотя бы тем, что истощил знать и физически и материально, дав возможность следующему королю, Генриху VII, создать сильное централизованное государство, которому уже не угрожали могущественные претенденты на трон и которое опиралось на новую аристократию в лице капиталистических землевладельцев, разбогатевших купцов и зарождавшегося сословия финансовых дельцов.

В обстановке непрерывных дворцовых интриг и беззастенчивого грабежа трудового народа Кентское восстание 1450 г. явилось как бы естественной прелюдией к войне баронов. Будучи одним из наиболее развитых и процветающих графств страны, Кент, пожалуй, больше всех страдал как от бездарности государственного управления, так и от неспособности безвольного короля защитить прибрежные города от частых и опустошительных набегов французов. Во главе восстания стал некий Джек Кэд, о прошлом которого известно только то, что он был воином. По его собственным утверждениям, происходил он из знатной семьи Мортимеров, каковым именем и подписывался, когда в том возникала необходимость; единомышленники же называли его Джоном Всеисправителем или Кентским Полководцем. Хотя о Кэде нередко отзывались как об отчаянном головорезе, он, судя по всему, был довольно образованным для того времени человеком. Ведь, очевидно, недаром лорд Сэквилл позднее сказал о нем: «Каково бы ни было происхождение Кэда, его познания дают ему полное право называться джентльменом». Не исключено, что именно претензии Кэда на знатное происхождение помогли ему завоевать поддержку многих местных рыцарей и мелкопоместных дворян, в руках которых находилось фактическое управление графством и реальная власть над народом. Так, когда оставшиеся неизвестными инициаторы восстания решились на открытый протест, мужское население по меньшей мере семи деревень получило от законных властей официальный приказ присоединиться к вооруженной толпе, численность которой, по различным оценкам, колебалась от 20 до 45 тыс. человек, и двинуться на Лондон с целью изложить свои претензии королю и потребовать принятия мер по улучшению положения народа.

31 мая, прибыв в Блэкхит, повстанцы немедленно приступили к укреплению своего лагеря, окружая его глубокими рвами и возводя временные оборонительные сооружения. Все это свидетельствует о том, что они были не просто вооруженной толпой, а скорее дисциплинированным войском, действовавшим по заранее разработанному плану; как видно из сохранившихся источников, они не испытывали недостатка в деньгах, поскольку платили за все необходимое сполна.

Армия Кэда провела в блэкхитском лагере семь дней. Точные причины столь долгого бездействия остались неизвестны — возможно, по поводу предстоящей кампании возникли внутренние разногласия; возможно, требовалось время для подготовки и тренировки воинов; а возможно, Кэд просто ожидал известий от своих лондонских сторонников, — но в любом случае фактор внезапности был утерян. Кроме того, король успел стянуть к столице войска и уже после этого отправил к повстанцам делегацию под началом лорда Джона Стаффорда с целью выяснить, в чем, собственно говоря, состоят их конкретные претензии. Прибыв в лагерь, где им вручили «Перечень жалоб и требований народа Кента», парламентеры, к своему глубочайшему удивлению, увидели не скопище взбунтовавшейся черни, как они того ожидали, а дисциплинированную армию, управляемую «способными и благовоспитанными командирами».

Суть «жалоб» (всего их было 15) сводилась к следующему: короля окружают продажные фавориты, которые без зазрения совести грабят государственную казну, покрывая свое воровство за счет непомерных налогов на народ; добиться чего-либо можно только при помощи взяток и обмана; приближенные короля не оплачивают долгов, сделанных ими во время поездок по стране; честных людей несправедливо обвиняют в измене, чтобы дворцовая «челядь» и иные знатные бароны могли «на законном основании» конфисковывать их собственность и земли; народ стонет от произвола слуг короля, алчущих безгранично увеличивать свои богатства; действующая система налогообложения несправедлива и разорительна для народа.

Как видно из этого документа, восстание отнюдь не преследовало сколь-либо революционных целей, а скорее стремилось к достижению некоторых ограниченных изменений в существующем порядке вещей. Например, в «Перечне» также высказывалось пожелание, чтобы страной по-прежнему правил король, но… с помощью «лояльных лордов», а закон о труде был упразднен либо, хотя бы частично, изменен.

Ответ короля, полученный Кэдом через два дня, был предельно краток и прост: в нем без каких-либо объяснений народу приказывалось немедленно разойтись по домам. Повстанцы, конечно, не тронулись с места, и тогда король, узнав о невыполнении его повеления, двинул свои войска на Блэкхит, но по прибытии нашел там опустевший лагерь, так как армия Кэда в организованном порядке отступила в Кент. Полагая, что бунтовщики уже сломлены, король отправил в погоню за ними сравнительно небольшой отряд под командованием сэра Хэмфри Стаффорда. Королевские воины догнали войско Кэда у Солсфидса как раз в том месте, где дорога резко сужалась и петляла между лесистыми холмами — идеальное место для засады. Но как только они втянулись в это «бутылочное горлышко», на них неожиданно набросились повстанцы. Сэр Стаффорд, его брат и множество воинов были убиты, а остальные либо бежали, либо перешли на сторону Кэда.

Известие о разгроме отряда Стаффорда вызвало среди придворной знати настоящую панику: король с оставшимся войском отошел к Кенилуорту, а бароны поспешили укрыться в своих неприступных замках. Мэр Лондона буквально умолял короля оставить хотя бы часть воинов для защиты столицы, однако его просьба была оставлена без внимания. Вдохновленный убедительной победой, Кэд снова вернулся в Блэкхит. К этому времени в ряде провинций страны появились новые очаги неповиновения, откуда к повстанцам толпами прибывали вооруженные добровольцы. В Уилтшире восставший народ вытащил из церкви и убил прославившегося своей жестокостью епископа Солсберийского. Эссекцы снарядили и отправили на помощь Кэду целый отряд вооруженных воинов.

В сложившейся ситуации наиболее логичным шагом Кэда, казалось, было бы немедленно занять оставленный без защиты город, но он снова колебался. Тем временем лондонские ольдермены лихорадочно решали, как им поступить — в их распоряжении находились только отряды милиции и гарнизон Тауэра, кстати, формально не подчинявшийся городским властям, а на помощь горожан рассчитывать не приходилось, поскольку многие из них явно симпатизировали повстанцам. К тому же против защиты столицы возражали и «торговые князья», боявшиеся, что насильственное вторжение в город причинит им огромные убытки и разрушения. Учитывая все это, в конечном итоге было принято решение открыть городские ворота, и Кэд ввел свою армию в Лондон под приветственные возгласы собравшихся на улицах горожан. Пройдя через подъемный мост, он приказал обрубить цепи, чтобы в случае изменения ситуации никто не смог отрезать ему путь к отступлению.

В столицу Кэд въехал, «как вельможный господин», облаченный в великолепные рыцарские доспехи, снятые с убитого сэра Хэмфри Стаффорда. Он заверил жителей города, что явился сюда как смиренный проситель короля и что их собственности абсолютно ничто не угрожает. Затем, посовещавшись с мэром относительно проблем снабжения армии и обеспечения порядка в городе, Кэд развернул свой штаб в «Уайт-Харт» — одном из крупнейших пригородных постоялых дворов на дороге Боро-Хай-стрит, позволявшей контролировать главные подходы к городу и Лондонскому мосту. На следующий день жители Лондона и Саутуорка, как обычно, приступили к мирному труду.

Почти все из вызывавших особую ненависть народа придворных вельмож или управителей бежали вместе с королем, однако кое-кому — кентскому шерифу Кроумеру, баснословно богатому купцу Малпасу, сэру Джеймсу Фиеннесу и его брату лорду-казначею Англии Сэй-энд-Селу — по каким-то причинам сделать этого не удалось: они остались в Лондоне, и повстанцы горели желанием им отомстить. Не найдя самого Малпаса, они разграбили его роскошный особняк; Кроумер был схвачен, судим и обезглавлен; лорда Сэй-энд-Села, скрывавшегося в Тауэре, выдал комендант крепости лорд Скейлс в обмен на обещание Кэда не пытаться брать ее приступом. Сэй-энд-Села доставили в Гилд-Холл на суд мировых судей, однако он категорически отказался признать их разбирательство законным, настаивая на своем праве быть судимым только судом пэров. Этот юридический спор продолжался бы еще долго, и неизвестно, чем бы он закончился, но собравшаяся на улице толпа потеряла терпение, ворвалась в здание, оттащила лорда-казначея в Смитфилд и обезглавила.

Весь последующий день, воскресенье, армия Кэда спокойно провела в Саутуорке. Вряд ли приходится сомневаться в том, что столь частые периоды бездействия и колебаний, во-первых, отражали отсутствие четкой стратегии, а во-вторых, наносили серьезный вред успешному развитию восстания. Конкретные планы, рассуждения и возможные разногласия между его вождями остались для нас неизвестными.

Враги же тем временем отнюдь не сидели сложа руки. Заручившись согласием коменданта крепости лорда Скейлса, под командованием которого находился сильный гарнизон, богатые купцы и ольдермены тайно переправили в крепость роту лучников, недавно вернувшихся из Франции и еще не успевших покинуть Лондон, другие разрозненные группы королевских солдат и свою вооруженную челядь. Прежде всего они хотели уничтожить заставы повстанцев у Лондонского моста, тем самым прочно заперев Кэда в Саутуорке.

Атака началась в тот же день, воскресенье, с наступлением сумерек. Немногочисленный заслон на северной стороне моста был скоро подавлен, но шум и крики подняли тревогу на другом его конце, откуда на помощь повстанцам немедленно был отправлен сильный отряд. Завязалась кровавая сеча: уже стемнело, и воины яростно кололи и рубили друг друга в мерцающем свете факелов и тусклых фонарей. Тела убитых и раненых затрудняли передвижение, не давая возможности произвести какой-либо маневр, но ни одна из сторон не желала уступать. Многие, схватившись врукопашную, вместе падали в реку и тут же шли на дно, увлекаемые туда тяжелыми доспехами. Живые спотыкались о мертвых и насмерть затаптывали раненых. Короткая летняя ночь подходила к концу, а городским концом моста по-прежнему владели повстанцы. Более того, им удалось поджечь деревянные строения ниже подъемного моста, и вскоре разгоревшееся пламя перекинулось через «улицу» и опалило задние ряды нападавших. Обитатели горящих домов с воплями выскакивали на забитый телами мост, еще больше усиливая царящие там хаос и неразбериху. Многие погибли от ожогов, но еще больше людей, спасаясь от огня, бросились в реку и утонули.

Именно в это время, стремясь переломить ход сражения, лорд Скейлс решил подвергнуть повстанцев бомбардировке из мортир — это недавно завезенное в Тауэр «чудо военной техники» являло собой чугунную трубу на массивной подставке, из которой выстреливались каменные ядра. Мортиры поражали цель крайне редко, но производили столько грохота и огня, а раскаленные ядра, падая в реку, так устрашающе шипели, что на мосту началась настоящая паника.

Но вот языки пламени подобрались уже к подъемному мостику, вынудив лондонцев прекратить атаку и отступить в город. К тому же противники буквально изнемогали от усталости, так что о скором возобновлении битвы не могло быть и речи. В девять часов утра обе стороны согласились на перемирие. Создалась тупиковая ситуация: лондонцы контролировали один конец моста, повстанцы — другой. А поскольку мост являлся главной артерией столицы, то жизнь в ней как бы временно замерла.

Никаких признаков помощи от короля, чьи интересы лондонцы вольно или невольно защищали, не наблюдалось, поэтому они, слабо веря в возможность отстоять город собственными силами, предложили повстанцам начать переговоры. Кэд и его ближайшее окружение согласились, ибо со своей стороны также не были уверены в том, что смогут добиться решительной военной победы. Король оставался королем, а они, его верные подданные, в глазах закона оставались бунтовщиками, виновными в измене и заслуживающими смертной казни.

Делегацию лондонцев на переговорах, состоявшихся в церкви св. Маргариты, возглавляли архиепископ, кардинал и епископ — многоопытные и искушенные в политических играх церковники. Им снова зачитали и вручили «Перечень жалоб и требований народа Кента» для предоставления королю и парламенту страны. С соблюдением должных церемоний приняв документ и обещав всяческое содействие его исполнению, посланники от города в свою очередь потребовали немедленного разоружения и роспуска повстанческой армии. Кэд возразил, что это станет возможным, только если каждый из его людей получит письменную амнистию, составленную и подписанную в полном соответствии с законом.

Как бы предугадав такой поворот событий, архиепископ тут же вручил Кэду две заранее заготовленные «Хартии прощения» — одну лично для него, другую — для всех его людей. Но на них не было королевской печати, что давало Генриху VI возможность в любой момент опровергнуть их законность. Поэтому Кэд отказался принять эти хартии и еще раз потребовал отдельного документа, санкционированного парламентом и скрепленного королевской печатью, для каждого повстанца. Но ведь это, резонно возразили церковники, займет очень много времени. Ведь по меньшей мере несколько месяцев уйдет только на то, чтобы собрать парламент. К тому же не следует забывать и о том, многозначительно напомнили они, что король Генрих VI уже формирует огромную армию, которая без труда разобьет повстанцев, и тогда с ними будет совсем иной разговор. В конце концов обе стороны согласились на компромисс: Кэд решил принять хартии, а лондонцы — поименные списки повстанцев, чтобы для каждого из них со временем был подготовлен соответствующий документ о прощении. После завершения переговоров Кэд издал приказ о роспуске своей армии, подписав его, как он настаивал, своим «законным» именем — Джон Мортимер.

Уже на следующий день большинство повстанцев отправились по домам, уверенные в том, что добились справедливости и что их требования будут вот-вот удовлетворены. На постоялом дворе «Уайт-Харт» остались лишь вожди восстания и небольшая группа их менее оптимистично настроенных сподвижников, сомневавшихся в искренности полученных заверений. Их опасения оказались не напрасными. Скоро пришло известие, что, по решению властей, прощение, дарованное Джону Мортимеру, не относилось к предводителю бунтовщиков, который являлся не членом этой благородной и уважаемой семьи, а обычным простолюдином по имени Джек Кэд. Было также объявлено, что король дарует прощение только последовавшим за Кэдом дворянам и землевладельцам; о прощении же крестьян и мастеровых не упоминалось вообще. Судя по всему, выполняя роль добровольных посланцев короля, достопочтенные церковники вольно или невольно послужили орудием бесчестного обмана.

Поняв, что вместе со своими соратниками он стал жертвой вероломного коварства знати и короля, Кэд еще некоторое время пробыл в «Уайт-Харте» а затем с небольшим оставшимся отрядом двинулся в Рочестер, где провел весь день, тщетно пытаясь захватить замок Куинсборо. Существует точка зрения, что в свое время Кэд оставил там на хранение повстанческую казну, а хранители отказались ее вернуть.

А вскоре вышел новый указ короля, в котором Кэд фактически ставился вне закона; за его голову объявлялась награда в одну тысячу марок[55], а за голову каждого из сохранивших ему верность — в пять марок.

После этого указа все повстанцы, очевидно, разошлись в разные стороны, поскольку некоторое время спустя одинокого, оборванного и крайне истощенного Кэда выследил и убил оруженосец из Сассекса по имени Александр Иден, специально охотившийся с небольшим конным отрядом не столько за ним, сколько за обещанной наградой. Кэд был четвертован, и отрубленные части его тела в целях всеобщего устрашения инакомыслящих были выставлены в Блэкхите, Солсбери, Норидже и Глостере.

В отличие от того, что произошло после восстания Уота Тайлера, за подавлением восстания Джека Кэда не последовало массовой резни. Причину этого «милосердия», возможно, следует искать в довольно шатком положении короля Генриха VI. Во всяком случае, хотя судебный процесс над повстанцами и получил название «жатва голов», к смертной казни через повешение было приговорено всего 26 человек, а к четвертованию только два — Николас Джейкс и Джон Рамсей: части их тел были прибиты гвоздями в Чичестере, Рочестере, Портсмуте, Колчестере, Стэмфорде, Ньюбери, Ковентри и Винчестере. Столь широкая география устрашения, безусловно, указывает на то, что симпатии к Кэду и его движению распространились по всей стране.

Несколько лет спустя началась война Алой и Белой роз, во время которой король Генрих VI был низложен, заключен в темницу, восстановлен на троне, снова низложен и заточен в Тауэр и в конечном итоге умерщвлен — причем не простолюдинами, а присягнувшими ему на верность баронами.

В 1485 г. герцог Ричмонд выиграл последнюю битву в войне Алой и Белой роз и провозгласил себя королем Англии Генрихом VII, тем самым положив начало династии Тюдоров.

В 1497 г. в Корнуолле стихийно вспыхнул массовый протест против дополнительного налога, введенного в связи с готовившимся вторжением королевской армии в Шотландию. Когда сборщики прибыли в Корнуолл, кузнец Майкл Джозеф призвал прихожан к активному сопротивлению; вскоре к ним присоединились вооруженные жители соседних приходов. В те времена полуостров Корнуолл являл собой отдаленный, экономически слаборазвитый район, не имевший даже собственной знати, а его население, считая себя не столько англичанами, сколько именно корнуолльцами, говорило на местном варианте кельтского языка. Война английского короля с далекой Шотландией их нисколько не волновала, поэтому они, категорически отказавшись за нее платить, в короткий срок собрали 15-тысячное войско и отправились в далекий Лондон, чтобы заявить о своем протесте лично королю.

В Бодмине к ним присоединился стряпчий Томас Фламанк, подтвердивший правоту их претензий. Он сказал, что, облагая их военным налогом, еще не собрав до конца полагающиеся ему старые феодальные задолженности, король нарушает закон. Когда корнуолльцы шли через Сомерсет, к ним примкнул и местный дворянин лорд Одли. На протяжении всего 350-мильного пути случаев мародерства или грабежа не наблюдалось, из чего со всей вероятностью следует, что сочувствующее корнуолльцам население в меру своих возможностей добровольно кормило столь огромную массу народа. В Блэкхите войско Джозефа остановилось лагерем, надеясь увеличить свою численность за счет кентских жителей, однако так этой помощи и не дождалось. Король же, имея под рукой мощную армию, собранную для вторжения в Шотландию, не стал тратить времени на уговоры или переговоры, а немедленно атаковал. Последовала короткая кровопролитная битва у Дептфорда, в ходе которой вооруженные луками и алебардами корнуолльцы, не имея никаких шансов противостоять пушкам и облаченной в латы кавалерии, были наголову разбиты и обращены в бегство, оставив на поле брани более 200 убитых соратников. Лорд Одли был обезглавлен, Джозеф и Фламанк — повешены, а остальным была объявлена всеобщая амнистия, поскольку король спешил как можно скорее начать шотландскую кампанию. Дополнительный военный налог, естественно, отменен не был.

Глава IV

БЛАГОДАТНОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО, ВОССТАНИЕ КЕТА И МАУСХОЛДСКОЕ СООБЩЕСТВО

К концу XV в. многие состоятельные землевладельцы пришли к выводу, что, учитывая постоянно растущий спрос на английскую шерсть, им более выгодно массовое производство ее для рыночной продажи. Но для этого было необходимо сначала объединить разбросанные земельные наделы, превратив их в крупные аграрные хозяйства, на которых бы за гроши трудились безземельные работники. А так называемые «общие» земли можно было бы отгородить под овечьи пастбища, где один пастух с собакой без особых усилий следил бы за всей отарой.

Итак, длительный процесс отделения английских крестьян от земли начался: землевладельцы один за другим приступали к практическому огораживанию «общей» земли, слиянию единоличных наделов, выселению мелких фермеров, отказывались возобновлять арендные договоры. Там, где выселение на законных основаниях было по тем или иным причинам невозможным, помещики выживали арендаторов либо изощренными и разорительными штрафами, либо непомерно высокой арендной платой. В ряде случаев ради объединения земель уничтожались отдельные фермы и даже целые деревни; общинная земля обносилась изгородью и превращалась в оленьи заповедники или охотничьи парки для знати.

Справедливости ради следует отметить, что народ отнесся к процессу постепенной экспроприации земли отнюдь не пассивно: трудовое крестьянство отвечало на это ломкой изгородей, актами индивидуального и коллективного неповиновения и даже открытыми бунтами.

Теоретически государство не поощряло практику огораживаний, поскольку она подрывала основу стабильности страны. Правительство даже приняло ряд законов, предусматривавших за это серьезные наказания. Но ведь огораживанием занимались богатые и знатные люди — что им закон! Вот когда простой люд, действуя, кстати, фактически во исполнение королевских законов, принимал свои меры — ломал столбы и ограждения, уничтожал ненавистные заборы и возвращал собственную землю, — эти действия считались «нарушением мира» и карались без всякого снисхождения.

Там, где когда-то было вдоволь смеха.

Пастух уныло бродит до рассвета.

Вот это времена!

Там, где когда-то весело встречали Рождество,

Найдешь помет овечий, и больше ничего.

Вот это времена!

(Неизвестный поэт)

Против огораживаний выступали не только крестьяне, но и немало видных людей той эпохи. Одним из них был ученый Роберт Кроули, обратившийся к знати и землевладельцам со страстным призывом помнить о своей ответственности перед простым народом и не забывать о том, что «вы — господа и управители не от природы, а по Божию предопределению и назначению». Однако остановить процесс обезземеливания крестьян были уже не в состоянии ни призывы к совести, ни королевские указы, ни даже активный протест трудового народа.

В 1509 г. на английский престол взошел король Генрих VIII[56]. Не сумев добиться согласия Ватикана на развод со своей первой женой, он объявил о непризнании власти папы и лично возглавил вновь созданную национальную реформированную церковь, которая впоследствии превратилась в протестантскую церковь Англии. Но на этом король не остановился — обширные владения и несметные богатства монастырей не давали ему покоя, и в 1536 г. он вплотную приступил к подрыву их могущества путем конфискации собственности и земель в пользу государства, короны и своего ближайшего окружения. Кстати, именно тогда была заложена основа материального процветания многих современных аристократических семей.

К тому времени монастырская жизнь уже давно перестала соответствовать первоначальным идеалам ее основателей. Но хотя крупные аббатства и монастыри, действительно, во многом превратились, как гласили обвинения короля, в «рассадники неприкрытого греха… в пример порочного и богопротивного образа жизни», они по-прежнему продолжали выполнять и ряд полезных общественных функций: предоставляли приют путникам, раздавали милостыню, в критических ситуациях оказывали помощь беднейшим слоям населения и давали им работу в своих владениях[57]. Таким образом, закрытие монастырей нанесло тяжелый удар по множеству обездоленных, увечных и беззащитных, нередко вынуждая их вставать на путь бродяжничества, попрошайничества и даже воровства.

Гонения на католическое духовенство и связанные с этим изменения в религиозной жизни не могли не вызвать недовольства населения вообще и в особенности — в ряде отдаленных, менее развитых областей страны, где феодализм еще не утратил своей силы. В 1536 г. на севере Англии зародилось так называемое благодатное паломничество, а 13 лет спустя в графствах Девон и Корнуолл — восстание Кета: возникнув как религиозные движения, оба они затем вылились в вооруженные протесты народа против социальной и экономической несправедливости существующего государственного устройства.

Благодатное паломничество началось в октябре 1536 г. после серии народных волнений, вызванных слухами о том, что за роспуском монастырей последует принудительное закрытие всех приходских церквей с полной конфискацией принадлежащих им одежд, утвари и других ценностей.

Паломники, среди которых было немало дворян, отвергали новую церковь Англии в целом и требовали не только прекращения несправедливых религиозных преследований, но также осуществления определенных парламентских реформ, включая принятие законов, касающихся восстановления упраздненных католических праздников, запрета на практику огораживаний, ограничения баснословно высоких размеров арендной платы.

Требования паломников королю передал влиятельный дворянин граф Шресбери, прибывший в столицу под охраной большого отряда своих воинов. Однако Генрих VIII, игнорируя претензии народа, заклеймил паломников как вероломных бунтовщиков и предателей и повелел им немедленно разойтись по домам, что они и сделали — таковы были власть и престиж короля!

Еще во время марша паломников на Лондон к ним присоединился некто Робертс Аске — йоркширский стряпчий, снискавший известность защитой прав трудового люда, — которого они буквально заставили стать во главе своего движения. Подчинившись ультиматуму короля, он вернулся в Йоркшир только для того… чтобы встретить там восставшее по тем же причинам население графства и снова быть поставленным во главе, по сути, того же движения. Вместе с присоединившейся к ним группой сочувствующих делу дворян под началом лорда Дарси повстанцы заняли Йорк; теперь их насчитывалось уже свыше 30 тысяч. Аске во всех своих заявлениях старательно подчеркивал, что цель протеста — не противостоять законному королю, а убедить его избавиться от «злонамеренных советников» (Томаса Кромвеля и архиепископа Крэнмера), прекратить религиозные преследования, положить конец практике огораживаний и иным несправедливым делам. Никаких долгосрочных целей руководители движения не имели.

Таким образом, повстанцы явно не стремились к вооруженной борьбе, хотя по характеру предъявленных ими претензий они вряд ли могли рассчитывать на их мирное разрешение в условиях автократии Генриха VIII; не устраивала такая перспектива и короля, поскольку она могла вылиться в гражданскую войну, в которой его армия под командованием герцога Норфолка, насчитывая почти в четыре раза меньше солдат, чем у паломников, не имела серьезных шансов на успех. Исходя из реальной ситуации, Норфолк предложил Аске начать мирные переговоры и согласился еще раз передать королю требования народа. Ответ Генриха, как и в предыдущий раз, был предельно краток и категоричен: по его высочайшему мнению, прошение паломников являло собой перечень абсолютно не обоснованных претензий, предъявляемых наглыми, зарвавшимися людьми. Впрочем, милостливо снисходил он, если в руки правосудия будут выданы главные зачинщики смуты, всем остальным он обещает свое королевское прощение.

Однако на этот раз ультиматум трона не вызвал немедленного послушания. Паломники не тронулись с места, а подготовили свой проект возможного мирного соглашения, который Аске лично вручил Норфолку. Тот, приняв его с подобающей учтивостью, сказал, что не уполномочен гарантировать согласие короля, но под свою ответственность может обещать всеобщую амнистию и созыв парламента для рассмотрения указанных требований. Такой поворот дела, очевидно, вполне устраивал Аске, который явно тяготился бременем своего вынужденного лидерства и был бы только рад от него поскорее избавиться. Он выразил полное удовлетворение достигнутой договоренностью, еще раз подчеркнул свою лояльность трону и королю, вернулся к ожидавшим его соратникам и, объявив о результатах переговоров, призвал всех разойтись по домам. В целом паломники отнеслись к этому известию не без удовольствия, хотя среди них оказалось немало и таких, которые, мало веря в королевские посулы, не сложили оружия и не разошлись. Ожидал ли двор такой реакции или нет, осталось неизвестным, но вскоре Аске был приглашен в столицу для аудиенции с самим королем — необычайная честь и знак высочайшего благоволения, — чтобы лично объяснить монарху причины народного недовольства. Вопреки опасениям Аске Генрих встретил его весьма радушно и в ходе переговоров, проходивших в духе дружеской беседы, повторил обещание созвать парламент для рассмотрения и урегулирования всех спорных вопросов. Окрыленный Аске отправился в многодневный обратный путь — многодневный, чего и хотел Генрих: ведь в течение этого времени герцог Норфолк лихорадочно усиливал свою армию и разрабатывал детальный план раскола между лидерами и рядовыми членами движения.

А раскол действительно назревал. Время шло, однако никаких признаков обещанного созыва парламента не было и в помине. Убедившись в своих наихудших опасениях и окончательно потеряв надежду на мирный исход дела, паломники против воли Аске и других лидеров приняли решение добиваться своего силой оружия: в январе 1536 г. они атаковали или осадили крупные города Халл, Скарборо и Карлайл. Именно этого, очевидно, и ожидал Генрих. Он немедленно отменил обещанную амнистию и приступил к методическому разгрому разрозненных повстанческих отрядов. Затем были схвачены руководители восстания. Им пришлось на самих себе узнать истинную цену монаршего милосердия — Аске казнили в Йорке, а лорду Дарси отрубили голову в Лондоне. Расправа короля с бунтовщиками была короткой и беспощадной: по его личному повелению 70 крестьян из северо-западных областей были повешены у себя на фермах или в деревнях, нескольких монахов повесили на монастырских колокольнях, а одну женщину подвергли обычной казни для преступниц — сожжению на костре. Всего за участие в движении было казнено около 200 человек.

Правление Тюдоров пришлось на исключительно сложный период английской истории. Открытие Америки в корне изменило всю структуру торговых отношений. Стремительно набирала силу новая аристократия, получавшая привилегии не по праву рождения, а благодаря всевластию денег. Крупные землевладельцы разрывали традиционные взаимоотношения с арендаторами, стремясь к извлечению максимальных прибылей путем безжалостной эксплуатации земли и трудового люда.

Свободный, не привязанный к своему земельному наделу крестьянин работал теперь прежде всего для рынка, а уже потом — для удовлетворения собственных потребностей. Но эта свобода, за которую он пролил немало крови, принесла ему не столько облегчение, сколько еще большую зависимость от работодателя. В Англии начался процесс, которому предстояло превратить ее в страну безземельных лиц наемного труда.

Наступила эпоха всевластия денег. Став богаче родовой знати, новое купечество активно стремилось изменить все, что мешало распространению его влияния и на сельские районы страны. Рушились старые устои и традиции, а новые, идущие им на смену, еще не окрепли и не прижились. Закрытие монастырей и непрекращающаяся практика огораживаний привели к беспрецедентному росту бродяжничества и нищенства.

Около десятой части всего населения страны, лишившись крова, было вынуждено скитаться по дорогам различных графств в бесплодных поисках работы или добывать себе пропитание попрошайничеством и воровством. Против них принимались суровые законы, предусматривавшие жестокие наказания — порку, клеймение, отрубание рук и даже повешение, — но все это не приносило практически никакого эффекта. «Здоровые попрошайки», как на официальном судебном языке именовались трудоспособные безработные, просто не имели иных средств к существованию.

Углубляющаяся поляризация английского общества, на одном полюсе которого концентрировались богатство и власть, а на другом — бесправие и нищета, не могла не вызывать роста массового недовольства населения. В 1540 г. некоего Джона Уолкера из графства Норфолк повесили за публично высказанное сожаление о том, что для восстания против гнета богачей народу его графства не хватает только вождя. Пророчество этих слов подтвердилось через девять лет в движении, названном «восстанием Кета».

Этот последний из наиболее значительных массовых протестов периода английского средневековья продлился около двух месяцев, в течение которых повстанцам удалось создать свое собственное маленькое «сообщество» и занять третий по величине город страны — Норидж.

В то время английским престолом владел очередной мальчик-король Эдуард VI. Фактическую власть в стране осуществлял его регент герцог Сомерсет — человек довольно терпимый и, что самое главное, придерживавшийся умеренных политических взглядов. Например, он пытался положить конец практике огораживаний, в меру своих возможностей ограничивал «монополию» торговых князей и придворных фаворитов и даже, невзирая на протесты знати и землевладельцев, объявил всеобщую амнистию за «незаконный» снос изгородей.

Все эти полумеры, естественно, не решали, да и не могли решить главных проблем. Поэтому крестьяне во многих местах брали инициативу в собственные руки: они объединяли свои усилия, создавали фонды взаимопомощи и проводили забастовки арендаторов. В 1549 г. проявления активного протеста против произвола землевладельцев охватили уже семь графств и приобрели характер классовой войны[58].

Открытое восстание началось в июле 1549 г. неподалеку от Уаймондхэмского аббатства (графство Норфолк) во время ежегодного благотворительного базара в честь св. Фомы Бекета. Собралось множество празднично одетого люда: они ели и пили, торговали и покупали, с интересом смотрели выступления бродячих комедиантов, весело смеялись и шутили. Казалось, ничто не предвещает грозы. Но вот тут и там, незаметно для постороннего взора, в толпе явно по заранее продуманному плану стали образовываться кучки совсем не празднично настроенных людей. Послышались страстные речи и призывы. Внезапно от толпы отделилась большая группа людей и, увлекая за собой остальных, отправилась по Нориджской дороге сносить ограждения, недавно поставленные вокруг части общинных земель неким Джоном Флауэр-дью — небогатым землевладельцем, снискавшим общую неприязнь местного населения своей жадностью и деспотическим характером. С бессильной яростью взирая на происходящее, Флауэрдью поинтересовался, почему это они ломают именно его ограду, а, например, не его соседа, зажиточного дубильщика Кета, который на днях также «отхватил» себе кусок общинной земли. Местные жители любили и уважали Роберта Кета (в отличие от Флауэрдью), но, осознав правоту этих слов, они отправились к нему и заявили, что, поскольку народ возвращает себе свои законные владения, его изгородь также подлежит сносу. Неожиданно для всех Кет выразил свое полное согласие, сказав: «Да, все, что я огородил, должно снова стать общим, и я собственными руками подам тому пример». Более того, он выступил со страстной речью, яростно обрушившись на власть богатства и сильных мира сего: «…Немало страданий выпало на долю народа в последние годы, многое пришлось ему выстрадать и претерпеть… Я считаю, что зло, причиненное надменными лордами общественному благополучию и нашей земле, должно быть исправлено»[59]. Затем он повел ликующую толпу к своей изгороди и самолично принялся ее крушить.

На следующее утро, 9 июля, под сохранившимся до наших времен могучим дубом, впоследствии названным «дубом Кета» или «дубом реформации», собрались жители окрестных деревень, которые единодушно избрали Кета руководителем нового движения. Тогда же он торжественно поклялся: «Я не сложу с себя доверенную мне обществом обязанность до тех пор, пока вы не получите все, положенное вам по праву».

Из немногих дошедших до нас сведений о Кете известно, что он находился уже в зрелом возрасте, происходил из уважаемой семьи кожевников, регулярно посещал церковь и являлся членом гильдии св. Фомы. Судя по всему, он был личностью волевой, способной и не страдал от отсутствия красноречия — именно эти качества, очевидно, и выдвинули его в вожди народного восстания.

В ходе собрания, а длилось оно весь день, небольшие группы одна за другой отправлялись в близлежащие деревни, где они сносили незаконные ограждения. Оттуда они возвращались с новыми сторонниками движения. Собравшиеся обсуждали конкретные планы действий и рассылали гонцов во все концы страны. Затем было принято решение отправить большой отряд в соседний Норидж — один из крупнейших и наиболее важных городов Англии — для «освобождения» земель городской общины.

Поняв, что происходящее выходит далеко за рамки местных «недоразумений», мэр Нориджа Томас Кодд поспешил уведомить об этом находившегося в Уиндзоре короля, а затем попытался сам уговорить взбунтовавшуюся толпу с миром разойтись по домам. Повстанцы наотрез отказались. На следующий день к Нориджу подошли их основные силы во главе с Кетом, и теперь уже с тем же требованием к ним от имени короля обратился главный шериф Норфолка и Суффолка: манеры его были полны презрительного высокомерия, а речь изобиловала оскорбительными выражениями. Однако повстанцы сдержались, позволив ему удалиться целым и невредимым под громкий смех и улюлюканье.

Что делать дальше? На обсуждение этого важнейшего вопроса ушло два дня. В конечном итоге было принято решение стать лагерем в Маусхолд-Хит (предварительно укрепив его) — обширной лесистой пустоши, с которой как на ладони просматривался весь Норидж. В центре ее расположились старинная часовня и новый дворец графа Суррея. Поскольку Томас Кодд закрыл городские ворота, 2600 повстанцам с солидным обозом пришлось совершить длинный обходной марш. Через неделю их было уже свыше 20 тыс. На общем сборе Кет откровенно заявил, что жребий брошен, назад пути нет, а значит, надо быть готовыми к самым крайним мерам. «Беззубые прошенья, — сказал он, — устраивают только запуганных глупцов. Для вас же, кто вырвался из плена, вся надежда заключается в решительной борьбе».

Тем временем в Норидже перепуганные ольдермены вот уже несколько часов подряд обсуждали тот же вопрос: «что делать дальше?» Мнения ольдерменов разошлись: одни требовали немедленно атаковать взбунтовавшуюся чернь, другие призывали к осторожности и благоразумию, аргументируя это тем, что на безоговорочную победу над восставшими надеяться не приходится, поскольку многие горожане и даже члены отрядов милиции сочувственно относятся к движению Кета, а поражение поставило бы под угрозу само существование Нориджа. В результате было принято компромиссное решение — усилить караул на стенах, подготовить город к обороне, но ворота не закрывать и свободному входу и выходу из города не препятствовать. Не являясь ревностным сторонником ни правящей знати, ни восставшего народа, мэр Нориджа заботился единственно о сохранности доверенного его попечению крупного города, рассудительно полагая, что наилучшим образом этого можно добиться, лишь поддерживая добрые отношения с обеими сторонами. Его часто видели вместе с Кетом, их подписи нередко скрепляли те или иные распоряжения.

Повстанцы изо всех сил укрепляли свой лагерь: рыли глубокие рвы, возводили брустверы, расчищали от деревьев наиболее удобные подходы, чтобы лишить противника возможных укрытий. Каждый день в деревни отправлялись отряды фуражиров для сбора провианта и оружия. Поскольку такие отряды имели строжайший приказ «не допускать никакого насилия или несправедливости по отношению к бедным и честным людям», главным объектом их экспедиций обычно становились дома и особняки богатеев, у которых они реквизировали быков, овец, домашнюю птицу, мушкеты, пистолеты и бочонки с порохом. За время стоянки лагерем в котел пошло четыре тысячи голов крупного рогатого скота и около 20 тысяч овец. Ну, а баранину повстанцы поедали с особым удовольствием, считая овец главными виновниками всех своих бед. Наглядным свидетельством того, что фуражиры на самом деле не допускали произвола и насилия, может служить сохранившаяся до наших времен расписка, в шутливой стихотворной форме составленная одним из таких отрядов:

Благодарим вас, мистер Прэтт,

За овечек на обед.

А чтоб вам не быть в накладе

И свое себе воздать.

Шкуры — можете продать

И купить супруге платье.

Просим только не забыть

Нас за все благодарить.

Несмотря на отсутствие насилия в действиях повстанцев, местное дворянство охватил страх: многие из них бежали, а кое-кто поспешил явиться в лагерь с добровольными дарами, надеясь, что это поможет им спасти остальное. Кет арестовал нескольких опасных недоброжелателей, поместив их во дворце и в Нориджском замке, но ни один человек не был убит повстанцами.

Тем временем в лагере постепенно вырабатывался свой собственный, в чем-то неповторимый образ жизни. Под раскидистыми ветвями «дуба реформации» соорудили широкий навес и небольшое возвышение: здесь ежедневно проходило общее моление (в новом виде) и здесь же руководители восстания открыто, в присутствии всех желающих обсуждали дальнейшие планы и принимали текущие решения. Был создан совет сообщества, в который, помимо Роберта Кета и его брата Уильяма, присоединившегося к восстанию вскоре после его начала, вошли мэр Кодд, бывший мэр Олдрич, а также по два представителя жителей графства от каждой из так называемых 33 «сотен» (т. е. округов). Предписания и распоряжения совета исходили как бы из «лагеря короля»: по мнению Кета, английский парламент, приняв ряд законов против практики огораживаний, просто не довел дело до конца, а раз так, то, претворяя их в жизнь, «друзья и делегаты короля» — именно так он называл себя и своих сподвижников — фактически представляют интересы короны и государства.

Под «дубом реформации» проводились и заседания повстанческого трибунала, на которых, также в присутствии всех желающих, разбирались случаи нарушения дисциплины, невыполнения приказа и иные серьезные проступки. Слова не лишали никого, даже открытых противников восстания.

Например, когда с длинной проповедью о грехе бунтовщичества выступил преподобный Мэттью Паркер, впоследствии ставший архиепископом Кентерберийским, его осуждения вызвали большое возмущение собравшихся, которые все же дослушали проповедь до конца. Правда, сам Паркер, хотя и спускался с возвышения не под брань и угрозы, а под слова церковного гимна «Те Deum», при помощи которого удалось несколько охладить разгоревшиеся было страсти, предпочел от греха подальше тут же удалиться с собрания. Во всей Англии «дуб реформации» был единственным местом, где существовала такая свобода слова.

Под этим же дубом был составлен известный «Билль 29 требований и просьб»[60]. В нем, помимо пунктов о прекращении произвола землевладельческой знати и возвращении народу общинных земель, содержался также ряд требований и просьб: ограничение земельной ренты, введение общих прав на охоту и рыбную ловлю, выборы чиновников для надзора на местах за исполнением законов, запрещающих огораживание, назначение в каждом приходе специального служителя для обучения детей простолюдинов (фактически это предвещало более позднее требование о создании системы образования трудящегося народа). Завершался билль пожеланием, «чтобы все бонды стали свободными, какими, пролив свою бесценную кровь, их сделал Христос».

Билль был передан королю, и тот через регента Сомерсета обещал, что в октябре парламент рассмотрит просьбы народа и примет соответствующие меры. Пока же, говорилось в ответе, им надлежит незамедлительно ликвидировать свой незаконный лагерь, разоружиться и мирно разойтись по домам.

Такой ответ ни в коей мере не соответствовал ожиданиям повстанцев, невольно вынуждая их переходить от слов к делу. Ведь не могла же 20-тысячная армия до бесконечности отсиживаться за временным лагерным бруствером! Впрочем, первый шаг был очевиден: прямо перед ними простирался большой, окруженный мощными стенами город, который надо было как можно быстрее занять. Поскольку же кровопролития не желала ни одна из сторон, да и мэр города Томас Кодд производил впечатление благоразумного человека. Кет решил попытаться получить разрешение на занятие Нориджа путем мирных переговоров. Возможно, он, как и большинство его соратников, находился в плену добровольного заблуждения, полагая, что действительно представляет интересы короля и в конечном итоге заслужит его искреннее одобрение.

Но не теряли времени и богатые нориджские купцы: они еще раньше через голову мэра послали в Лондон своего гонца, некоего Саутертона, с целью упросить короля спасти город от разорения. Он был немедленно принят Королевским советом, однако ожидаемой помощи не получил. Идет война с Шотландией, объяснили гонцу, свободных солдат у короля в данный момент нет, а имеющиеся в наличии войска в первую очередь нужны для усиления гарнизона Тауэра — обстановка в самом Лондоне становилась весьма тревожной — и для подавления волнений, вспыхнувших в пяти соседних графствах. К тому же большой отряд итальянских и немецких наемников только что пришлось отправить в графство Девон, где 10 тыс. бунтовщиков осадили город Эксетер. Единственное, что в создавшихся условиях совет мог сделать для Нориджа, — это направить туда высокопоставленного представителя короны Йорка Геральда, который от имени короля пообещает бунтовщикам всеобщую амнистию, если они сложат оружие и мирно разойдутся по домам.

Прибыв в Норидж в полдень 21 июля, Йорк Геральд облачился в свои лучшие придворные доспехи и в сопровождении мэра Кодда и небольшого отряда оруженосцев незамедлительно явился в лагерь Кета. В обращении к повстанцам он ни словом не обмолвился о законных требованиях народа, а только еще раз от имени короны пообещал полную амнистию всем, кто исполнит волю короля, и наоборот — страшные кары всякому, кто намерен таковой не подчиниться.

В ответ на угрозы разгневанный Кет сказал: «Королям подобает миловать злодеев, а не честных, ни в чем не повинных людей. Они не совершили никакого преступления и посему не нуждаются ни в каком прощении. Что же касается лично меня, — добавил он, — то я делаю лишь то, что является долгом каждого честного подданного».

Йорк Геральд, по-видимому, был не из робкого десятка, ибо тут же всенародно объявил Кета изменником и приказал своим оруженосцам его арестовать. Однако здесь был не Смитфилд, покрытый предвечерней мглой, да и Кет в отличие от Уота Тайлера не был один в окружении врагов — повстанцы плотной стеной придвинулись к своему вождю. Ни о каком аресте, конечно, не могло быть и речи, и королевскому посланнику пришлось спешно покинуть лагерь в сопровождении своей свиты и нескольких десятков крестьян, испугавшихся его угроз или просто разуверившихся в успехе задуманного дела. Зато у оставшихся не осталось никаких сомнений в истинном отношении к ним правительства, законы которого они вознамерились претворить в жизнь.

Итак, время слов миновало. Это было ясно всем. КОДА приказал запереть городские ворота, объявить боевую тревогу, разместить все имеющиеся в наличии пушки вдоль восточной стены и открыть огонь по лагерю. Завязалась яростная артиллерийская дуэль, носившая скорее психологический характер, поскольку дистанция между противниками была слишком велика, чтобы какая-либо из сторон сумела причинить другой сколько-нибудь заметный ущерб.

Теперь слово было за Кетом. На рассвете следующего дня он повел своих воинов на штурм города, но под градом стрел и пушечных ядер был вынужден отступить. Вторая, более удачная попытка была предпринята в полдень: многочисленный отряд вброд и вплавь переправился через реку Венсум, подавил сопротивление передовых постов обороны, взломал ворота и с боем ворвался в город. Норидж пал. На рыночную площадь, куда стекались толпы горожан и ликующих повстанцев, вместе с мэром прискакал и Йорк Геральд, все еще остававшийся в городе. Не встречая по отношению к себе никаких враждебных действий, он снова обратился к собравшимся с призывом сложить оружие и тем самым заслужить королевское прощение. Однако в ответ на его обращение в толпе послышались гневные возгласы: «Долой! Надоело! Порази тебя чума за твои пустые посулы!» Геральду ничего не оставалось делать, как быстрее покинуть Норидж. Арестовав Кодда и ряд других знатных горожан. Кет расставил посты для поддержания порядка и вернулся со своим войском в лагерь.

Весь последующий день прошел в публичном разборе дел арестованных горожан, землевладельцев и стряпчих. Самым «суровым» наказанием было краткосрочное заключение под стражу, большинство же просто отпускали на все четыре стороны, особенно если за них ручался кто-либо из собравшихся. Освободили и Томаса Кодда, который сразу же подал в отставку, вместо него мэром Нориджа стал ольдермен Стюард — «хороший и скромный человек, снискавший уважение и бедных, и богатых сограждан».

Получив известие о взятии повстанцами Нориджа и осознав наконец-то крайнюю опасность дальнейшего промедления. Королевский совет в спешном порядке собрал вооруженное войско из 1600 добровольцев, дворян, рыцарей, оруженосцев и их челяди, придал им небольшой отряд остававшихся в Лондоне итальянских наемников и, не тратя времени на подготовку или разработку планов кампании, отправил это войско под командованием лорда Нортхэмптона в Норидж. 31 июля королевское войско атаковало немногочисленные заставы повстанцев, подавило их сопротивление и практически беспрепятственно вступило в город.

И снова Кету пришлось брать приступом город, который он столь легкомысленно отдал врагам. После двух дней ожесточенного штурма повстанцы, потеряв более 400 человек, все-таки выбили из города отряд Нортхэмптона, но на этот раз не повторили прежней ошибки: они погасили пожары и остались в Норидже, вернув в лагерь на Маусхолд-Хит лишь небольшую часть своих сил. В течение целых трех месяцев им предстояло быть безраздельными хозяевами большого города, и в течение этого времени ни один его гражданин не пострадал от насилия со стороны повстанцев и не был казнен из чувства мести.

Казалось бы, все у повстанцев складывалось как нельзя лучше — они завоевали симпатии местного населения, собрали многочисленное войско, создали живущее по своим собственным законам «сообщество», заняли третий по величине город страны. Однако на самом деле в силу ряда причин и допущенных повстанцами серьезных просчетов положение их было далеко не столь блестящим. Вопреки ожиданиям регент короля считал их предателями, коих необходимо сокрушить. Кет не сумел развить свое восстание в общенациональное движение, как это в 1381 г. сделал Уот Тайлер, и даже не пытался объединить усилия с народным восстанием, одновременно проходившим на западе страны. В результате его движение оставалось локальным, лишенным динамизма протестом, обреченным на поражение, как только государственная машина возьмется за него всерьез. Неудачей закончилась попытка повстанцев захватить важный порт Ярмут: посланный туда сильный отряд понес большие потери, но так ничего и не добился. Правительству было предоставлено достаточно времени, чтобы собрать войско из 12 тыс. человек и 1500 ландскнехтов — закованных в броню конных немецких наемников, пользовавшихся репутацией хладнокровных, безжалостных убийц, — и бросить его на подавление бунтовщиков. Во главе этой карательной экспедиции стоял лютый враг простого люда и постоянный соперник регента в борьбе за влияние при дворе граф Уорвик.

Сразу же по прибытии к Нориджу в субботу 25 августа Уорвик снова предложил повстанцам сложить оружие и заслужить этим полное прощение короля. В противном случае, говорилось в его ультиматуме, их всех ждет огонь, меч и смерть. Оскорбительный тон обращения, а также тот факт, что амнистия никоим образом не распространялась на Кета, вызвали единодушное возмущение повстанцев: ультиматум был отвергнут, и Уорвик повел свое войско на штурм. Через два дня кровавых сражений, в которых обе стороны понесли тяжелые потери, Уорвику удалось пушками разбить ворота, ландскнехты ворвались в город и вынудили основные силы повстанцев отступить в лагерь на Маусхолд-Хит. В ходе затянувшихся уличных боев всех плененных сторонников Кета вешали на месте без суда.

Весь последующий день повстанцы держали под дубом совет. Положение их казалось поистине безысходным: об очередной попытке взять Норидж приступом не могло быть и речи, неоткуда было ждать и пополнения припасов продовольствия или притока добровольцев, в то время как Уорвик не испытывал недостатка ни в том, ни в другом. Более того, при желании он мог бы оцепить повстанцев блокадным кольцом и, даже не вступая в бой, принудить к сдаче под угрозой голодной смерти. До нас, к сожалению, не дошли конкретные предложения, планы и аргументы, обсуждавшиеся на этом совете, известно только то, что в итоге на нем было принято достаточно странное, если не сказать — безрассудное решение: оставить укрепленный лагерь и дать Уорвику бой на открытом месте, где тот мог максимально использовать все преимущества своей многочисленной и маневренной кавалерии. Возможное объяснение такому решению кроется в том, что к этому времени большинство сподвижников Кета, уже не ожидая ничего иного, кроме гибели в бою или смерти на виселице, желали собственной кровью доказать свою решимость до конца бороться за право народа на землю и иные допускаемые существующими законами свободы.

Местом для решающего сражения была избрана долина Дассиндейл[61], и среди повстанцев, несмотря на всеобщее возбуждение, вызванное предстоящим боем, тут же разнеслась неизвестно кем принесенная старинная притча о том, как:

Были смелыми парнями

И Дик, и Хик, и Хоб.

И с дубинками поднялись,

И пошли в поход.

Но в долине Дассиндейла

Смерть нашли свою.

Много крови там пролили

Павшие в бою.

Лагерь был разорен и подожжен. Густой столб черного дыма повис над местом, где в течение почти шести недель существовало нечто вроде крошечного коммунистического сообщества[62], где не было классовых различий, где любой мог, не таясь и не страшась, высказывать самые сокровенные мысли, где каждый являлся совладельцем общей собственности и где царил дух истинного братства. В последний раз непокоренные повстанцы собрались под своим дубом на короткую молитву, затем они построились в походные колонны и отправились к месту последней битвы.

Зловещее пророчество насчет исхода битвы в долине Дассиндейл сбылось. Пушки Уорвика сразу же пробили огромные бреши в плотных рядах повстанцев, и сквозь них, безжалостно круша все вокруг, прорвалась его закованная в латы кавалерия. Пленных в этом бою не брали. Немногие уцелевшие после мощного натиска ландскнехтов, окружив себя баррикадами из связанных вместе повозок, продолжали держать оборону даже после того, как сражение закончилось. Они открыли случайно обнаруженную в одной из повозок бочку крепкого эля, выпили за верность друг другу и общему делу, произнесли короткую молитву и приготовились погибнуть в неравном бою. Однако Уорвик, видя, что битва уже выиграна, и не желая напрасно терять своих воинов, направил к осажденным парламентера с предложением сдаться, обещав сохранить им жизнь. В ответ повстанцы заявили, что не верят подобным обещаниям. Тогда Уорвик сам явился к ним на переговоры и клятвенно подтвердил, что сдержит данное слово. Только после этого храбрецы сложили оружие и… на самом деле целыми и невредимыми отправились по домам.

К четырем часам дня восстание Кета было окончательно подавлено. В долине Дассиндейл вечным сном уснули 5390 крестьян, еще больше получили ранения и увечья. Всех пленных убивали на месте или вешали на ближайших деревьях. Самому Кету удалось ускакать в конце сражения, когда стало ясно, что оно проиграно. Истощенного и ослабевшего от голода его выследили и схватили спустя некоторое время.

Девять из оставшихся в живых руководителей восстания были преданы обычной казни за измену — повешению не до полного удушения, потрошению и четвертованию — прямо на «дубе реформации», еще 30 — в Норидже, 300 пленных были повешены на городских стенах, откуда их в назидание другим не снимали до тех пор, пока от разлагающихся тел не пошел тяжелый трупный смрад. Всех павших на поле брани захоронили в одной общей могиле. Уорвик, отслужив вместе со своими приближенными и городской знатью специальную мессу благодарения, повез в Лондон пленных Роберта Кета и его брата Уильяма. Там их заключили в Тауэр, затем судили, приговорили к смертной казни за измену и вернули в Норидж для исполнения приговора. 7 декабря Роберта Кета протащили по улицам Нориджа привязанным к повозке для приговоренных к смерти, а затем подвергли мучительной казни — медленному удушению — на стенах Нориджского замка; такая же участь была уготована и его брату Уильяму, повешенному на башне аббатства в Уаймондхэме.

Регент Сомерсет дорого заплатил за свой отказ от добровольной поддержки английского народа: после «блистательной» победы над Кетом граф Уорвик значительно укрепил свое влияние при дворе и в конце концов добился казни Сомерсета по сфабрикованному обвинению. Но и сам Уорвик, стремившийся к созданию марионеточной монархии, в которой он играл бы роль главного кукловода, торжествовал недолго: не примирившаяся с этим придворная знать обвинила его в измене и приговорила к смертной казни на плахе.

Глава V

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

В течение второй четверти XVII в. и король, и правящие круги, и народ Англии явственно ощущали приближение серьезнейшего кризиса. Страна неотвратимо трансформировалась, коренным образом менялись социально-экономические отношения, богатство постепенно переходило от знати к купечеству и новому сословию деловых людей, хотя политическая власть по-прежнему оставалась в руках аристократии. Все более невыгодным становилось хранить «лишние» деньги в потайных ящиках или тратить их на показное великолепие, поскольку появление новых мировых рынков в так называемый «век открытий» сулило огромные доходы от инвестиций, подталкивая богатых Торговцев изыскивать все большие и большие суммы на организацию баснословно прибыльных «предприятий и авантюр».

Население страны выросло почти до пяти миллионов, основная часть его по-прежнему была занята сельскохозяйственным трудом, многие — в качестве фермеров-йоменов, обрабатывавших относительно небольшие собственные или арендованные участки земли. Йомены, достигнув определенного уровня благосостояния и экономической независимости, защищали свои интересы с исключительной боевитостью. Существовал также класс крестьян-арендаторов, непрерывно росло число безземельных работников, занимающихся надомным промыслом: прядением, ткачеством или ремесленничеством. Собственно говоря, промышленное производство в Англии тех лет и основывалось прежде всего на надомном промысле, осуществляемом, как правило, силами отдельных семей. Все необходимые товары теперь в основном не изготавливались дома, а покупались за деньги, что в свою очередь стимулировало промышленное производство. Стремительное развитие крупномасштабных отраслей экономики — горнорудной, металлообрабатывающей, торговли, морского промысла, а также ремесленничества — привело к созданию новой быстрорастущей категории тружеников, полностью зависящих как от наличия работы по найму, так и от размера получаемой заработной платы.

В целом к этому периоду не растратили богатства и многие именитые дворяне, однако теперь они, во-первых, один за другим переводили свои обширные поместья на капиталистические рельсы хозяйствования, производя и на внутренний, и на внешний рынки сбыта, а во-вторых, в случае неблагоприятного стечения обстоятельств или иных (материальных) побуждений с готовностью роднились через своих детей с семьями богатых, но безродных купцов и коммерсантов — поступок, который вызвал бы у континентального аристократа по меньшей мере шок и содрогание. Более того, они даже отправляли собственных сыновей «в народ» познавать тайны торгового ремесла. Так происходил уникальный для Англии процесс слияния интересов национальной аристократии и купечества.

Сильное централизованное королевство явно отставало от происходящих перемен, хотя и унаследовало функции многих феодальных институтов: теперь оно само давало распоряжения, ранее являвшиеся прерогативой лордов маноров, профессиональных гильдий или духовенства, само, правда до известного предела, диктовало цены, размеры заработной платы и налогов.

Сделав литургию и ритуалы новой англиканской церкви обязательными по всей стране, корона подчинила себе даже религию — этот важнейший инструмент формирования политических и моральных убеждений населения. Ведь церковь оставалась единственным местом, где люди собирались независимо от их социального статуса или происхождения, поэтому тот, кто владел кафедрой, приобретал реальную власть над массами.

К этому же периоду относится и зарождение в английском христианстве нового религиозного направления — пуританизма.

Пуритане, среди которых было особенно много представителей быстро растущего купечества, основывали свое учение на Священном Писании (прежде всего на Ветхом завете) и отвергали концепцию монолитной англиканской церкви, включавшей в себя, по их мнению, немало пережитков старой католической веры.

Наиболее широко новое направление было представлено пресвитерианами, находившимися под сильным влиянием зажиточных торговцев, определенной категории джентри, а также многих представителей знати, помнивших, что их деды сколотили состояние на грабеже монастырей, и превыше всего боявшихся возврата к католицизму. Веруя в «предопределение свыше», давшее им богатство как знак «священного благоволения», они стремились к созданию церкви, основанной на частичном самоуправлении приходских конгрегации и выборности церковных старост, им нужна была «очистительная» церковь, строящая свою деятельность на изучении Библии, проповедях с высокими нравственными стандартами и обладающая правом карать за малейший отход от них. В понимании пресвитериан такая общенациональная, находящаяся под контролем парламента церковь должна была со временем стать единственной официальной церковью страны. Человек может добиться успеха в земной деятельности, проповедовали пресвитериане, только через трезвый образ жизни, бережливость и трудолюбие, только путем последовательного отказа от легкомысленных, никчемных удовольствий и развлечений. Они с великим тщанием находили и предавали анафеме малейшие признаки «папства» или «идолопоклонничества» в англиканской церкви. Стихарь, орган, витражи, торжественный речитатив причастия или обряда крещения, статуи — все это вызывало у них отвращение и слишком напоминало о старой вере с ее запретом на ростовщичество, торговой этикой и концепцией справедливых цен, чтобы получить право на жизнь в новом религиозном направлении.

Появился также ряд менее крупных сект, получивших общее название «индепенденты», члены которых — преимущественно йомены и ремесленники, т. е. представители низших сословий, — ставили во главу угла непосредственные взаимоотношения между человеком и богом и настаивали на необходимости добиваться большей свободы личности. Свое неприятие любой идеи узаконенной общенациональной церкви с ее институтом духовенства и обязательными обрядами они объясняли тем, что бог не создавал классовых и социальных различий, что он готов явить «внутренний свет» крестьянину или рабочему в такой же, а возможно, даже и в большей мере, чем знатному дворянину, служителю или епископу. Другими словами, индепенденты придерживались революционной концепции свободы вероисповедания, в соответствии с которой каждому предоставлялось право думать и молиться так, как ему подсказывало «божественное озарение»[63].

Парадоксально, однако происходившие в английском обществе глубинные перемены, казалось, не затрагивали феодальную структуру политического управления страной: власть по-прежнему осуществляла корона и приближенная к трону знать. Палату же общин, состоявшую в основном из представителей зажиточного купечества и мелкопоместного дворянства, правящая верхушка считала не более чем своим придатком, главная функция которого заключалась в том, чтобы по указанию короля одобрять и легализовать различные налоги и поборы, т. е., проще говоря, обеспечивать знать деньгами, не вмешиваясь в процесс государственного управления. Низшие слои населения не имели в палате общин никакого представительства вообще.

По оценкам исследователей того времени, совокупное богатство, находившееся во владении членов палаты общин, в три раза превышало таковое у членов палаты лордов, и тем не менее наследная знать упорно не желала расстаться с иллюзией, что именно она, как и раньше, олицетворяет мощь и будущее страны!

Палата общин требовала для себя более широких полномочий в управлении страной прежде всего потому, что изжившая себя система феодального хозяйствования, когда только на содержание двора, не говоря уже о бесчисленных синекурах и «монополиях» придворной знати, уходило около 40 % всех государственных доходов, стала непреодолимым препятствием на пути дальнейшего экономического развития Англии. Дорогостоящие войны объявлялись королем с поводом и без такового, а деньги на них приходилось изыскивать палате общин. А ведь если бы те же самые войны, считали представители торгового люда и зарождающихся промышленных кругов, были направлены на захват новых торговых баз или на ослабление позиций стран-конкурентов, они могли бы приносить государству немалые барыши.

В 1625 г. на английский трон взошел король Карл I, унаследовавший от своего отца Якова I безудержное стремление к обветшалому феодальному абсолютизму и неистребимую веру в «священные права монархов». Любая попытка парламента выразить несогласие с монаршей волей — каких бы вопросов это ни касалось — или предложить свою альтернативу его королевскому решению рассматривалась Карлом чуть ли не как богохульство. «Обязанности монарха, — подчеркивал он, — и обязанности подданного — это две принципиально различные вещи». Не встречая, как ему казалось, должного послушания со стороны парламента, члены которого, например, отвечали ему ремонстрациями на «законные» требования добыть необходимые королю денежные средства, осмеливались давать советы в вопросах религиозной политики и даже выражали недовольство его женитьбой на французской принцессе-католичке. Карл один за другим разогнал все три созыва своих первых парламентов и в течение 11 лет единолично правил страной, полностью отстранив от участия в государственных делах купечество, джентри и инакомыслящее духовенство. Именно в этот период по его указанию по всей Англии насильственно прививались обряды новой англиканской церкви, усилились массовые репрессии против пуритан и иных религиозных сект, а также был введен ряд налогов, которые многие сочли незаконными поборами. Именно в этот период он установил жесточайшую цензуру прессы и ввел практику судебного преследования своих оппонентов в специальных судилищах типа Звездной палаты. В 1640 г. обстоятельства все-таки вынудили Карла I созвать новый парламент. Попытки архиепископа Лода силой навязать свой новый молитвенник шотландским кальвинистам привели их к вооруженному восстанию. Чтобы подавить его, требовались деньги и воины, а предоставить и то и другое мог только парламент. Но поскольку вместо ожидаемых денег Карл получил от него длинный перечень жалоб и претензий, через три недели был распущен и этот, получивший название «Короткий» парламент.

Тем временем шотландцы, собрав большое войско, вторглись в Англию, и Карлу, так и не получившему средств на формирование армии, во-первых, пришлось обещать им ежедневно выплачивать по 850 ф. ст., чтобы они оставались к северу от реки Тис, а во-вторых, скрепя зубы, объявить о новых выборах в палату общин.

Избранным в палату членам и предстояло создать знаменитый Долгий парламент, просуществовавший с определенными изменениями целых 20 лет и превратившийся в главный инструмент, посредством которого богатое купечество и представители зарождавшегося класса промышленников в союзе с трудовым людом впоследствии победили короля в открытой войне, казнили его за измену интересам страны, установили республику, уничтожили собственную левую оппозицию и восстановили монархию, но уже под контролем палаты общин. Ее наиболее эффективным органом был так называемый «революционный комитет»: главным образом благодаря его решительным действиям стала возможной окончательная ликвидация остатков феодализма в экономической и социальной областях, переход реальной власти к парламенту и превращение Англии в первую капиталистическую державу мира.

Когда возглавляемый Джоном Пимом Долгий парламент приступил к работе, стало ясно, что короля и его политику поддерживают в основном представители наиболее отдаленных, бедных и отсталых районов королевства, где все еще были сильны старые феодальные традиции и где немало людей по-прежнему придерживалось объявленной вне закона католической веры. Большинство в палате общин составляли пресвитериане, меньшинство — индепенденты. В палате же лордов пресвитериан, напротив, поддерживало меньшинство.

Не менее ясной была и направленность последовавших вскоре радикальных мер палаты общин: по ее решению был предан суду и обезглавлен главный советник короля Страффорд, а Лод и несколько верных ему епископов заключены в Тауэр; был принят закон о том, что отныне палата общин подлежала роспуску только с ее собственного согласия и что за этим должны в обязательном порядке следовать выборы нового состава; были отменены привилегированные королевские суды. Учитывая реальное соотношение сил. Карлу I не оставалось ничего иного, как дать свое королевское согласие на все эти нововведения. Пожалуй, единственное, чего палате, несмотря на все старания, так и не удалось добиться, — это упразднения суда епископов.

С отменой цензуры на печатное слово возродилась к жизни свободная пресса, в считанные месяцы буквально наводнившая страну потоком самых различных изданий — памфлетами, газетами, журналами, брошюрами, листовками, бюллетенями. Перестали быть тайными различные политико-религиозные секты. В Лондоне и других крупных городах в поддержку парламента прошли массовые митинги и демонстрации, на улицах перед толпами людей выступали новоявленные проповедники, а ремесленники и мастеровые открыто, не таясь и не страшась, высказывались по всем наболевшим вопросам, независимо от того, касались ли они религии, политики или быта. Всколыхнулась вся страна, воспрял духом весь трудовой люд, мнение которого раньше попросту никого не интересовало.

Окончательный разрыв между короной и парламентом произошел в январе 1642 г., когда массовый протест ирландского народа против английского правления перерос в крупное вооруженное восстание. Для подавления его королю нужна была новая армия, и он, естественно, обратился с этой просьбой к парламенту. Джон Пим и его сподвижники в палате общин оказались перед нелегкой дилеммой. С одной стороны, они не без оснований опасались, что Карл I, получив в свое полное распоряжение целую армию — при этом не следует забывать, что возглавлять армию и назначать офицеров мог только король, — прежде всего использует ее для разгона парламента и нового усиления своего автократического правления, но, с другой стороны, армия была действительно необходима, поскольку восстание ирландцев набирало силу и отдавать Ирландию во власть католиков, особенно учитывая близость ее католических соседей — Франции и Испании, было никак нельзя. Немного поколебавшись, парламент все-таки согласился выделить деньги, необходимые для создания новой армии, но в специально принятом Билле о милиции[64] оговорил, что назначение офицеров в ней становится исключительной прерогативой палаты общин.

Взбешенный Карл наотрез отказался одобрить этот билль, и тогда палата направила ему официальный протест, вошедший в историю как «Великая ремонстрация». В 204 пунктах «Ремонстрации» не просто перечислялись все его поступки и решения, по мнению парламента наносящие ущерб интересам страны, но содержались и прямые обвинения в том, что король стремится к восстановлению монархического деспотизма. Палата также требовала, чтобы назначения королевских министров и советников производились только с ее согласия. Распространенный через свободную прессу протест был активно поддержан населением страны: в знак солидарности с ним по всей Англии прокатилась волна беспорядков и массовых демонстраций.

В Долгом парламенте не было республиканской фракции, ни один из 61 о членов не желал и не стремился к созданию государства без короля, в их намерения входило найти такой разумный компромисс между королем и парламентом, при котором обе стороны могли бы совместно работать на благо прогресса старой доброй Англии, что, конечно же, подразумевало прежде всего всемерное расширение сферы влияния купеческих и финансовых интересов.

Карл I отреагировал на все это довольно своеобразно: бросив вызов вековым традициям, он лично, без предупреждения, явился на заседание палаты общин — единственное место во всем королевстве, куда монарх не имел права входить и куда ни до, ни после него не ступала нога ни одного короля, — уселся в пустовавшее кресло спикера и потребовал немедленной выдачи Джона Пима, Джона Хэмпдена и еще трех членов палаты по обвинению в измене. Не найдя их среди присутствующих (очевидно, они все-таки были предупреждены), король громко спросил, где же их искать, но ответа не получил. Тогда Карл обратился непосредственно к спикеру палаты Уильяму Лентхоллу: «Мистер спикер, — сказал он, — мне нужны эти пять джентльменов. Прошу вас, скажите, где они».

Последовала небольшая заминка, после чего Лентхолл, опустившись на одно колено, ответил: «Да не прогневают мои слова Ваше Величество, но в этом помещении у меня нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы говорить, иначе как по приказанию достопочтенных членов палаты, ибо я являюсь всего лишь их слугой».

Едва сдерживая ярость при виде столь открытого неповиновения, король с угрозой произнес: «Ну что же, похоже, птички упорхнули. Надеюсь, вы их ко мне пришлете, иначе я сам найду способ их отыскать». И с этой едва замаскированной угрозой король резко повернулся и под возмущенные возгласы: «Привилегия палаты общин! Привилегия палаты общин!» — покинул зал.

В столице, где нашли укрытие все пятеро неугодных королю членов парламента, тревожно ударил набат, закрылись ворота, на улицы вышли вооруженные отряды городского ополчения — лондонцы были готовы постоять за себя и за своих избранников.

Однако Карл так и не решился претворить свою угрозу в жизнь: слишком уж опасным местом показалась ему столица — оплот ненавистного парламента с его городской милицией, ополчением и толпами простолюдинов, от которых в любой момент можно было ожидать открытого бунта. Вместо этого, решив действовать иным, чисто военным путем, он перебрался в более безопасный Ноттингем и в августе 1642 г. развернул там свой королевский штандарт, что по старинному феодальному обычаю означало открытие военной кампании и было призывом ко всем верноподданным поспешить на помощь королю. Вскоре к нему присоединилось роялистское меньшинство парламента и большая часть членов палаты лордов. Гражданская война, от исхода которой зависело, кому будет принадлежать высшая власть в стране — королю или парламенту, — началась.

Главной опорой парламента стали наиболее развитые в экономическом отношении части страны — Лондон, промышленные города, Мидлэндс, Восточная Англия и ряд юго-восточных графств; король находил поддержку в основном в Уэльсе, Корнуолле, северных графствах и кафедральных городах, а также у членов англиканских общин и католиков, все еще преобладавших среди населения самых отдаленных районов Англии. На сторону парламента стал флот и большинство морских портов, что, помимо значительных денежных поступлений от сбора таможенных пошлин и налогов в густонаселенных прибрежных областях, давало ему возможность беспрепятственно ввозить оружие и боевые доспехи. Карлу же приходилось довольствоваться добровольными пожертвованиями знати и поборами среди населения тех районов, которые пока еще находились под его контролем. Но зато в его распоряжении была отборная, отлично подготовленная кавалерия под командованием его племянника принца Руперта Рейнского. «Кавалеры и круглоголовые» — так в народе образно прозвали противоборствующие силы роялистов и пуритан.

Вооруженные силы сторонников парламента состояли из разрозненных, не связанных друг с другом отрядов, заботившихся, как правило, о защите собственных графств или городов; номинальным главнокомандующим был назначен граф Эссекс — умеренный пресвитерианин, стремившийся не к решительной военной победе, а к урегулированию проблемы путем мирных переговоров и поэтому по возможности избегавший серьезных столкновений с силами роялистов. В течение некоторого времени по всей стране происходили многочисленные стычки и сражения, в которых обе стороны стремились укрепить свои позиции в тех или иных графствах. Затем Карл I принял решение атаковать оплот пуритан — Лондон — и овладеть им.

Первое крупное сражение произошло в октябре 1642 г., когда на пути в Лондон 14-тысячное войско короля почти случайно столкнулось с 10-тысячным отрядом «круглоголовых» у местечка Эджхилл. Кавалерийский авангард роялистов молниеносно смял защитные ряды пуритан, но в порыве атаки не смог (или не захотел) перестроиться и развернуться, а продолжал стремительное продвижение в сторону обоза пуритан и близлежащего городка Кинстон, оставив свою наступающую пехоту практически без прикрытия. Этим просчетом немедленно воспользовался граф Эссекс, введя в бой два резервных конных полка, которые с такой силой обрушились на уже предвкушавших скорую победу пехотинцев короля, что от полного разгрома последних спасла только вечерняя мгла. С наступлением темноты бой прекратился, не принеся победы ни одной из сторон: общие потери противников составили около пяти тысяч человек.

Среди офицеров конного резерва пуритан, фактически решившего исход битвы, находился депутат парламента от Кембриджа, 43-летний сквайр с острова Эли Оливер Кромвель. Внимательно следя за ходом сражения, он одним из первых заметил, что при всей своей атакующей мощи кавалерия роялистов из-за неслаженных действий, отсутствия должной дисциплины и неспособности перестроиться после яростной атаки едва не привела армию короля к поражению.

Утром следующего дня, не возобновляя боя. Карл двинулся дальше на Лондон; граф Эссекс в свою очередь поспешил отвести отряд к городку Тэрнхэм-Грин, расположенному примерно в шести милях к западу от столицы, соединился там с отрядами городских ополченцев и приготовился к обороне. Однако Карл, неожиданно для всех отказавшись от первоначального плана взять Лондон приступом, отступил в Оксфорд и вплоть до окончания войны сделал его главной штаб-квартирой своей армии.

В дальнейшем все попытки как пуритан, так и роялистов убедить короля в возможности разумного компромисса и мирного решения конфликта оказались бесплодными. Карл был непреклонен. Даже на предложение придворной знати хотя бы временно, «для видимости» признать Билль о милиции он категорически ответил: «Нет. Ни на один час». Столь же непримиримой была его позиция и по другим спорным вопросам. Он был готов скорее натравить на свой народ иностранных наемников или ирландских католиков, чем хоть в чем-либо уступить ненавистному парламенту.

Затянувшаяся война не приносила успеха ни одной — из сторон. Многочисленные мелкие стычки и осады истощали страну, повсеместно рождая желание добиваться мира любой ценой. В сложившейся обстановке неопределенности стало известным, что Карл готовится к новой попытке приступом вернуть себе столицу. В ответ на это лондонцы — и мужчины и женщины — приступили к рытью рвов и возведению оборонительного кольца за городской стеной, а отряды ополченцев во главе с графом Эссексом форсированным маршем двинулись навстречу противнику. Разгромив по дороге сильный отряд роялистов, осаждавших Глостер, ополченцы подошли к Ньюбери, где и произошло решающее сражение, в котором сторонники парламента вынудили короля снова отступить в Оксфорд. И тем не менее, несмотря на внушительную победу, вряд ли можно было считать, что парламент одерживает верх над королем.

«Даже если мы побьем Карла еще 99 раз, — высказался один из военачальников армии парламента, — все равно он по-прежнему останется королем, а мы — бунтовщиками».

На что Кромвель с негодованием ответил: «Тогда зачем же мы вообще брались за оружие? Если так, то давайте согласимся на мир, какими бы унизительными ни были его условия!»

В 1643 г. парламент заключил соглашение с шотландскими кальвинистами, по которому они обязывались собрать армию (на английские деньги) и вторгнуться в северные области Англии, откуда король черпал наибольшее число своих сторонников. Парламент в ответ дал обещание (вопреки воле своих приверженцев-индепендентов) узаконить пресвитерианство в качестве официальной общегосударственной религии. Свобода совести предполагала снятие запретов на многочисленные религиозные секты простого люда, искренне верившего в то, что христианство означает равенство всех людей, а это страшило пресвитерианских купцов даже больше, чем монархическая тирания. В 1644 г. шотландцы пересекли границу Англии и открыли боевые действия против «кавалеров».

Тем временем Кромвель настойчиво и целеустремленно создавал свою собственную кавалерию — «железнобоких», отбирая туда преимущественно индепендентов, людей, как и он сам, убежденных в том, что, сражаясь против короля и епископов, они в полном соответствии с требованиями Ветхого завета творят истинно божье дело.

Необычен или, скорее, непривычен был его принцип подбора офицеров — не по социальному статусу, а по деловым качествам. «Мне больше подходит безродный служака-капитан, знающий, за что он сражается и как это делать, — говорил он, — чем джентльмен, не имеющий за душой ничего, кроме дворянства».

Тщательно проанализировав наиболее очевидные слабости кавалерии противника, Кромвель не жалел ни сил, не времени на то, чтобы его солдаты не повторяли тех же ошибок: он учил их атаке в строю, маневру в ходе боя, перестройке и превыше всего порядку и воинской дисциплине; он даже пересадил их на более тяжелых, а значит, менее быстрых лошадей, считая, что четкий маневр, слаженность и взаимодействие важнее скорости и личной храбрости.

В июле 1644 г. армия «Восточной ассоциации»[65], соединившись с шотландскими кальвинистами, нанесла сокрушительное поражение 20-тысячному войску короля у Марстон-Мура (графство Йоркшир). Основная заслуга в этом принадлежала «железнобоким», наголову разбившим считавшихся непобедимыми «кавалеров» принца Руперта Рейнского: потери роялистов убитыми составили 4150 человек, «круглоголовых» — всего 300. Впрочем, эту блистательную победу вскоре свела на нет армия графа Эссекса, в полном составе сдавшаяся роялистам после утомительного и бесполезного маневрирования по западным областям страны.

Понимая, что разрозненными силами войну выиграть невозможно, Кромвель, заручившись поддержкой своих единомышленников, резко осудил пресвитериан за нерешительные, половинчатые действия и потребовал создания единой армии, подчинявшейся только парламенту и нацеленной на полную победу. После долгих и жарких дебатов парламент наконец согласился, и в мае 1645 г. была сформирована так называемая армия «новой модели»; во главе ее встал сэр Томас Фэрфакс, командующим кавалерией был назначен Оливер Кромвель, получивший звание генерал-лейтенанта и формально подчинявшийся одному только Фэрфаксу.

Новая армия с ее принципиально иным командным составом и порядками не могла не вызвать у пресвитерианских лидеров серьезных опасений, еще больше усилившихся после того, как специальным декретом членам парламента было запрещено занимать в армии командные посты (исключение было сделано только для Кромвеля). Этот шаг грозил пресвитерианам потерей влияния среди солдат, а теперь, когда король был фактически лишен власти, они сильнее, чем когда-либо раньше, стремились к мирному исходу конфликта, меньше всего хотели воевать с королем. Организованная, дисциплинированная и вооруженная чернь страшила их куда больше, чем властолюбивый монарх. Среди воинов армии «новой модели» имелось немало индепендентов и сектантов, полагавших, что, поскольку перед богом все равны, они по праву и в соответствии с божьей волей могут занимать любые посты. Так в новой армии и было: командирами назначались не по степени родовитости, а по способностям и заслугам, благодаря чему на многих высших офицерских должностях оказались люди, в недалеком прошлом бывшие простыми ремесленниками.

В июне 1645 г. в решающем сражении при Нэшби армия «новой модели» наголову разгромила войско короля, сам Карл был вынужден бежать из страны, в спешке не успев захватить даже личной переписки, из которой стали известны его планы воспользоваться услугами 10 тысяч иностранных наемников, просить о помощи ирландцев, отменить ранее принятые законы против католиков и, несмотря на им же обещанную веротерпимость по отношению к пресвитерианству, способствовать — если потребуется, силой — насаждению единой англиканской церкви.

Подавление оставшихся очагов сопротивления роялистов — замков, отдельных городов и монастырей — продолжалось до весны 1646 г. Карл I сдался шотландцам, надеясь, что со временем сможет добиться разрыва отношений между ними и его родиной, однако те предпочли выдать его парламенту за большую сумму.

Последнее сражение произошло в марте 1646 г. при местечке Стоу-на-Уолде. Командир войска роялистов Эстли, сидя на барабане в окружении своих победителей, пророчески сказал им: «Ну, что ж, ребята, вы сделали свое дело и теперь можете веселиться, пока не перегрызетесь между собой!»[66]

Глава VI

АРМИЯ «НОВОЙ МОДЕЛИ» И ЛЕВЕЛЛЕРЫ[67]

Хотя Карл I номинально считался пленником парламента, ему было позволено не только сохранить свой двор, но даже вести официальные переговоры со всеми заинтересованными сторонами — пресвитерианами, индепендентами и шотландцами. Объясняется это прежде всего тем, что, по английским законам, правление страной осуществлялось совместно королем, палатой лордов и палатой общин. Без короля правительство не могло считаться законным. Более того, теперь его возвращения на трон желали и пресвитериане, и индепенденты: первые в надежде, что реальная власть все равно будет принадлежать представителям купечества и зажиточных горожан, которые благодаря своему богатству смогли в условиях ограниченного избирательного права попасть в парламент, вторые — стремясь к созданию ограниченной конституционной монархии со свободой совести для всех протестантов.

Требования о принятии парламентом законов, направленных на осуществление радикальных перемен в сфере социальных отношений, находили поддержку среди широких слоев населения, включая мелкопоместное дворянство, что в немалой степени способствовало появлению нового движения — так называемых левеллеров. Его признанными лидерами стали Джон Лильберн, Уильям Уолвин и Ричард Овертон. Все трое были по характеру и темпераменту совершенно разными людьми. Лильберн — прирожденный бунтарь, агрессивный и злоязыкий, уже немало пострадавший за свои убеждения: по решению Звездной палаты его не раз бросали в тюрьму, заковывали в кандалы, публично пороли и выставляли у позорного столба. Прямой противоположностью ему был Уолвин — спокойный, уравновешенный, мягкий человек, искренне веривший в то, что решение всех проблем следует искать в христианской любви к ближнему. И наконец, Овертон — жизнерадостный остряк, неунывающий рационалист и убежденный атеист. Эта троица своими выступлениями, статьями и делами оказала огромное положительное воздействие на развитие событий вообще и в армии «новой модели» в частности. Особое место в их воззрениях занимает принципиально новая для того времени концепция — высшая власть должна принадлежать не королю, не парламенту, а народу-суверену.

Сложилась довольно запутанная ситуация, когда «правых» в палате общин поддерживала «левая» армия, находившаяся под сильным влиянием левеллеров, в то время как король в свою очередь всеми силами стремился использовать их разногласия в собственных интересах, по-прежнему надеясь на иностранную интервенцию. В итоге перед парламентом возникла серьезнейшая проблема — как избавиться от армии, ставшей реальной угрозой проводимой им политике? В конечном итоге было принято следующее решение: большую часть армии послать на подавление ирландского восстания, а остальных — разоружить, за исключением небольшого отряда драгун, сохраненного для поддержания «закона и порядка».

Однако претворить этот план в жизнь оказалось далеко не просто. Расплатившись с шотландцами и отправив их домой, правительство уже не имело средств (или скорее желания) для оплаты собственной армии: пехотинцы не получали своих законных 8 пенсов в день в течение 43 недель, а кавалеристы (им полагалось в день 2 шиллинга) — в течение 18 недель. Более того, парламент отказался удовлетворить требование армии о выплате пособий всем получившим увечья на поле боя и пенсий вдовам погибших.

В отсутствие сказавшегося больным сэра Фэрфакса группа избранных офицеров встретилась с представителями парламента и вручила им петицию, в которой ультимативно заявлялось, что армия не намерена даже обсуждать какие-либо вопросы, до тех пор пока ей полностью не выплатят задолженность по всем указанным в петиции статьям, включая компенсацию за материальный ущерб, причиненный в ходе боевых действий. Требования армии, не говоря уже об их категоричности, естественно, вызвали у парламентариев сильное недовольство. Но еще больше их возмутил тот факт, что в соборе городка Сэффрон-Уолден в графстве Эссекс, где проходила встреча с делегатами, присутствовало немало рядовых пехотинцев и кавалеристов, по формальным канонам не имевших права находиться на официальных переговорах. Пресвитериане в палате общин с негодованием отвергли петицию, заклеймив подписавших ее «врагами государства и возмутителями мира».

Реакция армии на отказ парламента была немедленной и беспрецедентной: рядовые кавалеристы провели ряд отдельных митингов, на которых каждый полк избрал по два делегата — или, как их тогда называли, «агитатора», — уполномочив их представлять интересы армии, подготовить перечень претензий и после обсуждения в полках предъявить его парламенту.

Оглашение перечня в палате общин произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Когда же шок прошел, палата поручила Кромвелю незамедлительно восстановить в армии должную дисциплину и примерно наказать бунтовщиков. Однако по прибытии в Сэффрон-Уолден, где была расквартирована армия, Кромвель неожиданно для всех принял ее сторону. Он безоговорочно признал систему выборных агитаторов и принял активное участие в создании на ее основе Совета армии, куда входили и представители офицеров. В армии воцарился принципиально иной дух: солдаты братались с офицерами, свободно высказывали свои мнения по таким, в частности, вопросам, как проблемы государственного устройства и структуры власти, новый образ жизни и социальная справедливость, всеобщее равенство и свобода вероисповедания; рядовой пехотинец или кавалерист мог обратиться к генералу, не опасаясь, что ему в той или иной форме укажут «на свое место». Обновленная, демократизированная армия неожиданно для всех превратилась в независимую политическую силу. Ничего подобного этому не знала история ни одной страны вплоть до 1917 г., когда в России солдаты царской армии начали выбирать свои Советы[68].

Вновь избранный Совет армии прежде всего потребовал от парламента выплаты всех задолженностей и категорически отказался как разоружиться, так и отправиться подавлять ирландское восстание. Некоторые из его членов, по дошедшим до нас сведениям, даже заявляли, что ирландцы, хотя и были папистами, но по сути боролись во имя тех же целей, что и англичане — за свой народ, за свою свободу.

А вскоре агитаторы осуществили уже полностью самостоятельную акцию — похитили короля! По их прямому указанию бывший портной, а теперь младший кавалерийский офицер из полка генерала Лайфгардса корнет Джойс во главе отряда из 500 всадников явился к Карлу в Холмби-Хаус и потребовал, чтобы тот следовал за ним. «А у вас имеются на это полномочия?» — поинтересовался Карл. «Имеются, — ответил Джойс, указывая на свой отряд. — Вот они». И королю не оставалось ничего иного, как подчиниться. Впрочем, вся эта эпопея с «похищением» была ему даже несколько приятна, поскольку, с одной стороны, относились к нему с должным почтением и соблюдением необходимого этикета, а с другой — королю доставляло явное удовольствие видеть, что в стане врагов начинается раскол. К тому же, насколько ему было известно, Кромвель, ставший фактическим представителем армии в парламенте и, наоборот, голосом парламента в армии, отнюдь не собирался прекращать с ним переговоры о будущем политическом устройстве страны.

Наибольшей популярностью среди мыслящих воинов обновленной армии пользовалась философская концепция левеллеров, образно названная «нормандское ярмо». В ней утверждалось, что в старой доброй Англии все было прекрасно до 1066 г., когда страну захватил нормандский герцог Вильгельм Завоеватель. Он изгнал с земли коренных англичан и отдал ее во владение своим нормандским приспешникам, которые впоследствии составили основу национальной аристократии и закабалили трудовой народ. Теперь же, призывали левеллеры, настало время, когда истинные англичане должны сбросить нормандское ярмо и вернуть себе английскую землю, отобрав ее у наследных узурпаторов. Подобное сочетание классового самосознания и националистических чувств не могло не найти живейшего отклика у множества простых солдат, в душе которых естественное стремление к республиканскому правлению уже рождало понимание ненужности и даже вредности монархии для создания нового справедливого общества.

Прежде всего по этой причине, да к тому же не очень доверяя переговорам высшего командования с Карлом, армия в полном составе (21 тыс. пехотинцев и кавалеристов) двинулась в Нью-Маркет на встречу с представителями парламента. Там ее ожидала последняя новость: если армия будет распущена, палата общин готова выплатить ей все требуемые задолженности. Это предложение было поставлено на голосование отдельно в каждом полку и… единодушно отвергнуто. Солдаты, несмотря на огромную тягу к родному дому, к своим фермам и мастерским, заявили, что они не профессионалы и не наемники, а англичане, взявшиеся за оружие и пролившие свою кровь во имя благородной цели, и посему они не сложат его до тех пор, пока не добьются честного и справедливого решения вопроса политического устройства страны. Они немедля пойдут на Лондон и очистят парламент от «прогнивших элементов», стоявших у них на пути.

В столице это известие вызвало настоящую панику. Находившиеся у власти плутократы срочно вооружали отряды городской самообороны, в то время как реакционное большинство в парламенте лихорадочно собирало новую армию — новую армию для подавления той, которая под знаменем парламента только что выиграла войну! — и даже призывало на помощь шотландцев. За этим немедленно последовали суровые ограничения на совсем недавно завоеванные свободы: была введена усиленная цензура прессы, запрещены самозваные проповеди, начались преследования сектантов. Бывшие революционеры собственными руками развязывали контрреволюцию! Как по этому поводу не без грустной иронии заметил Мильтон: «Новый пресвитерианин — это всего лишь старый поп, только еще хуже».

По пути в столицу к армии присоединился спикер палаты общин Уильям Лентхолл и свыше 100 ее членов, ставших жертвами своих «левых» убеждений. Вопреки стараниям оставшихся членов парламента Лондон не оказал никакого сопротивления: его ворота широко распахнулись, и солдаты беспрепятственно вошли в город. На шляпе каждого из них красовался символ мира — маленькая оливковая ветвь. Наиболее реакционные лидеры парламента заблаговременно покинули столицу.

Однако к этому времени явные признаки растущего несогласия начали проявляться и внутри самой армии «новой модели», хотя она, казалось бы, могла праздновать очередную бескровную победу. В ней назревал раскол по поводу основных принципов будущего государственного устройства Англии. Каким должен быть юридический статус собственности? Кому будет предоставлено право владеть ею? Откуда государство будет черпать свою силу? Каковы должны быть границы государственной власти? Каким образом следует искоренять нищету? — по всем этим вопросам у агитаторов, высшего командования армии и «шелковых индепендентов»[69] были различные, чаще просто диаметрально противоположные точки зрения. Классовые проблемы решительно давали о себе знать.

В октябре 1647 г. для обсуждения наиболее спорных проблем был собран в полном составе Совет армии во главе с Оливером Кромвелем. В ходе возникших дебатов агитаторы, явившиеся на заседание в сопровождении нескольких «советников», коими были гражданские левеллеры, выдвинули свою программу действий[70], в которой они, в частности, требовали предоставления религиозной свободы всем христианам (включая католиков), ограничения срока созыва парламента, всеобщего избирательного права для взрослого мужского населения, введения пособий по бедности, болезни и в случае потери кормильца.

С особой силой страсти разгорелись по вопросу об избирательном праве. Предоставлять ли таковое людям, не имеющим собственности, не вносящим своей доли в «национальный пирог»? Безусловно, — утверждали агитаторы в лице полковника Рейнсборо: «По моему глубочайшему убеждению, перед нижайшим гражданином Англии стоит точно такая же задача, как и перед величайшим, — прожить жизнь. Поэтому… любой человек должен прежде всего по доброй воле отдать себя во власть… правительства. Я искренне полагаю, что ни один гражданин Англии, даже беднейший из бедных, в строгом смысле слова не имеет обязательств перед правительством, которое он для себя не выбирал».

Но ведь, возражали члены высшего командования, владение собственностью является естественным и священным правом каждого человека, а неимущие могут в любой момент проголосовать за отмену собственности вообще, хотя именно в защиту этого священного права парламент и восстал против короля. Если бы это было так, отвечал им Рейнсборо, то большинство солдат сражалось бы только за то, чтобы снова надеть на себя ярмо, чтобы снова отдать себя в рабство землевладельцам и богатеям.

Постепенно атмосфера накалялась: тон выступлений становился угрожающим, слова — резкими и оскорбительными. Желая хоть как-то разрядить обстановку и тем самым не допустить явного раскола, полковник Гоффе предложил сделать перерыв на молитву, чтобы каждый из присутствующих мог в глубокомысленном молчании обратиться к богу в поисках «озарения свыше». Весь последующий день прошел в молении и посте, однако единство мнений так и не было достигнуто — армия «новой модели», эта единственная надежда на справедливое решение жизненно важных проблем государственного устройства Англии, пала жертвой политического раскола. Во время военного парада близ местечка Уэр, проведенного по предложению Рейнсборо (опять-таки в целях сплочения армии), неожиданно взбунтовался один из пехотных полков: солдаты, приколов к шляпам листки с текстом программы агитаторов, без приказа вышли из строя и промаршировали перед командованием, скандируя: «Справедливость! Права солдат! Свобода!» Усмирять ослушников пришлось самому Кромвелю, поскакавшему к ним с обнаженным мечом. 14 зачинщиков были преданы скорому военно-полевому суду, один из них, некий Ричард Арнольд, был расстрелян на месте. Агитаторы и вся армия молча взирали на расправу, понимая, что без единства им просто не выжить.

Создавшуюся кризисную ситуацию еще больше усугубила двурушническая политика короля: с попустительства парламента он принимал представителей высшего командования армии, пресвитериан, индепендентов, кавалеров, по очереди ублажая их всех заманчивыми обещаниями, которые вовсе не собирался выполнять. Карл прежде всего надеялся на шотландцев, сумев уговорить их вторгнуться в Англию и восстановить его на троне. В обмен на это король согласился на установление единой кальвинистской церкви.

Верные данному слову, шотландцы в мае 1648 г. перешли государственную границу и двинулись на юг Англии, что в свою очередь спровоцировало многочисленные и довольно успешные выступления роялистов в Уэльсе, графствах Эссекс, Кент и Суррей. Началась вторая гражданская война. Четыре долгих месяца потребовалось армии «новой модели», чтобы ценой большой крови подавить роялистов во второй гражданской войне и вернуть все захваченные ими крепости и опорные пункты. Затем, искусно маневрируя, Кромвель сумел вклиниться между двумя шотландскими армиями и, несмотря на огромный численный перевес неприятельских сил, поочередно разгромил их под Престоном и Уоррингтоном.

Изнурительная и кровопролитная гражданская война на юге страны окончательно развеяла остатки солдатских иллюзий относительно Карла I. И хотя парламент по-прежнему вел с ним бесконечные переговоры в Кэрисбруке, армия, говоря словами бывшего агитатора капитана Аллена, сочла «своим долгом… призвать Карла Стюарта Кровавого к ответу и за пролитую им кровь, и за вред, причиненный им Божьему делу и населению этой обездоленной страны».

2 декабря 1648 г. армия вернулась в Лондон. 5 декабря парламент большинством голосов одобрил условия короля о политическом устройстве Англии. Утром 6 декабря к дверям Вестминстерского дворца в сопровождении взвода мушкетеров подошел полковник Прайд и по списку арестовал всех, проголосовавших за это решение; остальные члены палаты, прозванные в народе «охвостьем», образовали так называемый «индепендентский парламент».

Во время одного из первых заседаний нового парламента группа депутатов выдвинула предложение предать короля суду по обвинению в измене национальным интересам. Поскольку же законных оснований для этого не было, палата лордов или, вернее, то, что от нее оставалось, категорически опротестовала такую постановку вопроса. Тогда группа депутатов палаты общин заявила, что ее решения фактически становятся законом страны и без утверждения их короной или пэрами. По настоянию Кромвеля была создана комиссия, хотя, помимо лордов, против этого возражали самые различные слои населения. Не были исключением и левеллеры, считавшие такой шаг политической ошибкой. На первом заседании суда в Вестминстер-Холле король заявил, что не считает его законным, не признает себя виновным или невиновным и категорически настаивает на своем историческом праве быть судимым только судом пэров. С точки зрения формальной законности он был, конечно, прав, но ведь его судьбу решал революционный трибунал, который сам творил законы своего времени. После нескольких дней бурных судебных прений (и многочисленных протестов со всех сторон) Карл I был признан виновным, приговорен к смертной казни и 30 января 1649 г. принародно обезглавлен в Уайтхолле. Армия ликовала, но в толпе присутствующих было немало и таких, кто искренне рыдал, бросая последний взгляд на своего короля. Церковь и государство приобрели бесценного великомученика, а известие о казни волной ужаса прокатилось по всем королевским дворам Европы.

Объявив страну республикой, парламент индепендентов создал Государственный совет во главе с Оливером Кромвелем. Левеллеры попытались было потребовать соблюдения положений ранее выдвинутой программы — «Народного соглашения», однако в ответ на это Кромвель тут же арестовал лидеров левеллеров; петицию же об их немедленном освобождении, под которой стояло по меньшей мере 10 тысяч подписей, он попросту игнорировал. А чтобы окончательно подорвать их влияние в армии, он издал приказ об отсылке ненадежных, по его мнению, полков в Ирландию. Выражая свое несогласие с этим решением, а также требуя выплаты старых задолженностей, солдаты устроили демонстрацию протеста в Бишопсгейте, и тогда Кромвель со свойственной ему молниеносностью предал военно-полевому суду всех ее зачинщиков, пять из которых были приговорены к расстрелу. Впрочем, по неизвестным причинам эта печальная участь постигла только одного из них (остальным исполнение смертного приговора было отсрочено на неопределенное время) — 23-летнего Роберта Локиера. Уже стоя под дулами мушкетов во дворе церкви св. Павла, он обвинил солдат-палачей в соучастии в убийстве, даже если они всего лишь выполняли приказ, и добавил: «Меня тревожит, что столь ничтожный повод, как плата долгов солдатам, сплотил враждующие стороны в желании лишить меня жизни». Похороны Роберта Локиера вылились в настоящую манифестацию: за гробом, чеканя шаг, шли его товарищи по оружию, за ними шествовали тысячи простых лондонцев, причем на одежде практически каждого из них можно было увидеть символ левеллеров — ленту цвета морской волны (зелено-голубую).

Не менее энергично Кромвель расправился и с полутора тысячами солдат-левеллеров, взбунтовавшихся в Банбери и Солсбери почти одновременно с лондонскими событиями. Во главе относительно небольшого отряда «лояльных» войск Кромвель в два дня проделал 90 миль и, застав спящих мятежников врасплох, быстро подавил их сопротивление в местечке Бэрфорд. Один из инициаторов мятежа, некий капитан Томпсон, отказался сдаться на милость победителям и был зарублен с оружием в руках. Трех капралов, не пожелавших вернуться к исполнению своих обязанностей, сначала заключили под стражу в ближайшей церкви, а затем по приговору военно-полевого суда расстреляли.

Укротив армию и приняв на себя командование ирландскими вооруженными силами, Кромвель, не откладывая Дела в долгий ящик и не обращая внимания на протесты заключенных в Тауэре лидеров левеллеров, в кратчайший срок «вычистил» из армии всех инакомыслящих. Отступничество Кромвеля было по достоинству оценено как роялистами, так и лондонскими плутократами: первые наградили его и Фэрфакса почетными степенями Оксфордского университета, а вторые устроили в его честь пышный банкет, на котором преподнесли ему (и, конечно же, Фэрфаксу) массивное золотое блюдо. О «Народном соглашении», казалось, никто и не вспоминал.

Итак, «старое доброе дело», как левеллеры называли свою борьбу за республиканизм и демократию в Англии, постепенно сводилось на нет. И хотя история Английской республики с Оливером Кромвелем уже в качестве лорда-протектора, равно как и восстановление монархии, последовавшее после его смерти, выходит за пределы содержания данной работы, пожалуй, следует отметить один факт: когда в 1660 г. по приказу короля Карла II, поклявшегося отомстить всем, поставившим свою подпись под смертным приговором его отцу Карлу I, одного из таковых, майора армии «новой модели», везли в повозке смертников на эшафот и какой-то зевака насмешливо прокричал ему: «Где же ваше старое доброе дело?» — он прижал руки к сердцу и ответил: «Вот тут, и скоро я скреплю его собственной кровью… Меня обрекли на муки за самое благородное дело, которое когда-либо заявляло о себе на этой земле».

А другой «цареубийца», старый агитатор Ричард Рамболд, ожидая палача на эшафоте, прокричал собравшейся толпе: «Я убежден, что Бог ни одного человека не наделял правом властвовать над другими, ибо как никто не появляется на белый свет с седлом на спине, так никто не рождается и со шпорами на ногах, чтобы погонять других».

И все-таки ни «старое доброе дело», ни «Народное соглашение» не умерли вместе с их зачинателями. Продолжая жить в сердцах множества мужчин и женщин, а затем в сердцах их детей, они прошли через поколения, чтобы возродиться в XIX в. и стать основой нашей нынешней демократии.

Глава VII

ДЖЕРАРД УИНСТЭНЛИ И ДИГГЕРЫ[71]

С тех пор как Джон Болл выступил со своей знаменитой проповедью в Блэкхите, Англия никогда не испытывала недостатка в пророках и теоретиках коммунизма, однако первым, кто начал осуществлять эти идеи на практике, стал Джерард Уинстэнли[72].

В апреле 1649 г., спустя два месяца после казни Карла I, жители прихода Уолтон-на-Темзе в графстве Суррей с удивлением увидели небольшую группу простолюдинов (около десятка семей), разбивших лагерь на пустыре у холма св. Георгия. Они соорудили несколько грубо сколоченных жилищ, загон для скота и начали вспахивать землю — причем все это принародно утром воскресного дня! На вопрос, кто, собственно говоря, они такие и чем здесь занимаются, один из них спокойно объяснил, что они — диггеры, или истинные левеллеры, создающие народную коммуну. По его словам, диггеры стремились избавиться от нормандского ярма и вернуть народу землю, которая раньше принадлежала всем, но затем была у них украдена. В их намерения совершенно не входило посягать на чью-либо собственность или владения, единственное, чего они добивались, — это справедливого использования общих, невозделываемых земель без какого-либо принуждения или насилия, а исключительно силой братской любви, убеждения и личного примера. Любой человек, говорили они, может присоединиться к коммуне, разделив с ее членами хлеб и все имеющееся в их распоряжении имущество.

Так появилось первое документально зафиксированное коммунистическое поселение в Англии, бесспорным лидером, глашатаем и идейным вдохновителем которого стал Джерард Уинстэнли.

О деталях биографии Уинстэнли известно совсем немного. Сын торговца из городка Уиган (графство Ланкашир), родившийся, по неподтвержденным данным, в 1609 г., он перебрался в Лондон с целью приобщиться к торговому делу и со временем открыть собственный мануфактурный цех. Однако к 1643 г. коммерческие устремления Уинстэнли потерпели фиаско, и ему пришлось зарабатывать себе на жизнь, нанявшись пастухом в графстве Суррей.

Похоже, что он еще в ранней юности попал под влияние баптистов, поскольку впоследствии полностью разделял неприятие ими идеи организованной общенациональной веры, которую людям навязывают с младенчества (баптисты отвергали крещение детей, признавая только добровольное присоединение к вере взрослых людей). Уже в зрелом возрасте Уинстэнли написал серию религиозных памфлетов, в которых развивал идею своеобразного рационального гуманизма, но без персонифицированного бога и спасителя, без рая и ада. Воспринимая бога как «разум в самом себе», он тем не менее не отрицал «озарения свыше» или «внутреннего голоса», звучавшего для любого, кто искренне желал его услышать.

Попытки рационалистически осмыслить происходящее неизбежно привели Уинстэнли к анализу человеческих взаимоотношений и проблем политического развития. Для него суть вопроса заключалась отнюдь не в праве каждого избирать и быть избранным в те или иные органы власти, на что претендовали левеллеры. Нет, утверждал он, ведь и в этом случае богатые будут по-прежнему владеть землей и ее плодами, а бедные будут вынуждены гнуть на них спину. Каким бы добрым ни был закон, что бы он ни гласил, но между теми, кто использует чужой труд в целях собственной наживы, и теми, кто вынужден продавать свой труд, чтобы не умереть от голода, нет и не может быть истинного равенства. Главным препятствием для правления, основанного на справедливости и братской любви, был и остается извечный конфликт интересов, порождаемый наличием или отсутствием собственности. Земля не принадлежит никому в отдельности, она — наследие всех людей, которого большинство из них были лишены силой или обманом: «Беднейший из бедняков обладает точно таким же правом на землю, как и богатейший из богачей». Неимущему любая политическая свобода сама по себе мало что дает. «Истинная свобода кроется в том, откуда человек добывает себе пропитание… т. е. в пользовании землей. Человеку лучше вообще не иметь тела, чем быть не в состоянии это тело прокормить».

По мнению Уинстэнли, в Англии имелось вполне достаточно земли (если, конечно, разумно ее возделывать), чтобы обеспечить изобилие для всех граждан страны, но в отличие от большинства аграрных реформаторов тех времен он возражал против распределения экспроприированных земельных участков между отдельными крестьянскими хозяйствами. Это, утверждал Уинстэнли, только увеличит зло собственности, в которой он видел первопричину угнетения и социального конфликта. Он мечтал о бесклассовом обществе, где все люди будут сообща трудиться на общей земле, где система справедливого (натурального) обмена сделает ненужными и деньги, и весь процесс торговли: люди будут приносить продукты своего труда в большие коммунальные магазины-склады и в обмен на них брать все то, в чем у них есть нужда. Органы власти там будут выборными, а наказания — мягкими и носящими чисто воспитательный характер. «Нужны ли нам тюрьмы и репрессивные законы, если они ставят одних в рабскую зависимость по отношению к другим?»

Общество будущего, допускал Уинстэнли, еще будет нуждаться в народной милиции для поддержания порядка и в целях самообороны, но в остальном для него будут характерны такие черты, как, например, избирательное право для всех мужчин, ежегодно сменяемый парламент, ничем не ограничиваемая свобода вероисповедания, право всех детей (и мальчиков, и девочек) на образование и профессиональную подготовку, всемерное поощрение научных исследований и изобретательства.

Не считая Библию «абсолютной истиной», Уинстэнли тем не менее широко цитировал ее в поддержку собственных взглядов и рассматривал явление нового общества как «сбывшееся пророчество о втором пришествии Христа», которого он нередко называл «главным левеллером».

Но каким образом воплотить все эти великие преобразования в жизнь? Ведь им противостояли могущественные силы — вооруженная армия государства, богатство и власть землевладельцев, вековые устои церкви, а философское кредо диггеров основывалось, в частности, на пацифизме и ненасильственных действиях! Каким образом? Только силой примера! Для начала, предлагал Уинстэнли, давайте создадим небольшую, символическую коммуну, и скоро многие тысячи, убедившись в ее явных преимуществах, откажутся от собственности и присоединятся к нашему движению. Кроме того, в Англии достаточно безземельных и бедных людей, чтобы в любом случае гарантировать успех этого начинания.

Как ни странно, но большинство левеллеров восприняли в штыки идеи Уинстэнли, развитые им в целом ряде небольших по объему книг. В частности, Лильберн осудил «ошибочные догматы бедных диггеров на холме св. Георгия» и заявил, говоря о целях движения в целом, что «наша главнейшая задача заключается в создании таких условий… когда каждому человеку предоставлены максимальные возможности пользоваться своей собственностью».

По утверждению самого Уинстэнли, решение о создании народной коммуны пришло к нему после того, как во время его размышлений «внутренний голос» трижды повторил ему: «Вместе трудитесь, вместе делите хлеб и несите эту весть всем, через все рубежи…» Поначалу появление коммуны на холме св. Георгия было встречено прихожанами мирно и вполне благожелательно, кое-кто даже принял приглашение ее членов присоединиться к ним, чтобы «сделать землю общим источником существования для всего человечества». Уже через несколько недель численность коммуны выросла приблизительно до 100 человек (документально известны имена 73 из них).

Однако на практике это впечатление благожелательности оказалось весьма поверхностным, ибо основная часть местного населения, и прежде всего свободные землевладельцы — фригольдеры и духовенство, — восприняли появление диггеров с подозрительностью и враждебностью. Наиболее явными врагами новой коммуны с самого начала были приходский священник Парсон Платт и лорд манора мистер Дрейк. Именно они, скорее всего, стали организаторами и вдохновителями первого нападения на «пришельцев», когда около 100 местных жителей, внезапно ворвавшись в поселение, сожгли несколько строений, вытоптали засеянные участки, переломали инвентарь, избили и уволокли с собой нескольких диггеров. Причем интересно отметить, что, верные своим пацифистским взглядам, диггеры не оказали физического сопротивления, а только пытались убедить погромщиков в неправоте их действий.

Известие об этом инциденте вскоре достигло Государственного совета, но его члены, целиком поглощенные до предела обострившимися взаимоотношениями между армией, левеллерами и роялистами, передали дело на рассмотрение генерала Фэрфакса, который в свою очередь поручил разбирательство некоему капитану Глэдмену. Тот, побывав на месте происшествия и опросив участников конфликта, пришел к выводу, что решать тут, собственно говоря, нечего, поскольку вся проблема возникла из-за небольшой группы безземельных фанатиков и носит чисто местный характер. В подтверждение своих выводов он доставил в столицу Уинстэнли и Эверарда, чтобы они сами разъяснили генералу цели и пацифистскую направленность этого движения. Фэрфакс, умевший в любых ситуациях оставаться благовоспитанным джентльменом, спокойно выслушал вождей диггеров, демонстративно не снявших шляп, и… вежливо попрощавшись, отпустил. По-видимому, он был согласен с мнением капитана Глэдмена.

Положение диггеров, несмотря на то что беседа с Фэрфаксом послужила своеобразной рекламой их деятельности, казалось безнадежным: ущерб, нанесенный коммуне разъяренной толпой, был огромен, враждебность местного населения не ослабевала, а ожидаемые диггерами «десятки тысяч» новых сторонников не спешили расстаться с собственностью и присоединиться к движению. И тем не менее убежденные в правоте своего дела поселенцы уже через несколько дней вернулись на холм св. Георгия. Они терпеливо, подбадривая друг друга песнями и шутками, снова и снова восстанавливали свой лагерь после очередного погрома, снова и снова отправляли своих активистов по стране для сбора средств и организации новых поселений. Но только отчасти их усилия увенчались успехом: аналогичные коммуны диггеров появились лишь в шести провинциальных центрах Англии.

В июне — вот уже в который раз! — на лагерь диггеров на холме св. Георгия напала группа вооруженных солдат: они сожгли жилое строение и серьезно ранили работавших на поле мужчину и юношу. Уинстэнли обратился с письмом протеста к генералу Фэрфаксу, однако ответа не получил, а тем временем жертвой разбойного нападения стали еще четыре диггера, причем один из них был убит. Кроме того, местное духовенство запретило своей пастве производить с «пришельцами» торговый обмен, предоставлять им кров и вообще иметь какие-либо дела с «этими упрямыми еретиками», объявив им бойкот.

Затем по жалобе мистера Дрейка кингстонский суд, не предъявив колонистам письменного обвинения, не дав им возможности защищаться и отвергнув их письменные объяснения, признал диггеров виновными в нарушении границ чужих владений и приговорил каждого из них к штрафу в 10 фунтов плюс судебные издержки. Но суд отлично понимал, что оплатить эту сумму диггеры были просто не в состоянии. В их лагерь явился судебный пристав и увел четырех оставшихся коров (впрочем, через некоторое время неизвестные благожелатели их выкрали и вернули прежним владельцам). А еще через несколько дней действовавшие по прямому приказу Дрейка солдаты сожгли дотла лагерные постройки и переломали или унесли все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Как отмечал в своих записях Уинстэнли, делали они это с большой неохотой и извинениями, а один из них даже оставил небольшую денежную компенсацию.

Наконец после 11 месяцев упорного труда и непрестанной борьбы голодные, ограбленные и вконец запуганные террором диггеры были вынуждены окончательно оставить свой разоренный лагерь на холме св. Георгия и переселиться на расположенную неподалеку пустошь Кобхэм, где они сразу же приступили к удобрению и возделыванию земли. Однако местные жители, подстрекаемые духовенством и землевладельцами, не оставили их в покое и там. И на новом месте отряд солдат под предводительством священника Парсона Платта уничтожил все, что попалось им под руку. Более того, вокруг пустоши Кобхэм была выставлена круглосуточная охрана из вооруженных прихожан, поклявшихся убить любого колониста, который вознамерится вернуться туда. Этот эпизод, судя по всему, подвел финальную черту под мужественной, но обреченной на поражение попыткой диггеров сбросить нормандское ярмо и установить в Англии первую народную коммуну.

Не менее плачевной была участь коммун и в остальных графствах: все они распались в результате жестоких гонений, инспирированных духовенством и местными землевладельцами при содействии либо невмешательстве официальных властей. О дальнейшей судьбе диггеров достоверных записей не сохранилось. Известно только, что Уинстэнли и небольшая группа его последователей нашли временный приют и работу у леди Элеоноры Дэвис — религиозной и сочувствующей движению диггеров владелицы манора в Пиртоне (графство Хертфордшир), которая считала себя чем-то вроде пророчицы, вдохновленной свыше.

В 1652 г. Уинстэнли опубликовал свою новую работу «Закон свободы». В ней он, наученный горьким опытом 1649–1650 гг., уже, судя по всему, полагал, что жизнеспособная коммуна может быть создана не столько силой примера, сколько решением сильной, обладающей властью личности. Мечтая, подобно большинству ранних философов и реформаторов, о такой сильной личности, о таком могущественном патроне, который мог бы претворить этот идеал в жизнь, он посвятил свой труд герою тех времен Оливеру Кромвелю, одновременно обращаясь к нему с призывом-предостережением заслужить себе вечную славу, возглавив движение за освобождение от нормандского ярма, дабы не войти навсегда в историю как деспот и тиран, не пожелавший освободить свой народ: «Не утеряй своей короны. Воздень ее высоко и носи… В твоих руках и власть, и сила действовать ради общей свободы. У меня же нет никакой власти». Ответа от Кромвеля на этот страстный призыв не последовало.

После описанных выше событий диггеры приблизительно на два столетия пропадают из вида в бурном водовороте исторических перемен, чтобы вновь появиться, правда уже в трансформированном виде, как неотъемлемая часть «научного социализма».

Глава VIII

ВОССТАНИЕ МОНМАУТА

«Добрые старые традиции» политического демократизма, религиозной терпимости и республиканизма на короткое время вновь вернулись в Англию летом 1685 г. — причем в довольно неожиданном обличье претендента на трон по линии Стюартов.

У Карла II было много детей, но ни один из них не был законным, поэтому после его смерти в 1685 г. трон перешел к его брату, герцогу Йоркскому, ставшему королем Яковом II. Будучи ярым приверженцем римско-католической церкви, он, естественно, стремился к восстановлению в Англии католицизма и монархического абсолютизма, добиваясь этого посредством мощного репрессивного государственного аппарата, шпионов, а также фальсифицированных выборов, сфабрикованных судилищ, откуда осужденные по обвинению в измене, как правило, отправлялись на виселицу или на плаху. В создавшейся атмосфере политической и религиозной нетерпимости наиболее активные сторонники оппозиции были вынуждены спасать свою жизнь бегством в Голландию.

Одним из добровольных изгнанников был старший из сыновей Карла Джеймс Скотт — герцог Монмаут, который в отличие от своих единокровных братьев появился на свет в результате законного, хотя и тайного брака между молодым королем Карлом и некоей Люси Уолтерс; правда, документальное подтверждение этому хранилось в никому не ведомом черном ларце. Атлетически сложенный и волевой человек, которому едва перевалило за 30, воин, не убоявшийся объявить себя протестантом, что само по себе считалось тогда актом большого политического мужества, Монмаут быстро завоевал популярность среди находившихся в изгнании заговорщиков, и те — от опальной знати до республиканцев времен Кромвеля — единодушно избрали Джеймса Скотта или, как его нередко называли, «протестантского герцога» своим вождем. Принимая такое решение, они, естественно, также учитывали его высочайшее происхождение и боевые заслуги.

План заговора был предельно прост: собрать необходимые деньги и оружие, сколотить два небольших отряда воинов, включая иностранных наемников и ветеранов армии «новой модели», и двинуть один из них под предводительством графа Аргайла в Шотландию, где, как ожидалось, к нему присоединятся шотландские сторонники Ковенанта[73], а другой, во главе с Монмаутом, — на запад Англии, где его, без сомнения, поддержали бы подвергаемые гонениям раскольники и сектанты, а также приверженцы англиканской церкви в графствах Дорсет, Девоншир и Сомерсет. Затем оба отряда с разных сторон подойдут к Лондону, где заранее подготовленное восстание протестантов обеспечило бы быстрый захват города. Яков будет низложен, и парламенту, как надеялись заговорщики, придется признать законность Монмаута в качестве нового короля.

Итак, граф Аргайл отправился в Шотландию, а Монмаут со 150 солдатами на трех судах 11 июня 1685 г. благополучно высадился в порту Лайм (графство Дорсет) в надежде, что там к нему присоединится целая армия поставленных вне закона сектантов, протестантов и англиканской знати.

Избранное для высадки западное побережье являло собой процветающую, наиболее индустриализированную часть страны, хотя справедливости ради следует отметить, что промышленность там находилась все еще в стадии кустарного производства. Основным видом производимой продукции было полотно, поэтому большинство городского населения составляли люди, тесно связанные друг с другом различными функциями процесса изготовления и сбыта тканей — свободные ремесленники, подмастерья, ученики, разносчики, торговцы и т. п. В былые годы гражданской войны местное население в подавляющем большинстве сражалось на стороне парламента, охотно поставляя рекрутов для армии «новой модели», ветераны которой по-прежнему тайно лелеяли мечту о «старом добром деле» и считали своим святым долгом завещать ее своим сыновьям.

Когда Монмаут беспрепятственно высадился в небольшой гавани Лайма, собравшиеся на пристани жители не без удивления смотрели, как вооруженные пришельцы выгрузили со своих судов четыре маленькие пушки, построились и маршем направились к рыночной площади. Там в присутствии всего населения было зачитано обращение, в котором король Яков обвинялся в отравлении своего венценосного брата, в тирании, в извращении традиционных английских законов и в стремлении подорвать протестантскую веру, отдав Англию под власть папы и католических держав Европы. По этим причинам, говорилось в обращении, герцог Монмаут с друзьями и единомышленниками вознамерились объявить Якову войну и добиться торжества справедливости. Титул и награду самому Монмауту после победы определят «Мудрость, Справедливость и Власть законно избранного и свободно действующего парламента страны».

Когда умолкли последние слова обращения, герцог развернул свое знамя — на его голубом с золотом полотнище был начертан девиз: «Нет страха иного, как пред Богом!» — и призвал добровольцев записываться в свою армию.

Вперед тут же выступило множество молодых людей, точнее 116 — треть дееспособного мужского населения Лайма, а уже на следующий день к ним присоединились сотни жителей близлежащих ферм и деревень. Новобранцы являли собой весьма неоднородную массу как по возрасту, так и по социальному статусу — старые кромвелианцы, ветераны армии «новой модели», сектанты и их проповедники, ремесленники, подмастерья, крестьяне и т. д., — причем многие из них, судя по всему, довольно скептически относились к герцогу и его благородному окружению, видя в них воплощение «мира, плоти и сатаны». Однако, рассуждали они, если с помощью герцога удастся избавиться от ненавистного Якова, то тем самым будет сделан первый шаг к возрождению «старого доброго дела».

В городке повсюду можно было видеть пожилых людей в красных накидках армии «новой модели», которых не видели уже 25 лет; одни спешили оказать помощь в обучении новобранцев, другие вели своих сыновей записываться в армию герцога. Все они знали, что впереди у них — кровавые битвы и в случае пленения или поражения их ожидает обвинение в государственной измене и скорый суд, который приговорит их к «повешению не до полного удушения, потрошению и четвертованию».

Итак, лошади для кавалерии и обоза были закуплены (или реквизированы), спешная подготовка добровольцев уже близилась к концу — их целых три дня обучали сложному процессу заряжания и стрельбы из мушкетов, умению обращаться с тяжелыми боевыми копьями, маршировке и перестроениям в составе отрядов и полков, — а местное дворянство и знать, которые, как ожидалось, в большом количестве примкнут к восставшим и придадут респектабельность всему движению, пока не проявляли заметного энтузиазма. Англиканское духовенство также демонстративно не желало объединяться с простым людом, вдохновленным идеями радикализма и, следовательно, представлявшим потенциальную угрозу всему социальному устройству страны. И действительно, среди повстанцев все чаще слышались опасные призывы, напоминавшие слова пророка Иезикииля: «Сними с себя диадему и сложи венец… униженное возвысится и высокое унизится… Низложу, низложу, низложу…»[74].

Известие о восстании скоро дошло до столицы, и перепуганный король немедленно предпринял контрмеры: готовящийся в городе мятеж был без особого труда предотвращен арестом нескольких сотен известных радикалов и сектантов, лондонские улицы патрулировались усиленными нарядами королевских солдат, на помощь была призвана милиция западных графств — отряды вооруженных добровольцев (раз в месяц проходивших военную подготовку — большей частью в пивных), которые мобилизовывались при возникновении чрезвычайных обстоятельств. На этот раз перед ними была поставлена задача «сдерживать» бунтовщиков, не допуская притока к ним пополнений и продовольствия, пока в спешном порядке формируются и вооружаются регулярные войска. Поскольку расстояние от Лайма до Лондона составляет всего 150 миль, у протестантского герцога оставалось дней 10 на то, чтобы хоть как-то обучить своих новобранцев, превратить их в подобие дисциплинированного воинского формирования и занять выгодную позицию для предстоящего серьезного боя. Ведь повстанцам предстояло сразиться с закаленными профессионалами, заслужившими немало боевых наград на полях сражений в Европе и Северной Африке, кроме того, в бой их поведет прославленный лорд Джон Черчилль, впоследствии снискавший немеркнущую славу под именем непобедимого герцога Мальборо.

15 июня Монмаут повел свое выросшее до полутора тысяч солдат войско к северу от Лайма. Он уже знал о провале лондонского заговора, тщетно прождав сигнала от заговорщиков, в то время как они ждали действий от него. Он также знал о неудачной попытке поднять восстание в Шотландии, равно как и о пленении графа Аргайла. Теперь единственной надеждой оставалась возможность быстрого увеличения численности повстанцев в крупных промышленных городах, где, по расчетам Монмаута, имелось множество потенциальных сторонников движения. Именно с этой целью он направился к ближайшему оплоту пуритан — городу Таунтону, предварительно выслав туда авангард мушкетеров и кавалеристов во главе с командующим кавалерией лордом Греем и вменив ему в задачу отогнать отряды милиции от соседней деревни Бриджпорт. Там, на деревенской улочке, произошла короткая стычка, во время которой лорд Грей вместо того, чтобы смять пешую милицию кавалерией, бежал с поля брани назад, к Лайму, при первых же выстрелах, оставив мушкетеров без какой-либо поддержки. В этой первой схватке повстанцы потеряли крайне необходимых им лошадей и… получили возможность сделать вывод о «достоинствах» своей кавалерии и ее «доблестного» командира. Основные силы Монмаута, выбив по дороге милицию из Аксминстера — кстати, не особенно и сопротивлявшуюся, — наконец-то вошли в Таунтон. Вот там, действительно, не было ни малейших сомнений в том, на чьей стороне симпатии горожан: ликующее население радостно приветствовало повстанцев на улицах, двери и окна домов были украшены гирляндами цветов, церковные колокола захлебывались от веселого перезвона, а молодые девушки из местной школы благородных девиц торжественно вручили Монмауту расшитое шелком знамя, сделанное ими из собственных юбок. Отраднее всего, конечно, было то, что армия повстанцев, пополнившись новобранцами, увеличилась на целый полк и насчитывала теперь более 5 тыс. воинов. Правда, многим не хватало мушкетов или копий, и им пришлось вооружиться косами, прикрепленными к шестифутовым древкам, — грозное оружие, хотя и явно уступавшее копьям в борьбе с кавалерией противника.

На второй день пребывания в Таунтоне Монмаут под давлением командиров отрядов и своего ближайшего окружения созвал мировых судей, ольдерменов и других представителей городских гражданских властей на рыночную площадь и там в присутствии собравшихся жителей, к немалому удивлению и даже гневу многих из своих последователей, не дожидаясь ни победы, ни одобрения парламента, торжественно провозгласил себя королем Англии. Толпа преклонила колена, раздались восклицания: «Король Монмаут! Да здравствует король Монмаут!» Он же с истинно королевским величием протянул руку для лобызания и подозвал к себе нескольких больных золотухой — «царской болезнью», излечить которую, по древнему поверию, могло только прикосновение монарха. Стоявшие в строю солдаты восприняли все происходящее гораздо сдержаннее. «Мы подчинились обстоятельствам», — скажет позднее Натаниель Уэйд, сын майора армии «новой модели», командир Красного полка и убежденный республиканец.

Затем новый «король» предал публичной анафеме вестминстерский парламент, назвав его «сборищем предателей и изменников, которых необходимо преследовать и уничтожать».

Пока Монмаут упивался собственной популярностью среди местного населения (правда, англиканская знать и духовенство по-прежнему его игнорировали), королевские войска подходили к Таунтону все ближе и ближе. Кавалерия и драгуны уже скапливались в соседних населенных пунктах, со дня на день ожидая прибытия своих главных сил под командованием лорда Фавершема, сменившего на этом посту лорда Черчилля. Все логично предполагали, что повстанцы, численность которых превышала уже семь тысяч человек, постараются один за другим разбить пока еще разрозненные отряды роялистов, однако вместо этого Монмаут неожиданно для всех повел свое войско по направлению к крупному порту и второму по величине городу страны — Бристолю, намереваясь переправиться через реку Эйвон по Кейншемскому мосту. Но время, потерянное в Таунтоне, уже давало о себе знать: королевские войска следовали за повстанцами по пятам, милиция разрушила мост, а власти Бристоля укрепили оборонительные сооружения и объявили город на осадном положении.

Повстанцы под проливным дождем восстановили Кейншемский мост и вошли в Кейншем, когда их атаковал кавалерийский отряд роялистов в составе 350 всадников. Последовала яростная схватка. Атака была отражена, но Монмаут, решив, что между ними и укрепленным Бристолем расположились главные королевские силы, изменил первоначальный план и повернул свою армию по направлению к городу Бат, в 15 милях к востоку. Подойдя к Бату и убедившись в том, что он тоже хорошо укреплен и готов обороняться, Монмаут послал туда горниста-сигнальщика с требованием сдать город «законному королю Англии», т. е. ему самому. Однако городские власти ответили на его ультиматум тем, что, презрев воинскую традицию о неприкосновенности парламентера, обвинили горниста в предательстве и расстреляли.

Узнав об этом, усталые, промокшие и подавленные повстанцы повернули на юг и собрались было устроить ночевку в поле неподалеку от небольшого городка Нортон-Сент-Филлипс, но отдохнуть им в тот вечер так и не пришлось: едва они расположились лагерем, как на них напал сильный королевский отряд. Завязалась жестокая битва, в которой неопытные, наспех обученные повстанцы отразили мощный натиск кавалерии, а затем повергли в бегство хорошо вооруженную профессиональную пехоту. Если бы у Монмаута была надежная кавалерия, то повстанцы, конечно, могли бы контратаковать и закрепить исключительно важную для них победу. Но и в таком варианте выигранное сражение, в котором отвага и храбрость взяли верх над профессионализмом и силой оружия, вернуло повстанцам веру в свое дело. Окрыленные, они рано утром снова отправились к Бриджуотеру и вечером 4 июля раскинули лагерь в сырой долине неподалеку от его стен.

Из-за отвратительной погоды передышка затянулась на три дня. Повстанцы чинили истрепавшуюся за две недели непрерывных походов обувь и одежду, те, кто был из местных, «на всякий случай» отправились попрощаться со своими родными, еще не ведая, что прощание, действительно, окажется последним. Королевские войска их практически не беспокоили, поскольку тоже отдыхали после изнурительного перехода из Лондона. Погода по-прежнему стояла отвратительная: почти беспрерывно шел дождь.

Военный совет Монмаута тем временем лихорадочно пытался выработать единую стратегию действий. Рассматривалось несколько альтернатив: постараться обойти неприятеля и двинуться прямо на Лондон, вернуться к Бристолю и взять его новым, более решительным штурмом, укрепиться в Бриджуотере и дать бой на выгодных для себя позициях. Последний вариант был сразу же отвергнут не столько из-за того, что против него энергично возражали местные жители, сколько потому, что, по донесениям лазутчиков, к городу уже приближалась мощная королевская артиллерия. В довершение всего Яков объявил полную амнистию всем, кто добровольно сложит оружие и сдастся на милость короля. Если бы амнистия распространялась и на самого Монмаута, «протестантский герцог», вне всякого сомнения, принял бы это предложение и распустил свое войско. Но этого не произошло: король Яков не только не пожелал помиловать Монмаута, но даже назначил цену за его голову — живого или мертвого. В сложившихся обстоятельствах, когда повстанцы потеряли в боях уже свыше 200 человек убитыми, а число дезертиров неуклонно росло, когда стало ясным, что восстание пошло на спад, Монмауту как воздух нужна была скорая и ощутимая победа. Учитывая все это, было принято решение штурмовать Бристоль, пока его защищали в основном лишь силы местной милиции.

Однако и этому плану не было суждено осуществиться. Неожиданно лазутчики донесли, что совсем рядом, на Седмурской равнине, примерно в трех с половиной милях, расположился на ночевку крупный отряд королевских войск, насчитывавший до четырех тысяч человек пехоты, а также сильную кавалерию и артиллерию. Роялисты, судя по всему, не подозревали о близости повстанцев и даже не позаботились о возведении элементарных защитных сооружений.

Вот тогда-то, услышав об этой, как им показалось, богом ниспосланной случайности, Монмаут и его командиры тут же решились на сложнейший и весьма рискованный военный маневр — ночную атаку. План боевой операции заключался в следующем: поднятые по тревоге войска пройдут по Бристольской дороге две мили, свернут на узкую проселочную колею к северу от деревушки Чедзой, скрытно пересекут Седмурскую равнину и нанесут врагу неожиданный удар с тыла. Все зависело от фактора внезапности, поэтому был отдан строжайший приказ — в случае, если кто-либо из воинов заговорит вслух, идущий рядом должен без колебаний сильно ударить его по голове. 4 июля в 11 часов вечера повстанцы в ночном тумане несколькими походными колоннами отправились на бой. Во главе с 500 всадниками лорда Грея они незамеченными дошли до поворота, бесшумно свернули на проселочную колею, но тут наткнулись на широкий и глубокий ров с водой. Немедленно в разные стороны были высланы конные разъезды, чтобы отыскать камень, отмечавший место надежного брода, где могли бы пройти и кони, и люди.

Все шло хорошо, как вдруг спасительную тишину разорвал пистолетный выстрел. Виноват ли был неосторожный повстанец или бдительный часовой — неизвестно, но тут же в лагере неприятеля дробно забил тревогу барабан, а королевские солдаты, разбирая оружие, поспешили занять боевые позиции. Не прошло и нескольких минут, как противоположная сторона рва ощетинилась рядами мушкетов. Конный авангард лорда Грея наконец-то нашел брод, успешно переправился, с ходу атаковал конницу роялистов, но был отбит и отступил к основным силам. Только один отряд конников под командованием старого кромвелианца, «железнобокого» капитана Джона Джонса попытался удержать переправу, однако вскоре был до единого человека изрублен на куски. Неудачной оказалась также попытка разведчиков лорда Грея найти другой брод: попав под сильный мушкетный огонь с флангов, не привыкшие к пальбе лошади вышли из повиновения, повернули вспять и умчали седоков прочь с поля боя.

На помощь повстанцам подошел еще один пехотный полк. Воины залегли цепью на берегу рва, и между противниками завязалась ожесточенная мушкетная дуэль. В это время кавалерия роялистов, совершив скрытный обходный маневр, с двух направлений переправилась на противоположную сторону и внезапно атаковала оба фланга повстанцев, заставив их в панике отступать и безжалостно добивая бегущих.

На рассвете в лучах утреннего солнца Монмаут сквозь дым и гарь осмотрелся вокруг: королевская артиллерия наносила повстанцам огромный ущерб, вырывая целые косяки в рядах пехотинцев-мушкетеров, но они стойко удерживали свои позиции, отвечая дружным ружейным огнем, да и в центре построенная в каре пехота пока успешно отражала все атаки вражеской кавалерии. Тем не менее было ясно, что настал момент решительно перестроить боевые порядки и достойно, без паники вывести армию из-под губительного огня в безопасное место.

«Протестантский герцог» подозвал к себе лорда Грея и нескольких приближенных командиров полков. Последовало краткое обсуждение, затем… все они суетливо освободились от боевых доспехов, сорвали с себя знаки отличия и поскакали по направлению к Бриджуотеру, бросив на произвол судьбы воинов, которые дрались и отдавали за них жизни.

Преданные своими командирами повстанцы сражались до последней капли крови даже после позорного бегства их вождей, но уже к полудню на поле боя не осталось никого, кроме убитых и раненых. Здесь, на Седмурской равнине, завершилась последняя крупная битва за свободу на английской земле, здесь было разгромлено последнее массовое вооруженное восстание английского народа.

Точное число повстанцев, погибших в битве при Седмуре, так и не было установлено. По свидетельству одного из очевидцев общего захоронения убитых, их число составляло 1458 человек — приблизительно четверть всей армии Монмаута. Потери роялистов оказались значительно меньше — около 50 убитых и 200 раненых[75].

После боя королевские отряды в течение нескольких дней рыскали по окрестностям, добивая раненых и скрывающихся бунтовщиков, а также беспощадно расправляясь со всеми, кого они подозревали в возможном соучастии. Король разрешил своим воинам творить суд и чинить расправу, не считаясь с законом, и те в полной мере использовали предоставленную им свободу: по всей западной части страны виселицы прогибались под тяжестью десятков повешенных на них тел. Когда же кровавый пир наконец подошел к концу, за ним последовали шесть недель военного террора. Около полутора тысяч человек в различных местах были окружены, схвачены в плен и в ожидании суда содержались поистине в ужасающих условиях. Им было предъявлено обвинение в измене, что включало в себя также помощь бунтовщикам едой, предоставление крова беглецам и даже оказание медицинской помощи раненым и больным.

Самого Монмаута нашли в придорожной канаве, где он прятался, переодевшись в изодранную крестьянскую одежду: в нем, грязном и дрожащем от страха, не осталось и следа от былого высокомерного величия, которое он так любил на себя напускать. Оказавшись в Тауэре, Монмаут посвятил свой досуг сочинению униженных и покаянных прошений о помиловании, в которых выражал готовность перейти в католическую веру и даже предлагал свои услуги в качестве добровольного доносчика. Ему все-таки удалось добиться аудиенции у короля, но его поведение во время нее — он униженно валялся на полу и, рыдая, молил о пощаде — вызвало у монарха только презрение, и 15 июля на тауэрском холме «протестантский герцог» был принародно обезглавлен. То ли по неопытности, то ли по какой-то иной причине палачу пришлось нанести пять ударов топором, прежде чем голова осужденного отделилась от туловища.

Решать судьбу плененных повстанцев был послан верховный судья Английского королевства Джеффрис, и вскоре началась «законная» расправа, прозванная в народе «кровавым судом». Выполняя одновременно функции и судьи, и прокурора, Джеффрис запугивал, оскорблял и унижал всех без разбора — обвиняемых, свидетелей, защитников. Его первой жертвой стала 75-летняя дворянка Алиса Лисл, слуги которой дали приют нескольким раненым беглецам. Она отказалась признать себя виновной, заявив о своей полной непричастности к «делам и политике мужчин». И хотя почтенная матрона явно страдала старческим слабоумием, еле держалась на ногах и была практически глуха, Джеффрис приговорил ее к сожжению на костре; впрочем, в виде проявления безграничного милосердия короля после суда костер был заменен на плаху.

У Джеффриса было всего четыре помощника, а обвиняемых — много сотен, поэтому обычно судили их сразу большими группами. Например, в Дорчестере уже в первый день перед судом предстали сразу 98 человек, 30 из которых виновными себя не признавали.

Все они были приговорены к повешению не до полного удушения, потрошению и четвертованию. Только за девять дней Джеффрис вынес смертный приговор 1336 повстанцам. Палачи не успевали справляться со своими обязанностями: несмотря даже на то, что им в помощь привлекались профессиональные мясники, потрошение и четвертование отнимало столь много времени, что многих осужденных вместо этого клеймили и продавали в рабство на сахарные плантации в Вест-Индию. Благородные дворяне не жалели усилий, чтобы заполучить в «подарок» партию таких бесплатных невольников.

Мало кому из сподвижников Монмаута удалось вернуться домой, но их дела, их страстное стремление к свободе, равно как и последовавшее за этим беспримерно жестокое наказание, не умерли — они продолжали жить в сказаниях и легендах, которые сложил о них английский народ.

Спустя всего три года влиятельные виги в союзе с укрепившей свои позиции национальной плутократией решили избавиться от ставшего им неугодным короля Якова, но не с помощью вооруженной народной армии, а предложив мужу его дочери, штатгальтеру Голландии Вильгельму Оранскому, вторгнуться в страну и стать королем Англии. В 1688 г. Вильгельм высадился с огромной армией иностранных наемников в Торбее, где к нему присоединилось множество бывших сторонников короля, еще совсем недавно ревностно помогавших ему расправляться с восстанием Монмаута. Якову пришлось бежать из страны, факт же постыдного предательства со стороны едва ли не всего английского государственного аппарата впоследствии получил название «Славной революции» 1688 г. Видно, не зря сэр Джон Харрингтон с горькой иронией писал:

Измене чести нет во всей вселенной.

А коли есть — страшись назвать ее изменой!

Глава IX

ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

«Славная революция» 1688 г., за которой последовало принятие так называемого «Билля о правах»[76], создала реальные предпосылки для ускоренного роста новых социальных сословий промышленников, коммерсантов и финансистов, в то время как последовавшие за ней несколько удачных войн, равно как и захват обширных колоний к востоку и западу от Англии, открыли поистине неисчерпаемые возможности для дальнейшего обогащения торговых кругов королевства. Английское сукно, производимое в тысячах надомных мастерских, по-прежнему доминировало на европейских и, конечно, мировых рынках. Немало предприимчивых горожан сколотили состояние, а затем, купив поместье и землю, сделались «джентльменами» (что, естественно, распространялось и на их потомков) благодаря так называемому «золотому треугольнику», под которым имелась в виду следующая многоходовая авантюра: груженный английским сукном корабль отправлялся в один из африканских портов, где сукно продавалось, а на вырученные деньги у работорговцев приобретались похищенные африканские невольники; их перевозили к берегам Вест-Индии или Америки, поскольку там за них давали хорошие деньги, после чего корабль возвращался домой с грузом сахара или табака, которые выгодно сбывались в родной Англии.

«Промышленная революция» — так были названы радикальные изменения в образе жизни и методах промышленного производства, происходившие в Англии с середины XVIII в. и ставшие возможными прежде всего в результате непрерывного увеличения объемов имеющегося в наличии инвестиционного капитала. В течение менее чем одного столетия аграрная Англия крестьян и ремесленников превратилась в страну, большую часть населения которой составляли живущие в городах работники наемного труда.

Переход к прогрессивным научным методам широкомасштабного сельскохозяйственного производства потребовал существенного укрупнения посевных площадей, что в свою очередь привело к стремительному росту урожайности и производительности аграрного труда. С другой стороны, создание стабильной кормовой базы на основе турнепса, клевера и аналогичных «новых» культур положило конец как традиционной расточительной системе хозяйствования, когда около трети возделываемых земель приходилось в течение года держать под паром, так и массовому забою скота в осенний период. Количество и качество домашнего скота неуклонно росло, и со временем свежее мясо стало доступным для населения в течение круглого года. На практике все это означало, что для производства большего объема продуктов питания требовалось все меньше и меньше работников, поэтому вскоре множество крестьян, мелких фермеров и тех, кто сочетал кустарный промысел с обработкой собственного участка, оказались полностью лишенными земли — источника существования, а затем и крова. В этой ситуации у них не оставалось иного выбора, кроме как искать работу по найму на новых фермах и производствах, или влачить жалкое существование на благотворительное пособие, или же оказаться в работном доме.

Вспоминая свои детские годы, пришедшиеся на время до промышленной революции, один пожилой чулочных дел мастер как бы в упрек новым временам писал: «Они (чулочники) жили в сравнительной легкости и изобилии, пользуясь правом на выпас на общественной земле свиньи, домашней птицы, а иногда и коровы. У каждого из них имелся огород, бочонок домашнего эля, рабочая одежда, выходной костюм и масса свободного времени».

В тон ему, только не жалуясь, а страстно обвиняя, звучит популярное четверостишие тех времен:

Закон тебя поставит на правеж,

Коль ты гуся в общине украдешь.

Но почему ж молчит законность вся,

Когда крадут общину у «гуся»[77]?

Появление новых машин, и прежде всего парового источника энергии, положило начало постепенному процессу замены ручного труда машинным, ознаменовав собой принципиально новую эру промышленного производства. Предприимчивые дельцы лихорадочно строили огромные здания, которые получили название «фабрик», там они устанавливали станки и другие механизмы, приводимые в движение силой пара. Оплатив стоимость строительства зданий, оборудования и затраченного труда, они, естественно, считали своей законной собственностью и конечный продукт. Так зарождалось товарное производство — процесс, который мы давно уже привыкли принимать как нечто само собой разумеющееся, но для тех времен он стал поистине революционным нововведением, основной составной частью зарождавшейся капиталистической системы хозяйствования. К тому же периоду относятся и первые попытки ввести разделение труда на производстве, в результате чего рабочий постепенно лишался и радости созидательного труда, и законной гордости мастера за изготовленное лично им изделие.

Развитие железных дорог, растущий спрос на все более совершенное оборудование и потребность государства в современном для того времени оружии и военно-морском флоте привели к беспрецедентному росту горнодобывающей и металлургической отраслей. Незначительные, ранее мало кому известные деревеньки и провинциальные городки в районах обнаруженных залежей железной руды буквально за несколько лет вырастали в гигантские промышленные центры — Бирмингем, Лидс, Манчестер и т. д. Англия вступала в драматическую эпоху, которой было суждено превратить ее в первую индустриальную державу земного шара, в «мастерскую мира» с первым на нашей планете классом обезземеленных рабочих.

Начальные десятилетия практически бесконтрольного функционирования молодой капиталистической системы, когда она еще не ограничивалась ни традицией, ни законом, стали для широких народных масс годами невиданного обнищания и страданий. Оказавшись не в состоянии конкурировать с новыми высокопроизводительными машинами, многочисленные кустари-надомники и ремесленники были вынуждены бросать свое дело[78] и либо становиться полностью бесправными обитателями работных домов, либо влачить жалкое существование на нищенское пособие по бедности, либо, работая по 14–16 часов в день, превращаться в рабов тех самых машин, которые разрушили их жизнь.

В анонимной «Жалобе» тех лет так говорится об этом:

Мой жаркий пот, мой тяжкий труд

Меня лишь к жалобам ведут.

И я в отчаяньи проклял

Тот день, когда в сей мир попал.

Ни шиллинга мне не сберечь!

Придется нищим в землю лечь…

Некогда процветавшие, по-настоящему искусные ткачи-рукодельники — лучший тому пример. В личном дневнике придворного вельможи и литератора Чарльза Гревилла мы находим следующую запись от 17 февраля 1832 г., посвященную бедственному положению ист-лондонских ткачей: «Вчера беседовал с одним человеком из Бетнал-Грин о делах этого района. Все они там ткачи, живущие своеобразной коммуной… Почти все из них лишены работы и не имеют возможности ее найти: 1100 из них живут в ночлежках по 5–6 человек на спальное место. 6000 влачат нищенское существование на благотворительные подачки… Район практически целиком находится в состоянии банкротства и безнадежной нищеты».

На растущих как грибы фабриках и промышленных объектах не существовало никакой охраны здоровья и труда рабочих. Это признавал даже такой в высшей степени респектабельный журнал, как «Джентльменс мэгэзин»[79], в 1782 г. сообщивший своим почтенным читателям об условиях жизни этих новых пролетариев: «Они задыхаются от вредоносных газов в шахтах и рудниках или становятся жертвами ядовитых испарений во время обработки металлов, масел, порошков, жидких составов и т. п. На фабриках они являют собой печальную галерею слепых, хромых, преждевременно одряхлевших астматических и увечных инвалидов или полуинвалидов, в которых едва теплится жизнь…»

Безжалостная эксплуатация таких вот несчастных, среди которых не исключением были и малолетние дети (начиная с семи лет), 14—16-часовой рабочий день, превративший всю жизнь рабочего в беспросветное чередование непосильного труда и короткого сна, нищенский уровень заработной платы, которой едва хватало для поддержания скудного существования, — вот на какой основе взросли баснословные состояния первых капиталистических промышленников и их верных союзников — финансистов.

Рабочим не на что было надеяться, неоткуда было ждать улучшений. Традиционный уклад их жизни, основанный на кустарном производстве в родных деревнях и в отдельных городских районах, где имело какой-то вес мнение каждого человека, канул в вечность; на смену ему пришла бездушная, не знающая пощады капиталистическая конкуренция.

В романе «Сивилла» дальновидный тори и будущий премьер-министр Англии Бенджамин Дизраэли[80], говоря о рабочих того периода, отмечал: «Для них характерно не объединение усилий, а разобщенность… Христианство учит нас любить ближнего своего, как себя самого, современное общество не признает ближних как таковых».

Но, может быть, им следовало искать защиту у закона и парламента? Бессмысленно. Ведь безземельные рабочие не имели права избирать или быть избранными в органы власти, а законы принимались и претворялись в жизнь как раз теми, о ком знаменитый поэт Перси Биши Шелли писал так:

Нет, эти трутни алчные не пьют

Твой пот, а кровь твою сосут.

К тому же «объединение», т. е. формирование рабочих братств типа профсоюзов для совместной массовой борьбы за сокращение рабочего дня и улучшение условий труда, считалось абсолютно незаконной деятельностью и влекло за собой суровые наказания.

Настойчивые требования предпринимателей и капиталистов оградить их от вмешательства со стороны государства основывались на новомодной экономической концепции, получившей широкую известность под именем «свободной конкуренции» (говоря проще, «оставьте нас в покое»). Из ее постулатов, в частности, следовало: добиваясь собственной выгоды, человек объективно служит интересам всего общества, в современных условиях недопустимо ограничение предпринимательской деятельности, которая и без того в существенной мере зависит от ряда мощных сдерживающих факторов, таких, как бум, спад, застой, а также от других рыночной стихии. Любая попытка государственного регулирования условий труда — продолжительности рабочего размеров заработной платы — или вопросов охраны труда и здоровья трудящихся рассматривалась капиталистами как произвол и попрание экономической свободы, причем не только собственной, но и их рабочих. Даже робкие попытки филантропов повысить минимальный возраст приема на работу детей с семи до девяти лет вызвали бурю протестов со стороны фабрикантов, утверждавших, что тем самым тиранически нарушается право детей на труд. Вот уже в который раз в истории человечества прекрасный девиз «свобода» использовался в качестве демагогического прикрытия ради всемерного поощрения беспощадной эксплуатации и угнетения!

И все-таки время неотвратимо стремилось вперед. В соседней Франции в муках рождалось новое, принципиально иное понятие свободы — в нем свобода выступала не как нечто прекрасное, но абстрактное, а как синоним равенства и братства. В июле 1789 г. парижане взяли приступом и разрушили символ народного угнетения — тюрьму Бастилию. Так в жизнь англичан ворвалась новая беспокойная политическая реалия — Французская революция[81]!

Глава IX

ТОМАС ПЕЙН — БОРЕЦ ЗА НАРОДНОЕ ДЕЛО

С Французской революцией, этим знаменательнейшим событием всех времен, сыгравшим исключительную роль в развитии и мировой истории, и человеческой цивилизации, английский народ познакомился и смог лучше понять ее прежде всего благодаря трудам Томаса Пейна — одного из выдающихся философов-радикалов, который оказал огромное воздействие на ход событий как минимум в трех странах двух континентов. Мыслитель и неутомимый путешественник, более известный и почитаемый в далекой Америке, чем на своей родине, он до конца боролся за создание общества справедливости, за истинную свободу, за права трудового народа.

Томас Пейн родился в 1737 г. в небольшом городке Тетфорд (графство Суффолк) в семье канатных дел мастера и мелкого фермера, квакерские убеждения которого, безусловно, не прошли бесследно и для мальчика. Получив начальное образование в местной школе, он в возрасте 13 лет пошел в подмастерья, но размеренная провинциальная жизнь его совсем не привлекала, и вот, завербовавшись на каперское судно, он, томимый жаждой славных дел, ушел в море. Только через три долгих года отцу юного искателя приключений удалось его разыскать, выкупить и привезти домой.

Последующие несколько лет после возвращения Пейна на родину вряд ли можно назвать удачливыми и счастливыми. Он попытался было начать собственное канатное дело в небольшом городе Сэндвич, но потерпел полное фиаско. Он женился, но его молодой жене не суждено было долго жить. Он женился еще раз, но только для того, чтобы вскоре официально развестись. Он вернулся в родной Тетфорд и даже нашел там работу в качестве чиновника налогового управления, приносившую ему 50 фунтов в год, из которых приходилось выделять деньги на содержание лошади. Однако в 1772 г. именно он по просьбе коллег составил и разослал всем членам парламента коллективное письмо с требованием о повышении заработной платы. В этом письме Пейн убедительно доказывал, что только более высокое жалованье может избавить низкооплачиваемых чиновников налоговой службы от соблазна брать взятки и тем самым оградить ее от коррупции. Вскоре после этого инцидента его под благовидным предлогом уволили.

В поисках работы Пейн отправился в Лондон и там познакомился с Бенджамином Франклином — американцем, работавшим в типографии и одновременно являвшимся неофициальным представителем американских колонистов в Англии. Франклин посоветовал ему «попытать счастья» в Новом Свете и даже снабдил его рекомендательными письмами к знакомым ему литераторам в Пенсильвании. Пейн последовал этому совету. Прибыв в Америку в 1774 г., он вскоре стал там сначала корреспондентом, а затем редактором журнала «Пенсильвания мэгэзин». Уже в самых первых статьях, которые он, кстати, подписывал не своим именем, а девизом «Справедливость и гуманность», в полной мере проявилась склонность начинающего публициста к радикализму: в них, он, в частности, клеймил позором пресловутый «особый институт» негритянского рабства, выступал за предоставление более широких прав и свобод женщинам.

Тем временем политическая обстановка в Новом Свете стремительно накалялась. Поселенцы и колонисты ощущали себя жертвами жесточайшей несправедливости: их душили непомерными налогами и лишали какого-либо представительства в парламенте.[82]

В 1775 г. в Лексингтоне прогремели первые выстрелы, ознаменовавшие собой начало вооруженного конфликта, переросшего в войну за независимость.

Пейн не раздумывая включился в борьбу за будущее новой родины на стороне отчаянно оборонявшейся от англичан армии генерала Вашингтона. Став офицером связи между вооруженными силами и новым (Континентальным) конгрессом, он не прекратил активной политико-литературной деятельности: так, именно ему приписывается авторство одного из разделов Декларации независимости (не включенного в ее окончательный вариант), в котором запрещалось негритянское рабство. В памфлете «Здравый смысл» он в числе первых подчеркивал, что в основе ведущейся войны лежали не столько экономические претензии колонистов, сколько борьба за достижение полной независимости от Англии и установление нового самостоятельного государства. С особой силой яркий публицистический талант Пейна проявился в серии брошюр под общим названием «Кризисы»; содержавшиеся в них рассуждения о сути борьбы за независимость настолько воодушевляли солдат, что Вашингтон приказал вслух зачитывать отрывки из них во время военных парадов и построений. Первая брошюра начиналась фразой, которая вскоре стала крылатой: «Наше время испытывает людские сердца!» Литературная деятельность Пейна сыграла заметную роль в реализации идеи превращения «13 колоний и владений Англии» в новую суверенную нацию-государство — Соединенные Штаты Америки.

Работы Пейна, включаемые в различные издания, расходились мгновенно, и было бы только естественным предположить, что он быстро станет богатым человеком. Однако, поскольку по настоянию самого автора, стремившегося к максимальной доступности своих произведений для каждого человека, все его публикации издавались на самой дешевой бумаге и продавались по самой низкой цене, он так и оставался погрязшим в долгах бедняком.

Из-за неприятностей личного характера, от которых его не оградили даже широкая известность и популярность, Пейн оставил армию, устроился на скромную должность клерка в каком-то учреждении и… увлекся изобретательством. В частности, он разработал проект железного моста и в 1787 г. повез его в Лондон, надеясь заинтересовать им своих соотечественников.

Затем последовала короткая ознакомительная поездка в революционный Париж и снова возвращение в Лондон. Эдмунд Бёрк[83] только что опубликовал свои «Размышления о революции во Франции». В них он подверг резкой критике популярную в этой стране точку зрения, согласно которой государство может быть создано силой разума и воли, и пытался доказать, что благосостояние любой нации невозможно без монархии, аристократии и законной церкви, якобы являющихся наследниками и проводниками культуры и моральных ценностей.

В ответ Томас Пейн незамедлительно написал свой знаменитый труд в защиту и в разъяснение сути Французской революции — «Права человека». Выдающееся творение досоциалистического реформизма, эта книга, прозванная в народе «библией бедняков», на долгие годы стала учебным пособием и знаменем английских радикалов. В отличие от предшествовавших ему реформаторов и социальных исследователей критического толка (например, Годвина)[84], чьи работы, как правило, были слишком философичны и сложны для полуграмотного трудового люда тех времен, стиль и фразеология «Прав человека» были настолько просты, что оказались доступными практически любому человеку.

В этой работе, помимо прочего, автор призывал к созданию демократической республики, основанной на всеобщем избирательном праве взрослого населения — «аристократия представлена не фермерами, обрабатывающими землю… а обычными потребителями ренты», — в которой за счет прогрессивного подоходного налогообложения «государство благоденствия» сможет предоставить всем своим гражданам такие социальные блага, как бесплатное образование, пенсионное обеспечение по достижении возраста 50 лет, пособия молодоженам и молодым матерям и т. п., а также гарантировать полную занятость трудоспособного населения посредством значительного расширения объема общественных работ. Книга выдержала восемь изданий в Англии уже в первый год своего появления в полном виде (1792 г.) и еще больше — в Соединенных Штатах, где, по некоторым данным, она разошлась в количестве одного миллиона экземпляров.

Напуганное Французской революцией, а главное — теми откликами, которые книга Пейна нашла в самой Англии, правительство Питта[85] запретило «Права человека» как подрывную литературу и даже бросило в тюрьму ее издателя — такую судьбу он сам себе уготовил, когда согласился выпустить эту работу. Одновременно был выдан ордер и на арест Пейна по обвинению в измене, но, предупрежденный друзьями, он успел бежать в Дувр, покинув английскую территорию всего за 20 минут до прихода констеблей. Он был предан суду заочно, признан виновным в измене и объявлен вне закона.

Труды Пейна были хорошо известны во Франции, и его встретили там как героя: он получил французское гражданство и был избран в Национальное собрание, где представлял жирондистов, т. е. «умеренных». Когда в сентябре 1793 г. обсуждалась судьба короля, он поддержал идею создания Французской республики, но выступил против казни Людовика XVI. После падения жирондистов — и, соответственно, прихода к власти якобинцев — Пейн был арестован и 10 месяцев провел в тюрьме; от гильотины его спасла только гибель Робеспьера[86] в 1794 г.

Во время тюремного заключения, еще не зная, что его ждет — жизнь или смерть, Пейн написал большую часть своего второго крупнейшего труда под названием «Век разума». В нем, прибегнув к скрупулезному исследованию и анализу Ветхого и Нового заветов, он подверг уничтожающей критике организованную религию, и в особенности христианство и прочие институты веры, основанные на Библии. Взамен Пейн предлагал свой собственный, хотя и довольно туманный деизм[87]: вселенная есть творение некоего высшего существа, которое, никак не проявляя человечеству ни себя, ни своих желаний, тем не менее может стать ощутимым через рациональное осмысление его деяний в физическом мире. Яростные нападки Пейна на христианство, хотя и заложили, основу для более поздней респектабельной «критики высшего порядка», создали ему прочную славу агитатора-безбожника. Не имея возможности вернуться в Англию, поскольку она находилась в состоянии войны с Францией, Пейн в 1802 г. отправился на свою вторую родину — Соединенные Штаты Америки. Но и там его ожидало лишь горькое разочарование: его деятельность на благо республики была забыта, сам же он был отвергнут и предан анафеме как атеист, отщепенец, антихрист и агент сатаны в деле совращения человеческих душ…

Умер Пейн в бедности и одиночестве на небольшой ферме, когда-то дарованной ему штатом Нью-Йорк. Несколько лет спустя автор книг «Сельские прогулки верхом» и «Политический дневник», английский реформист Уильям Коббет с разрешения американских властей извлек из земли и перевез останки Томаса Пейна на родину великого мыслителя, искренне полагая, что его могила могла бы стать новой Меккой для всех английских радикалов, гуманистов и борцов за истинную свободу. Однако в Ливерпуле эти останки каким-то образом затерялись и уже никогда не были найдены.

Для английского народа, лишенного в те времена права избирать и быть избранным в законодательные органы — да и вообще высказывать любое несогласие с политикой существовавшего правительства (отменены были даже такие традиционные гарантии свободы личности, как Хабеас Корпус[88]), — жившего в окружении густой сети доносчиков и провокаторов, изнемогавшего под гнетом несправедливых законов, в соответствии с которыми смертная казнь через повешение грозила за совершение по меньшей мере 200 самых различных преступлений, насильственно оторванного от земли и ради физического выживания вынужденного продавать свой труд.

Французская революция стала маяком, указующим путь к освобождению. Именно под ее могучим воздействием и, конечно же, под влиянием трудов Пейна в Англии тех лет начали создаваться общества и клубы, ставившие перед собой цель изучать и популяризировать идею о необходимости парламентской реформы и введения всеобщего избирательного права для мужского населения в качестве первого шага на пути к осуществлению ряда радикальных политических и экономических изменений. Впрочем, инициаторы этого движения, сами того не подозревая, пришли к тем же выводам, что и их предшественники-левеллеры за 150 лет до них.[89]

Глава XI

АНГЛИЙСКИЕ ЯКОБИНЦЫ: ГЭМПДЕНСКИЕ КЛУБЫ

Вдохновленные идеалами Французской революции, столь сжато и всеобъемлюще выраженными в девизе «Свобода, равенство, братство!», английские радикалы вместе с тем отнюдь не стремились в буквальном смысле слова импортировать их в политическую жизнь собственной страны. Правда, некоторые из них ратовали за вооруженное восстание и насильственное свержение деспотии, однако все эти попытки, как правило, оставались на уровне идеологических призывов, к тому же не находивших поддержки в широких народных массах. Большинство же искало ответа в долгой истории борьбы за свободу собственного народа, находя своих героев среди таких людей, как сэр Джон Элиот, Джон Гэмпден и другие выдающиеся борцы за права народа Англии в годы гражданской войны. Их целью была не революция, а восстановление исторических прав английского народа, утраченных, как они искренне полагали, после нормандского завоевания страны. В доказательство этого они приводили, в частности. Великую хартию вольностей, Хабеас Корпус и «Билль о правах». Правящим классам не составляло особого труда опровергать подобные утверждения, называя их мифами и настаивая на том, что всеобщее избирательное право никогда не являлось частью национальной традиции.

Даже поверхностного взгляда на структуру парламента и избирательную систему Англии того периода оказывается вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что радикалы не так уж ошибались, выдвигая требования о реформе в качестве своей первоначальной цели.

Институт государственного законодательства состоял (как и в наши дни) из короны, палаты лордов и палаты общин: первые два являлись наследными, последний — выборным. Эта система была настолько громоздкой и устарелой в своей вековой неизменности, что ее при всем желании нельзя было считать хоть сколько-нибудь представительной. Ограничение права голоса имущественным цензом сводило состав избирателей к незначительной и совершенно непредставительной части населения.

Порожденные промышленной революцией гигантские индустриальные центры типа Лидса и Манчестера не имели своих депутатов в парламенте вообще, в то время как древние, нередко полуразрушенные и практически заброшенные городки имели по одному, а то и более представителей. И таких примеров было немало: состоявшее из шести домов и одного выборщика селение Срэттон считалось избирательным округом; в Нью-Ромни имелось восемь выборщиков и один член парламента; от Олд-Сарума (графство Уилтшир) — заброшенной и необитаемой территории старинной крепости и монастыря — в палате общин было столько же депутатов, сколько от 10 выборщиков Вестминстера; в одном только королевском герцогстве Корнуолле насчитывалось 44 члена парламента (многие из них свои мандаты просто купили), а самое маленькое, сельскохозяйственное графство Рутлэнд избирало больше депутатов, чем Йоркшир — крупнейшее и одно из наиболее индустриализованных графств страны; 405 из 558 членов палаты общин имели депутатские мандаты от 203 городков, причем большинство из них насчитывали менее 500 выборщиков. По данным Джона Уилкеса, 254 депутата парламента, т. е. количество, необходимое для получения большинства голосов в палате общин, избирались всего лишь 5723 жителями — и это в стране с почти девятимиллионным населением! Неотъемлемой чертой политической жизни Англии стала всепроникающая коррупция. В создавшихся условиях не вызывало сомнений, что без фундаментальной реформы парламента, да и всего института избирательного права вряд ли можно надеяться на создание жизнеспособной, прогрессивной и справедливой системы государственного законодательства.

В поздние годы правления короля Георга III[90] в стране начали появляться различные общества и клубы, ставившие перед собой цель добиваться осуществления парламентских реформ. Как правило, они были небольшими и избегали насильственных действий, ограничиваясь обсуждением наболевших вопросов и пропагандой своих взглядов посредством памфлетов и воззваний. Большая часть этих так называемых гэмпденских клубов[91] была вынуждена проводить свои заседания в тавернах, причем члены их прекрасно понимали, что одного недвусмысленного намека со стороны магистрата, выдающего лицензии на право вести торговлю или содержать таверну, будет вполне достаточно, чтобы хозяин тут же лишил их этой возможности, т. е. фактически поставил под реальную угрозу само существование данного общества или клуба.

В Лондоне основными «якобинскими» обществами являлись: «Друзья народа» — крайне умеренная организация среднего класса[92], доминирующее положение в которой занимали виги; «Общество конституционной информации» — также представляющее в основном интересы среднего класса, которое получило широкую известность прежде всего благодаря «вызывающему» с точки зрения общественной морали тех времен поступку одного из его членов — убежденного демократа майора Джона Картрайта, который пожертвовал своей карьерой, отказавшись воевать против американцев.[93] Обе эти организации оказались и недолговечными, и маловлиятельными.

На смену им пришло массовое, обладавшее заметным влиянием «Лондонское корреспондентское общество» (ЛКО)[94].

Цели его были очевидны и просты — всеобщее избирательное право для взрослого мужского населения, тайное голосование и ежегодные выборы в парламент. Скромные по меркам сегодняшнего дня, эти требования, однако, представляли собой поистине революционную программу в описываемые времена. Ведь по сути тем самым отвергалась система правления, основанная на всевластии титулованного или зажиточного меньшинства, выдвигалась концепция суверенности всего народа в целом и во весь голос заявлялось о нарушении прав личности в государстве. Некоторые отличительные черты ЛКО позволяют с определенной долей вероятности рассматривать его как первую политическую организацию рабочего класса в Англии.

«Лондонское корреспондентское общество» ставило перед собой следующие основные задачи: организовывать и проводить обсуждения наиболее актуальных политических проблем, особенно если они затрагивали интересы широких слоев населения; готовить почву для практического осуществления парламентской реформы и всеобщего избирательного права; установить связь и координировать свои усилия с провинциальными обществами, преследовавшими аналогичные цели. В ходе деятельности общества четко вырисовывалось появление нового типа личности — грамотного, разумного и любознательного человека-труженика, который после долгого изнурительного рабочего дня на фабрике или заводе стремится расширить свои знания и понимание мира посредством чтения и обсуждения интересующих его вопросов с единомышленниками. Конечная цель этого человека заключалась в коренном улучшении положения трудового люда; организаторские навыки он нередко приобретал в неконформистской типографии, где печатались материалы общества. Именно из таких людей нового типа впоследствии сформировалось английское рабочее и профсоюзное движение.

Каждое отделение ЛКО, состоявшее, как правило, из 30 членов, избирало своего делегата на еженедельные заседания Генерального комитета общества, причем в соответствии с уставом ЛКО его можно было в любой момент отозвать; избирались делегаты также на заседания провинциальных клубов и на крупные «национальные конференции». ЛКО организовывало уличные митинги, направляло в парламент петиции, печатало и распространяло памфлеты и плакаты.

Дебаты ЛКО проводились в спокойной, неторопливой атмосфере, когда каждый из присутствующих имел возможность полностью высказывать и до конца отстаивать собственную точку зрения. Например, на обсуждение одного лишь вопроса о том, имеют ли рабочие и ремесленники право требовать осуществления парламентской реформы, ушло несколько вечеров: только на пятом заседании дружное «да» подвело итог этому марафонскому заседанию.

Отмечая, что среди членов его отделения имелось немало стойких, знающих и умных людей, активист ЛКО (общество не признавало слова «лидер» в отношении своих членов), портной Фрэнсис Плейс в дневнике так описывал одно из обычных заседаний отделения:

«Председатель (таковым избирался по очереди каждый член отделения) вслух зачитывал часть из выбранной для обсуждения книги… и предлагал всем присутствующим высказывать свои замечания — в любом количестве, но не вставая с места. Затем зачитывалась и таким же образом комментировалась вторая часть, а затем — оставшаяся часть, причем на этот раз выступить предлагалось тем, кто еще не говорил. Завершалось собрание общим обсуждением».

Реакция парламента и власть имущих была скорой и однозначной: публично заклеймив новые общества и клубы «якобинскими» (ярлык, который по тем временам считался весьма опасным и действительно отпугнул от них многих потенциальных сторонников), они совместно с духовенством организовали банды погромщиков, которые под девизом «Церковь и король!» развязали кампанию террора против членов этих обществ и их семей, совершали на них разбойные нападения, грабили и разрушали их дома. Кроме того, в ряды движения реформистов было заслано бесчисленное множество шпионов и провокаторов с целью доносить на его наиболее активных членов и провоцировать их на ответные акты насилия.

А вскоре последовали и официальные репрессии. Объявив о раскрытии крупного революционного заговора, правительство Питта отменило действие Хабеас Корпус и по обвинению в государственной измене заточило в Тауэр 12 видных членов ЛКО. Во время ареста Томаса Харди вооруженные блюстители порядка взломали ящики стола, унесли его книги и личные записи и даже рылись в одежде его беременной жены[95], которая наблюдала за погромом, лежа в постели.

После следствия, проведенного самим Тайным советом, первым перед судом присяжных предстал секретарь и казначей ЛКО Томас Харди. Девять дней длился процесс по его делу; три часа кряду присяжные заседатели, уединившись, решали его судьбу, памятуя о том, что признание Харди виновным автоматически означало для него повешение не до полного удушения, потрошение и четвертование, т. е. стандартную казнь за измену. Страсти в комнате для совещаний были, очевидно, исключительно велики — шепотом объявив «невиновен», старшина присяжных свалился без чувств. Ликующие лондонцы с триумфом пронесли Харди на руках по улицам столицы. Аналогичным образом были оправданы Тетвелл и Хорн Тук, а остальных обвиняемых активистов ЛКО выпустили на свободу без суда.

Проводимая Робеспьером Французская революция уже вступала в кровавую фазу своего развития[96], и многие английские радикалы, разочаровавшись, постепенно перестали оказывать ей поддержку. В 1793 г. правительство Питта в союзе с такими автократическими государствами, как Пруссия и Австрия, объявило войну Франции.

Началось двадцатилетие наполеоновских войн, когда, по образному выражению известного английского поэта Гилберта Честертона, англичане «дрались за то, чтобы остаться в цепях». Страну захлестнула мутная волна неистового псевдопатриотизма: любые радикальные или просто критические сантименты воспринимались как проявление профранцузских настроений. Еще более ужесточилось репрессивное законодательство; в 1795 и 1796 гг. были последовательно приняты два законопроекта, в соответствии с которыми: а) уголовно наказуемыми актами государственной измены могли считаться любые заявления (как в устной, так и в письменной форме), сделанные «с целью возбуждения ненависти к правительству»; б) запрещались все лекции и закрывались места публичных собраний, за исключением тех, которые проводились по специальному разрешению соответствующего магистрата; в) по малейшему подозрению подлежали немедленному закрытию все таверны и иные места, используемые в целях радикальной деятельности.

В сложившейся обстановке официальных гонений и, как следствие этого, резко усилившихся внутренних разногласий ЛКО быстро теряло своих приверженцев, а в 1799 г. окончательно распалось, поскольку правительство запретило его деятельность и членство в нем стало преступлением против закона. Наиболее боевитая часть активистов ЛКО ушла в подполье, продолжая с огромным риском для себя и незначительными результатами распространять идеи свободы и демократии; многие из них оказались за решеткой или были отправлены в изгнание. Томас Харди вернулся к своей прежней профессии и открыл обувную мастерскую.

Однако борьба за осуществление парламентских реформ отнюдь не закончилась: ее продолжали многочисленные гэмпденские клубы, основанные Джоном Картрайтом на индустриальном севере страны, которые в тяжелейших условиях нелегального существования, преодолев сопротивление так называемых «легалистов» и подрывную деятельность доносчиков и провокаторов, сумели создать мощное революционное крыло и даже начали запасаться пиками, мечами и огнестрельным оружием.

Около полумиллиона лондонцев поставили свои подписи под петицией с требованиями о проведении парламентской реформы; петиция была передана в палату общин и, конечно же, отвергнута.

В январе 1816 г. по дороге на открытие этой сессии парламента экипажу принца-регента, замещавшего своего сумасшедшего отца, короля Георга III, пришлось буквально продираться через толпы негодующих, улюлюкающих и швыряющихся камнями (все стекла в его экипаже были вдребезги разбиты) горожан.

Лондонские сторонники реформ решили провести в марте массовый митинг в Спа-Филдс. Узнав об этом, гэмпденские клубы и другие рабочие организации Манчестера организовали марш протеста против отмены Хабеас Корпус и подобных действий правительства, причем спланировали его таким образом, чтобы прийти в Лондон одновременно с началом митинга в Спа-Филдс и выступить со своими требованиями едиными силами.

Каждый из участников предполагаемого марша должен был иметь при себе скатку из одеяла, поскольку дорога до Лондона занимала около шести дней (за эти скатки их сразу же прозвали «одеяльниками»). По Манчестеру поползли слухи, что в марше примут участие 100 тыс. человек и что все они будут вооружены. На самом же деле в долгий путь к столице под приветственные возгласы около 12 тыс. сторонников движения реформистов[97] тронулась колонна из примерно тысячи безоружных человек. Однако «одеяльники» не дошли даже до Дерби: после нескольких нападений со стороны вооруженных солдат и членов добровольческого полка (так назывались местные ополченческие отряды, состоявшие в основном из сыновей зажиточных фермеров и представителей средних слоев населения) подавленные и охваченные чувством горечи от очередного поражения участники марша были вынуждены прекратить свой поход. Как только участники марша вышли из Манчестера, большой отряд солдат разогнал толпу провожающих, арестовав при этом многих известных сторонников движения.

До Лондона дошел и все-таки вручил петицию только один из них — мужественный Абель Кудвелл; остальные либо разошлись по домам, либо оказались за решеткой — кто за «бродяжничество», а кто вообще без какого-либо обвинения (впрочем, последних через некоторое время выпустили на свободу, поскольку магистраты так и не смогли решить, за какие, собственно, преступления их следует подвергать наказанию).

Шпионы и доносчики всех мастей в реформистском движении «раскрывали бесчисленные заговоры», выдавали их руководителей и писали панические отчеты о беспрецедентном духе подстрекательства и бунтовщичества, якобы охватившем весь север Англии. И хотя все это по большей части являлось гипертрофированным преувеличением, вызванным не более чем желанием «честно отработать» плату за предательство, правительство не на шутку встревожилось. Оно еще больше ограничило и без того куцые права личности, благо отмена Хабеас Корпус давала ему возможность держать любого подозреваемого человека за решеткой без какого-либо следствия или суда. Платные агенты получили инструкции провоцировать небольшие местные волнения, которые можно было без труда подавить, а их организаторов на «законных» основаниях казнить либо надолго упрятать в тюрьму. Одним из таких штатных мерзавцев был некий Оливер (впоследствии он был разоблачен, бежал за границу и до конца своих дней так и не посмел вернуться на родину), действовавший в графстве Дербишир и выдававший себя то за члена гэмпденского клуба, то за активиста сходных «мятежных» обществ. Втершись в доверие к местным радикалам, он сумел убедить сторонников реформ в ряде Пеннинских селений и городов (чему в немалой степени способствовала их удаленность от промышленных центров и отсутствие надежных средств связи) в том, что в ближайшее время планируется массовое вооруженное восстание.

И провокация эта полностью удалась: вечером 9 июня 1817 г. 400 вооруженных чем попало человек отправились из небольшого городка Пентрих по направлению к Ноттингему, где, введенные в заблуждение Оливером, они рассчитывали влиться в освободительную армию и двинуться на столицу, чтобы сбросить ненавистное правительство и создать новое, народное государство, основанное на всеобщем избирательном праве и социальной справедливости. Поскольку сам Оливер, как того и следовало ожидать, под каким-то благовидным предлогом от участия в походе уклонился, его возглавил чулочник из городка Суттон-ин-Эшфилд (графство Ноттингемшир) Джозеф Брандрет. Он же и сочинил ритмический рефрен, который участники похода скандировали по пути:

Не бойся, что грядут бои,

И силы испытай свои.

Солдат кровавых не страшись.

За кров свой и за хлеб борись!

Настало время — видишь сам —

Дать бой и власти, и войскам!

Итак, ничего не подозревавшие пентрихцы бодро шагали навстречу своей судьбе, время от времени дружно скандируя полюбившийся им рефрен и реквизируя оружие во всех встречавшихся на пути фермах и усадьбах. Однако почему же к ним не присоединяются другие отряды? Странно. Только у Худдерсфилда их ждала небольшая группа вооруженных крестьян, также ставших жертвами провокации Оливера, но и те при виде малочисленных и кое-как вооруженных пентрихцев, быстро смекнув, что дело тут нечисто, мудро решили отказаться от этой затеи и разошлись по домам. Отряд же Брандрета упрямо пошел дальше, все еще надеясь вот-вот услышать радостные вести о падении Ноттингема и встретить тысячи своих товарищей по оружию. Увы, вместо этого они встретили 15-й драгунский полк, в полном составе поджидавший их на дороге, и… восстание закончилось, так и не начавшись. Увидев — наконец-то! — что их попросту предали и заманили в ловушку, пентрихцы побросали оружие и разбежались; единственное, что пришлось делать драгунам, — это догонять их и поодиночке брать в плен.

При всей своей незначительности «пентрихское восстание» дорого обошлось жертвам провокации Оливера: трое из них — Брандрет, шахтер Лудлэм и старый вояка, каменщик Тернер — были признаны виновными в государственной измене и приговорены к повешению не до полного удушения, потрошению и четвертованию; 11 — к пожизненному изгнанию, трое — к изгнанию на 14 лет, шестеро — к длительным срокам тюремного заключения. Правда, впоследствии приговоренных к смерти в известном смысле «пощадили», несколько видоизменив и сократив традиционную процедуру казни за измену, которую даже правительство сочло «слишком варварским зрелищем». 7 ноября 1817 г. в Дерби при скоплении множества людей троих осужденных сначала повесили в тяжелых цепях, а через час сняли их тела с виселицы и публично обезглавили.

Казалось, реакция могла торжествовать — с реформизмом в Англии покончено на долгие годы. И все-таки реально дело обстояло не совсем так, ибо опыт, каким бы горьким он ни был, и знания, полученные многочисленными представителями простого люда в «Лондонском корреспондентском обществе», гэмпденских клубах и других рабочих организациях, не пропали напрасно. Им еще предстояло сыграть важную роль в следующем массовом политическом движении трудового народа — чартизме[98].

Глава XII

ВОЛНЕНИЯ НА КОРОЛЕВСКОМ ФЛОТЕ

Картина борьбы английского народа за социальную справедливость была бы, однако, неполной без хотя бы краткого упоминания о массовых волнениях на королевском флоте в 1797 г., несмотря даже на то, что они являли собой не восстания и бунты, а скорее нечто вроде забастовок[99], вызванных невыносимыми условиями существования военных моряков.

Война с Францией складывалась для Британского королевства весьма неудачно: брошенная союзниками, терпящая поражение за поражением от молодого талантливого генерала Французской республики Наполеона Бонапарта, Англия была вынуждена вывести свои войска и из Европы, и из Средиземноморья. Теперь, когда от флота и армии неприятеля ее отделяло только узкое Северное море, Англия сама жила в страхе перед возможным вторжением. Тревожно обстояли дела и в бурлящей Ирландии, население которой ожидало высадки французов с явным нетерпением. Английский банк вместо золота начал выплачивать бумажные деньги. И в довершение всего из-за плохого урожая резко подскочили цены на основной продукт питания широких слоев населения — хлеб, что, естественно, еще больше усугубляло недовольство народных масс.

Теперь единственной надеждой английского парламента стал королевский флот, на который легла основная тяжесть военных действий. И военные моряки не подвели — в феврале 1797 г. по всей стране пронеслась радостная весть о том, что в морской баталии при Сент-Винсенте адмирал сэр Джон Джервис одержал внушительную победу над куда более многочисленной испанской флотилией. Никогда не унывающий «старый морской волк» с его неизменной черной косичкой, распахнутым воротом рубахи и раскачивающейся походкой превратился в национального героя: каждый почитал за честь пожать ему руку, перед ним были открыты двери любого дома, его жизнь, приукрашенная множеством героических деталей, описывалась во всех печатных изданиях страны, его овеянный романтическими похождениями образ воспевался в песнях и стихах. Реальность же, увы, была совершенно иной.

На самом деле военные моряки являли собой, пожалуй, наиболее угнетенную, эксплуатируемую и обираемую категорию населения королевства. Условия, в которых они проходили службу и воевали, были таковы, что современному человеку они показались бы просто невозможными, невероятными. Заработная плата военным морякам не поднималась со времен Английской республики, т. е. в течение 150 лет, и составляла только треть от уровня оплаты матросского труда на торговом флоте. Мало того, она обычно «запаздывала» на два, а в некоторых случаях и на три года.[100] При зарплате в 19 шиллингов в месяц рядовой матрос после всех вычетов за питание, форму, постель и т. д. получал на руки около 9 шиллингов — а ведь на них ему надо было еще и содержать семью, которая нередко была вынуждена влачить нищенское существование на благотворительные подачки церковного прихода.

Типичнейшим явлением для королевского флота тех времен была невообразимая скученность, доставлявшая матросам огромные неудобства. Например, экипаж «Виктории» — флагманского корабля адмирала Нельсона — при водоизмещении всего 2164 тонны насчитывал 850 человек, поэтому, чтобы отдохнуть после изнурительной вахты, матросам приходилось растягивать гамаки… между пушками. Питались они посменно, причем если в количественном отношении еды, как правило, хватало, то ее качество было, говоря без преувеличения, просто ужасным: солонина подчас была такой высохшей от старости и твердой, что матросы вырезали из нее табакерки, на вид мало чем отличавшиеся от настоящего дерева и даже поддававшиеся полировке; галеты буквально кишели червями, и их надо было выковыривать по одному, прежде чем без содрогания отправить галету в рот; из окаменевшего сыра матросы частенько выпиливали кругляши, которые прекрасно заменяли оторванные или потерянные пуговицы на одежде. И в довершение всего их нагло обкрадывал корабельный интендант, получавший от командира официальную премию «за экономию». Питьевая вода очень скоро становилась негодной для употребления, и ее заменяли бурдой из мутного водянистого пива или дешевого прокисшего вина. О фруктах и овощах приходилось только мечтать, поэтому нередким гостем на военных судах была цинга.

Даже единственная отрада моряков, единственное светлое пятно в беспросветной череде суровых будней — ежедневные полпинты разведенного рома, — и та омрачалась вполне реальной перспективой порки за малейшие признаки опьянения. Постоянно расширявшийся королевский флот требовал «пушечного мяса», а его не хватало, несмотря на огромное количество разбросанных по стране призывных пунктов. Закоренелым преступникам предлагали вместо тюремного заключения служить на королевском флоте, и там их охотно принимали. Широчайшее распространение получила практика насильственной вербовки, когда специально нанятые шайки рыскали по ночным улицам и притонам, похищая подвыпивших матросов, крестьян, мастеровых, да и вообще любого зазевавшегося, тайком доставляя этих несчастных на борт подрядившего их корабля. Жертвы подобной вербовки порой годами не могли вернуться в родные края, если, конечно, вообще оставались живы. Самым радостным событием для вербовщиков такого рода являлся приход в порт любого судна — безразлично, торгового или военного: они тут же выходили на охоту, и… многих моряков вместо родного дома ждал сильный удар сзади по голове, от которого они приходили в себя лишь на палубе чужого корабля, направлявшегося, быть может, на противоположную сторону земного шара. Еще более трагичной подчас бывала судьба сухопутных бедолаг всех возрастов и профессий, против собственной воли ставших моряками и вынужденных подчиняться суровым требованиям военного времени. О фактической узаконенности позорной практики «черной вербовки» красноречивее всего говорит тот факт, что даже такой гуманный и прогрессивный адмирал, как Нельсон[101], считал ее необходимым средством, без помощи которого не так уж много боевых кораблей флота Его Величества смогли бы выйти в море. По заходе военных судов в порт после боя или для пополнения запасов матросов обычно не отпускали на берег, ибо капитаны слишком хорошо знали, что никакой страх перед поркой или даже повешением не удержит многих из них от попытки сбежать из ненавистного плена. Ведь хотя родственникам и друзьям матросов — и конечно, портовым проституткам — разрешалось навещать их на корабле, фактически все они находились на положении узников в большой плавучей тюрьме.

Порядок и дисциплина на борту поддерживались методами, которые нельзя было назвать иначе, как чудовищными и бессмысленно жестокими. За малейшую провинность матросам грозила порка девятихвосткой (плеть с девятью «хвостами», в которые были вшиты шипы): два-три удара, и у жертвы лопалась кожа, еще несколько взмахов — и плеть раздирала тело до костей. Дюжины ударов — стандартное наказание за «обычные» проступки — вполне хватало, чтобы на много дней обездвижить молодого здорового моряка. За более серьезные нарушения дисциплины провинившегося могли приговорить к 300 ударам или «провести по флоту», т. е. перевозить с корабля на корабль, подвергая порке на каждом из них, — и то, и другое практически означало смертную казнь. Французы называли пленных английских моряков тиграми, но не за их свирепый нрав, а за исполосованные, в кровавых рубцах и шрамах спины (в вооруженных силах Франции телесные наказания были отменены в самом начале революции 1789–1794 гг.).

Царившая на военных судах атмосфера безжалостной тирании неизбежно порождала чувство взаимной ненависти между матросами и командным составом. В этом отношении многое, конечно, зависело от личности капитана, с которого брали пример и его подчиненные. Имена жестоких самодуров, превративших свои корабли в «плавучий ад», произносились со страхом и едва прикрытой ненавистью; если же среди капитанов попадался такой, кто старался относиться к матросам справедливо и милосердно, то весь экипаж его боготворил и был в буквальном смысле слова готов отдать за него жизнь.

Таким добрым и справедливым офицером был, в частности, адмирал лорд Хоу — номинальный командующий ламаншским флотом, в апреле 1797 г. стоявшим на спитхэдском рейде, недалеко от Портсмута. Сам Хоу из-за преклонного возраста (ему был 71 год) в море практически не выходил, да к тому же именно в это время его скрутил жестокий приступ подагры, поэтому обязанности командующего исполнял адмирал Бридпорт. Внешне все шло как обычно: между кораблями сновали лодки, загружался провиант и боеприпасы, ремонтировался и обновлялся такелаж, словом, выполнялась размеренная стандартная работа флота во время стоянки в порту. Однако одновременно с этим на переполненных батарейных палубах и в полубаках, на твиндеках и в дальних отсеках интенсивно велась тайная работа совершенно иного рода, о которой адмиралтейство не только не имело ни малейшего понятия, но даже в мыслях не допускало такой возможности во флоте Его Величества: в укромных местах собирались матросы, избирали делегатов во флотский комитет, тайно встречавшийся на одном из судов, составлялся перечень претензий и требований, готовились конкретные акции протеста, вырабатывалась стратегия альтернативных решений и т. д. и т. п. Инициаторы и вдохновители этой идеи остались неизвестны, но, скорее всего, это были не «старые морские волки», а жертвы насильственной вербовки — грамотные, не закосневшие в морской лямке люди, привыкшие к иной, более приятной жизни.

16 апреля, прибыв на свой флагманский корабль «Королева Шарлотта», адмирал Бридпорт приказал поднять сигнал флоту сняться с якорей и выйти в открытое море. Однако вместо того, чтобы по свистку боцмана занять свои места, матросы — все до единого — с ловкостью кошек вскарабкались на мачты и дружно проскандировали или, вернее, проревели троекратный призыв, которого, судя по всему, ждала вся эскадра. Находившиеся же на флагмане морские пехотинцы (а на них лежала обязанность поддерживать порядок и дисциплину) даже и не пытались пресечь этот пассивный бунт; они безучастно стояли, опершись на свои мушкеты, как будто происходившее вокруг их совершенно не касалось. Случилось невероятное, катастрофическое — британский военный моряк отказался выполнить приказ!

Невероятно? Не совсем так. В адрес адмиралтейства давно уже поступало множество писем от матросов с жалобами на нищенскую оплату, отвратительное питание и злоупотребления властью со стороны командного состава, однако, поскольку письма практически всегда были анонимными, чиновники их попросту игнорировали, убеждая самих себя в том, что это происки платных профранцузских агитаторов.

Далее события развивались следующим образом: от каждого из 16 кораблей эскадры на «Королеву Шарлотту» прибыло по два делегата[102]; они беспрепятственно поднялись на борт, заняли комфортабельную кают-компанию адмирала и, назвавшись Генеральной ассамблеей эскадры, приняли на себя командование ламаншским флотом. Ни адмирал Бридпорт, ни подчиненные ему офицеры к помощи морских пехотинцев прибегать не стали, решив ничего не предпринимать до получения инструкций от адмиралтейства.

Затем члены Ассамблеи составили две петиции с изложением своих требований и просьбой не отказать в помощи. Одну они отправили «другу матросов» адмиралу Хоу, другую — в палату общин. Однако за этим ничего не последовало. Хоу передал полученную петицию в адмиралтейство, где верные своим традициям бюрократы ее попросту проигнорировали; не удостоил матросов ответом и английский парламент.

Теперь одной из главнейших задач Ассамблеи было не допустить на флоте беспорядков и сохранить единство среди матросов. На флагмане между леерами была натянута веревка — напоминание и офицерам, и рядовым о бренности человеческого существования. Матросы получили строжайшее распоряжение: нести службу без нарушений, подчиняться уставным требованиям офицеров и под страхом смертной казни не допускать никаких проявлений насилия. Вместе с тем Ассамблея официально проинформировала лордов адмиралтейства о том, что ни один военный корабль не поднимет якорь до тех пор, пока не будут выполнены требования матросов. В подтверждение того, что дела идут нормально, экипажу каждого корабля предписывалось ежедневно в 8 часов вечера выстраиваться на борту и трижды скандировать условленную фразу. Кроме того, все матросы (и морские пехотинцы) в присутствии своего делегата поклялись «именем Создателя следовать избранным путем до полной победы». Было также оговорено, что в случае непредвиденных осложнений или попытки офицерского контрмятежа на корабле должен быть незамедлительно поднят красный вымпел или, если это произойдет в ночное время, вывешены на мачту один над другим два зажженных фонаря.

Лорды адмиралтейства, как всегда, действовали, не особенно задумываясь над последствиями своих поступков. Они приказали Бридпорту арестовать заговорщиков и незамедлительно вывести флот в открытое море. В ответном письме адмирал, более трезво воспринимавший создавшуюся ситуацию, в буквальном смысле слова умолял хотя бы на время отменить приказ, аргументируя это тем, что в данный момент такое решение невыполнимо и может привести к еще большим осложнениям. Ассамблея в свою очередь также, но только в ультимативной форме проинформировала «их светлости» (т. е. лордов) о том, что «ни один корабль не снимется с якоря до тех пор, пока не будут удовлетворены все требования матросов… пока каждому матросу специальным указом короля не будет гарантирована полная амнистия …» Единственное, что могло заставить матросов изменить свое решение, — это появление французского боевого флота.

Следующим шагом Ассамблеи стало списание на берег наиболее ненавистных офицеров, снискавших дурную славу жестоких тиранов. Ко всеобщему удивлению, это распоряжение было выполнено без каких-либо осложнений. Вот как, например, его претворили в жизнь на фрегате «Хинд». Капитан и шесть офицеров получили анонимную записку следующего содержания: «Джентльмены! По единодушному решению команды вы должны покинуть корабль ровно в восемь вечера… Мы просим вас отнестись к этому спокойно и по-деловому, не вынуждая нас прибегать к крайним мерам». Офицеры подчинились, и матросы сами отвезли их на берег.

Не желая вступать в конфликте влиятельными торговыми кругами и терять их поддержку. Ассамблея также постановила, чтобы боевые корабли, охранявшие торговые пути, продолжали исправно нести службу и к восстанию не присоединялись.

Наконец-то поняв, что матросы едины, полны решимости и при крайних обстоятельствах могут даже увести флот и сдать его французам, хотя во всех своих документах и заявлениях Ассамблея всячески подчеркивала лояльность матросов короне и государству, первый лорд адмиралтейства Спенсер поспешил в Портсмут для личных консультаций с адмиралом Бридпортом. Они быстро пришли к согласию о необходимости пойти на незначительные уступки, и Бридпорт отправился вручать матросам предложения адмиралтейства. На борту «Королевы Шарлотты» его встретили со всеми военно-морскими почестями, соответствовавшими его высокому рангу (впрочем, в те дни такие же почести оказывались любому делегату Ассамблеи, когда он прибывал на корабль), однако уступки адмиралтейства были категорически отклонены как недостаточные. Настаивая на выполнении своих требований — и в первую очередь на официальном объявлении королем полной амнистии каждому моряку восставшего флота, — члены Ассамблеи вместе с тем приняли решение не выдвигать новых претензий, стремясь «убедить страну в том, что мы знаем, когда начинать и когда остановиться, что мы не просим невозможного, что все наши требования могут быть удовлетворены без ущерба для страны или флота». И тон, и язык этого обращения наглядно свидетельствуют о том, что принадлежало оно людям убежденным, а никак не введенным в заблуждение простачкам.

Напуганный перспективой еще большего углубления и без того далеко зашедшего конфликта, лорд Спенсер существенно расширил круг уступок, включив в него, конечно, и пункт о всеобщей и полной амнистии. Его новые предложения были обсуждены на каждом корабле, но намечавшиеся переговоры были сорваны неожиданной выходкой адмирала Гарднера, который в своем выступлении обозвал членов Ассамблеи «презренными трусами» и пригрозил повесить каждого пятого бунтовщика в назидание всем остальным. Его немедленно отправили на берег для объяснения со Спенсером, а на мачте флагмана взвился красный вымпел — сигнал тревоги.

Шел пятый день мятежа. Перепуганное правительство усилило гарнизон Портсмута 10 тысячами солдат и отдало приказ держать мятежный флот под прицелом крепостных орудий. Матросы, сходившие на берег по делам Ассамблеи, вооружались абордажными саблями и пистолетами. Местное население, хотя и пребывало в некоторой растерянности, все же продолжало оказывать явную поддержку морякам. Вскоре к мятежу присоединилась эскадра в Плимуте, приславшая своих делегатов на «Королеву Шарлотту». Они-то и рассказали, что из-за отказа офицеров подчиниться решению команды на одном из их кораблей произошло кровопролитие.

А что же будет, когда о волнениях на английском флоте узнают французы? Не желая дожидаться практического ответа на этот теоретический вопрос, палата общин на срочном заседании приняла так называемый «Билль о моряках», согласно которому выделила дополнительные 370 тыс. ф. ст. на выплату задолженностей матросам и согласилась с большинством их требований. После обсуждения этих предложений на каждом корабле Ассамблея признала их удовлетворительными, и 24 апреля ламаншский флот наконец-то снялся с якоря, отошел на несколько миль по течению и остановился, ожидая попутного ветра в сторону французского побережья. Ждать пришлось довольно долго — до 7 мая, однако, когда на мачте флагмана взвился сигнал «по местам стоять, с якоря сниматься», матросы снова отказались выполнить приказ. Причина была проста — королевского указа об амнистии так и не было, а заверениям адмиралтейства восставшие не очень доверяли.

Лорд Спенсер поспешил в Уиндзор, получил по всей форме составленный документ об амнистии (несмотря на явное нежелание короля Георга III), размножил его в количестве 100 экземпляров и поручил «другу матросов», престарелому адмиралу Хоу лично довести его содержание до сведения экипажей всех кораблей эскадры, а членам Ассамблеи — вручить оригинал с подписью и печатью короля. Мятеж ламаншского флота закончился. Рядовые матросы в течение целого месяца осуществляли командование эскадрой, не допустив ни кровопролития, ни беспорядков, и в результате добились ряда важнейших уступок (прежде всего официальной отмены порки и повешения за дисциплинарные проступки). Портсмут ликовал: в ознаменование победы и примирения моряки провели грандиозную демонстрацию по улицам города, неся на своих плечах адмирала Хоу. Военные оркестры почти беспрерывно играли гимны «Правь, Британия» и «Боже, спаси короля», артиллеристы береговой крепости устроили пышный салют. На следующее утро ламаншская эскадра вышла в открытое море и взяла курс на Брест. Так называемые «адмиралы Ассамблеи» вернулись к своим обязанностям рядовых матросов, а адмиралы настоящие в задумчивости пытались извлечь уроки из столь необычных и «невероятных» для британского военного флота событий.

12 мая 1797 г., т. е. когда волнения на ламаншском флоте фактически уже закончились и его моряки ожидали официального документа об амнистии, начался мятеж на североморском флоте, в то время стоявшем в устье реки Темзы. Этот протест явно не удался, чему в немалой степени способствовал тот факт, что эскадра была сборной, с непостоянным составом кораблей. Матросы разных судов не были связаны длительной совместной службой и не имели времени тщательно продумать тактику своей борьбы.

Итак, 12 мая 1797 г. несколько линейных кораблей и девять фрегатов североморского флота — исключение составили только однотипные суда «Венерабль» и «Адамант», команды которых не осмелились ослушаться приказа уважаемого в матросской среде адмирала Дункана и вышли в море на патрулирование подходов к острову Тексель, — по сигналу сгруппировались вокруг плавучей базы «Сэндвич», послали на нее делегатов и объявили своим лидером «матроса поневоле» Ричарда Паркера. Выбор этот, возможно, был не самым удачным, хотя в известной мере и оправдывался тем, что Паркер раньше был школьным учителем, а значит — умел складно излагать свои мысли и грамотно составлять документы. Оказавшись матросским лидером, он от их имени под всеми воззваниями и обращениями ставил подпись «президент Паркер», чем невольно оказал общему делу плохую услугу — лишил коллективные требования бесценной в данном случае безличности, которая во многом помогла успеху матросов ламаншской эскадры.

Задуманные как решительный, но ненасильственный протест действия матросов с самого начала приняли совсем не мирный оборот. На некоторых судах имели место кровавые стычки и оскорбительные выходки по отношению к офицерам. Недавно прибывший во флот фрегат «Сан-Фиоренцо» отказался присоединиться к мятежу и подвергся артиллерийскому обстрелу с борта линкора «Инфлексибл». Ущерб, причиненный несколькими попавшими в цель ядрами, был незначительным, однако этот, в общем-то, чисто эмоциональный поступок уже мог рассматриваться властями как «ведение военных действий против короля» — категория, грозившая самыми серьезными последствиями, в частности обвинением в государственной измене в военное время. И хотя на остальных кораблях делегатам удалось сохранить порядок и дисциплину, принять у всех матросов клятву верности общему делу и без особых проблем отправить наиболее ненавистных офицеров на берег, теперь у них не оставалось иного выхода, кроме как силой и стойкостью вынудить короля и правительство даровать полную амнистию также и им.

Вскоре вернулись посланные в Портсмут делегаты. Они сообщили о мирном окончании волнений на ламаншской эскадре и передали обращение Ассамблеи, в котором выражалась озабоченность по поводу насильственных действий, допущенных братьями из североморской эскадры, а также содержалась настоятельная просьба не выдвигать «неразумных требований и не отдалять мирное решение вопроса настояниями на выполнении малозначительных, второстепенных претензий».

Почувствовав среди матросов определенный разлад, адмиралтейство, не теряя времени, перешло в наступление. Но, опасаясь прибегать к открытым военным действиям, поскольку, во-первых, большинство офицеров оставались на судах в качестве заложников, а во-вторых, такие действия неизбежно привели бы к выводу из строя многих боевых судов, которых и без того не хватало для защиты страны от врага, лорды адмиралтейства приняли решение обложить мятежников плотным блокадным кольцом: без еды и питья, полагали власти, «бунтовщики» скоро сами запросят пощады. Однако в ответ мятежный флот немедленно блокировал устье реки Темзы. Торговая жизнь в столице страны замерла. Уже через несколько дней на рейде скопилось свыше 100 торговых и рыболовных судов, страдавших от нехватки еды и воды. Начались грабительские налеты на некоторые из них с целью добычи провианта, что усугубляло вину мятежного флота еще одним серьезным преступлением — пиратством.

Поняв всю сложность положения, делегаты призвали к скорейшему разрешению конфликта путем прямых переговоров с представителями адмиралтейства на борту плавучей базы «Сэндвич». Теперь они ограничивали свои требования только тем, что уже было обещано матросам ламаншской эскадры, включая выплату задолженностей за весь период, кроме последних шести месяцев, право сходить на берег во время стоянки в портах и запрет на злоупотребление телесными наказаниями.

Лорды адмиралтейства не приняли этой попытки к примирению и 6 июня официально объявили всех нелояльных матросов бунтовщиками. Той же ночью по их приказу работники Тринити-Хаус[103] на нескольких лодках бесшумно затопили все бакены и сигнальные вехи, указывающие безопасный проход вдоль коварных песчаных берегов и грязевых отмелей. Мятежники оказались в ловушке: они были отрезаны от моря, т. е. лишены возможности в крайнем случае пересечь Северное море и сдаться голландским властям — такая альтернатива имела среди матросов немало приверженцев, — и не могли подняться вверх по реке, ибо тут же попадали под уничтожающий огонь береговой артиллерии.

Постепенно все больше и больше матросов склонялись к мысли о необходимости прекратить сопротивление и вернуться к исполнению своих обязанностей, уповая на милосердие адмиралтейства. Флот раскололся, и это с каждым днем становилось все очевиднее. Участились случаи насилия и грабежей непосредственно на судах, в результате чего погибло несколько человек. Суда ощетинились жерлами изготовленных к бою пушек. На двух фрегатах офицеры вновь захватили власть в свои руки и сумели отвести суда под защиту крепостной артиллерии. 10 июля часть кораблей спустила красные вымпелы и открыла Темзу для торговых судов. Кое-кто из делегатов ухитрился сбежать и сдаться голландским или французским властям. Многие матросы открыто требовали прекратить бессмысленную борьбу и тем самым заслужить прощение короля. В возникшей сумятице команда плавучей базы «Сэндвич» освободила своих офицеров и объявила о возобновлении нормальной службы, а в знак искренности своих намерений выдала властям «президента» Ричарда Паркера и всех находившихся на борту делегатов. После этого один за другим сдались и остальные корабли эскадры.

Учитывая ситуацию военного времени (а также совсем недавний конфликт на ламаншской эскадре), адмиралтейство даровало полную амнистию всем участникам мятежа, кроме «подстрекателей и зачинщиков»: 59 матросов были приговорены к смертной казни (29 из них, включая Ричарда Паркера, — через повешение), 29 — к различным (от одного года до восьми лет) срокам тюремного заключения, 9 — к порке (причем один из них — матрос с «Монмаута» — получил 380 ударов плеткой-девятихвосткой). На этот раз победа осталась за адмиралтейством.

В пространном предсмертном обращении осужденный Паркер писал: «Я остаюсь приверженцем благороднейшей из человеческих страстей — острой чувствительности к любым проявлениям людского горя. Так мог ли я стоять в стороне, безучастно взирая на то, как лучшие из моих сограждан тиранически попираются худшими из них?»

Ему же принадлежат слова, произнесенные уже с петлей на шее: «Я умираю смертью мученика за человечность!»

Многих морских офицеров к бесчеловечному обращению с матросами побуждала, безусловно, не врожденная жесто кость, а порочная система, частью которой они стали. Ведь не кто иной, как сам адмирал Нельсон, говоря о ламаншском мятеже, заявил: «Я полностью солидарен с первой из претензий матросов. Интересы военных моряков игнорируются всегда, а в мирное время о них постыдно забывают вообще».

Как бы подтверждая этот вывод, известный автор множества увлекательных морских новелл капитан Марриет[104] в 1830 г. писал: «Существует определенный переломный момент, после которого смирение перед гнетом перестает быть добродетелью, а бунт уже не может считаться преступлением… Во время первого мятежа у матросов имелись все основания для выражения недовольства… к тому же они не прибегали к насилию до тех пор, пока не убедились в полной бесплодности их многократных и смиренных ремонстраций».

«Наконец-то снова воцарил век разума. Мы долгие годы стремились стать людьми. Мы ими стали и требуем к себе подобающего отношения!»

(Из обращения команды военного корабля «Монтегю» североморского флота Его Величества).

Всего несколько коротких строк, но сколько в них возвышенного и благородного смысла!

Глава XIII

ПРАВЛЕНИЕ КОРОЛЯ ЛУДДА

Сражение при Ватерлоо[105] в 1815 г. ознаменовало окончание наполеоновских войн, сделав британский флот безусловным хозяином Мирового океана. Путь к дальнейшему расширению Британской империи, к безграничному обогащению ее финансовых, промышленных и торговых кругов был открыт. Однако эта блистательная победа отнюдь не принесла социального мира самой Англии. Скорее наоборот: первые 30 лет XIX в. стали, пожалуй, наиболее бурными и беспокойными во всей ее истории.

Лишенный представительства в органах власти и права на организацию, презираемый правителями и беспощадно эксплуатируемый промышленниками, молодой рабочий класс, не видя для себя иной альтернативы выразить несогласие с творящейся несправедливостью, был вынужден прибегнуть к массовому насилию и разрушению собственности. По стране прокатилась мощная волна народных выступлений, вызванная в первую очередь безнадежной нищетой, дороговизной продуктов питания, новыми подорожными поборами, непомерными налогами, продолжающейся практикой огораживания общинных земель, беззакониями со стороны «черных вербовщиков» и множеством других «социальных жалоб». Бунт, насилие и поджог стали обычной формой политического и социального протеста, распространившись даже на сферу промышленно-трудовых отношений. В ряде случаев при попытке освободить узников закона или оказать поддержку бастующим рабочим имели место кровавые столкновения, часто со смертельным исходом. Правительство ответило на это усилением репрессий, расширением сети платных шпионов, доносчиков и провокаторов, а также беспрецедентным ужесточением карательного законодательства.

Начало «бунту против машин» положили надомные работники текстильных производств, которые одними из первых почувствовали реальную угрозу от их применения. В шахтах же и плавильнях, никогда не являвшихся кустарными промыслами, в принципе мало кто возражал против введения машинного труда, однако и там инстинкт подтолкнул рабочих к разрушению «этих чудовищ», которые, заменяя труд множества людей, вели к обнищанию трудового народа ради личного благополучия кучки промышленных королей. Более того, нередко «бунт против машин» рассматривался и как этическое, христианское движение.

Фактически «война» фабричному оборудованию в промышленных районах страны была объявлена уже во второй половине XVIII в. В 1768 г. большая толпа возбужденных ткачей напала на блэкбернскую мастерскую изобретателя прядильной машины Джеймса Харгривса и переломала его станки. То же самое произошло и с изобретателем чесальной машины для шерсти Ричардом Аркрайтом, когда разъяренная толпа ворвалась на его фабрику в городе Биркакр, вдребезги разнесла все оборудование и подожгла здание. В возникшем хаосе два человека были убиты, восемь — получили серьезные ранения. В 1792 г. манчестерские ткачи-надомники сожгли первую фабрику с силовыми установками Картрайта, после чего они не скоро вновь получили право на жизнь в этом районе.

«Толпа»[106] являлась неотъемлемой чертой городской жизни того периода; она собиралась спонтанно, по любому поводу, когда люди были чем-то возбуждены (или спровоцированы), и тогда безоружные полицейские были просто не в состоянии сдержать ее всесокрушающий порыв. В таких случаях на место происшествия являлся мировой судья в сопровождении отряда солдат. Он громко зачитывал собравшимся драконовский «Закон о бунтах» и предлагал им мирно разойтись. Если же это не помогало, судья имел право на законных основаниях приказать командиру отряда открыть огонь по «злостным нарушителям порядка».

В свое время именно такая озверелая, подстрекаемая демагогами толпа составляла основу погромных банд, под девизом «Церковь и король!» безжалостно терроризировавших радикалов и английских «якобинцев». Теперь же в силу массовых лишений военного и послевоенного периода эта толпа с такой же слепой яростью встала, как ей казалось, на защиту интересов собственного народа.

Временами подобные вспышки достигали уровня локальных бунтов, своего рода революционных выступлений, но без революционных целей. Такими, в частности, были «гордонские бунты» 1780 г. в Лондоне, когда столица целых 12 дней жила в страхе перед непрекращавшимся массовым насилием, когда опустошались целые районы, грабились и поджигались дома, тюрьмы и типографии, а в один из этих дней в городе одновременно бушевало 36 крупных пожаров. Лондонский «Бэнк оф Ингланд» дважды подвергался нападению обезумевшей толпы, и только вмешательство армии спасло его от основательного разгрома. В конечном итоге силами воинских частей беспорядки были подавлены, но обошлись они совсем не дешево: 210 человек были убиты в ходе уличных столкновений, 75 — позднее умерли от полученных ранений, 450 — арестованы, 62 — приговорены к смертной казни.

61 вечер подряд внутри и возле «Ковент-Гарден» (ныне — Королевский оперный театр) кипели страсти, вызванные повышением цен на входные билеты. И хотя они носили сравнительно мирный характер, ущерб, причиненный только что заново отстроенному театру, оказался весьма значительным.

В 1831 г. разбушевавшиеся бристольцы несколько дней «правили» городом, круша, а нередко и грабя общественные заведения, тюрьмы и частные дома. Результат — 12 убитых, 94 раненых, 102 арестованных, 4 повешенных по приговору суда. В Бирмингеме за официальным запретом на проведение встреч реформистов в помещении крытого рынка «Булл ринг» (1838 г.) последовали четыре дня ожесточенных столкновений между их сторонниками и объединенными полицейско-армейскими подразделениями.

Аналогичные конфликты то и дело вспыхивали в самых разных частях страны, держа в страхе местное население и являя собой постоянный источник угрозы для властей.

Реально перед английским народом в те годы стояли две альтернативы, два направления, в которых следовало искать выхода из создавшегося положения: 1) встать на путь открытой — но не вооруженной — конфронтации, включавшей в себя бунты, поджоги домов и фабрик, принадлежавших наиболее безжалостным эксплуататорам, и разрушение промышленного оборудования, способствующего массовым увольнениям рабочих; 2) путем агитации, пропаганды и организованных действий добиваться как права на создание законных тред-юнионов для ведения переговоров и заключения коллективных соглашений с предпринимателями, так и всеобщего избирательного права с соответствующим представительством трудящихся в парламенте и местных органах власти. Оба эти направления были нелегальными, и, хотя немало людей принимали участие и в том, и в другом, рассматривая их как два аспекта одной и той же борьбы, первый из них апеллировал к стихийным инстинктам жертв новой системы «свободного предпринимательства», тогда как второй — к сознанию более дальновидных и более образованных членов общества.

В 1811 г., когда парламент в очередной раз отверг петицию ткачей, просивших установить минимум заработной платы лишь немногим выше «уровня нищеты», просители обратились ко всем подписавшим ее с риторическим вопросом: «Если бы вы обладали 70 тысячами голосов… отнеслись бы к вашей просьбе с таким невниманием, если не сказать равнодушием? Мы полагаем, что вряд ли». Так в сознании широких народных масс постепенно укреплялась мысль о необходимости всеобщего избирательного права и представительства трудового люда в палате общин и других органах власти. Постепенно? Но ведь на это уйдут долгие годы, в то время как активными действиями, казалось, можно было уже в ближайшее время добиться решения ряда наиболее болезненных проблем. К тому же после серьезных беспорядков власти нередко шли на определенные уступки с целью «успокоения страстей».

Наглядным примером подобной политики умиротворения могут служить ноттингемские волнения 1799 г., возникшие после того, как парламент вновь отверг очередную петицию городских чулочников о введении минимальной заработной платы. Узнав об отказе, собравшиеся на улицах города разгневанные жители в ярости начали бить окна и громить дома власть имущих, врываться на фабрики и безжалостно крушить ткацкие станки. На рыночную площадь была принесена чулочно-ткацкая рама, и в присутствии множества людей ее демонстративно разломали на мельчайшие куски. Беспорядки длились несколько дней, в течение которых улицы Ноттингема непрерывно патрулировались вооруженными отрядами солдат; 300 констеблям после приведения их к присяге были даны особые полномочия по наведению порядка. Перепуганные промышленники неофициально связались с ткачами и городскими властями, выразив свое согласие немедленно повысить ставки заработной платы и улучшить условия труда. Беспорядки тут же прекратились.

В 1811 г. владельцы чулочных фабрик ноттингемского района стали получать письма, требования и «советы» угрожающего содержания с подписью «король Лудд» или «Нед Лудд» и символическим обратным адресом «Шервудский лес» или «Шервудский замок».

Кто был этот загадочный «король Лудд» и существовал ли таковой, вообще осталось неизвестным, но одно было ясно — в стране действовала мощная тайная организация, возглавляемая либо сильной личностью, либо группой смелых людей. Возможно, они позаимствовали это имя у легендарного короля Лудда, который, как гласили древние предания, завоевал Лондон и построил там Лудгейт задолго до прихода римлян, а возможно, у некоего Неда Лудда — работавшего на чулочной фабрике слабоумного паренька, который, как свидетельствовала молва, в знак протеста против несправедливости и гонений первым разбил чулочно-ткацкие рамы. «Шервудский лес» или «Шервудский замок», пожалуй, следовало воспринимать как намек на некогда обитавшего там защитника обездоленных, веселого разбойника Робин Гуда. Во всяком случае, немало простых людей искренне верили в то, что такой герой, Лудд, действительно существовал и что он поклялся посвятить свою жизнь защите интересов бедного люда. Кем бы они ни были на самом деле, луддиты быстро стали реальной силой в графствах Ноттингемшир, Ланкашир и Йоркшир, причем силой, способной при необходимости собирать крупные отряды вооруженных, дисциплинированных и полных решимости людей, силой, которую поддерживало и уважало большинство трудового населения страны.

Раньше всего луддиты появились среди ноттингемских чулочников. Это были искусные мастера, отдавшие долгие годы обучению ткацкому ремеслу и, как правило, работавшие на так называемых узких рамах. Затянувшаяся война и бесконечные блокады сильно подорвали их экономическое положение, поскольку производимая ими продукция предназначалась в основном для европейских рынков. К тому же на некоторых фабриках владельцы постепенно стали вводить «широкие» рамы, работа на которых уже не требовала высокой ткацкой квалификации: на них вязались не цельные изделия, а полотна полуфабриката, которые затем разрезались на части и сшивались по форме.

Изготовленная по такой технологии продукция не отличалась высоким качеством и довольно быстро рвалась по швам, но зато она была дешева и прекрасно расходилась на внутреннем рынке. Это нововведение, естественно, сопровождалось снижением оплаты труда ткачей-надомников, и тогда луддиты организовали налеты на эти фабрики, круша и ломая широкие рамы и уничтожая всю изготовленную на них продукцию. Всего за несколько недель их стараниями была поломана тысяча широких рам и в клочья изорваны огромные запасы полуфабрикатов.

Обычно луддиты действовали по простой и незамысловатой схеме, чем-то напоминавшей тактику ограниченной партизанской войны: они тайно собирались ночью небольшими вооруженными отрядами, врывались на заранее намеченную фабрику, разбивали или сжигали станки и мгновенно исчезали в ночи. В результате таких набегов фабричное производство тканей резко упало, зато существенно возросли цены на ткацкие изделия, доходившие до двух шиллингов за дюжину чулочных пар.

Луддиты утверждали, что действуют в рамках закона, ибо еще король Карл II специальной хартией уполномочил ткацкую «Фреймуорк ниттерс компани» осматривать готовую продукцию и уничтожать все, что не соответствовало установленным стандартам. А значит, и они, избирательно уничтожая недоброкачественные товары (а заодно и производившие их станки), в принципе ничем не нарушают закон. Однако мировые судьи такую трактовку закона категорически отвергли, в подтверждение чего направили в Ноттингемшир две тысячи вооруженных солдат.

За самовольную порчу промышленного оборудования предусматривалась депортация в австралийские лагеря для осужденных преступников на срок до 14 лет (именно к такому сроку наказания были приговорены семь ноттингемских луддитов в марте 1811 г.). Но парламенту эта мера наказания показалась слишком мягкой, и он усилил ее до смертной казни. В палате общин мало кто из депутатов возразил против нового законопроекта; зато в палате лордов луддиты неожиданно для всех нашли страстного защитника в лице поэта лорда Байрона, который в своей знаменитой речи сказал:

«Осознаем ли мы свои обязанности по отношению к толпе? Ведь кто, как не толпа, гнет спину на наших полях, трудится в наших домах, служит в наших армии и флоте? Они дали нам возможность бросить вызов всему миру, однако, доведенные до отчаяния бедственным положением и пренебрежительным отношением к их нуждам, они же могут бросить вызов вам самим. …Представьте, что ждет кого-либо из этих несчастных, какими я их видел — изможденных от постоянного недоедания и замкнувшихся в себе от беспросветного отчаяния, — когда его поставят перед судом за нарушение этого нового закона? 12 жаждущих крови мясников вместо присяжных заседателей и очередной Джеффрис[107] вместо судьи!»

Однако страх перед виселицей не остановил луддитов. Нападения на фабрики продолжались, распространившись даже на графства Ланкашир и Йоркшир. Чаще всего во время своих ночных рейдов подданные «короля Лудда» крушили станки при помощи тяжелого кузнечного молота, прозванного в народе по имени его создателя Эноха Джеймса «верзилой Энохом»; при этом в такт взмахам они обычно скандировали:

Великий, смелый, гордый.

Вперед зовет нас Энох,

И вздрагивают горы

От наших взмахов гневных.

Многие хозяева превратили свои фабрики в маленькие крепости, оставляя в них на ночь всех, кого могли — вооруженных приказчиков, мастеров, партнеров, солдат. В результате таких мер предосторожности происходили кровавые стычки, в которых нередко применялось огнестрельное оружие.

Некий мистер Бертон из г. Миддлтона, «доблестно» защищая свои станки, убил пять луддитов, за что их товарищи сожгли его дом, а на него самого было совершено покушение. Акции луддитов нередко сопровождались вспышками протеста горожан против дороговизны цен на продукты питания, и в ряде случаев купцы были вынуждены снизить цены на хлеб и картофель.

В графстве Йоркшир луддиты объявили войну так называемым обстригным рамам, на которых неквалифицированные ткачи выполняли работу квалифицированного «стригаля» по подравниванию готовой ткани. Владельцы фабрик стали получать от «короля Лудда» угрожающие письма приблизительно следующего содержания: «…обращаю ваше внимание на то, что, если они (обстригные рамы. — Прим. перев.) не будут разобраны до конца следующей недели, я пошлю одного из своих заместителей с отрядом по меньшей мере в 300 человек, чтобы их разбить… На случай же, если вы осмелитесь в них стрелять, им приказано убить вас».

Поздними вечерами луддиты тайно собирались в лесу или на уединенных опушках; там они обсуждали детали предстоящего набега, а затем, зачернив лица сажей, отправлялись на дело, которое нередко заканчивалось кровопролитием. В дороге они подбадривали себя песнями, например такой:

Темной ночью, когда тихо,

И луна в холмы сползла.

Отправляемся мы пикой

И мечом вершить дела.

Неоднократные попытки властей внедрить в движение луддитов провокаторов и доносчиков с целью выявить его руководителей или спровоцировать их атаковать заранее подготовленные объекты-ловушки, где их можно было бы пленить и отправить на виселицу, в общем оказались бесплодными. Со временем большинство мелких фабрикантов сдались и демонтировали новое оборудование, предоставив бороться с луддитами владельцам более крупных и сильных предприятий. Один из них — некий Уильям Хорсфолл — даже установил на территории своей фабрики пушку, пробив для нее амбразуру в стене. (Правда, впоследствии его самого все-таки убили.) А уже известный нам Уильям Картрайт приготовился к возможной (или, вернее сказать, неизбежной) встрече с луддитами, как к настоящему сражению: во дворе расположилось подразделение вооруженных солдат, на лестницах и в проходах были раскиданы острозубые «ежи», на крыше установили опрокидывающийся чан с серной кислотой; сам он не покидал фабрику ни на одну ночь.

И луддиты, которых оказалось там не менее 150 человек, не заставили себя долго ждать. Завязалась ожесточенная мушкетная перестрелка, длившаяся около 20 минут. Затем группа атакующих, разбив ворота кувалдами и топорами, ворвалась во двор, но была отброшена назад, понеся при этом большие потери ранеными и убитыми. Атака захлебнулась, и луддиты были вынуждены отступить. Картрайт стал героем дня для консерваторов, военных и других власть имущих. По дошедшим до нас слухам, он вышел к двум смертельно раненным луддитам и обещал им воду и врача, если назовут своих вожаков. Напрасно! — оба предпочли мучительную смерть предательству. Один из солдат, присланных оборонять фабрику, отказался стрелять и был приговорен к 300 ударам девятихвосткой. Только вмешательство самого Картрайта помогло смягчить это суровое наказание.

После столь сокрушительного отпора движение луддитов, даже несмотря на массовую поддержку населения и отдельные успехи, постепенно пошло на убыль: организованные рейды проводились все реже и реже, а затем и прекратились совсем. Ноттингемские чулочники создали свой тред-юнион, на что владельцы фабрик ответили образованием своего контркомитета. Оба этих «союза» были незаконными, однако, сделав все возможное для разгона первого из них, констебли и мировые судьи, попросту говоря, закрыли глаза на существование второго.

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что спорадические «бунты против машин» продолжались еще долго и после прекращения организованного движения луддитов. Так, еще в 20-е годы XIX столетия можно было наблюдать следующую картину: толпа вооруженных дубинками и пиками ланкаширских ткачей направляется на разгром какой-то окрестной фабрики. Но вот, заметив несущийся им навстречу отряд кавалеристов с обнаженными мечами, они сходят с дороги и в нерешительности останавливаются. Всадники также натягивают поводья, и командир, обращаясь к толпе, предупреждает их о самых серьезных последствиях, если они немедленно не разойдутся. Слышится голос пожилого ткача: «А что же нам делать? Мы пухнем с голода. Что ж нам теперь — подыхать с голода?» Солдаты вынимают из ранцев свои дневные пайки, бросают их ткачам и удаляются вслед за офицером. После долгих споров и препирательств толпа все-таки решает продолжить начатое дело и снова выходит на дорогу, ведущую к фабрике.

«Царство короля Лудда» так и осталось окутанным непроницаемой завесой тайны. Кто за ним в действительности стоял и почему оно прекратило свое существование, так и не удалось узнать никому. Конспирация была для луддитов вопросом жизни или смерти, и они ее тщательнейшим образом соблюдали. Немало из них закончили жизнь на виселице или в далекой Австралии на каторжных поселениях у залива Ботани. И тем не менее движение луддитов основывалось на отсталой философии, зовущей к возврату условий жизни, которые объективно уже устарели. Оно являло собой последний отчаянный бой обреченного класса свободных надомных производителей. Будущее принадлежало машинам и тем, кто ими владел.

Глава XIV

КАПИТАН СВИНГ: ВОЛНЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ

Иностранец, оказавшийся в Англии в первой половине XIX в., не преминул бы с некоторым удивлением отметить, что в стране не было крестьян. Во Франции, потерпевшей, как известно, поражение в войне, еще во время революции крупные земельные владения богачей были распределены между простым людом, и теперь основная масса продуктов питания производилась свободными крестьянами, работавшими на собственной земле. В Англии же крестьяне, потеряв землю (а соответственно — и права на нее), превратились в категорию неимущих сельскохозяйственных работников, гнувших спину либо на фермеров-собственников, либо на фермеров-арендаторов. Таким образом, побежденные оказались в лучшем положении, чем победители.

В результате войны сельское хозяйство стало весьма доходным делом, чем, конечно, не преминули воспользоваться богатые землевладельцы, сквайры, фермеры, приходские священники и мелкопоместные дворяне. Нажив во время войны колоссальные состояния, они тратили баснословные суммы на постройку (или реконструкцию) роскошных особняков, красотой которых мы имеем возможность восхищаться и в настоящее время, или на приведение своих обширных парков в соответствие с лучшими классическими вкусами. Огромные лесные массивы отводились под охотничьи заповедники, и горе незадачливому браконьеру, который пожелал бы подстрелить там, скажем, зайца или фазана — его подстерегало немало ловушек и самопалов, способных навсегда его искалечить или вовсе лишить жизни.

Резко упал уровень жизни сельскохозяйственных работников, большинство которых в известном смысле слова можно было считать квалифицированными аграрными рабочими. Утрата общинной земли и права на выпас (в период между 1770 и 1830 гг. английское крестьянство лишилось 6 млн акров общинной земли) низвела их до такого положения, когда даже при полной занятости они были вынуждены влачить нищенское существование, едва сводя концы с концами. Причем если на индустриальном севере страны у них была хоть какая-то альтернатива — найти пусть и не очень привлекательную, но зато лучше оплачиваемую работу на расширяющихся или новых фабриках, то на аграрном юге сельскохозяйственные работники оказались по-настоящему в безвыходном положении. Не говоря уже о том, что имелось немало причин, делавших дорогостоящий и многодневный переезд через всю страну делом непрактичным, а порой и просто невозможным. Бродяжничество сурово преследовалось (от публичного наказания плетьми до виселицы).

Фермеры нового поколения считали себя скорее бизнесменами, чем «отцами-хозяевами», несущими ответственность за благосостояние всего «семейства», как было в сравнительно недалеком и казавшемся теперь идеальным прошлом. Тогда работник нанимался (как правило, на ежегодной ярмарке) сроком на один год и на этот период становился как бы членом хозяйской семьи. Причем, когда все шло нормально, он имел возможность продлевать этот срок и дальше. Питался он обычно за одним столом с хозяином и его семьей, и если ему иногда чего-то и не доставалось, так это более крепкого эля, который фермеры частенько варили только для себя. Иными словами, между хозяином и его работником существовала общность интересов и вполне определенная социальная взаимосвязь. Капиталистическая философия и мораль положили всему этому конец. Фермеру стало выгодней не иметь постоянного работника, а нанимать его по мере надобности на месяц, неделю или один день. К тому же он существенно экономил за счет питания — ведь теперь приходящих работников не надо было кормить круглый год. Постепенно фермеры снизили оплату труда работников до уровня, которого им едва хватало для физического существования, а затем, как будет видно из последующих разделов, даже ниже. И у наемных сельскохозяйственных рабочих не было иного выхода, как подчиниться.

В качестве основных причин такого ужесточения фермеры называли послевоенное падение цен на продукты питания, рост арендной платы за землю и… десятину, которую им приходилось исправно выплачивать церкви — 10 % годового дохода натурой или, что в последние годы было для церкви предпочтительней, деньгами.

Платить работникам заработную плату ниже прожиточного минимума фермерам позволял так называемый Спинхэмлэндский акт (закон о хлебе и детях), названный так по имени деревни в графстве Беркшир, где он впервые нашел практическое применение. В 1795 г. там собралась группа мировых судей, чтобы рассмотреть вопрос об установлении минимума заработной платы, которая отражала бы колебания цен на основной продукт питания бедняков — хлеб, дабы никто не голодал. Однако под давлением фермеров вместо этого была введена иная система, по которой нуждавшиеся работники могли получать еженедельные пособия по бедности от местного прихода — размер таких пособий зависел от количества детей в семье и цены на четырехфунтовую буханку хлеба. Тем самым сельский работодатель освобождался от обязанности обеспечивать прожиточный минимум своим работникам (их субсидировали за счет налогоплательщиков), а те опускались до уровня приходских попрошаек, даже когда работали в условиях полной занятости. Важным элементом новой системы стала поистине драконовская проверка на право получения этого пособия: любой, кто имел хоть какие-либо сбережения или «собственность», какой бы мизерной она не была, немедленно вычеркивался из списка.

Новая система быстро распространилась по аграрному югу страны, не менее быстро превратив английские деревни в обитель задавленных нищетой бедняков, кое-как перебивавшихся на хлебе, сыре, овсяной каше и овощах, которые им удавалось вырастить на своих крошечных огородах. Приходское пособие — ранее к нему прибегали только в случае болезни, потери работы или кормильца и т. п. — теперь превратилось в жизненно необходимый источник существования для широких масс сельскохозяйственных рабочих.

Одним из важных последствий Спинхэмлэндского акта был заметный деморализующий эффект, который он оказал на отношение работников и их семей к труду. Ведь, с одной стороны, как бы плохо они теперь ни работали, они все равно имели право на получение приходского пособия, а с другой — как бы много и старательно они ни гнули спину, у них не было никаких шансов на то, чтобы заработок (за исключением редких случаев везения или срочных работ) позволил им выйти из этой категории. Работа, казалось, вообще потеряла какой-либо смысл, и только традиционная для деревенского жителя потребность в чувстве самоуважения заставляла работников хотя бы создавать видимость активной трудовой деятельности. Все это, как видно из соответствующей статистики того периода, нашло объективное выражение в резком спаде производительности аграрного труда. И если раньше патриотически настроенные литераторы и журналисты не упускали возможности сравнить крепко сбитого, упитанного и независимого английского крестьянина с его изможденным и вечно голодным французским собратом по труду, то теперь положение в корне изменилось, ибо эти персонажи как бы поменялись местами.

Мы не располагаем достаточным количеством письменных источников о реакции на новую систему со стороны ее непосредственных жертв: сельскохозяйственные работники не имели ни своих представителей в парламенте, ни своих тред-юнионов. Будучи в основном неграмотными или полуграмотными людьми, они не писали книг, не вели дневников и не делали программных заявлений. Свои чувства, однако, они вполне недвусмысленно выражали делами.

Наиболее уязвимыми местами на каждой ферме были дорогостоящие и пожароопасные риги или крытые соломой амбары для хранения сена, зерна, гороха и т. п. Именно они-то и заполыхали (по причинам, оставшимся «неизвестными») летними ночами 1830 г. в севеноукском и орлингтонском округах графства Кент на фермах, хозяева которых «прославились» жестоким отношением к своим работникам и бедным соседям. За отдельными пожарами последовали массовые поджоги, порча сельскохозяйственных машин и вспышки насилия, быстро перекинувшиеся на многие из соседних графств; впоследствии они получили название «последнего бунта сельскохозяйственных рабочих».

С особым нетерпением работники всегда ждали осени, когда им в течение нескольких недель приходилось ручными цепами молотить зерно. А радовались они потому, что работа была срочной, требовала большого труда и, соответственно, хорошо оплачивалась. Но вот появилась намного более производительная молотильная машина, приводимая в движение лошадиной силой, и практически свела на нет этот небольшой, но надежный источник дополнительного дохода для подавляющего большинства безземельных сельскохозяйственных рабочих. Поздно вечером 28 августа 1830 г. одна из таких машин на ферме Лоуэр-Хардрс (графство Кент) была разбита толпой жителей соседних деревень; на следующий день аналогичная участь постигла и другую — на ферме около деревни Хит. А вскоре риги с сеном и зерном заполыхали по всему графству. Сельский труженик — тот самый, которого традиционно было принято считать «тупым примитивом», — единственным доступным ему способом выражал активный протест против своего обнищания.

Не прошло и дня, как в Лоуэр-Хардрс явились 100 спешно приведенных к присяге констеблей и отряд вооруженных солдат под командованием двух мировых судей, но, как ни странно, арестов они не производили и обвинения никому не предъявляли. Возможно, это объясняется тем, что на состоявшейся ранее встрече местных фермеров было принято решение не пользоваться молотильными машинами. На двух вышеуказанных фермах хозяева это решение проигнорировали, чем и спровоцировали бурный протест местного населения. Так ли это было на самом деле или нет, осталось неизвестным, но вскоре участившиеся поджоги, акты устрашения и ломка сельскохозяйственных машин распространились по всему графству Кент.

3 января 1831 г. в газете «Таймс» приводились следующие слова одного кентского фермера о его работниках: «Я был бы только рад, если бы среди них разразилась чума. Тогда бы я по крайней мере смог пустить их на удобрение…» В ближайшую же ночь все его риги и амбары сгорели дотла. В принципе, говорилось в официальном отчете о происшествии, имена поджигателей были известны, однако из-за отсутствия доказательств привлечь их к ответственности не представилось возможным.

Постепенно становилось очевидным, что поджоги и ломка машин не являются делом рук отдельных доведенных до отчаяния субъектов. В том же «Таймсе» без обиняков высказывалось предположение о наличии в стране «организованной системы поджигателей, а также разрушителей машин». Вслед за участившимися арестами заполыхали риги и амбары, принадлежавшие мировым судьям.

Первых пойманных на месте преступления разрушителей сельскохозяйственных машин судил в Кентербери сэр Эдвард Нэтчбулл. Не желая усугублять конфликт излишними жестокостями (а может быть, руководствуясь и чисто гуманными побуждениями), он ограничил наказание для арестованных всего тремя днями тюремного заключения и официальным предупреждением о недопустимости подобных действий. Он также выразил надежду, что «доброта и умеренность, проявленные в этом мягком приговоре, найдут в народе соответствующий отклик».

Надежды сэра Эдварда Нэтчбулла не оправдались: поджоги и нападения на фермы стремительно распространялись по всем южным графствам страны. В прессе даже появились тревожные сообщения о шайках вооруженных дубинками работников, которые посягают на чужую собственность среди бела дня. Доля истины в этих сообщениях, безусловно, была. Но только доля. Толпы сельских жителей (численностью иногда до 100 человек), действительно, уже в открытую осаждали дома землевладельцев и наиболее зажиточных фермеров. Однако ни насилия, ни даже угроз, как правило, не допускалось. Один из работников говорил об их бедственном положении, высказывал общие претензии и требовал денег. Получив фунт или два, толпа мирно расходилась. Во время таких встреч фермеры нередко оправдывались, что увеличить заработную плату работникам они не могут из-за высокой арендной платы за землю и десятины. Вот в чем главная причина бедности, утверждали они, вот против чего надо бороться в первую очередь.

Тем временем ситуация постепенно менялась. От просьб о небольшой денежной помощи сельскохозяйственные рабочие переходили к требованиям об упразднении системы приходских подачек с заменой ее справедливой оплатой их труда (по их мнению, таковая должна была составлять два шиллинга и шесть пенсов в день). И кое-где они добивались успеха. В частности, в деревне Брид местные фермеры и представители работников подписали совместный документ, в котором фермеры соглашались платить по два шиллинга три пенса в день трудоспособному работнику, имевшему одного или двух детей; если же детей было больше, то соответственно повышалась и зарплата. Затем ликующая толпа из приблизительно 500 человек, прихватив по дороге чью-то навозную тачку, направилась к дому мистера Абела — местного чиновника по распределению общинных пособий по бедности, который прославился на всю округу надменными, оскорбительными манерами и бездушным отношением к беднякам. Они угрозами вынудили его выйти из дома и залезть в навозную тачку, после чего хохочущие женщины и детвора вывезли Абела за пределы прихода и вывалили в придорожную канаву.

Местные фермеры отреагировали на это довольно своеобразно, угостив каждого из присутствующих полпинтой домашнего пива и подарив им большую бочку крепкого эля. В благодарность за угощение работники устроили демонстрацию у дома викария, протестуя против десятины и требуя, чтобы церковь открыла в деревне школу для детей.

Пример бридских работников быстро нашел последователей во многих других деревнях: жители заключали с фермерами соглашения о размере заработной платы и изгоняли наиболее ненавистных чиновников по распределению общинных пособий для бедных. Взамен фермеры нередко просили работников активнее выступать против церковной десятины.

Если землевладелец или фермер отказывался от таких переговоров, в его адрес приходило письмо с подписью «Свинг» или «капитан Свинг»[108], в котором хозяина в угрожающем тоне предупреждали о печальных последствиях отказа выполнить справедливое требование народа. Иногда письма являли собой безграмотные, трудно различимые каракули, а иногда были написаны твердым хорошим почерком с четким изложением мысли. Часть из них сохранилась и до наших времен.

Например:

«Джентльмены! Вот что вас ожидает, если вы не уберете свои машины и не повысите зарплату беднякам до двух шиллингов шести пенсов в день семейным и до двух шиллингов холостым, — мы сожжем ваши амбары и вас вместе с ними. Это наше последнее слово».

А вот еще одно письмо, написанное зажиточному фермеру в графстве Оксфордшир; из него видно, что борющиеся сельскохозяйственные рабочие поддерживали контакты со своими единомышленниками в разных частях страны:

«Не забывайте, как в Кенте огню было предано все… что отказалось подчиниться. Такая же участь ждет и вас, так как мы полны решимости заставить вас обеспечивать бедных по-настоящему, а не так, как это делалось до сих пор… Уберите свои молотильные машины, иначе огонь пожрет вас без промедления… Нас пять тысяч человек, и мы не остановимся ни перед чем».

Перепуганным властям казалось, что юг Англии целиком захлестнула волна открытого неповиновения. На дорогах большинства графств патрулировали отряды вооруженных солдат, им в помощь были выделены сотни специальных констеблей, кое-где появилась даже легкая артиллерия. Однако вопреки ожиданиям никакого сопротивления не последовало. При виде солдат толпы послушно расходились (очевидно, это было условлено заранее) и даже позволяли властям задерживать вожаков с целью выяснения их личности. Многие фермеры все-таки предпочли уступить и выполнили требования своих работников. В некоторых районах имели место нападения на предмет всеобщей ненависти — работные дома. Кое-где поджоги амбаров и разрушения сельскохозяйственных машин продолжались до самой зимы. Но при этом последователи капитана Свинга не убили и даже не ранили ни одного человека. «Военные действия» велись исключительно против собственности.

Столкнувшись со столь упорным сопротивлением со стороны своих работников, сельское дворянство запаниковало и было вынуждено приоткрыть глаза на невыносимые условия их существования. Практически во всех южных графствах Англии хозяевам по тем или иным причинам пришлось вводить более высокую заработную плату своим работникам или заключать с ними новые соглашения. В ответ на это правительство, не имея возможности направить на юг достаточное количество солдат, ибо они были заняты выполнением полицейских функций на индустриальном севере страны, посоветовало местным мировым судьям не особенно церемониться со смутьянами и недвусмысленно намекнуло, что в данном случае не следует строго придерживаться буквы закона. Например, одного деревенского жителя приговорили к тюремному заключению только за то, что, выслушав церковную проповедь о добродетели смирения, он позволил себе вслух заметить: «Мы и так слишком долго были смиренными».

К концу года магистраты южных графств почти повсеместно были готовы признать справедливость (и силу) требований сельскохозяйственных рабочих и узаконить минимальные ставки оплаты их труда. Однако этой готовности вскоре положило конец циркулярное письмо министра внутренних дел Англии лорда Мелбурна (считавшегося, кстати, не твердолобым тори, а «прогрессивным» вигом), в котором прямо указывалось на абсолютную неприемлемость такого подхода к решению развивающегося конфликта.

«И здравый смысл, и весь опыт прошлого, — писал он, — наглядно подтверждают, что политика уступок столь неразумным по сути и столь недопустимым по форме требованиям может привести, причем в самое ближайшее время, к весьма трагическим последствиям… К тому же, — добавлял он, — решение вопросов о заработной плате уже не является прерогативой мировых судей».

Прямым результатом этого циркуляра стали энергичные действия местных властей: были запрещены все виды сборищ деревенских жителей, за любое требование о повышении заработной платы грозил немедленный арест и тюремное заключение (немало сельскохозяйственных рабочих было арестовано вообще без предъявления какого-либо обвинения), повсюду были наготове вооруженные солдаты и констебли. Тюрьмы были настолько забиты простыми сельскими жителями, что в них не хватало места для настоящих преступников. Во всяком случае, на это жаловались сами магистраты.

Поджоги и нападения на фермы прекратились. Начались массовые судилища над «бунтовщиками». Причем мало кто из судей брал на себя труд хотя бы попытаться скрыть под личиной беспристрастности свое предвзятое, неприязненное отношение к обвиняемым:

«Недопустимой наглостью следует считать требования таких людей о том, чтобы джентльмен, получивший дорогостоящее образование и заслуживший право отправлять священные обязанности служителя церкви, опустился до положения простого работника» (из выступления судьи Парка).

«Если среди сельских бедняков и имело место определенное недовольство, оно было сильно преувеличено» (из выступления судьи Босанкета).

«Только человек, мало что истинно знающий о дворянстве Англии… может представлять дворян тиранами бедняков, не сочувствующими их горю, не желающими облегчить их страдания и не стремящимися способствовать их счастью и благосостоянию…» (из выступления судьи Тонтона).

Настойчиво борясь за улучшение своего бедственного экономического положения, сельскохозяйственные рабочие никого не убили и даже не ранили. И тем не менее девять из них были приговорены к смертной казни, 457 — к ссылке на каторгу, многие сотни — к различным срокам тюремного заключения. Подобная пародия на правосудие становится неизбежной, когда имущие власть и богатство судят тех, кто не имеет ни того, ни другого.

Глава XV

РОСТ ПРОФСОЮЗНОГО ДВИЖЕНИЯ

В период средневековья с характерным для него ручным способом производства уровень заработной платы ремесленников определялся профессиональными гильдиями, являвшими собой независимые общества, в которые входили и мастера и подмастерья; к тому же все они испытали тяготы долгого срока ученичества и работали бок о бок, «за одним верстаком».

Особой нужды в отдельной организации лиц наемного труда не было еще и потому, что большинство подмастерьев надеялись со временем сами стать мастерами, а неквалифицированные рабочие оговаривали условия своего найма в индивидуальном порядке. С постепенным падением роли профессиональных гильдий, появлением новых, более прогрессивных методов работы и, как неизбежное следствие этого процесса, отделением работодателя от работника регулирование заработной платы все в большей степени брало на себя государство. В 1563 г. практический контроль за претворением в жизнь решений правительства в этой области стал прерогативой магистратов. Рабочие же в свою очередь начали создавать «объединения» для защиты собственных экономических интересов; они-то впоследствии и развились в тред-юнионы.

История, к сожалению, не оставила нам достаточно четкой последовательности начальных этапов формирования этих объединений, называвшихся также «профессиональный клуб», «тайное общество» или просто «общество». Во всяком случае, документально известно, что до Реформации они обычно возникали как ультрарелигиозные культовые организации в честь святого — покровителя определенной профессии или местности, а со временем трансформировались в общества взаимопомощи в различных отраслях производства; например, они предоставляли материальную помощь нуждающимся работникам в случае болезни или безработицы, давали деньги на похороны, организовывали торжественные церемониалы перевода учеников в подмастерья и… устраивали совместные застолья (конечно, обусловленные каким-либо событием) в облюбованной ими таверне. На заседаниях таких обществ регулярно обсуждались вопросы заработной платы и условий труда, в традиционной английской манере составлялись петиции в парламент — в случае же отказа нередко принималось решение о коллективном невыходе на работу (позднее такая акция стала называться забастовкой).

С точки зрения закона деятельность этих обществ была весьма сомнительной; их в любой момент можно было привлечь к ответственности за «создание препятствий для нормального промышленного развития», не говоря уже о том, что большинство судей без малейших колебаний квалифицировали бы как противозаконную любую акцию, направленную на повышение заработной платы рабочим. Однако для этого работодателю необходимо было обратиться в суд высшей инстанции, что отнимало много времени, в течение которого забастовку так или иначе обычно удавалось прекратить.

К началу XVIII в. подобные профессиональные объединения квалифицированных рабочих, хотя часть из них по-прежнему маскировалась под общества взаимопомощи, похоронные клубы и тому подобные организации, появились уже во многих отраслях производства. Все они, как правило, носили локальный характер, поскольку развитие общенациональных движений стало по-настоящему возможным только с появлением железных дорог.

Но время шло, промышленная революция уверенно набирала силу, и к концу столетия эти объединения при всей их полузаконности и относительной слабости стали беспокоить предпринимателей всерьез. И неудивительно. Ведь стремление рабочих к профессиональной солидарности и единению являло собой диаметральную противоположность сути «свободной торговли» — основополагающей концепции молодого класса капиталистов. Вот почему предприниматели с таким рвением утверждали, что объединение трудящихся в профсоюзы означает тиранию, а любое ограничение продолжительности рабочего дня, регулирование заработной платы и условий труда через механизм коллективных соглашений и тому подобные требования ведут к недопустимому посягательству на право рабочего человека трудиться столько и так, как он сам того пожелает. Снова — вот уже в который раз — лозунг защиты свободы личности демагогически использовался для увековечения нищеты и эксплуатации!

В 1799 и 1800 гг. — т. е. когда во Франции шла революция[109], а раздираемая внутренними противоречиями и массовыми волнениями Англия вела кровопролитную войну, когда перепуганному правительству Питта во всем мерещились государственная измена и подстрекательство к бунту — палата общин на основе петиции, полученной ею от группы мастеров-слесарей с просьбой поставить вне закона все объединения подмастерьев-слесарей в Лондоне и его окрестностях, один за другим приняла два Акта об объединениях. В них любому рабочему под страхом тюремного заключения или принудительного труда запрещалось объединяться с другим рабочим (или группой) для каких-либо действий с целью повышения заработной платы, сокращения продолжительности рабочего дня или изменения иных существующих условий труда; властью закона рабочие также обязывались давать друг против друга свидетельские показания. При этом ряд казуистических положений новых законов практически полностью лишал обвиняемых в их нарушении права на адекватную защиту или апелляцию.

Претендуя на абсолютную беспристрастность, упомянутые акты объявили незаконной также и любую организацию предпринимателей. Однако на деле предпринимателей этот запрет как бы не касался вообще.

Радикально настроенный кружевник Гравенер Хенсон испробовал все доступные средства, чтобы заставить закон принять должные меры к незаконному объединению хозяев в Ноттингеме. Безуспешно. Власти попросту игнорировали его требования.

Фактически рабочие оказались в полной зависимости от милости работодателей, которых открыто поддерживала вся законоохранительная система государственной власти.

Наглядным примером в этом отношении является нашумевшее дело наборщиков газеты «Таймс», приговоренных в 1810 г. к тюремному заключению на сроки от девяти месяцев до двух лет за «незаконное объединение». В ходе судебного разбирательства председательствующий судья обрушился на них с обвинениями в участии в «гнусном заговоре» и неблагодарном подстрекательстве против «тех самых предпринимателей, которые дают вам хлеб». Мирное объединение товарищей по труду с целью улучшения своей заработной платы и условий работы стало преступным деянием, заговором и даже бунтом против законов страны.

Поставив рабочие союзы вне закона и вынудив их уйти в подполье. Акты об объединениях их отнюдь не ликвидировали. Просто теперь союзы в целях выживания (а рабочим они были нужны как воздух) превратились в тайные общества с соответствующими «страшными» ритуалами и клятвами; просто теперь борьба за экономические права велась рабочими не через рациональный и открытый механизм коллективных соглашений, а методами анонимного устрашения, угроз и давления на хозяев. Причем в такой ситуации даже правительство не стремилось использовать всю силу своих же законов, предпочитая выждать, пока сами предприниматели не примут карательных мер против «виновных» рабочих — обычно на основе решений собственных незаконных объединений!

В 1824 г. радикально настроенный портной Фрэнсис Плейс развернул кампанию за отмену Актов об объединении и за официальное признание прав лиц наемного труда на мирную организацию в целях улучшения своего экономического положения. Сами рабочие отнеслись к этому довольно скептически, полагая, что палата общин в ее тогдашнем составе никогда на это не пойдет и что для действительного решения вопроса о легализации рабочих союзов придется подождать полной победы движения за реформу парламента. Вопреки их опасениям Плейсу при помощи ряда умных ходов и поддержке части сочувствующих депутатов палаты удалось добиться решения о создании Специального комитета, перед которым была поставлена задача исследовать «факторы, оказывающие отрицательное воздействие на развитие промышленности». В число этих «факторов» без возражений был включен и вопрос об эффективности Актов об объединении.

Свидетельские показания перед членами этого Комитета давали тщательно отобранные рабочие, единодушно утверждавшие, что Акты, по сути, не разрешали поставленных перед ними целей, что они только увеличили волнения и обоюдную вражду между рабочими и хозяевами, что из-за них честные люди вынуждены становиться преступниками и нарушать законы собственной страны. Как ни странно, но в таком же духе перед Комитетом выступили и некоторые предприниматели, недовольные вмешательством закона в их право вести дела так, как они считают нужным.

По окончании работы Комитет рекомендовал палате общин снять запрет на мирную юнионизацию, подкрепив это надежным механизмом гарантий против «актов насилия и кампаний устрашения». А поскольку большинство членов парламента составляли сельские джентльмены, которые не питали большого интереса к «городским делам» и к тому же довольно враждебно относились к «этим выскочкам» (так они называли представителей нового класса промышленной буржуазии), палата общин быстро и без особых споров согласилась с рекомендацией Комитета и отменила Акты об объединении.

Тред-юнионизм в Англии наконец-то стал законным видом деятельности, в результате чего промышленно-трудовые отношения в стране вступили в новую, более высокую фазу развития.

Приобретение права на легальное существование, однако, не давало профсоюзу юридического статуса организации. В частности, он не мог рассчитывать на помощь судебных органов в случае нарушения условий соглашения со стороны предпринимателей или на возмещение убытков в случае злоупотребления служебным положением со стороны собственных чиновников. И хотя теперь рабочий формально имел возможность на законных основаниях «прекращать работу» в целях улучшения условий труда, его все равно можно было привлечь к ответственности за действия, «препятствующие нормальному развитию промышленности». Далее, закон защищал нечленов профсоюза и штрейкбрехеров от акций «устрашения», в то время как неквалифицированные рабочие не могли рассчитывать на помощь профсоюза. И предприниматели, конечно же, не упустили из виду все эти выгодные для них нюансы новой ситуации; многие из них были исправлены только спустя столетие, а часть существует в прежнем виде и по настоящее время.

Глава XVI

ТОЛПАДДЛСКИЕ МУЧЕНИКИ

Одним из наиболее ярких воплощений атмосферы враждебности, трудностей и опасностей, сопровождавших процесс юнионизации в сельских районах Англии, стало так называемое «дело толпаддлских мучеников» (1834 г.) — шести сельскохозяйственных рабочих из небольшой деревушки Толпаддл в графстве Дорсет.

Не вдаваясь в подробности социально-экономического положения сельских жителей и пагубных для них последствий практики огораживания общинных земель, достаточно полно описанных в предыдущих разделах, напомним только, что крестьяне-прародители деревенских жителей существовали по сравнению с ними в относительном достатке: они имели общинные земли, пользовались правом выпаса скота, сбора топлива и подбора колосьев после жатвы и работали за плату только известную часть своего времени. Однако постепенно массовые огораживания и ряд иных ограничений низвели большинство крестьян до положения поденных сельскохозяйственных рабочих, целиком и полностью зависящих от денежных заработков по найму. Одним из непосредственных результатов этого процесса стал беспрецедентный рост мелкой преступности и браконьерства — и это несмотря на то, что за кражу овцы 14-летнего мальчика могли приговорить к повешению, а за браконьерский отлов зайца или фазана в охотничьем заповеднике — к высылке в австралийские каторжные поселения.

В промышленных районах страны рабочие уже создавали первые профсоюзы и приступали к открытой борьбе за улучшение условий своего труда и существования. При этом они пользовались активной поддержкой широкого круга радикалов, реформистов и прогрессивно мыслящей части городского населения; не обходила их своим вниманием и пресса. В отличие от них сельскохозяйственные рабочие жили в относительной изоляции, испытывая острый недостаток в сильных лидерах, ярких ораторах и, конечно же, в помощи прессы.

«Их (крестьян. — Прим. перев.) жилища мало чем отличаются от свинарников, и питаются они, судя по их виду, не намного лучше, чем свиньи… За всю свою жизнь я нигде и никогда не видел столь тягостного человеческого существования, как это, — нигде и никогда, даже среди свободных негров в Америке».

(Из «Сельских прогулок верхом» Уильяма Коббета)

Такова была реальная жизнь в английских деревнях.

Толпаддл — одна из множества деревушек, разбросанных по берегам небольшой речки Паддл среди живописных заливных лугов и нежно-зеленых холмов графства Дорсет. В 1834 г. ее мужское население составляло 175 человек, около половины которых были детьми. К описываемому периоду в большинстве графств страны сельскохозяйственные рабочие уже добились минимальной оплаты своего труда в 10 шиллингов (50 пенсов) в неделю. Только в отдаленном Дорсете она по-прежнему составляла восемь шиллингов (40 пенсов) в неделю. При такой зарплате роскошью был даже картофель, так что ежедневный рацион работников состоял, как правило, из хлеба, овсяной каши, бобов, сыра и корнеплодов (репы или брюквы).

Одним из наиболее заметных и уважаемых жителей Толпаддла был 37-летний работник Джордж Лавлесс, имевший на своем иждивении трех детей. Подобно многим пионерам рабочего движения, он был методистом — членом религиозной секты, в учении которой особо подчеркивалось значение личности, ее характера, образа жизни и поведения. Лавлесс не жалел сил на самообразование — он учился читать и писать поздними вечерами после долгого и утомительного трудового дня и даже приобрел на свои скудные сбережения несколько религиозных книг. Он имел также от своей церкви разрешение на проповедование и считался в округе хорошим оратором. Иными словами, Джордж Лавлесс был достойным представителем лучшего типа труженика тех времен — личностью, оказавшейся способной сохранять свое человеческое достоинство даже в тех разлагавших душу и тело условиях, в которых приходилось существовать и ему, и его семье, и его соседям. Такой человек просто не мог спокойно взирать на царившие вокруг задавленность и нищету.

В 1832 г. на встрече жителей деревни, среди которых был и Лавлесс, с группой местных фермеров последние дали слово в ближайшее же время повысить заработную плату работников до уровня остальных районов. Когда же толпаддлцы выразили сомнение в надежности этих обещаний, их успокоил присутствовавший на встрече местный викарий доктор Уоррен, сказавший: «Если ваши хозяева вознамерятся нарушить данное ими слово, я лично прослежу за тем, чтобы этого не произошло. И да поможет мне Бог!» Довольные работники вернулись к своим каждодневным обязанностям. Время шло, но обещанного повышения платы так и не последовало. Тогда законопочитающий гражданин своей страны Джордж Лавлесс повел жителей Толпаддла к местному мировому судье Питту, чтобы испросить его совета, как им поступить. Выслушав их, Питт предложил созвать встречу представителей спорящих сторон в здании магистрата Дорчестера под председательством мирового судьи этого района Джеймса Фрэмптона. В назначенный день делегация жителей деревни во главе с Лавлессом, пройдя пешком семь миль по пыльной дороге, прибыла в Дорчестер.

И что же они там услышали?

Отповедь господина Фрэмптона, выступившего не как беспристрастный арбитр, а скорее как верный слуга власть имущих, который довел до сведения собравшихся:

а) что вопросы регулирования заработной платы больше не являются прерогативой магистратов;

б) что нет такого закона, который обязывал бы работодателей платить больше, чем они считают необходимым;

в) что работники должны безропотно довольствоваться тем, что им предлагают.

Когда же Лавлесс возразил, что речь в данном случае идет не столько о повышении заработной платы работникам, сколько о выполнении обещания, публично данного хозяевами в присутствии достопочтенного доктора Уоррена (причем было дословно процитировано его выступление на той памятной встрече), и фермеры, и сам доктор Уоррен, глазом не моргнув, отказались от собственных заверений. На этом разбирательство было закончено, и разочарованным, подавленным толпаддлцам ничего не оставалось, как вернуться домой, образно говоря, «не солоно хлебавши».

Хотят вельможи бедняка

В бараний рог свернуть.

Хотят, чтоб за три медяка

Не смел он и вздохнуть.

Бедняк, поверьте, не смеюсь,

Сшить мог бы облака.

Но как кормить ему семью

На те три медяка?

(Неизвестный поэт тех времен)

Однако худшее ждало крестьян Толпаддла впереди: окрыленные победой фермеры, ссылаясь на «трудные времена», урезали плату работникам до семи шиллингов в неделю. Узнав об этом, Лавлесс во всеуслышание заявил, что на такую зарплату просто невозможно прокормить семью.

Теперь по вечерам после работы мужчины Толпаддла все чаще собирались под раскидистым платаном[110] на деревенской лужайке, чтобы совместно обсудить наболевшие вопросы. Именно там в 1833 г. Лавлесс впервые рассказал односельчанам о существовании профессиональных обществ или союзов, которые трудящиеся могут на законных основаниях создавать для борьбы за улучшение своего экономического положения. Рассказ он закончил предложением образовать такое же общество в Толпаддле и общими усилиями добиваться от фермеров повышения оплаты труда работников.

Предложение было принято, Лавлесс через своего кузена в Лондоне связался по почте с Общенациональным объединенным тред-юнионом (ООТ), который ответил согласием и для оказания помощи в организации нового профсоюза направил двух своих представителей в Толпаддл. Они прибыли туда в октябре 1833 г., привезя с собой в качестве обязательных атрибутов церемонии посвящения в члены организации большую картину, на которой была изображена смерть в виде скелета с косой в руках и песочные часы.[111]

Тайная встреча, на которой присутствовало около 40 человек, произошла на чердаке дома одного из жителей деревни Джорджа Стэндфилда. Представители из Лондона разъяснили собравшимся задачи, организационные принципы и уставные правила союза: демократические выборы в исполнительный орган из восьми человек; вступительный взнос в один шиллинг и еженедельные членские взносы в размере одного пенса, за исключением периода болезни, безработицы, и т. д. Затем были обсуждены конкретные действия по совместному прекращению работы в случае увольнения за членство в союзе или очередного снижения заработной платы. Категорически запрещались любые противозаконные действия или акты насилия, равно как и обсуждения на собраниях союза религиозных или политических вопросов. Было также принято решение избегать непристойных и нецензурных выражений.

В условиях того времени формальное образование Толпаддлского отделения ООТ (9 декабря 1833 г.) грозило его членам немалыми опасностями: их неминуемо ожидала враждебность фермеров, преследования со стороны мировых судей за нарушение какого-либо неведомого им закона, а со стороны землевладельцев — увольнения с работы и выселения из арендуемых домов. Поэтому при обряде посвящения новых членов общества им предписывалось держать свою принадлежность к этой организации в строжайшей тайне от всех, включая даже собственную семью.

Но деревенский уклад жизни с его ограниченным кругом общения и неписаными традициями — это нечто особое, существующее по собственным законам: и скоро всей округе был поименно известен каждый из членов нового тайного общества.

Узнал об этом и дорчестерский мировой судья Джеймс Фрэмптон — зажиточный сквайр, «прославившийся» ревностным преследованием «смутьянов» во времена «капитана Свинга». Именно он тогда запугивал работников Актом о бунтах и принимал против них жесткие меры даже в тех случаях, когда другие представители власти не считали их оправданными или необходимыми; свой дом он укрепил как военную крепость, хотя ему никогда никто не угрожал и не пытался причинить ущерб.

Прослышав о создании тайного общества в Толпаддле, Фрэмптон тут же по почте информировал о нем министра внутренних дел Англии лорда Мелбурна, и тот в ответном письме посоветовал ему воспользоваться услугами «доверенных лиц», попросту говоря, доносчиков и провокаторов. Совет министра таил в себе вполне определенный смысл: ведь кому как не ему было знать о юридической уязвимости тред-юнионов перед законом. Например, трудящиеся того или иного района (или профессии) имели законное право создать свое общество, однако посещение ими его собраний могло интерпретироваться как нарушение того же самого закона; другой пример: клятвенные посвящения в члены такого общества могли рассматриваться как прямое нарушение Актов 1797 и 1799 гг., в соответствии с которыми приношение или принятие тайной клятвы являлось уголовно наказуемым преступлением (эти строгости, однако, не относились к франкмасонам, считавшимся «джентльменами»).

Эта идея пришлась Фрэмптону по душе; «доверенные лица» приступили к выполнению задания, и скоро им удалось принудить двух работников — Эдварда Легга и Джона Локка — к признанию в том, что при вступлении в новое общество они давали тайную клятву на чердаке дома Стэндфилда. Формальный предлог для судебного преследования сельских тред-юнионистов был найден.

22 февраля 1834 г. в Толпаддле было вывешено официальное уведомление. В нем под крупно написанным заголовком «Внимание» до сведения жителей деревни доводилось, что любое лицо, дающее или принимающее не предусмотренную законом клятву или же посредством таковой понуждающее другое лицо к вступлению в какое-либо общество, является виновным в уголовном преступлении и подлежит ссылке на каторгу на срок до семи лет. Всем виновным в этом предлагалось в течение четырех дней явиться с повинной и отдать себя на милость правосудия. Под уведомлением стояла подпись Фрэмптона и еще восьми мировых судей, двое из которых были его родственниками.

Это известие вызвало среди жителей деревни настоящий переполох. Ведь никто из них даже не предполагал, что давать клятву — преступление; ведь их убедили в том, что организация союза разрешена законом. А иначе разве бы они позволили себе такое?

Ранним утром 24 февраля (за день до окончания официального срока добровольной явки с повинной) ничего не подозревавший Джордж Лавлесс, попрощавшись с женой и детьми — тогда ему и в голову не могло прийти, что разлука с ними затянется более чем на три года, — спокойно отправился на работу. Однако на улице возле дома его встретил местный констебль и предъявил ордер на арест. Полагая, что это недоразумение или мелкая придирка, Лавлесс молча последовал за ним. Таким же образом были арестованы брат Лавлесса Джеймс, Томас Стэндфилд и его сын Джон, Джеймс Брайн и Джеймс Хэмметт — все шестеро члены нового Толпаддлского отделения ООТ.

Догадываясь, что их задержание каким-то образом связано с вывешенным в деревне уведомлением, толпаддлцы тем не менее предполагали, что в Дорчестере, куда их вел констебль, они принесут свои извинения магистрату, сошлются на собственное невежество в делах закона, никак не связанное с намерением его нарушать, и, получив официальное предупреждение о недопустимости подобного поведения, отправятся домой. Однако когда они предстали перед Фрэмптоном и уголовным судьей города, там был и их односельчанин Эдвард Легг, который, стыдливо потупив взор, официально засвидетельствовал, что именно эти шестеро, вовлекая его в общество, принимали у него тайную клятву на чердаке дома Стэндфилда.

Затем ошеломленных, ничего не понимающих «юнионистов» отправили в дорчестерскую тюрьму, где с ними обошлись, как с обычными уголовниками: раздели догола, тщательно обыскали одежду и коротко обстригли волосы. Обыск был произведен и в их домах. У Лавлесса нашли устав общества, книжку членских взносов и письмо от секретаря ООТ; все это было изъято в качестве вещественных доказательств для запланированного судебного процесса.

До суда всех шестерых, желая сломить их волю, продержали в тюремной камере — дескать, пусть поразмыслят о том, что они обыкновенные преступники, которым грозит ссылка в далекую Австралию, а их семьям предстоит нелегкая, во многом безнадежная борьба за выживание. Не удалось. Отчаяние, страх перед неизвестностью, горечь от собственного бессилия не лишили их человеческого достоинства и чести. Ни визиты тюремного священника, пытавшегося убедить их в греховности намерений ухудшить положение благодетелей-хозяев, которые и без того «живут почти так же плохо, как и их работники», ни уговоры адвокатов ценой предательства купить свободу себе и благополучие своей семье (во всяком случае, достоверно известно, что такие предложения неоднократно делались Джорджу Лавлессу) не имели успеха.

В своем стремлении подавить сельский тред-юнионизм в зародыше правительство, возглавляемое лордом Греем, решило не упускать столь блестящей, по его мнению, возможности и отобрало это дело у дорчестерского суда. Вся мощь и вековой опыт государственной юридической машины были обращены против шести деревенских жителей, вся вина которых заключалась только в том, что они совместно со своими односельчанами попытались в рамках закона обеспечить своим семьям минимально необходимые условия для существования.

Суд над толпаддлскими работниками начался 15 марта 1834 г. в здании дорчестерского магистрата при большом скоплении публики и представителей прессы. Интерес к нему был огромен. Вся дорсетская пресса взахлеб обвиняла тред-юнионистов в подстрекательстве к бунту и революции, не жалея черных красок на изображение их деятельности как угрозы свободе трудового британца. А газета «Дорсет каунти кроникл» дошла даже до того, что в своей передовице объявила одной из основных причин смутьянства рост грамотности среди простолюдинов, попутно предав анафеме «манию к распространению среди низших слоев населения образования, совершенно не соответствующего их положению в обществе». Присутствовали на суде жены и дети обвиняемых или нет, осталось неизвестным — возможно, перспектива прошагать 14 миль туда и обратно только для того, чтобы усугубить собственные страдания, и удержала их от этого шага, — но многие жители Толпаддла, безусловно, там были.

В соответствии с законами Англии, судья Бейрон Уильямс с должной помпой и соблюдением всех требуемых церемониалов был введен в состав королевского суда. Затем было приведено к присяге Большое жюри, состоявшее из девяти мировых судей (именно они подписали ордера на арест) и племянника министра внутренних дел; судьям предстояло определить наличие (либо отсутствие) преступного умысла в действиях обвиняемых и правомерность суда над ними. Затем, получив от них утвердительный ответ (иного никто и не ожидал), Уильяме привел к присяге Малое жюри присяжных, которому предстояло решить судьбу обвиняемых. Вряд ли приходится сомневаться в том, что члены Малого жюри были отобраны с тем же тщанием, что и Большого, — во всяком случае, известно, что одного кандидата отвергли только за то, что он являлся членом религиозной секты методистов. В истории Англии, конечно, встречалось немало случаев, когда жюри присяжных выносило неожиданные, своего рода «незапланированные» решения, сводя на нет все усилия власть имущих, но в аграрном Дорсете это было совершенно исключено.

Говоря попросту, шести толпаддлским работникам вменялось в вину принятие противозаконной клятвы у Эдварда Легга (плюс еще 11 менее значительных нарушений закона). На основании этого прокурор потребовал признать их виновными в преступных действиях, в доказательство чего выставил двух свидетелей — Эдварда Легга и Джона Локка.

Вконец запуганный, уже мало что соображавший Эдвард Легг, запинаясь и не глядя на окружающих, подтвердил, что на тайной встрече в доме Стэндфилда присутствовали все шесть обвиняемых. По его словам, ему завязали глаза, провели куда-то наверх, заставили стать на колени и повторить слова, смысла которых он не очень-то и понял: что-то вроде необходимости бастовать в целях повышения заработной платы и обязательства соблюдать тайну, но что конкретно имелось в виду — он затрудняется сказать. Затем ему развязали глаза, и он увидел Джорджа и Джеймса Лавлессов, стоявших под огромным изображением смерти с косой в руках. Потом вслух читали что-то еще, но «я не помню что», а потом Леггу дали поцеловать какую-то книгу, «по виду напоминавшую Библию».

На этих невнятных доводах, подкрепленных не менее туманными показаниями другого свидетеля — Локка, королевский суд и построил все свое обвинение. Точные слова этой якобы незаконной клятвы, равно как и конкретные обстоятельства, при которых она произносилась, в суде так и не прозвучали.

Адвокат братьев Лавлесс мистер Дербишир сделал для своих подзащитных все возможное. Он красноречиво обрисовал их трудолюбие и положительные характеры, убедительно доказывал, что подобные действия давно уже стали неотъемлемой частью фактически узаконенной практики вступления в «союз» и что, исходя из принципа прецедента, состава преступления в них нет; что же касается ссылок на Акт 1797 г., подчеркивал мистер Дербишир, то он был принят исключительно в обстановке серьезных волнений на королевском военном флоте и, следовательно, совершенно неправомерно распространять его на сферу гражданских дел. В конце своего выступления он особо отметил, что упомянутый «союз» никогда и ни в какой форме не допускал угроз или насильственных действий по отношению к работодателям или собственным членам.

Никому из обвиняемых не разрешили выступить в качестве свидетеля и под присягой дать показания в свою защиту; только Джорджу Лавлессу как их представителю было позволено сделать письменное заявление. В нем он писал:

«Милорд! Если мы и нарушили какой-либо закон, то сделали это непреднамеренно. Мы не причинили ущерба ни конкретному лицу, ни чьей-либо репутации, ни чужой собственности. Мы хотели объединиться, чтобы вместе уберечь самих себя, своих жен и детей от полного обнищания и голодной смерти. Мы требуем доказательств (от кого бы они ни исходили — от одного человека или от группы людей) того, что мы действовали или намеревались действовать иначе, чем это изложено в моем заявлении».

Это заявление зачитали («пробормотали», как потом отметит Лавлесс) членам жюри присяжных, и позже оно было опубликовано в прессе. Сдержанное по форме, точное по сути и полное настоящего человеческого достоинства, оно было красноречивее, чем многие тома.

В заключительном выступлении судья Уильямс «рекомендовал» присяжным признать всех подсудимых виновными, поскольку факт принесения ими незаконной клятвы был, бесспорно, доказан. Он также не упустил возможности еще раз напомнить суду о том, что подобные тред-юнионы грабят своих членов, беззастенчиво выжимая членские взносы из их мизерных зарплат, а их конечной целью является уничтожение собственности как таковой.

После краткого обсуждения в совещательной комнате жюри присяжных единодушно пришло к выводу — «виновны», на основании чего суд приговорил всех шестерых к максимальному наказанию — семи годам каторги в ссылке. «Для назидания и предостережения другим» — так прокомментировал приговор судья Бейрон Уильяме.

После оглашения приговора Джордж Лавлесс быстро что-то написал на клочке бумаги и, когда его выводили из здания суда, бросил записку в собравшуюся толпу. Это оказалось стихотворение, впоследствии ставшее известным как «Песня свободы». Следует отметить, что автором ее был не Лавлесс, который, хотя именно ему нередко приписывается авторство, никогда на это не претендовал.

От луга и от пашни.

От кузни, от станка.

Идем мы, чтобы наши

Вернули нам права.

Вперед нас Бог ведет!

Свобода нас зовет!

Не бряцаем оружьем.

Не проливаем кровь.

Пусть справедливость служит

Основой всех основ.

Законом и порядком

Вернем права отцов.

Вперед нас Бог ведет!

Свобода нас зовет!

Особого упоминания в связи с этим процессом заслуживает Джеймс Хэммет. Как выяснилось позднее, ордер на арест был выписан на его имя по ошибке, так как на тайной церемонии посвящения в члены Толпаддлского отделения ООТ присутствовал не он, а его брат Джон. Однако, поскольку жена Джона должна была вот-вот родить своего первенца.

Джеймс сознательно взял на себя вину брата и отбыл за него весь срок наказания. Остальные пятеро, конечно, об этом знали, но по просьбе Джеймса также молчали. Такова была моральная сила этих пионеров английского тред-юнионизма! Скованных одной цепью, облаченных в каторжные одежды осужденных провели по улицам города. Затем их два долгих месяца продержали в обществе отпетых уголовников в переполненных, тесных, зловонных трюмах полусгнивших кораблей, служивших чем-то вроде плавучей пересыльной тюрьмы для приговоренных к высылке преступников. Джорджа Лавлесса как «предводителя заговорщиков» от односельчан отделили.

Наконец наступил день прощания с родиной. Пятерых толпаддлцев погрузили на специальный пароход «Суррей» и 11 апреля отправили отбывать наказание в Новый Южный Уэльс. К порту высадки (Сидней) они прибыли через 16 недель изнурительной качки и почти круглосуточного пребывания в душном и зловонном, до отказа набитом трюме (на палубу их выводили не более чем на четыре часа в день). Для многих заключенных это плавание стало равнозначным смертному приговору. Джорджа Лавлесса отправили другим пароходом на остров Ван-Дименс-Лэнд (ныне Тасмания) с местом высадки в Хобарте. Там он работал некоторое время на строительстве дороги, а затем был переведен на государственную ферму, где с него наконец-то сняли кандалы и заставили пасти скот. Пятерых его товарищей-односельчан распределили на фермы поселенцев в различных частях Австралии; поселенцы имели возможность «покупать» заключенных у правительства по цене один фунт за человека. Так что в любом случае сосланных заключенных вполне можно было считать рабами.

Суд над Джорджем Лавлессом и его товарищами, который был «увенчан» неоправданно жестоким приговором, вызвал в Англии настоящую бурю протеста. Трудовой народ понял, что хотя «толпаддлских мучеников» осудили за принесение тайной клятвы, их истинное «преступление» (в котором, кстати, не было ничего противозаконного) состояло в организации тред-юниона для защиты собственных прав. Люди хотели знать, почему же в таком случае власти не преследуют за ритуал тайных клятв Орден оранжистов, общество «Олд-феллоуз», масонов и ряд других такого рода организаций. На имя короля Вильгельма IV поступало огромное количество петиций с требованием объявить безвинно осужденным толпаддлцам амнистию и предоставить им возможность немедленно вернуться на родину (король на все эти обращения ответил отказом). По Англии прокатилась волна массовых митингов и манифестаций. Дело «дорчестерских работников» стало главным политическим вопросом страны. Даже противники тред-юнионизма были вынуждены признать, что в данном случае допущена очевидная несправедливость и на этот раз рамки закона «растянули» слишком далеко; организованные же рабочие увидели в этом прямую угрозу и самим себе, и своим союзам. В сложном положении оказалось и правительство: депутаты парламента постоянно тревожили его запросами на эту важнейшую проблему дня. Политические страсти разгорелись еще больше, когда стало известно, что мировой судья Джеймс Фрэмптон — тот самый, который затеял все это дело, — добился лишения семей осужденных толпаддлцев пособия по бедности (или в случае потери кормильца), цинично заявив жене одного из них — миссис Стэндфилд: «…вы будете мучиться от нужды и пощады себе не ждите». В ответ на произвол Фрэмптона английские тред-юнионы создали постоянно действующий фонд помощи семьям безвинно осужденных «толпаддлских мучеников»; руководил всем этим лондонский Дорчестерский комитет.

Под натиском общественности «дрогнули» и власти: по-прежнему утверждая, что решение суда было полностью законным, они тем не менее отдали распоряжение о некотором смягчении режима содержания осужденных.

Кампания за «освобождение и возвращение» достигла своего апогея в апреле 1834 г., когда у здания парламента собралась 40-тысячная толпа, чтобы вручить королю петицию, под которой на одном громадном рулоне бумаги поставили подписи полмиллиона человек. Министр внутренних дел Англии лорд Мелбурн отказался принять представителей манифестантов, но обещал передать их петицию королю. Депутат от Финсбери доктор Уокли на специальном заседании палаты общин выдвинул резолюцию о немедленном «освобождении и возвращении», однако в том составе парламента она, естественно, не прошла: за нее было подано 82 голоса, против — 308. Только через год на очередной запрос доктора Уокли премьер-министр лорд Расселл, как бы говоря о чем-то второстепенном, информировал членов палаты, что королевское прощение толпаддлцам уже получено и скоро все шестеро вернутся на родину свободными людьми.

Однако потребовался по меньшей мере еще целый год, прежде чем первый из них, Джордж Лавлесс, прибыл домой (13 июня 1837 г.) и при финансовой поддержке лондонского Дорчестерского комитета смог подробно описать минувшую эпопею в виде памфлета, опубликованного под названием «Жертвы политики вигов».

Постепенно почти через четыре года после своего ареста в Англию один за другим вернулись и остальные толпаддлцы. Они находились в различных отдаленных частях Австралии и поэтому немало времени потратили на то, чтобы добраться до пункта сбора (Хэммету, например, для этого потребовалось пешком пройти около 400 миль). 16 апреля 1838 г. лондонский Дорчестерский комитет устроил в их честь банкет: тысячи людей собрались приветствовать их у здания министерства внутренних дел, когда они туда направлялись, а сопровождавший их оркестр почти беспрерывно исполнял популярную тогда песенку «Вот идут герои-победители».

Комитет также организовал сбор денег на покупку и оборудование двух ферм в Эссексе: на одной поселилась семья Стэндфилдов, на другой — Лавлессы и Джеймс Брайн. Вернувшийся в Англию позже всех Хэммет — самый сдержанный и молчаливый из них — удовольствовался своим прежним положением наемного работника в родном Толпаддле. Когда же со временем он состарился и ослеп, то, чтобы не быть обузой для родственников, добровольно ушел в Дорчестерский работный дом, где и скончался в 1891 г.

В 1934 г. Британский конгресс тред-юнионов ознаменовал столетие со дня ареста «толпаддлских мучеников» рядом торжественных мероприятий: в деревне Толпаддл были построены шесть новых ферм, каждой из которых было присвоено имя одного из мучеников, и открыт коммунальный дом для престарелых профсоюзных активистов; на могиле Джеймса Хэммета была установлена надгробная плита.

Много лет раньше, в 1912 г., перед методистской церковью в Толпаддле была выстроена мемориальная арка с надписью:

«Возведена в честь верных и бесстрашных жителей этой деревни, которые в 1834 г., не уронив человеческого достоинства, перенесли наказание ссылкой на каторгу за дело свободы, справедливости и праведности, дабы стать примером нынешнему и будущим поколениям».

Глава XVII

БИЛЛЬ О РЕФОРМЕ

Использование пара вместо воды в качестве источника энергии для индустрии привело к изменению всей демографической карты Англии. Промышленность, увлекая за собой тысячи рабочих и их семей, двинулась на север, к местам, где добывался уголь: неумолимый процесс трансформации «чистых» аграрных районов в «черную страну»[112] начался.

Сразу же отметим, что основные блага индустриальной цивилизации XIX в. достались так называемым сливкам общества, т. е. титулованной элите и молодой промышленной буржуазии. Рабочие — жертвы бесконтрольной и алчной системы частного предпринимательства — по-прежнему подвергались беспощадной эксплуатации и прозябали в нищете на задымленных трубами фабрик улочках новых индустриальных районов; они влачили полуголодное существование, когда имели работу, и пухли с голода, когда ее теряли, когда заболевали или становились старыми и немощными. А ведь именно их труд, их умение превращали Англию в «мастерскую мира», в первую индустриальную державу земного шара.

Это предоставило капиталистам, финансистам, торговцам и предпринимателям всех мастей практически неограниченные возможности сколачивать огромные состояния, но мало что дало простому рабочему — шахтеру, судостроителю, плавильщику и т. д.

О бурных, хотя во многом и локализованных вспышках протеста против натиска капиталистической системы уже упоминалось в предыдущих разделах. Бунты, ломка машин и поджоги фабрик в конечном счете оказались малоэффективными по сравнению с принесенными жертвами. Мыслящие рабочие все чаще и чаще обращали взор на две великие революции — Американскую и Французскую, в результате которых были установлены демократические республики с всеобщим избирательным правом для мужского населения.[113] И рабочие постепенно приходили к выводу о том, что бессмысленно надеяться на какие-либо принципиальные улучшения до тех пор, пока не будет изменена вся система государственного управления, пока неимущий труженик не получит право избирать и быть избранным в парламент, пока рабочие не будут иметь реальной возможности сами определять законы собственной страны. Введение всеобщего избирательного права для мужского населения, полагали они, особенно учитывая подавляющее численное превосходство бедняков, неизбежно приведет к власти прогрессивное правительство, которое поставит перед собой цель радикально трансформировать существующее общество и содействовать революционным изменениям в жизни английского народа.

Власти как на общенациональном, так и на местном уровнях не жалели усилий на решительное пресечение любых попыток добиваться реформы избирательной системы. В историю рабочего движения навсегда вошла так называемая «бойня при Питерлоо»[114], когда манчестерские власти устроили кровавое побоище во время разгона мирного массового митинга, организованного сторонниками движения за всеобщее избирательное право (для мужского населения).

На 16 августа 1819 г. в Сент-Питерз-Филдз (г. Манчестер) было объявлено проведение сверхмассового митинга, на котором в поддержку реформы должен был выступить известный оратор Хант. Организаторы митинга сделали все возможное, чтобы избежать каких-либо беспорядков: например, трости разрешалось иметь при себе только калекам и престарелым. Зная о сомнениях местных властей относительно законности предстоящего мероприятия, Хант предложил себя в качестве добровольного заложника вплоть до начала митинга, но его предложение было отклонено. Поскольку официального запрета так и не последовало, в назначенный день более 80 тыс. манчестерцев, включая женщин и детей, мирно собрались в Сент-Питерз-Филдз вокруг флагов и повозки, служившей трибуной, напряженно внимая красноречию Ханта. Вокруг огромной толпы участников по периметру расположились конное ополчение и части армейской кавалерии.

Митинг проходил организованно и спокойно, как вдруг без какой-либо видимой причины местные власти решили, что он проводится незаконно, и распорядились арестовать оратора. К нему тут же двинулся небольшой отряд с саблями наголо. Хант призвал собравшихся к спокойствию и, не оказывая сопротивления, отдал себя в руки солдат. Внезапно один из них выкрикнул: «Сорвем их знамена», и солдаты, раздавая удары направо и налево, врезались в густую толпу. Раздались крики раненых, женщин и детей. Началась паника. Власти, казалось, только этого и ждали: они приказали немедленно разогнать «незаконное сборище». Обезумевшие от страха тысячи людей, давя и отталкивая друг друга, бросились в разные стороны, подальше от сабель и конских копыт. Через несколько минут площадь опустела — на ней остались только 11 убитых, обрывки одежд и порванные флаги; во время разгона митинга было ранено более 400 человек, из них 113 женщин.

Правительство Англии и не подумало осудить устроителей этой кровавой расправы. Наоборот, от его имени министр внутренних дел страны лорд Сидмут направил манчестерским властям поздравительное письмо, в котором выражал полное одобрение столь решительному пресечению «беспорядков».

Интересно отметить, что реформы избирательной системы требовали не только рабочие, но и их эксплуататоры, которые наряду со средним классом в целом были также практически полностью отстранены от участия в политическом управлении страной. Буржуазия сконцентрировала в своих руках огромные богатства и экономическую мощь, однако Англия по-прежнему управлялась титулованными и нетитулованными землевладельцами — этими дряхлыми пережитками средневекового феодализма: именно они принимали в парламенте законы и олицетворяли их в качестве судей и магистратов, именно они представляли высшее офицерство в вооруженных силах и занимали ключевые посты в государственных учреждениях. Из шести миллионов взрослого мужского населения (в 1830 г.) правом голоса обладали всего 839 тыс. человек, т. е. приблизительно каждый седьмой мужчина.

Две крупнейшие партии землевладельцев — тори и виги — боролись на выборах в парламент только друг с другом. Причем виги, считавшиеся, кстати, партией либералов, в общем благожелательно относились к перспективе предоставления права голоса среднему классу, на поддержку которого они рассчитывали в своей борьбе за политическую власть против партии тори и короны. Буржуазия же в свою очередь обратилась за помощью в этой борьбе к организованным рабочим движениям, и те, надеясь, что вместе с промышленниками право голоса получат и они, провели в знак солидарности ряд массовых митингов и манифестаций. Заручившись столь мощной поддержкой, промышленники сначала пригрозили правительству налоговой забастовкой под лозунгом «Никакой уплаты налогов до принятия билля о реформе». Затем они начали изымать свои капиталы из банков, требуя оплаты только золотом, и заявили, что остановят всю деловую жизнь, доведут банки до банкротства, скупят земельные участки (фригольды) и это обеспечит им право голоса.

Результатом всех этих действий стало принятие в 1831 г. «Билля о реформе», в котором предлагалось увеличить число принимающих участие в выборах до одного миллиона человек за счет предоставления права голоса фригольдерам с имущественным цензом не ниже 10 фунтов, образования новых избирательных округов для промышленных районов и упразднения (или приведения в количественное соответствие) ряда традиционных округов с непропорционально высоким представительством. Несмотря на то, что «Билль о реформе» был задуман исключительно в качестве предохранительного клапана против возможной революции — «Мы сами гоним в революцию тех, кого отстраняем от власти, — заявил Макаулей в палате лордов. — Мы должны пойти на реформу, чтобы сохранить все остальное!» — палата общин приняла его большинством всего в один голос. Мало того, чтобы не дать ему стать законом, король Вильгельм IV объявил о роспуске парламента.

Рабочие ответили на это вспышками протеста по всей стране. Например, в Бристоле они ворвались в тюрьму, освободили заключенных, а затем сожгли дворец епископа и здание магистрата. Вызванные для усмирения войска открыли по рабочим огонь, убив 12 человек.

Правительство вигов, пришедшее к власти в результате новых выборов, снова приняло «Билль о реформе», однако на этот раз его не утвердила палата лордов. Только под угрозой того, что палата будет «заполнена» новыми, более покладистыми членами, лорды уступили, и в 1832 г. «Билль о реформе» стал полноправным Актом о реформе.

Итак, предприниматели и средние классы были полностью удовлетворены: они отвоевали себе право избирать и наряду с землевладельцами быть избранными в палату общин.

Дальнейшее расширение реформы было для них уже ненужным и даже вредным. Теперь главной задачей капиталистов стало не допустить распространения избирательного права на рабочих, которые, без сомнения, использовали бы его прежде всего для того, чтобы сделать свободное предпринимательство менее свободным, а значит — и менее прибыльным.

Измена недавних союзников, вошедшая в историю под названием «Великое предательство», глубоко потрясла весь трудовой народ Англии. Вместе с тем она невольно способствовала появлению уже через несколько лет первого общенационального движения рабочего класса — чартизма.

Глава XVIII

ЧАРТИЗМ

Рабочие очень скоро получили возможность воочию убедиться в истинных достоинствах «реформированного парламента», с их же помощью избранного в 1832 г. Именно это правительство в 1834 г. организовало позорное судилище над «толпаддлскими мучениками» и приняло пресловутый Закон о бедных, который полностью изменил систему обеспечения пособиями беднейших слоев населения. Бедность, указывалось в нем, порождается главным образом «мошенничеством, ленью и расточительством» тех, кто считает получение приходского пособия своим неотъемлемым правом и совершенно не думает о том, каким бременем это ложится на плечи налогоплательщиков. Изъяв пособия по бедности у местных приходов и передав их в ведение специальных государственных органов, новый закон одновременно постановлял, что лицам или семьям, неспособным обеспечить себе прожиточный минимум, надлежит обращаться с просьбой о приеме их в работные дома, где им будет обеспечена пища, кров и содержание.

Все нуждающиеся, независимо от того, вызвано ли это временной безработицей, болезнью или преклонным возрастом, считались «пауперами» (нищими) и направлялись в работный дом в виде наказания; к ним там и относились соответственно — как к лишенным гражданских прав преступникам. Условия жизни в работных домах были ужасными: жалкие порции умышленно грубой и плохо приготовленной еды вызывали только отвращение; детей отделяли от родителей и воспитывали в отдельном корпусе как сирот; и молодые, и пожилые супружеские пары разделяли (чтобы предотвратить рождаемость), поэтому прожившие всю жизнь вместе муж и жена виделись друг с другом только на расстоянии во время приема пищи в столовой или молитвы в церквушке работного дома; о пиве и табаке можно было только мечтать; без письменного разрешения управителя не допускались никакие свидания с родственниками или друзьями; все трудоспособные были обязаны работать. Кого только нельзя было встретить среди обитателей работных домов — людей нормальных и умственно отсталых, калек и здоровяков, беременных женщин и молоденьких девиц, грудных детей и глубоких стариков.

Частые периоды безработицы, а следовательно, и практическая невозможность делать достаточные сбережения на «черный день» или на старость, вынуждали большинство рабочих рано или поздно прибегать к помощи приходского пособия, особенно при достижении ими преклонного возраста, и раньше эта жестокая закономерность понималась всеми. Теперь же реформированный парламент предлагал им взамен еще более жестокую, бездушную, бесчеловечную систему, являвшую собой не что иное, как лишение свободы при жизни и униженную безымянную могилу на кладбище нищих после смерти. Как тут не вспомнить историю Оливера Твиста и выражение неподдельного ужаса на лице мистера Лимкинса, когда он переспросил надзирателя: «Еще каши?… Так ли я вас понял: он попросил еще, после того как съел полагающийся ужин?» (Весь ужин, напомним, состоял из крошечной мисочки жидкой каши.)

Со временем новая система, невзирая на массовое сопротивление (особенно на индустриальном севере), все-таки была введена по всей стране, вызывая у трудового люда ужас и чувство безнадежной обреченности, для чего в известном смысле она и была задумана власть имущими. Многие рабочие предпочитали голодать и даже умереть, нежели оказаться в ненавистных работных домах. «Если они хотят умирать, туда им и дорога. Лишними дармоедами меньше» — эту точку зрения мистера Скруджа[115] целиком разделяло и правительство Англии.

Постепенно рабочий человек все больше и больше приходил к убеждению, что помочь ему мог только такой парламент, в котором большинство составляли бы представители его собственного класса. Если это свершится, наивно полагал он, то рано или поздно на земле наступит золотой век, когда миром будет править не эгоизм личности, а высший социальный интерес. Требование всеобщего избирательного права и справедливого представительства в органах государственной власти стало главнейшим политическим вопросом страны, отодвинув все остальное на второй план.

«В 1832 г. рабочие силой своего морального и физического единства нанесли поражение тори ради интересов вигов. Той же силой… они могут нанести поражение и вигам, и тори ради интересов собственного класса» (из резолюции, принятой на одном из митингов лондонских рабочих).

В июне 1836 г. по инициативе Уильяма Ловетта небольшая группа людей образовала Лондонскую ассоциацию рабочих (ЛАР). Это было общество нового типа: членство в нем строго ограничивалось пролетариями наемного труда; его цели, хотя и не особенно ясные, основывались на стремлении к социальной справедливости и политическому равноправию; особое внимание в его программе уделялось необходимости развития подлинно массовой системы народного образования и упразднения почтовых пошлин, которые фактически лишали большинство трудового населения возможности регулярно пользоваться прессой. Секретарем ЛАР был избран Ловетт, ставший впоследствии одним из видных и популярных лидеров XIX в.

Уильям Ловетт родился в 1800 г. в Корнуолле, был учеником канатных дел мастера, затем перебрался в Лондон, где самостоятельно обучился ремеслу столяра-краснодеревщика и был избран секретарем профсоюза работников этой профессии. Получив образование, он посещал лекции в Лондонском институте механики и вскоре стал последователем пионера утопического социализма Роберта Оуэна[116]. Ловетт до конца жизни не изменил своей убежденности в том, что к эмансипации народ приведет только образование и что главный источник социального зла коренится в возможности для отдельных лиц владеть чрезмерной собственностью.

Под влиянием Ловетта и с помощью Фрэнсиса Плейса в 1837 г. ЛАР выдвинула программный перечень требований, состоявший из шести основных пунктов:

1. Всеобщее избирательное право для взрослого мужского населения.

2. Равные избирательные округа.

3. Ежегодное переизбрание членов парламента.

4. Оплата для членов парламента.

5. Тайное голосование (в то время голосование было открытым — путем поднятия рук).

6. Отмена имущественного ценза при выборах в парламент.

Очень скоро эти шесть требований (по крайней мере три из них выдвигались левеллерами еще в XVIII в.), ставшие воплощением надежд большинства реформистов и радикалов на скорое создание новой, демократической и процветающей Британии, встретили поддержку и одобрение 150 массовых организаций по всей стране. Все они, ставя перед собой самые различные цели — например, добиваться «свободы прессы», «фабричной реформы» или отмены так называемых Зерновых законов и системы, при которой жалованье выплачивалось не деньгами, а товарами (разумеется, бросовыми), — сплотились вокруг «шести пунктов», осуществление которых, по их расчетам, должно было помочь рабочим организациям в успешной реализации своих частных целей. Ловетт и его довольно умеренная ЛАР оказались в центре широкого общенационального движения. После присоединения к «шести пунктам» мощной организации радикально настроенных представителей среднего класса — «Бирмингемского политического союза», добивавшегося в основном проведения реформы денежной системы, была принята общая программа, способная объединить всех лишенных избирательных прав. Программа была впервые опубликована в 1848 г. и по предложению Ловетта получила название «Народная хартия». Движение в ее поддержку стало известным как чартизм.

В стороне остались только две массовые организации — Общество утопистов во главе со своим кумиром Робертом Оуэном и тред-юнионы. Профсоюзы, каковы бы ни были личные симпатии их членов, были полностью поглощены своими местными экономическими битвами с предпринимателями и посему относились ко всему остальному, включая чартизм, как к чему-то второстепенному. Многие утописты стали чартистами и попытались переориентировать движение на развитие в сторону некоего подобия социализма, но успеха в этом не добились.

Было решено, что в соответствии с английскими традициями кампания начнется с составления петиции, куда, естественно, войдут указанные шесть пунктов. Затем ее обсудят на многочисленных массовых митингах, где будет необходимо собрать как можно больше подписей, и передадут в палату общин. В качестве рабочего органа чартистов предполагалось путем голосования на массовых митингах избрать делегатов съезда (конвента), который должен был собраться в Лондоне. Съезду вменялось в обязанность вручить петицию парламенту и предусмотреть конкретные меры, в случае если она будет отвергнута. Энтузиазм чартистов был настолько велик, что мало кто сомневался в успехе задуманной кампании (если, конечно, под петицией подпишется достаточное количество человек).

Запланированные для избрания делегатов митинги прошли в назначенные сроки и с огромным успехом. Число принявших в них участие трудящихся, одобривших и подписавших Народную хартию, превзошло все ожидания: например, в Глазго на митинге присутствовало 150 тыс. человек, в Бирмингеме — 200 тыс., а в Манчестере, по словам организаторов, — четверть миллиона. Такой массовой поддержки еще не имело ни одно движение за всю историю страны. В северных индустриальных районах состоялись грандиозные факельные шествия, проходившие под девизами «Всеобщее избирательное право или всеобщее отмщение», «Борьба не на жизнь, а на смерть ради детей и жены!», «Больше свиней и меньше священников!» и др. Раздавались призывы вооружаться. Народ стал собирать и прятать в укромных местах пики, ружья, пули. По ночам группы рабочих собирались в лесах или на болотах, чтобы попрактиковаться в обращении с оружием. Постепенно в движении вырисовывались два четких крыла — «Физическая сила» (в основном на опустошенном севере страны), выступавшее за вооруженное восстание, и «Моральная сила» (главным образом в Бирмингеме и Лондоне), настаивавшее на первоочередности проблемы образования и законодательных изменений. Ряд радикально настроенных членов парламента обещали чартистам свою поддержку в палате общин.

В августе 1838 г. на массовом митинге в Бирмингеме Национальное чартистское движение официально заявило о своем существовании; присутствовавшим на митинге сторонникам и того, и другого крыла — не исключая, конечно, и всех тех, кто придерживался иных взглядов, — была предоставлена полная возможность публично высказать свои точки зрения. И все-таки главное было не в этом. Пожалуй, наиболее точно устремления подавляющего большинства чартистов выразил в своем выступлении Джон Стивенс: «Целью чартизма как политического движения не является достижение права голоса ради права голоса… Проблема всеобщего избирательного права — это, по сути, проблема вилки и ножа… проблема хлеба и сыра… Если кто-либо спросит меня, что я имею в виду под всеобщим избирательным правом, я отвечу, что для меня оно означает право каждого трудового человека страны иметь теплую куртку на плечах… и хороший обед на столе».

Чартистский съезд, 54 делегата которого были избраны на массовых митингах, работал в Лондоне с февраля по сентябрь 1839 г. Его текущие расходы оплачивались за счет общенациональной подписки в размере одного пенса в неделю с каждого чартиста. По инициативе съезда во все концы Англии были направлены «миссионеры», перед которыми стояла задача вербовать новых сторонников, распространять платную обширную пропагандистскую литературу движения, собирать подписи под петицией и регулярно докладывать съезду о положении дел в стране. Из сообщений «миссионеров» следовало, что под влиянием сторонников «Физической силы» во многих областях шла подготовка к вооруженному восстанию. Одним из лидеров и наиболее активных поборников решения проблемы силой оружия под лозунгом «Мирным путем, если возможно, силой, если понадобится!» стал энергичный ирландский сквайр Фергюс О’Коннор (он же издавал собственную влиятельную газету радикального толка «Норзэрн стар»[117]).

Утвердив петицию на массовых митингах (под ней подписались 1,28 млн человек; общий вес ее достигал шести английских центнеров[118], а длина, если разложить все страницы, — свыше двух миль), съезд занялся разработкой так называемых «крайних мер» на тот случай, если петиция будет отвергнута.

Несмотря на различие точек зрения, что, впрочем, было характерно и при обсуждении большинства других проблем, в конечном итоге были одобрены девять возможных «ответных акций», важнейшей из которых должен был стать призыв к «священному месяцу» или «всенародному празднику», иными словами, ко всеобщей забастовке. На какие средства придется существовать бастующим рабочим и их семьям или каким образом ее можно будет выиграть без участия профсоюзов, в решениях съезда даже не упоминалось. Планировалось также дополнить забастовку отказом от уплаты налогов, ренты за аренду и бойкотом всех не сочувствовавших чартизму торговцев.

В своем стремлении «не потерять лицо» и не повторить печальный опыт «бойни при Питерлоо» правительство пока воздерживалось от принятия серьезных репрессивных мер, ограничившись расширением сети платных провокаторов и тайных агентов, введением более жесткого контроля над соблюдением законодательных положений о пресечении общественных беспорядков и усилением воинских гарнизонов в районах действия «Физической силы», т. е. потенциально наиболее взрывоопасных. Общее руководство было возложено на генерала сэра Чарлза Нэпира — незаурядного воина и радикально настроенного тори (в те времена такое не было редкостью; к той же категории относился даже ряд сторонников «силовых» действий среди чартистов), который с пониманием и сочувствием относился ко многим требованиям чартистов, но вместе с тем был полон решимости не допустить вооруженного восстания и гражданской войны. Известно, что он неоднократно присутствовал на чартистских митингах и лично обсуждал различные политические вопросы с вождями движения. Более того, когда кто-то из них выразил сомнение в эффективности его артиллерии, он организовал специальные учебные стрельбы, чтобы убедить их в неверности такой точки зрения.

Министр внутренних дел Англии лорд Расселл обратился к лицам среднего достатка с призывом приступить к формированию добровольческих отрядов, обещав обеспечить их и оружием, и должной военной подготовкой, что означало фактическое объявление классовой войны.

В Бирмингеме городские власти запретили проведение публичных митингов в Булл-Ринге, поручив контроль за этим военным властям; запрет, естественно, привел к многочисленным вспышкам насилия и уличным беспорядкам, продлившимся несколько дней. Сюда же после этих бурных событий перебрались и делегаты съезда — подальше от спокойной, «усыпляющей» атмосферы столицы. Ловетт подписал плакат протеста, который был размножен и вывешен во всех публичных местах города, и немедленно подвергся за это аресту, а так как Бирмингем находился на военном положении, Ловет-та, не мешкая, приговорили к году тюремного заключения. Поскольку лидер «Моральной силы» оказался за решеткой, заметно возросло влияние О’Коннора и верных ему приверженцев «Физической силы».

Торжественное вручение петиции палате общин состоялось 12 июля 1839 г., но, так как оно сопровождалось крайне примиренческим выступлением депутата Томаса Этвуда, вся церемония выглядела не столько актом волеизъявления народа, сколько заурядным перечислением людских невзгод. Большинство делегатов съезда отмежевались от акции Этвуда, а лорд Расселл заявил, что в этой петиции он лично усматривает посягательство неимущих на чужую собственность. В итоге палата общин отвергла ее подавляющим числом голосов: «за» проголосовали 45 депутатов, «против» — 235.

В условиях, когда правительство приступило к массовым арестам чартистов, а генерал Нэпир во всеуслышание заявлял, что его войска способны в кратчайшие сроки подавить любое восстание, только личное влияние Фергюса О’Коннора и его зажигательные речи, подкрепленные не менее страстными статьями в «Норзэрн стар», удерживали движение чартистов от окончательного развала. Если у чартистов и были конкретные планы вооруженного восстания, они, естественно, хранились в глубочайшем секрете. О них мало что известно; правда; не исключено, что общенациональное восстание все-таки готовилось и что сигналом к его началу должен был стать захват города Ньюпорт в графстве Монмаутшир. О’Коннор, уже зная о бесперспективности такого рода планов, пытался предотвратить это выступление, но безуспешно.

Во главе ньюпортского восстания встал популярный в городе радикал, делегат съезда, драпировщик по профессии Джон Фрост. В прошлом он избирался мэром Ньюпорта и мировым судьей, однако из-за своих демократических убеждений был вынужден оставить эти посты. Поводом для восстания послужил арест уэльского чартиста Генри Винсента, которого бросили за решетку и, судя по слухам, подвергали унизительному обращению. Фрост со своими сподвижниками решил его освободить. Ночью 3 ноября 1839 г. они собрали на холмах вооруженную толпу, состоявшую в основном из местных шахтеров. План заговорщиков был прост: в ночной тьме захватить спящий Ньюпорт, прервать почтовую связь и двинуться на городскую тюрьму, чтобы освободить Винсента. Неприбытие оттуда почтовых экипажей в другие города должно было стать сигналом о том, что Ньюпорт взят и надо начинать всеобщее восстание. Однако ночь выдалась дождливой и ненастной. Не привыкшие к условиям пересеченной местности и слабоорганизованные шахтеры часто сбивались с пути, и поэтому их передовой отряд достиг города только среди бела дня.

Но здесь их уже ждали: полицейские и солдаты забаррикадировались в отеле «Вестгейт», окна которого выходили на центральную улицу, и встретили бунтовщиков дружным ружейным залпом. Чартисты несколько раз отчаянно пытались штурмовать отель и даже сумели добраться до входных дверей. Ноне дальше. Наконец, поняв безнадежность своего положения, они беспорядочно отступили, оставив на мостовой перед отелем 14 убитых и 50 раненых, 10 из которых вскоре скончались от ран. За поражением последовал арест 125 человек, 21 из них был обвинен в государственной измене. Фроста и двух его сподвижников приговорили к смертной казни, но затем она была заменена пожизненной ссылкой на каторгу.

Последовавшие за этим многочисленные вспышки насилия, локальных бунтов и уличных беспорядков привели к арестам чартистских лидеров. Общенационального восстания поднять так и не удалось.

Лишенный руководства, организационно разгромленный чартизм какое-то время продолжал существовать как идеологическое течение, в рамках которого уживались самые различные направления типа «чартистов-христиан», «чартистов-просветителей» и даже «чартистов-трезвенников». В июле 1840 г. образовалась Национальная чартистская ассоциация; руководящее положение в ней, поскольку Ловетт все еще отбывал срок тюремного заключения, занял О’Коннор, казалось смирившийся с необходимостью добиваться поставленных целей конституционными средствами. Снова была составлена петиция, снова по всей стране собирали подписи — на этот раз под ней подписались не менее 3 317 702 человек (это при населении Англии всего в 19 млн человек!) — и снова палата общин в мае 1842 г. отвергла ее подавляющим числом голосов (287 против 49).

Англия вступила в десятилетие — оно вошло в историю как «голодные сороковые», — когда в результате ряда неурожайных лет, совпавших по времени с периодом экономического застоя, пришлось импортировать пшеницу из-за границы, что в свою очередь привело к резкому повышению цен на хлеб. Повторный отказ палаты общин одобрить Народную хартию сопровождался массовыми забастовками в промышленных районах страны. На фабриках, которые не присоединялись к забастовкам, рабочие просто вытаскивали сливные затычки из паровых котлов, тем самым парализуя все производство. Такие действия получили название «заговор затычек».

Считая фабричные забастовки проявлением солидарности с их борьбой, чартисты призвали трудящихся не возобновлять работу до тех пор, пока власти не признают Народную хартию. Какое-то время чартизм и тред-юнионизм выступали единым фронтом. Но только какое-то время. Чартисты оказались неспособными придерживаться единой стратегии борьбы, и скоро дело дошло даже до того, что не кто иной, как сам О’Коннор, через свою газету «Норзэрн стар» выступил с публичным осуждением забастовок. Активность рабочих пошла на убыль. 1500 человек были арестованы, 79 из них — приговорены к ссылке на каторгу в Австралию.

Потерпев еще одно поражение, чартизм как организованное политическое движение переживал глубокий кризис. Рабочим казалось, что они никогда не смогут добиться права голоса или политического равенства, без которых немыслимо общество, основанное на социальной справедливости. Бесперспективной казалась и любая попытка вооруженного восстания, ибо государство было слишком сильно и опытно, чтобы такая попытка имела хоть какие-либо шансы на успех. Многие сторонники и активисты чартизма переключились на борьбу за реализацию других, более достижимых требований — введение 10-часового рабочего дня, отмена зерновых законов и т. д. и т. п. Национальная чартистская ассоциация оказала моральную и финансовую поддержку земельному проекту О’Коннора, по которому предполагалось постепенное превращение фабричных рабочих в сельских жителей с обеспечением каждого из них тремя акрами земли, несколькими головами скота и домом. Этот устаревший, во многом тянувший назад план создания нового класса мелких фермеров-крестьян некоторое время пользовался определенной популярностью среди городского населения, но затем, когда у чартистов иссякли деньги, он был объявлен незаконным и прекратил существование.

Сила и организованность чартизма находились в прямой зависимости от экономического положения трудового народа. В периоды относительного процветания о нем забывали; когда же страна была во власти очередной экономической депрессии, что неизбежно влекло за собой массовую безработицу, трудящиеся вспоминали о своем политическом неравноправии и выражали готовность к решительным действиям. По меткому замечанию доктора Файнера, «чартизм стал сборным пунктом для всех, кто чувствовал себя слишком слабым, чтобы бороться с нищетой в одиночку».

Наступил 1848 г., ставший для всей Европы годом революционных бурь и перемен. Во Франции снова утвердилась республика. Немало европейских деспотов, особенно в германских государствах, были вынуждены пойти на предоставление своим народам определенных конституционных гарантий, включавших в себя некоторые из шести главных требований Народной хартии, осуществления которых самим английским трудящимся добиться пока так и не удавалось. Под воздействием всех этих демократических изменений, проходивших на фоне экономического застоя и высокого уровня безработицы в самой Англии, чартизм в какой-то мере возродил свою былую силу.

Очередная кампания в поддержку уже третьей по счету петиции, состоявшей на этот раз не из шести, а из пяти главных пунктов (по настоянию О’Коннора было снято требование о тайном голосовании), началась с избрания делегатов нового чартистского конвента. В случае, если парламент снова отвергнет требования народа, предлагались два возможных варианта ответных действий: первый — конвент объявит себя постоянным органом и провозгласит Народную хартию законом страны; второй — избранная на массовых митингах Национальная ассамблея (или Народный парламент) через голову палаты общин вручит петицию королеве Виктории и будет продолжать заседания до официального признания Хартии. Ни тот, ни другой варианты не вселяли особых надежд, однако предпочтение, несмотря на наличие в чартизме элемента явных республиканских устремлений, было почему-то отдано второму варианту.

Вручение петиции (по словам чартистов, к марту 1848 г. под ней подписались около шести миллионов человек) было назначено на 10 апреля 1848 г.; сделать это поручили О’Коннору, который к тому времени уже был членом палаты общин. Предполагалось, что вначале на пустыре Кеннингтон-Коммон (ныне Кеннингтон-Парк) будет проведена массовая демонстрация, а уже оттуда торжественная процессия с оркестрами и знаменами двинется к Вестминстерскому дворцу, как бы символизируя собой волю английского народа.

Правительство готовилось к этому событию, как к предстоящему вторжению иностранных завоевателей. Чиновники в спешном порядке «отыскали» давно забытый закон, принятый в XVII в., по которому воспрещалось представление петиции группой более 10 человек. Одновременно был принят новый закон, делавший уголовно наказуемым преступлением попытки «держать в страхе и запугивать» любую из палат парламента. Оборону лондонским районом поручили непримиримому врагу всех оппозиционных движений герцогу Веллингтону[119]. Приняв командование, престарелый, но полный честолюбия герцог — а ему в то время было уже около 80 лет — не теряя времени сосредоточил войска на стратегически важных подходах к столице и прежде всего у всех мостов через Темзу, а также приступил к созданию добровольного ополчения почти из 170 тыс. констеблей.

В назначенный день на пустыре собралась огромная толпа (по подсчетам чартистов, там было не менее 250 тыс. человек; по мнению их противников — не более 25 тыс.). Когда туда прибыл О’Коннор, его задержали и отвезли к начальнику полиции, который официально информировал его о том, что митинг проводить можно, а марш ко дворцу — нет. О’Коннор согласился. В то время, как ораторы, сменяя друг друга, произносили зажигательные речи, несколько человек на трех кэбах доставили петицию к зданию парламента, где и вручили ее под смех и оскорбительные шутки достопочтенных депутатов.

Ознакомившись с текстом петиции, специальный комитет палаты общин заявил, что некоторые из подписей были фальсифицированы — какие-то глупые шутники или провокаторы занесли в подписи такие имена, как королева Виктория, герцог Альберт и т. п., — и что их общее число составляло «всего» два миллиона. По просьбе О’Коннора рассмотрение петиции было отложено на три месяца; когда же оно состоялось, палата общин снова, вот уже в третий раз отклонила ее подавляющим числом голосов (224 против 15).

Это было смертельным ударом по чартистскому движению. Члены конвента довольно апатично обсудили возможность обратиться к рабочим с призывом к вооруженному восстанию, однако за этим не последовало никаких конкретных шагов. В некоторых промышленных городах имели место локальные бунты, но они были без труда подавлены войсками. Массовые демонстрации рабочих в самом Лондоне разогнали солдаты, полиция и… сильный дождь. Все эти половинчатые попытки протеста привели только к аресту, тюремному заключению или ссылке на каторгу многих сотен людей. Нервный, психически неуравновешенный О’Коннор лишился рассудка и оказался в сумасшедшем доме, где скончался несколько лет спустя. Немало активистов движения эмигрировали, а еще больше отбывали различные сроки наказания в местных тюрьмах и каторжных поселениях далекой Австралии.

Последний сколь-либо массовый митинг чартистов состоялся в 1852 г., в день похорон О’Коннора, в чем многие усмотрели определенную символику. И все-таки немало чартистов дожили до тех дней, когда их требования, за которые они заплатили столь дорогой ценой, начали постепенно воплощаться в жизнь: в 1858 г. был упразднен имущественный ценз для депутатов парламента; в 1872 г. ввели тайное голосование; по реформам 1867 и 1885 гг. право голоса было предоставлено каждому взрослому мужчине — главе семьи. В какой мере на все эти демократические изменения повлияли чартисты — вопрос спорный, однако в любом случае их борьба дала основания Фридриху Энгельсу писать о периоде «славного чартистского движения, когда английские рабочие шли во главе европейского рабочего движения»[120].

Глава XIX

ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО ДЛЯ ЖЕНЩИН

Существенно расширив число лиц, обладающих правом голоса. Акт о реформе парламента (1832) по-прежнему лишал этого права добрую половину населения страны — женщин. А ведь они вместе с мужчинами добивались принятия этого закона, плечом к плечу с ними стояли на митингах, рядом с ними ставили свои подписи под требованиями и петициями! Самое же парадоксальное заключалось в том, что если в старом законодательстве, по словам верховного судьи лорда Ли (1733 г.), не содержалось прямого запрета на предоставление избирательного права женщинам, то в новом Акте о реформе этот запрет нашел четкое, недвусмысленное выражение — «…для лиц мужского пола».

Жизнь трудящихся женщин была нелегка. Отработав долгий рабочий день на заводе, фабрике или мастерской (кстати, за меньшую, чем у мужчин, плату), они возвращались домой, но отнюдь не для того, чтобы отдохнуть: там их обычно ждали другие заботы — стирка, уборка, стряпня, уход за детьми. Правда, работа давала им определенную степень свободы, поскольку делала их менее зависимыми от мужей или отцов. При необходимости они могли даже от них отделиться и жить самостоятельно, хотя для этого им часто приходилось соглашаться на тяжелую физическую работу на шахтах или заводах. Многие женщины трудились на небольших предприятиях или в мастерских за мизерную плату, и им никак не удавалось создать собственный профсоюз. Например, Женская профсоюзная лига образовалась только в 1870-х годах. И это при том, что женщины наравне с мужчинами принимали участие в забастовках, демонстрациях протеста и иных формах политической борьбы!

Началом многолетней борьбы за эмансипацию можно считать выход в свет работы Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщины» (1792). В ней, помимо описания «обычной женщины» как «нежного домашнего животного», содержалось требование предоставить ей равенство и право на образование, выражался страстный призыв сделать ее «другом, а не покорной содержанкой собственного мужа». Публикация встретила живой отклик у массового читатели — причем не только женщин, — хотя и являла собой открытый вызов библейским заповедям о священности домашнего очага.

Деятельный ум не приемлет праздности, поэтому многие женщины с увлечением занимались благотворительной и общественно полезной работой. Всему миру, например, стало известно имя Флоренс Найтингейл, прославившейся своим самоотверженным трудом по уходу за ранеными и больными во время Крымской войны[121]. Немало женщин занималось политической деятельностью, борясь за осуществление различных реформ. Так, во многом благодаря их настойчивым усилиям в 1857 г. был принят Акт о браке и разводе, который законодательно гарантировал женам получение алиментов с бросивших их мужей.

Первые шаги на пути к предоставлению английским женщинам возможности получать высшее образование связываются с именем Эмили Дэвис, которая в 1874 г. открыла в Кембридже колледж Гиртон; он не являлся частью университета и вообще был принят с насмешками и откровенной враждебностью, однако его студентки тем не менее имели право сдавать экзамены по университетской программе и получать соответствующие дипломы об окончании высшего учебного заведения (в Кембриджский университет девушки были допущены только после второй мировой войны). За Гиртоном, к ужасу многих обывателей, последовали другие колледжи аналогичного типа. На образованную девушку смотрели как на неудачницу, утратившую всю свою женственность и обаяние и превратившуюся в «синий чулок», на котором вряд ли кто осмелится жениться.

Но вы, ученых дам мужья, — признайтесь в том,

Что пребываете у них под башмаком.[122]

Однако ни насмешки, ни салонные сплетни уже ничего не могли изменить. Часть битвы была выиграна. В 1878 г. перед девушками открылись двери и прогрессивного Лондонского университета.

С какими бы препятствиями ни приходилось сталкиваться девушкам и молодым женщинам, чтобы получить высшее образование, еще труднее им было найти практическое применение полученным знаниям в сфере интеллектуального труда.

В 1859 г. Элизабет Блэквелл получила в Америке диплом врача и вернулась в Англию с надеждой найти там работу по специальности. Однако добиться этого оказалось делом не простым. Не желая допускать женщину в «чисто мужскую» профессию, английские медики в спешном порядке приняли поправку к Положению, в соответствии с которой к врачебной практике не допускались лица, имеющие только иностранный диплом. Лишь через несколько лет, пройдя через неописуемые страдания и унижения, ей наконец удалось добиться профессионального признания.

И все-таки необратимый процесс пробуждения женского самосознания начался: представительницы различных социальных классов и сословий все чаще видели себя жертвами дискриминации, все чаще поднимали вопрос об изменении своего неравноправного положения.

Аргументированное требование о предоставлении женщинам избирательных прав отчетливо прозвучало еще в 1825 г. в книге мыслителя-социалиста Уильяма Томсона, опубликованной под громоздким названием «Обращение к одной половине человеческого рода, женщинам, против притязаний другой половины — мужчин…», но тогда эта тема не получила должного развития. Предметом парламентских дебатов она стала значительно позже, в августе 1832 г. после принятия Акта о реформе. Депутат Хант — тот самый «оратор» Хант, который выступал на знаменитом митинге, вылившемся в «бойню при Питерлоо», — передал спикеру палаты общин петицию с просьбой предоставить право голоса всем незамужним женщинам, обладающим необходимым имущественным цензом. Автором петиции была зажиточная старая дева, обосновывавшая свою просьбу тем, что право собственности влечет за собой право голоса. Причем рассуждения ее были вполне логичны. Ведь важнейшим аргументом против предоставления женщине избирательного права являлся тот факт, что ее голос был представлен в голосе ее мужа, поскольку именно он, а не она, считался формальным владельцем собственности. Ну, а как быть в том случае, если женщина владеет собственностью, но не имеет мужа? Обсуждение этого «курьезного» вопроса вызвало у достопочтенных джентльменов из палаты общин немало шуток сомнительного достоинства, и петиция, конечно же, была отвергнута подавляющим числом голосов.

В 1865 г. к власти с перевесом в 70 голосов пришло правительство партии либералов (бывшие виги). Либералы еще в ходе предвыборной кампании обещали поддерживавшим их рабочим расширить круг лиц, обладающих правом голоса, и теперь во исполнение этого выдвинули в палате общин билль, по которому имущественный ценз (необходимый для получения избирательного права) сокращался до 14 фунтов в графствах и до 7 фунтов в городах; кроме того, право голоса автоматически предоставлялось любому взрослому мужчине, чей банковский счет на протяжении последних двух лет составлял не ниже 50 фунтов. В случае принятия билля новый закон расширил бы число голосующих приблизительно на два миллиона рабочих и мелких торговцев. Однако уже во время второго чтения билля[123] либералы имели перевес всего в пять голосов, а вскоре после этого им пришлось уступить бразды правления своим извечным политическим соперникам — партии тори.

В знак протеста Национальная лига реформ назначила на 23 июля 1866 г. массовый митинг в Гайд-парке. Полиция запретила его проводить и закрыла ворота парка. Тогда десятки тысяч собравшихся рабочих смяли полицейские заслоны, сломали ограду и ворвались в парк. На помощь полицейским (а их там насчитывалось около 1600 человек) из Веллингтонских казарм были вызваны гвардейцы. В наступивших сумерках митинг превратился в многочисленные стычки и потасовки между отдельными группами лиц. Через год после описываемых событий правительство тори все-таки приняло новый Билль о реформе, по которому право голоса получали все налогоплательщики и большинство квартиронанимателей.

Теперь, когда большая часть мужского населения в городах добилась для себя права голоса, им по-прежнему не обладали только сельскохозяйственные рабочие и четыре иных категории населения: пэры Англии, осужденные преступники, слабоумные и… женщины. В своем выступлении по поводу Билля о реформе премьер-министр Англии Бенджамин Дизраэли заявил, что он не видит особых причин, по которым женщинам следует отказывать в избирательном праве, однако дальше этой декларации дело так и не пошло.

В 1865 г. философ Джон Стюарт Милль[124] без особого энтузиазма согласился выставить свою кандидатуру в депутаты парламента от либеральной партии; одним из пунктов его предвыборной платформы было требование о предоставлении права голоса женщинам. В июне 1866 г. Милль, за которым прочно закрепилось прозвище «дамский депутат», вынес на обсуждение палаты общин петицию, составленную «лидерами суфражисток»[125] (таковыми объявили себя несколько женщин), и предложил внести во Второй акт о реформе поправку, заключавшуюся в замене слова «мужчина» словом «лицо».

После долгих дебатов предложение о поправке было отвергнуто, хотя на этот раз за него проголосовали уже 74 депутата. Проблемы женского политического равноправия перестали быть всего лишь «дежурным объектом» мужских насмешек и фактически завоевали признание в качестве серьезного конституционного вопроса.

Одним из результатов этого успеха стало создание Национального общества за предоставление избирательных прав женщинам. Появление представительниц прекрасного пола на трибуне для выступающих во время публичных митингов и сборищ, что еще совсем недавно было даже трудно себе представить, перестало быть редкостью, хотя этим дамам еще частенько приходилось выслушивать в свой адрес немало едких слов и обидных замечаний со стороны присутствующих мужчин. Не осталась в стороне и королева Виктория, написавшая открытое письмо, в котором резко осудила «эту безумную, злонамеренную и чреватую ужасными последствиями затею с «женскими правами»», добавив, что, во всяком случае, одна из ее активисток — леди Эмберли — «заслуживает хорошей порки».

Всю вторую половину XIX в. суфражисты — так теперь называли конституционалистов — вели умеренную политическую кампанию: выступали на митингах, распространяли пропагандистскую литературу, организовывали чинные манифестации. Но такой подход оказался малоэффективным, и к 1900 г. суфражистское движение практически заглохло. Возродилось оно в 1903 г. после образования Женского социально-политического союза (ЖСПС), который декларировал свое твердое намерение активными действиями «обеспечить женщинам право голоса в той же мере, в какой оно предоставляется или может предоставляться мужчинам». Главным девизом ЖСПС было «Голоса для женщин!»; членство в нем ограничивалось только лицами женского пола; Функционировал он независимо от какой-либо политической партии страны.

Вдохновителями нового союза считались: вдова Эммелина Панкхерст со своими дочерьми Кристобель и Сильвией и богатая женщина, член совета Тринити-Колледж (Кембридж) Эммелина Пентвик-Лоуренс. Фигурировавшее в названии союза слово «социальный», как полагали, было введено для смягчения слова «социалистический», чтобы не отпугнуть многочисленных представительниц среднего класса (сама Панкхерст, ее дочери, да и немало других суфражисток являлись членами независимой лейбористской партии). ЖСПС пользовался широкой поддержкой фабричных работниц, которые в свою очередь могли оказывать определенное влияние в его пользу и на лейбористское движение, и на рабочую прессу. Однако новая лейбористская партия не торопилась выдвигать вопрос о предоставлении избирательного права женщинам в число своих первоочередных требований, полагая, что это будет способствовать усилению консерваторов и либералов, поскольку при существовавшей избирательной системе воспользоваться этим правом смогли бы прежде всего представительницы имущих классов. Таким образом, рассуждали лейбористские лидеры, лучше всего подождать до введения всеобщего избирательного права, которое, безусловно, будет распространяться и на женщин.

В 1904 г. первый депутат парламента от лейбористов Кейр Харди попытался поставить на обсуждение палаты общин отвергнутую ранее поправку Дж. С. Милля, но был… осмеян; достопочтенные депутаты предпочли заняться более «неотложным» делом — дебатами по вопросу о заднем габаритном освещении транспортных средств. Узнав об этом, суфражистки организовали у здания парламента массовый митинг протеста, вылившийся, учитывая попытки полиции силой воспрепятствовать его проведению, в первую откровенно незаконную акцию суфражисток.

Отныне ЖСПС уже не избегал действий, которые влекли за собой скандальные последствия или были связаны с нарушением общественного порядка. Наоборот, в оживленной политической жизни того периода, обычно выражавшейся в проведении массовых митингов и манифестаций, именно женщины являлись главными нарушителями спокойствия — они кричали, прерывали ораторов неуместными вопросами и репликами, звонили колокольчиками, размахивали транспарантами, скандировали лозунги и т. п., вынуждая распорядителей или полицейских применять по отношению к ним «энергичные» меры, вплоть до рукоприкладства. Видно не зря досужие газетчики очень скоро метко прозвали их «визжащими сестрами по духу». В Манчестере за нападение на полицейских во время проведения одного из таких «скандальных» митингов были арестованы и приговорены к штрафу либо тюремному заключению Эммелина Панкхерст и Анни Кении. Поскольку от уплаты штрафа обе категорически отказались, то они стали первыми суфражистками, поплатившимися за свою деятельность личной свободой.

В 1900 г. рабочие депутаты палаты общин, избранные туда от либеральной (в основном) и независимой лейбористской партий, сформировали Комитет рабочих представителей, ставший предшественником лейбористской партии. Часть его членов выступала в поддержку предоставления избирательных прав женщинам — но только в принципе, не считая это первоочередным вопросом. Диаметрально противоположной точки зрения на этот счет придерживались суфражисты.

Состав ЖСПС был в высшей степени неоднородным. С одной стороны, у него была прочная опора в рабочем движении (он имел своих представителей в тред-юнионах, принимал участие в мероприятиях социалистических и рабочих организаций), но с другой — в него входило немало и «светских» дам, в избытке имевших и средства и время, которое они без ущерба для себя — не особенно страшась даже возможного ареста или краткосрочного тюремного заключения — могли тратить на общественную деятельность. Лозунг «Голоса для женщин!» расколол все население страны на тех, кто независимо от социальной, религиозной или политической принадлежности выступал за его осуществление, и тех, кто с не меньшим пылом доказывал, что этого по тем или иным причинам ни в коем случае не следует допускать. Неразбериха аргументации и выводов была полной: одни, как например, Хилэйр Беллок, считали аморальной саму мысль о предоставлении женщинам политического равноправия, другие были против, поскольку опасались, что в этом случае политические агитаторы получат возможность «приставать к чужим женам». В поддержку этого требования, ко всеобщему удивлению, выступили многие консерваторы, в то время как некоторые известные радикалы и сторонники прогресса четко сказали «нет». Образовалась даже Консервативная ассоциация за предоставление женщинам избирательного права. Часть суфражистов, возлагая свои надежды в основном на либеральную партию, добросовестно поддерживала ее кандидатов. Суфражистки же, видя в ней партию, которая поддерживает их требования только до тех пор, пока не придет к власти, беспощадно врывались на все ее общественные мероприятия, превращая их в конкурс «кто кого перекричит» и полностью заглушая речи выступающих скандированием своего лозунга — «Голоса для женщин!».

Но жертвами «возмутительниц спокойствия» были не только либералы; под угрозой срыва оказались любые общественные или политические мероприятия, на которых присутствовали «визжащие сестры по духу». Если они преследовали цель привлечь к себе внимание, то, без сомнения, им это удалось сверх всяческих ожиданий: о них взахлеб писала пресса, а пародии и комические куплеты на творимые ими скандальные дела звучали буквально повсюду — на улицах, в барах, театрах, балаганах и т. д. и т. п.

Всеобщие выборы 1906 г. принесли победу либеральной партии, получившей на 100 мандатов больше, чем оппозиционная коалиция; к тому же ее поддерживали 52 депутата от лейбористов. Премьер-министром нового правительства стал Кэмпбелл-Боннерман, хотя на этом посту его скоро сменил Герберт Генри Асквит. Большинство кандидатов-либералов выступали в поддержку требования о предоставлении права голоса женщинам, однако в королевской речи, в которой по традиции упоминается о всех предполагаемых законодательных изменениях на предстоящий срок созыва парламента, об этом не было сказано ни слова. Пентвик-Лоуренс призвала женщин к «великому восстанию против подчинения тела и разума воле мужчин», тем самым значительно расширив прежнее требование суфражисток о предоставлении женщинам избирательного права. Так был сделан еще один серьезный шаг на долгом и трудном пути формирования движения за освобождение женщин — движения, особенно разросшегося в 1970-х годах.

Акции суфражисток с каждым разом становились все более дерзкими и вызывающими — соответственно, росло число женщин, приговоренных к различным срокам тюремного заключения за нарушение общественного порядка, нападение на полицейских или нанесение ущерба чужой собственности (платить штраф они, как правило, отказывались). Несколько женщин устроили шумный скандал в… галерее палаты общин, предварительно прикрепившись к решетке специальными браслетами без ключей, так что вызванным туда в срочном порядке полицейским пришлось основательно потрудиться, прежде чем они смогли освободить нарушительниц от добровольных оков. Те же, как и было задумано, времени зря не теряли. А вскоре аналогичные сцены произошли на Даунинг-стрит, у домов нескольких министров и даже у Букингемского дворца. Суфражистки не останавливались ни перед чем: они нанимали дирижабли и аэростаты, с которых на Лондон сбрасывались тысячи листовок, прорывались через полицейские кордоны во время национальных праздников и швыряли скомканные петиции в короля и королеву. Мало того, некоторые из их акций — опрокидывание пузырьков с кислотой в избирательные урны или засовывание тлеющих тряпок в почтовые ящики — уже граничили с неприкрытым терроризмом и представляли реальную опасность окружающим, да и им самим.

Видная активистка ЖСПС, пожилая вдова миссис Деспард, рассорившись с руководством союза, образовала собственную группу — Женскую лигу свободы; ее члены провозгласили своим принципом «конституционную непримиримость» и под лозунгом «Никакого налогообложения без представительства!» (подобно американским колонистам в 1776 г.[126]) отказались платить налоги. Судебные исполнители не раз и не два накладывали арест на имущество миссис Деспард и ее сторонниц и пускали его с молотка, но каждый раз друзья снова выкупали его и возвращали прежним владельцам. Одна из активисток Женской лиги свободы оказалась за решеткой за отказ уплатить налог на принадлежавшую ей собаку.

В 1908 г. за участие в запрещенной демонстрации у здания парламента 50 активисток ЖСПС были приговорены к шести неделям тюремного заключения. Среди них находилась и Эммелина Панкхерст, еще не полностью оправившаяся от последствий нападения на нее хулиганов, которые всегда с особым рвением помогали полиции в разгоне женских митингов и манифестаций.

И все-таки одной из основных форм политической борьбы суфражисток по-прежнему оставались массовые митинги и демонстрации, нередко организуемые в честь освобождения из тюрьмы кого-либо из активисток движения. Так, 21 июня 1908 г. по инициативе ЖСПС в Гайд-парке состоялся сверхмассовый митинг под названием «женское воскресенье». Это было поистине грандиозное зрелище: сотни тысяч участниц[127], представлявших самые различные профессии и виды занятий — литераторы, художницы, артистки, медицинские сестры, фабричные работницы, домашние хозяйки и т. д. и т. п., — подходили к назначенному месту сбора семью внушительными колоннами, гремели оркестры, развевались знамена с вышитыми или рисованными изображениями героических женщин (Боадицеи[128], Жанны д’Арк и т. д.), на шляпах и одежде практически всех демонстранток ярко выделялись трехцветные (алый, белый, зеленый) символы ЖСПС. На митинге выступили 80 ораторов. Две тысячи мужчин были назначены «распорядителями», в их функции входило поддерживать порядок и не допускать провокационных выходок со стороны хулиганов или молодых людей, явившихся в парк, чтобы повеселиться. Митинг закончился тем, что прочитанная по сигналу горна резолюция с требованием без промедления предоставить женщинам избирательное право встретила бурное одобрение подавляющего большинства собравшихся.

По оценке газеты «Таймс», в митинге приняли участие более полумиллиона человек.

В конце 1908 г. после того, как палата общин большинством голосов одобрила два билля о женских избирательных правах, а правительство один за другим их отвергло, ЖСПС обратился к общественности с призывом провести марш протеста под девизом «Пробьемся в палату общин!»

Однако, поскольку ранее в тот же день в Лондоне состоялась демонстрация безработных и подходы к парламенту были плотно перекрыты полицейскими кордонами, намеченная суфражистками акция сорвалась. Впрочем, это не помешало властям обвинить Эммелину Панкхерст, ее дочь Кристобель и миссис Драммонд (соратницы с любовью называли ее «наш генерал») в организации заговора и приговорить их к тюремному заключению: двух почтенных дам на срок три месяца, более молодую Кристобель — к десяти неделям.

Но отважные суфражистки не сдались, даже оказавшись за решеткой: они объявили голодовку, на что последовал категорический приказ властей о принудительном питании. Процедура эта была жестокой и унизительной. Жертву привязывали к стулу, через ноздрю вводили в пищевод трубку и, хотя «кормление» приходилось многократно прерывать из-за активного рвотного рефлекса, вливали туда питательную жидкость. Столь варварское обращение с женщинами вызвало всенародную волну возмущения, вынудившую правительство пойти на уступки. В спешном порядке был принят специальный акт (тут же прозванный в народе «Актом о кошке и мышке»), в соответствии с которым позволялось условно освобождать больных заключенных с тем, чтобы через некоторое время, когда их состояние улучшится, снова водворять их в тюрьму для отбытия оставшегося срока наказания. В 1913–1914 гг. Эммелина Панкхерст по меньшей мере 10 раз условно освобождалась после голодовок и принудительного питания только для того, чтобы вскоре снова оказаться за решеткой; в последний раз ее забрали в тюрьму прямо с носилок, на которых товарищи принесли ее на митинг ЖСПС. В 1910 г. к власти вновь пришло правительство либералов, которое во исполнение своего предвыборного обещания решить «женский вопрос» создало так называемый Комитет примирения[129], вменив ему в обязанность подготовку приемлемого законопроекта. Суфражистки согласились приостановить активные действия и подождать. Через некоторое время ТВ состав Комитета примирения входили депутаты от всех представленных в парламенте партий.

Комитет действительно выдвинул на обсуждение палаты общин билль, в котором предлагалось предоставить право голоса женщинам, обладающим необходимым имущественным цензом (т. е. представительницам средних классов), даже если владельцами собственности номинально являлись их мужья. ЖСПС приветствовал новый законопроект в качестве первого шага на пути позитивного решения «женского вопроса» и в знак одобрения организовал торжественное шествие и массовый митинг в Ройял-Алберт-Холл[130]. Во главе процессии на великолепных лошадях медленным шагом выступал отряд женщин-церемониймейстеров (они демонстративно сидели в седлах «по-мужски», а не боком, как «полагалось» дамам), за ними следовало более 600 одетых в белое бывших узниц правосудия, причем каждая из них несла на шесте комплект тюремной одежды, затем — представительницы культуры и искусства и даже большая группа мужчин, среди которых было немало знаменитостей в самых различных сферах. Оркестры, развевающиеся знамена, яркие символы и нарядные одежды — все это делало шествие по-настоящему красочным и впечатляющим зрелищем.

Парламентские дебаты по новому законопроекту были долгими и бурными. В конце концов, несмотря на возражения и Ллойд-Джорджа, и Черчилля, палата общин одобрила его большинством в 110 голосов. Однако правительство тем не менее сочло возможным «положить его на полку», аргументировав это тем, что такого большинства недостаточно для решения столь важного вопроса. Митинг протеста возле здания парламента был разогнан, но никто из участников не был ни арестован, ни предан суду. ЖСПС назвал это решение «актом предательства» и немедленно возобновил активные действия — вскоре более 200 женщин снова оказались за решеткой.

1 марта 1912 г. по заранее обусловленному сигналу от ударов молотками и увесистыми булыжниками вдребезги разлетелись почти все витрины на Даунинг-стрит и на главных торговых улицах столицы — Оксфорд-стрит и Риджент-стрит: начался этап «швыряния камней». На этот раз полиция, не ограничившись арестом организаторов погрома супругов Пентвик-Лоуренс и миссис Тьюк (Эммелина Панкхерст отбывала тогда срок наказания за прежнее нарушение закона, а ее дочь Кристобель, предупрежденная друзьями, успела бежать в Париж), совершила налет на штаб-квартиру и конторы ЖСПС в Клементс-Инн. Среди «доказательств», представленных полицией в суд, было и такое открытие: на книжных полках в помещениях ЖСПС оказалось немало книг… на французском языке! Арестованные были приговорены к тюремному заключению сроком на 10 месяцев и уплате судебных издержек. Ввиду отказа мистера Пентвик-Лоуренса выполнить требования суда, его объявили банкротом и продали принадлежавший ему дом с молотка; исключили его и из членов клуба «Риформ»[131].

При всей скандальности и размахе своих акций протеста суфражистки старательно избегали нанесения повреждений кому бы то ни было; сами же они утверждали, что в результате голодовок и принудительного питания впоследствии умерли несколько активисток движения. И действительно, за всю кампанию их борьбы имел место только один несчастный случай со смертельным исходом, который, впрочем, правильнее считать самоубийством: 4 июня 1913 г. во время ежегодных скачек «Дерби»[132], когда наездники прошли Таттенемский поворот[133], некая мисс Эмилия Дэвисон — известная активистка движения, ранее пытавшаяся покончить с собой в тюрьме в знак протеста против заключения, — неожиданно выбежала из-за ограждения, чтобы остановить лошадь и сорвать скачки. В образовавшейся свалке лошадь и жокей получили ранения, а мисс Дэвисон скончалась от ран в ближайшем госпитале. Похороны суфражистки вылились во впечатляющую манифестацию протеста.

Трагический инцидент на ипподроме Эпсон-Дауне, казалось, подтолкнул ЖСПС к еще более энергичным действиям. Движение сделало опасный крен в сторону неприкрытого терроризма: суфражистки портили или уничтожали произведения искусства на публичных выставках, подкладывали в общественных местах небольшие самодельные бомбы (одна из них, например, повредила средневековую каменную перегородку в святилище Вестминстерского аббатства), совершали поджоги домов видных государственных деятелей (особенно членов кабинета министров); они дошли даже до того, что прерывали церковные богослужения и при любом публичном появлении короля Англии открыто оскорбляли его. Прямым результатом этой, как было сказано в палате общин, «абсолютно беспрецедентной кампании в истории страны» стали участившиеся и ужесточившиеся судебные преследования активисток движения и… утрата доверия к нему со стороны значительной части населения.

Однако борьбе за политическое равноправие женщин так и не суждено было достичь своего кульминационного пика — разразилась первая мировая война 1914–1918 гг., участницей которой оказалась и Англия. Многолетняя кровавая бойня, развернувшаяся на полях сражений множества стран, стоила Англии 947 тыс. человеческих жизней, всему же миру — 8412 млн человек[134]. На фоне этого колоссального преступления против человечества страдания суфражисток, безусловно, выглядели ничтожными.

Сразу же после начала военных действий английское правительство объявило о немедленной амнистии всем томящимся за решеткой суфражисткам. В свою очередь ЖСПС полностью прекратил «кампанию протеста»; большинство его членов активно включились в работу по оказанию помощи военным усилиям родины. Эммелина Панкхерст, например, стала одним из правительственных экспертов по вовлечению женщин в промышленное производство, куда профсоюзы согласились допустить их как «неквалифицированную рабочую силу».

В январе 1918 г. правительство Ллойд-Джорджа без какой-либо шумихи (против выступили всего 23 депутата) приняло закон о предоставлении права голоса всем женщинам, достигшим 30-летнего возраста, а уже в ноябре женщинам было разрешено выставлять свои кандидатуры на выборы в палату общин. На первых послевоенных парламентских выборах, состоявшихся в декабре 1918 г., свои кандидатуры выставили 16 женщин, хотя избрана была только одна — графиня Маркисвич от Ирландии. Но и она, верная политике партии Шинфейн[135], интересы которой она представляла на выборах, в парламенте так ни разу и не появилась.

Первой женщиной, занявшей свое законное место в палате общин после выборов 1919 г., стала консерватор леди Нэнси Астор. Ряд последующих актов парламента расширил женское избирательное право, так что в сегодняшней Великобритании правом голоса обладают все граждане, достигшие 18-летнего возраста. Исключение составляют только пэры Англии, умалишенные и осужденные преступники.

Эпилог

Три столетия кровопролитной и ожесточенной борьбы — начиная с первых манифестов левеллеров в XVII в. — потребовались английскому народу, чтобы добиться современной парламентской демократии со всеобщим избирательным правом для каждого гражданина, невзирая на его социальную принадлежность, пол или цвет кожи.

Но хотя достигнутые успехи послужили основанием для типичного для нашего времени утверждения о том, что все крупнейшие политические битвы уже выиграны (а значит, бороться, собственно говоря, сегодня уже не за что), «золотое тысячелетие» социальной гармонии, стабильности и всеобщей справедливости, о котором мечтали пионеры борьбы за свободу, равенство и братство, пока так и не наступило. Для нашего общества по-прежнему характерно колоссальное неравноправие в области образования, жилья и здравоохранения; богатые, как и прежде, слишком богаты, а бедные слишком бедны. Да, мы добились осуществления целого ряда ценных реформ (особенно в период после окончания второй мировой войны), но ведь не меньше важнейших проблем еще только ждут своего решения, и среди них такие основополагающие, как право на труд, право на работу по специальности, право на справедливую оплату труда, которая позволила бы рабочему, с одной стороны, адекватно обеспечивать себя и свою семью, а с другой — вносить свою лепту в благосостояние страны. Пока же рабочим нередко приходится бастовать, чтобы вырвать у предпринимателей элементарное право на членство в профсоюзе — право, кстати, полностью признаваемое законом! До сих пор мало кто из англичан может с надеждой и уверенностью ожидать грядущую старость! До сих пор лидеры многих стран полагаются на войну и насилие в качестве конечных средств решения своих внутренних и внешних проблем!

В ходе долгой и упорной борьбы за свободу и демократию английский народ постепенно приходил к пониманию необходимости новой, революционной формы государственного устройства, основу которого составляла бы не власть и богатство отдельных лиц, а то, что Библия называет «любовью», тред-юнионисты — «солидарностью», а социалисты — «братством».

Английский народ веками мечтал о таком обществе, называя его в зависимости от конкретного исторического периода «небесным царством на земле», «новым Иерусалимом», «правлением святых», «республикой диггеров» и т. п.; все это, как правило связываемое с различными религиозными движениями, так и осталось недостижимым идеалом, нереализованной мечтой. Но сейчас принципиально иное время. Мы стремительно совершенствуем свое понимание не только природы и вселенной, но также самих себя, своего ума и тела. У нас есть знания и средства, чтобы заставить плодоносить пустыни, чтобы с помощью современной технологии компенсировать нехватку большинства природных ресурсов, чтобы создать практически неограниченное промышленное производство, чтобы сократить разумно необходимый человеческий труд до нескольких часов в неделю и обеспечить всему народу материальное и духовное процветание. Иными словами, у нас есть все возможности для создания идеального общества здесь, на нашей земле.

Но достичь этого можно только в результате радикального изменения нынешних экономических и социальных условий существования. Причем не следует надеяться, что альтернативой такому решению может быть мирное развитие нашего общества в его прежнем виде. Англия неотвратимо превращается в страну, раздираемую гражданскими потрясениями, классовой борьбой и нищетой, беспрерывной борьбой трудового народа за право на элементарное человеческое существование; не в меньшей мере ей грозит реальная перспектива оказаться втянутой в ядерный конфликт, который превратит страну в бесплодную радиоактивную пустыню.

Перед нашим поколением стоит величайшая задача — довести до логического конца вековую борьбу английского народа за идеалы свободы и демократии. Нам есть за что бороться, есть ради чего побеждать!

Ч. Поулсен

Примечания

1

В советской историографии существует давняя и богатая традиция исследования движений социального протеста, в том числе и в Англии. Назовем часть основных работ по истории Англии XIV — начала XX в. (именно этот период исследует Ч. Поулсен): Попов-Ленский И. Л. Лильберн и левеллеры. М.—Л., 1928; Английская деревня XIII–XIV вв. и восстание Уота Тайлера. Сб. документов. Сост. Е. А. Косминский, Д. М. Петрушевский. М.—Л., 1935; Савин А. Н. Лекции по истории Английской революции. М., 1937 (2-е изд.); Английская буржуазная революция XVII века. Под ред. Е. А. Косминскогр, Я. А. Левицкого. Т. 1–2. М., 1954; Лавровский В. М., Барг М. А. Английская буржуазная революция XVII века. М., 1958; Барг М. А. Кромвель и его время. М., 1960; его же. Народные низы в Английской революции XVII в. Движение и идеология истинных левеллеров. М., 1967; Ерофеев Н. А. Народная эмиграция и классовая борьба в Англии в 1825–1850 гг. М., 1962; Чартизм. Сб. статей. Под ред. В. М. Лавровского и др. М., 1961; Рожков Б. А. Революционное направление в английском рабочем движении 50-х годов XIX в. М., 1964; его же. Английское рабочее движение. 1859–1864 гг. М., 1973; Виноградов В. Н. У истоков лейбористской партии (1889–1900). М., 1965; Сапрыкин Ю. М. Социально-политические взгляды английского крестьянства в XIV–XVII вв. М., 1972; Рабочее движение Великобритании. XIX–XX вв. Сб. статей. Под ред. Б. А. Рожкова. М., 1979; Павлова Т. А. Кромвель. М., 1980, и др.

2

Понятия «социализм», «социалистический» автор работы, следуя традициям буржуазной историографии, трактует расширительно. Речь идет, разумеется, о робких (хотя и героических, заслуживающих уважения) попытках воплотить в жизнь идеи, позднее получившие название утопического социализма Это же следует отнести и к часто используемым автором понятиям «демократия», «демократический», которые он, по сути дела, отождествляет с буржуазным обществом, его общественными и политическими институтами. Если напомнить, что слово «демократия» в переводе с греческого означает «народовластие», то для советского читателя станет ясной условность применения этих понятий в книге Поулсена. — Прим. ред.

3

Графства Кембриджшир и Линкольншир. — Прим. перев.

4

Речь идет о городах, которым были дарованы определенные привилегии в рамках так называемой Великой хартии вольностей, подписанной английским королем Иоанном Безземельным 15 июня 1215 г.

5

Вилланы — первоначально этим словом обозначались поселяне, крестьяне (от латинского villa — селение, поместье). В средневековой Англии вилланы — почти бесправные крепостные. Формально у них были некоторые права, в частности право на сельские сходы и даже на создание некой видимости своих выборных органов. Но фактически вилланы были собственностью лорда манора.

6

Положение американских негров в XIX в. (формально рабство было отменено Декларацией президента США Авраама Линкольна с 1 января 1863 г.) было хуже не только потому, что в отличие от вилланов их могли продавать и покупать. Для значительной части белого населения США в те годы люди с черным цветом кожи были низшими существами независимо от того, каков их юридический и правовой статус. Многие белые американцы (особенно в южных штатах США) сохраняют такое отношение и по сей день, когда, разумеется, ни о каком формальном рабстве речи быть не может. — Прим. ред.

7

Эдуард III (1312–1377) — английский король (с 1327 г.). Его матерью была Изабелла, дочь французского короля Филиппа IV, что послужило основанием для претензий Эдуарда III на французский престол. Эти претензии и стали непосредственным поводом начала в 1337 г. Столетней войны, которая велась с перерывами между Англией и Францией с 1337 по 1453 г. Огромные военные расходы, содержание пышного двора привели к опустошению королевской казны. Именно при Эдуарде III началась разработка рабочего законодательства в Англии, направленная в те годы исключительно на закрепление заработной платы на минимальном уровне и крайнее ограничение прав рабочих.

8

Предположительно, поскольку точных записей тогда не велось.

9

Cronicon Henrici Knighton.

10

Fagan H. Nine Days that Shook England. Gollancz, 1938.

11

Регулирование заработной платы традиционно являлось одной из прерогатив профессиональных гильдий, произвольно устанавливавших ставки рабочим и ремесленникам. Заработная плата сельскохозяйственных работников определялась главным образом, исходя из «традиций манора».

12

Столетняя война велась с перерывами между Англией и Францией с 1337 по 1453 г. После капитуляции английских войск в Бордо (9 октября 1453 г.) стало очевидно, что Англии не удержать своих владений во Франции. Война завершилась поражением Англии, сохранившей за собой на континенте лишь г. Кале (до 1558 г.). Хотя формально война началась и велась из-за династических споров, в основе ее лежали торгово-экономические противоречия, наиболее остро проявившиеся во Фландрии, которой стремились овладеть, либо подчинить себе экономически, обе державы. Прим. ред.

13

Грот — серебряная монета достоинством в четыре старых пенса. — Прим. перев.

14

«Анонимная хроника» была составлена современником восстания Уота Тайлера — одним из монахов аббатства св. Марии в графстве Йорк (имя его неизвестно). Враждебное отношение автора «Хроники» к восстанию и его участникам очевидно из текста. Вместе с тем «Хроника» является важнейшим источником, рассказывающим — пусть и пристрастно — об этом крупнейшем движении социального протеста в средневековой Англии.

15

Рейдер — особый тип быстроходного судна, предназначенный для стремительных боевых действий, как правило, в прибрежных водах, поскольку слабая остойчивость этих судов не позволяла им противостоять океанским штормам. — Прим. ред.

16

Правильно — Жан Фруассар (Jean Froissart). — Прим. книгодела.

17

Froissart John. Chronicles of England. London, 1968.

18

Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

19

В переводе с англ. яз. «тайлер» означает «кровельщик». — Прим. перев.

20

Бекет, Фома (1118–1170) — архиепископ Кентерберийский (с 1162 г.), всячески помогавший укреплению власти короля Англии Генриха II и в то же время ревностно отстаивавший принцип главенства церкви над светской властью. В результате отношения Бекета с королем обострились, архиепископ даже был вынужден бежать на континент, но затем вернулся. Был при неясных обстоятельствах убит королевскими слугами, но Генрих II категорически отрицал какую-либо причастность к этому убийству. Католическая церковь провозгласила Фому Бекета святым великомучеником.

21

Ольдермен — в Англии член магистрата или совета графства. В данной работе чаще употребляется в первом значении.

22

Один из важнейших религиозных праздников католической церкви.

23

Stowe John. Chronicles.

24

Anonimalle Chronicle.

25

Дама́ — узорчатая шелковая ткань. — Прим. перев.

26

Цитата по Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

27

«Сент» в переводе с англ. яз. означает «святой». Как правило, это означает, что город с таким названием возник вокруг либо вблизи монастыря или аббатства.

28

Одному заключенному отрубили голову, но в чем была его вина — осталось неизвестным.

29

Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

30

Эдуард Исповедник — последний король англосаксонской династии, правивший с 1042 по 1066 г. После его смерти герцог Нормандии Вильгельм (вошедший в историю Англии как Вильгельм Завоеватель) высадился в Англии с огромным по тем временам войском (по некоторым источникам, до 60 тыс. человек) и 14 октября 1066 г. при Гастингсе разгромил английскую армию. 25 декабря того же года он был провозглашен королем Англии. При Вильгельме и его преемниках в стране усилился феодальный гнет, и имя Эдуарда Исповедника совершенно незаслуженно получило ореол последнего «народного» короля, якобы радевшего о нуждах простых англичан.

31

Anonimalle Chronicle.

32

Винчестерский статут был принят в конце XIII в. при короле Эдуарде I; он гарантировал безопасность личности всем свободным людям, но не распространялся на крепостных. Таким образом, объективно будучи актом прогрессивным, этот статут как бы подчеркивал и ранее бесправное положение крепостных. — Прим. ред.

33

«Как только он упал, они сгрудились над ним, и соратники Тайлера не могли его видеть». — Froissart. Chronicles.

34

Froissart. Chronicles.

35

Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

36

По мнению Уолсингхэма, там собралось 40 тыс. человек — «…больше, чем когда-либо ранее». По-видимому, эта цифра преувеличена.

37

Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

38

Walsingham Thomas. Historia Anglicana.

39

Green J. R. Short History of the English People. London, 1983.

40

Пейн, Томас (1737–1809) — английский буржуазный просветитель. Участвовал в войне за независимость США и во Французской буржуазной революции конца XVIII в., внес значительный вклад в развитие буржуазной идеологии США, а также Англии и Франции. Далее в работе о нем будет рассказано подробнее.

41

Раннимид — долина к западу от Лондона, где английским королем Иоанном Безземельным 15 июня 1215 г. была подписана Великая хартия вольностей. Там и стоит памятник, о котором упоминается в тексте. Место для подписания хартии было выбрано потому, что близ Раннимида находится древний город Уиндзор со старинным дворцом — летней резиденцией английских королей. Дворец, существующий в Уиндзоре в настоящее время, был построен во второй половине XIV в., затем неоднократно перестраивался.

42

Ричард I, Львиное Сердце (1157–1199) — король Англии (с 1189 г.). Возвращаясь из Палестины после завершения Третьего крестового похода (1190–1192), он был взят в плен австрийским герцогом Леопольдом. Затем Леопольд передал Ричарда I германскому императору Генриху VI. Пробыв в плену в общей сложности два года, Ричард I был освобожден в 1194 г., когда из Англии Генриху VI прислали огромный выкуп. — Прим. ред.

43

Юстициарий — верховный судья и наместник королей нормандской династии. — Прим. перев.

44

Paris Matthew. Chronica Major.

45

Gray Thоmas. Elegy Written in a Country Churchyard.

46

Повторяя частую ошибку буржуазных обществоведов, автор полагает, что революционеры любых времен и народов (к Робину Гуду и его друзьям этот термин, кстати, неприменим) неизбежно должны быть аскетами, чуждыми веселью, юмору и задору. — Прим. ред.

47

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 414.

48

Титул главы некоторых колледжей в Оксфордском и Кембриджском университетах. — Прим. перев.

49

Следует еще раз напомнить, что в буржуазной историографии слова «коммунизм», «коммунистический» атрибутируются практически к любой теории и попытке воплощения ее на практике, если в основе ее лежит идея общности имуществ. В переводе с латинского языка слово «коммуна» (Communis) означает «общий», «всеобщий». — Прим. ред.

50

В древнеанглийском языке слово lollard означало «шептун», или «бормотун»; впоследствии им стали называть преследуемых, гонимых или репрессированных людей.

51

Дворцовый зал, где ранее проходили заседания парламента и различных судов; построен в 1097–1099 гг., перестроен в 1394–1399 гг. — Прим. перев.

52

Генрих V (1387–1422) — английский король (с 1413 г.). Продолжал активно преследовать лоллардов, как и его отец Генрих IV. Сразу же по восшествии на престол возобновил Столетнюю войну с Францией, нанеся ей ряд поражений, в результате чего в 1420 г. был подписан мир, по которому Франция признавала Генриха V своим регентом и наследником французской короны. Но спустя два года Генрих V умер, и вновь начавшаяся вскоре после его смерти война с Францией лишила Англию всех ее территориальных и династических завоеваний. — Прим. ред.

53

Ныне район Сохо. — Прим. перев.

54

Церковная Реформация началась в ряде европейских католических стран в первой половине XVI в., вскоре превратившись из чисто религиозного в общественно-политическое движение, направленное против католической церкви. В процессе Реформации в Европе возник ряд новых церквей, получивших общее название протестантских. В более широком смысле Реформация была не только борьбой за свободу вероисповедания, но и движением молодой буржуазии за расширение своих прав. В данном контексте, разумеется, нельзя говорить об «общенациональном движении за протестантскую Реформацию» хотя бы потому, что идеологически Англия в XVI в. не была и не могла быть единым организмом. Значительную силу по-прежнему представляли католики, разумеется, не переставшие быть частью английской нации. — Прим. ред.

55

Марка — в средневековой Англии имела хождение такая денежная единица, равная 13 шиллингам 4 пенсам. Ныне не существует. — Прим. перев.

56

Генрих VIII Тюдор — король Англии, правивший с 1509 по 1547 г. Его правление было отмечено дальнейшим усилением королевской власти и соответственно падением роли парламента. При Генрихе VIII и по его инициативе в стране была начата церковная Реформация, позволившая секуляризировать (т. е. обратить в пользу государства) огромные монастырские владения. — Прим. ред.

57

Автор явно преувеличивает благотворительную деятельность церкви, в данном случае — католической. Факты, о которых он пишет, имели место, но были связаны вовсе не с желанием духовенства помочь «обездоленным, увечным и беззащитным», а со стремлением создать о себе такую молву, которую автор работы преподносит как нечто само собой разумеющееся. Это, впрочем, не исключает искреннего стремления отдельных представителей духовенства действовать именно таким образом. — Прим. ред.

58

В действительности, речь может идти лишь о зачатках классовой войны, так как масштабы таких конфликтов, программа их участников «снизу» (в тех случаях, когда она была) и, как правило, непоследовательность в ходе восстания никак не могут поставить их в один ряд с подлинными классовыми войнами, каковой, в частности, стала Английская буржуазная революция XVII в. — Прим. ред.

59

Neville Alexander. Norfolk's Iwries. 1607.

60

Билль — в Англии и США вынесенный на обсуждение законодателей, но еще не утвержденный законопроект. Иногда билль еще в ходе обсуждения привлекает такое внимание и разноголосицу мнений, что он так и остается в истории страны биллем, даже если его принимают официальным путем. «Билль 29 требований и просьб», о котором идет речь, мог, по мнению Роберта Кета и его сторонников, стать законом, если бы его одобрили парламент и король. — Прим. ред.

61

Точное местоположение того, что тогда именовалось Дассиндейлом, осталось неизвестным. Полагают, что это была обширная низина приблизительно в миле к северо-востоку от Нориджа; в наши дни к ней ведет дорога Гилмэн-Роуд.

62

Как уже отмечалось выше, о коммунистическом сообществе в Англии середины XVI в. можно говорить только условно. — Прим. ред.

63

Свобода совести, однако, не распространялась на римских католиков, поскольку они представляли часть международной организации, ставившей перед собой цель восстановить старый порядок.

64

Милиция — в данном случае местное ополчение. — Прим. ред.

65

«Восточная ассоциация» возникла в начале гражданской войны, объединив фактически все территории и войска, поддерживавшие парламент. В нее вошло семь графств востока и центра Англии. — Прим. ред.

66

Пророчество здесь, разумеется, ни при чем. Несовместимость интересов различных социальных групп, сражавшихся на стороне парламента, и таившаяся в этом опасность раскола были очевидны не только лорду Эстли, но и ряду представителей лагеря парламента, в частности Кромвелю, который не раз об этом говорил. — Прим. ред.

67

Левеллеры — «уравнители», сторонники установления равенства всех людей, уничтожения социальных различий. — Прим. перев.

68

Возникшие в России после победы Февральской революции 1917 года Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (как и самостоятельные солдатские Советы), разумеется, не имели ничего общего с кромвелевской армией «новой модели», равно как и с ее выборными органами, отстаивавшими интересы буржуазии. — Прим. ред.

69

«Шелковые индепенденты» — наиболее состоятельная, одетая в бархат и шелка прослойка индепендентов. Соответственно они были и ядром консервативного крыла индепендентов. — Прим. ред.

70

Программа, полностью называвшаяся «Народное соглашение о прочном и немедленном мире на основе общего права», была разработана явно с участием левеллеров и во многом предвосхитила значительно более позднюю программу чартистов (XIX в.). — Прим. ред.

71

Диггеры — в буквальном переводе с англ. яз. «копатели»; называли себя также «истинными левеллерами». В качестве практического осуществления своей программы установления «всеобщего равенства» они истово вскапывали пустоши и невозделанные земли общин. Это нередко вызывало энергичный протест со стороны сельского населения, считавшего, что диггеры хотят захватить их земли. — Прим. перев.

72

Попытки практического осуществления идеи общности имуществ (условно их можно назвать раннекоммунистическими) делались в Европе и до Уинстэнли, в частности сектой беггардов во Фландрии в XIII в., сектой хилиастов во главе с Мартином Гуской (1419–1421 гг.) и его последователями, адамитами, в Чехии и т. д. — Прим. ред.

73

Ковенант — в переводе с англ. яз. «соглашение». Этот договор был заключен пресвитерианами Шотландии в 1638 г. с целью свергнуть правившего тогда Карла I и ввести в Англии пресвитерианство. В 1643 г. с ними объединились английские пресвитериане, контролировавшие в то время Долгий парламент. После реставрации Стюартов в 1660 г. Карл II разгромил ковенантеров в Англии и в Шотландии, так что вряд ли их остатки смогли бы чем-то помочь Монмауту. — Прим. ред.

74

Иез. 21: 26–27.

75

По другим данным, соотношение потерь сторон было иным: роялисты потеряли убитыми 300 человек, а повстанцы — около тысячи. — См., например: Английская буржуазная революция XVII века. Т. II, М., 1954, с. 149. — Прим. ред.

76

«Билль о правах» был принят в октябре 1689 г., спустя год после бескровной победы «Славной революции» и воцарения на английском престоле Вильгельма Оранского. Он разграничивал права короля и парламента, причем король лишался существенных привилегий: приостановки действия законов, сбора налогов, набора и содержания армии в мирное время и т. д. Все это король отныне мог делать только с согласия парламента. — Прим. ред.

77

Здесь непереводимая игра слов: по-английски слово «goose» одновременно означает и «гусь» и «дурак», «простофиля». — Прим. перев.

78

Например, стоимость работы ткача за выработку определенного количества однотипного материала упала с 39 шиллингов в 1795 г. до 5 шиллингов в 1830 г.

79

В буквальном переводе «Журнал для джентльменов». — Прим. перев.

80

Дизраэли, Бенджамин (1804–1881) — известный английский государственный деятель, литератор. Премьер-министр Англии в 1868 и 1874–1880 гг. Был одним из идеологов и практических творцов британского империализма. В 1876 г. после нескольких настояний королевы Виктории принял титул графа Биконсфильда. — Прим. ред.

81

Во Франции было несколько буржуазных революций — в 1789–1794, 1830 и 1848 гг. Франция — родина первой в мире пролетарской революции. Парижской коммуны 1871 г. В советской историографии принято уточнять, о какой именно революции идет речь. В работах зарубежных авторов термин «французская революция», как правило, означает Французскую буржуазную революцию (иначе — Великая французская революция) 1789–1794 гг. — Прим. ред.

82

В каждой из существовавших тогда 13 английских колоний в Северной Америке были свои довольно представительные ассамблеи. В британский парламент колонистам действительно доступа не было, и это являлось одной из основных причин конфликта этих колоний с метрополией. Колонисты даже выдвинули лозунг «Никакого налогообложения без представительства!» (т. е. без представительства в британском парламенте). — Прим. ред.

83

Бёрк, Эдмунд (1729–1797) — английский философ и политический деятель, принадлежал к партии вигов. Рассуждая в молодости о философских категориях прекрасного и возвышенного, Бёрк к концу жизни пришел к крайне реакционным взглядам. В упомянутом памфлете «Размышления о революции во Франции» (1790 г.) резко высказывался против Великой французской революции и ее вождей. — Прим. ред.

84

Годвин, Уильям (1756–1836) — английский утопист, философ, публицист и беллетрист. В молодости был священником, но под влиянием идей французских просветителей XVII в. сложил с себя духовный сан, чтобы посвятить жизнь философии и литературе. Его политическим идеалом, выраженным в трактате «О политической справедливости» (1793 г.), было свободное общество независимых тружеников, распределяющих продукты своего труда по потребностям каждого. В известной степени мелкобуржуазно-утопические идеи Годвина оказали влияние на представителей различных направлений анархизма и утопического социализма, в частности на Роберта Оуэна. — Прим. ред.

85

Питт, Уильям, Младший (1759–1806) — английский государственный деятель, ставший премьер-министром Англии в неполные 24 года (в 1783 г.) и остававшийся им 18 лет — крайне редкий случай для британской государственной практики! — а затем, после трехлетнего перерыва, еще два года. Был главным инициатором и организатором коалиций европейских держав против революционной, а затем наполеоновской Франции. Внутренняя политика Питта Младшего характеризовалась крайней реакционностью, при нем был принят ряд антинародных законов, жесточайшими методами подавлено восстание в Ирландии (1798 г.). — Прим. ред.

86

Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — выдающийся деятель Великой французской революции, лидер партии монтаньяров. В сложной внутриполитической борьбе вначале стал инициатором казни лидеров левых буржуазно-демократических группировок, а затем сам был свергнут во время контрреволюционного переворота 27 июля (9 термидора) 1794 г. и на следующий день гильотинирован. Робеспьер был автором знаменитой «Декларации прав человека и гражданина», ставшей вступлением к буржуазной конституции 1793 г. — Прим. ред.

87

Деизм — религиозно-философское учение, особенно распространенное в XVII–XVIII вв. Деизм признавал существование бога как первоосновы мироздания, но отрицал его как личность и возможность его вмешательства в развитие природы и общества. — Прим. ред.

88

Хабеас Корпус Акт — закон, принятый английским парламентом 27 мая 1679 г. Он вносил определенный порядок и элемент законности в процедуру ареста и содержания заключенных под стражей до суда. Но оговорки к закону делали его доступным только для состоятельных лиц, а также позволяли парламенту произвольно трактовать его применение и даже приостанавливать его действие. — Прим. ред.

89

Исторические параллели, как правило, неоправданны. В данном случае нельзя сравнивать движения левеллеров и борцов за парламентскую реформу в Англии хотя бы потому, что последние в отличие от левеллеров вовсе не предполагали общности имуществ и отмены частной собственности, тогда как в учении левеллеров это было главным. — Прим. ред.

90

Георг III (1738–1820) — английский король (с 1760 г.). Его 60-летнее правление совпало с крупными событиями в английской и всемирной истории: промышленный и аграрный переворот в Англии и других странах Европы, война за независимость США и отпадение от Англии североамериканских колоний. Великая французская революция, войны коалиций европейских держав (как правило, во главе с Англией) против революционной Франции, а затем империи Наполеона Бонапарта, начало национальных революций в Латинской Америке. Георг III был одним из немногих английских королей, которые после Английской буржуазной революции XVII в. пытались оспорить установившийся приоритет парламента, взять в свои руки руководство внешней и внутренней политикой.

91

Гэмпденские клубы были названы в честь одного из лидеров Долгого парламента в 1640 г. Джона Гэмпдена (1595–1643), прославившегося тем, что в 1627 г. он первым отказался уплатить принудительный заем, навязанный королем Карлом I, но не утвержденный палатой общин.

92

Понятие классов в буржуазной историографии, терминологией которой отчасти пользуется автор, весьма относительно. Не отрицая существования феодалов и крестьян, буржуазии и рабочих, буржуазные авторы пишут о некоем среднем классе, не имеющем конкретных границ. В него условно могут входить и разбогатевшие крестьяне, и разорившиеся феодалы, и учителя, и рабочие — словом, все слои населения, лежащие между «высшими» и «низшими» классами, т. е. между богатыми и знатными, с одной стороны, и бедными, бесправными (либо вовсе неимущими), с другой. — Прим. ред.

93

Речь идет о войне за независимость США 1775–1783 гг. Когда восставшие североамериканские колонисты заявили о создании ими самостоятельного государства (4 июля 1776 г.), в Англии нашлись люди (в том числе и отдельные представители имущих классов), поддержавшие борьбу американцев за свою свободу. — Прим. ред.

94

«Лондонское корреспондентское общество» образовалось в марте 1792 г. в таверне «Белл» (в буквальном переводе «колокол» — Прим. перев.) на встрече девяти человек, представлявших так называемые «промышленные классы»; его секретарем и казначеем был избран сапожник Томас Харди. Все его многочисленные члены — а число их доходило и до 10 тыс. — выплачивали еженедельный взнос («подписку») в размере одного пенса; друг к другу они обращались, подобно истинным якобинцам, словом «гражданин». — Прим. автора.

95

Миссис Харди умерла от преждевременных родов из-за шока, вызванного нападением банды погромщиков из союза «Церковь и король» на их дом.

96

Буржуазные революции крайне редко проходили бескровно. Характерно, однако, что кровь, проливаемую в ходе умеренных этапов революций, буржуазные авторы как бы не замечают. Если же «кровавая фаза» революции, как выражается автор, совпадает по времени с радикальными, буржуазно-демократическими преобразованиями, то на первый план зачастую выдвигаются не эти преобразования, а число жертв (даже если оно было относительно небольшим), всячески живописуются казни, аресты и т. д. Это часто превращается в самоцель и делается для того, чтобы связать само слово «революция» с террором, казнями и убийствами. К сожалению, в данном случае не избежал этой тенденции и автор работы. — Прим. ред.

97

Как только участники марша вышли из Манчестера, большой отряд солдат разогнал толпу провожающих, арестовав при этом многих известных сторонников движения.

98

Чартизм — массовое движение за осуществление требований, выдвинутых в опубликованной в 1848 г. «Народной хартии»; по-английски слово «хартия» (charter) произносится «чартер». Подробнее о «Народной хартии» рассказывается в главе XVIII.

99

Точная семантика термина «strike» (забастовка) неизвестна. Возможно, он является сокращенным заимствованием морского выражения ‘to strike sail', что означает «убрать паруса». В качестве гипотезы можно предположить, что именно тогда, в ходе волнений на королевском флоте в 1797 г., этот термин и начал приобретать свое современное значение. — Прим. перев.

100

По мнению адмиралтейства, такая политика удерживала многих матросов, все же надеявшихся получить заработанное, от дезертирства.

101

Нельсон, Горацио (1758–1805) — английский адмирал, участник более 100 морских сражений, в большинстве которых он одерживал победы. В своем последнем сражении 21 октября 1805 г. у Трафальгарского мыса (юго-западное побережье Испании) Нельсон разбил соединенные флотилии Франции и Испании, но сам был смертельно ранен. Тем не менее о его «гуманности» и «прогрессивности» по отношению к морякам можно говорить, лишь сравнивая его с реакционными адмиралами или генералами. Нельсон вряд ли видел в своих матросах и офицерах что-либо иное, нежели живой материал для достижения новых побед. — Прим. ред.

102

Делегатами, как правило, избирались наиболее грамотные, знающие и уважаемые члены экипажа, лучшие представители матросской среды, куда входили также унтер-офицеры, помощники комендоров и рулевых и даже гардемарины. Иными словами, это были лица, имевшие собственную точку зрения, и их вряд ли можно было считать жертвами или сообщниками якобинцев-агитаторов.

103

Тринити-Хаус — правление маячно-лоцманской корпорации. — Прим. перев.

104

Марриет, Фредерик (1792–1848) — английский писатель, прослуживший в военно-морском флоте четверть века (с 1806 по 1830 г.). В своих произведениях, подписанных «Капитан Марриет», он рассказывал о морских сражениях (в основном времен наполеоновских войн), корабельном быте, умеренно критиковал тяжелое положение матросов, в частности осуждал насильственные методы вербовки в британский флот. Побывав в 1837–1839 гг. в США, Марриет опубликовал «Американский дневник», в котором осуждал негритянское рабство и критиковал политический строй США. — Прим. ред.

105

В сражении при Ватерлоо (18 июня 1815 г.), в 18 км к югу от Брюсселя, французская армия Наполеона Бонапарта в упорнейшем бою была разбита английской армией герцога Веллингтона и прусской армией фельдмаршала Блюхера. Спустя четыре дня Наполеон отрекся от императорской короны, и его империя перестала существовать. — Прим. ред.

106

Для буржуазного обществоведения характерно пренебрежение делением общества на классы и социальные группы. Взамен этого предлагаются некие условные образования, в частности «толпа», под которой понимается неорганизованная и якобы неуправляемая масса народа, подверженная быстро вспыхивающим инстинктам. Часто утверждается, что в периоды социальных потрясений эта «толпа» становится неуправляемой и сметает все на своем пути, чем якобы ловко пользуются радикальные группировки, направляющие инстинкты «толпы» в нужное им русло. — Прим. ред.

107

Джеффрис, Джордж (1648–1689) — английский политический деятель, печально «прославившийся» вынесением жесточайших приговоров участникам восстания Монмаута (см. об этом на с. 155 данной работы). После «Славной революции» 1688 г. пытался бежать из страны, но был задержан и заключен в Тауэр, где спустя несколько месяцев умер (по другим данным, был убит по приказу властей).

108

Свинг (swing) — в переводе с английского языка это слово означает «качели», а в разговорной речи так называют и виселицу. Есть еще одно значение этого слова — «свобода» (не гипотетическая, а реальная, свобода действий). Это имя-символ, придуманное восставшими, как бы говорило богатым землевладельцам: «Вы надеетесь, что мы будем раскачиваться на виселице? Нет! Мы свободны, мы завоюем себе свободу сами, мы сделаем так, как считаем нужным!» Существует и версия, согласно которой повстанцы, взяв себе имя «Свинг», имели в виду взмах цепом при молотьбе. — См.: Рюде Дж. Народные низы в истории. 1730–1848. М., 1984, с. 162. — Прим. ред.

109

В буржуазной историографии нередко в период Великой французской революции совершенно безосновательно включается и время до установления в стране империи Наполеона I (т. е. до 18 мая 1804 г.). В действительности концом Великой французской революции следует считать 27 июля (9 термидора) 1794 г., когда был совершен контрреволюционный переворот. Отсюда ясно, что автор не прав, утверждая, будто бы в 1799 и 1800 гг. во Франции еще шла революция. — Прим. ред.

110

Платан этот, названный «деревом мучеников», существует и в настоящее время, хотя держится на подпорках.

111

ООТ — первая, хотя и недолговечная, общенациональная организация, охватывавшая как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих. Считается интеллектуальным детищем утописта и гуманиста Роберта Оуэна. Как наследие не так давно минувших лет подпольного существования в ней сохранялось в те годы немало элементов специальной обрядности и таинственности, включая устрашающие церемониалы и клятвенные посвящения новых членов.

112

«Черной страной» в начале XIX в. в Англии стали называть те районы, которые стремительно покрывались заводами и фабриками; копоть от дыма их труб действительно покрывала деревья, землю, крыши домов.

113

Здесь речь идет о войне за независимость США 1775–1783 гг. (ее также называют Американской буржуазной революцией XVIII в.) и о Французской буржуазной революции 1789–1794 гг. Что касается утверждения автора о том, что в результате этих двух революций «были установлены демократические республики с всеобщим избирательным правом для мужского населения», то следует иметь в виду значительную ограниченность этого «всеобщего» права. В частности, в США выборы были и остаются непрямыми, в них предусмотрены два этапа, на втором из которых волеизъявление народа отчасти становится условным. Еще важнее то, что в течение почти 100 лет после провозглашения США негритянское меньшинство было лишено права голоса вообще.

114

Peterloo Massacre — название дано по аналогии с Waterloo, поскольку войска, сражавшиеся в битве при Ватерлоо, также участвовали в этой расправе; первая часть — «Реter» — по названию места проведения митинга в Сент-Питерз-Филдз (г. Манчестер). — Прим. перев.

115

Мистер Скрудж — герой рассказа-притчи Чарлза Диккенса «Рождественская песнь в прозе» (1843), входящего в цикл «Рождественских рассказов» писателя. Основной смысл этих повестей, правдиво живописующих тяжелое положение английских трудящихся, вопиющее социальное неравенство, заключался в показе читателям возможности ликвидации такого положения путем воздействия высоконравственного примера и соответственно исправления «дурных» характеров, а также с помощью вмешательства мистических сил. Так и алчный капиталист Скрудж, циничные слова которого цитирует Ч. Поулсен, неожиданно превращается на старости лет в добродушного филантропа, готового во всем помочь беднякам. Увы! — наивные надежды великого английского писателя не сбылись на его родине даже сейчас, полтора столетия спустя. — Прим. ред.

116

Оуэн, Роберт (1771–1858) — великий английский социалист-утопист. В стремлении найти наилучшие пути осуществления идей утопического социализма на практике Оуэн пытался связать свое учение с рабочим движением, способствовал просвещению рабочих. Как указывал В. И. Ленин, ошибочность и «фантастичность» планов Оуэна и его последователей состояла «в том, что они мечтали о мирном преобразовании социализмом современного общества без учета такого основного вопроса, как вопрос о классовой борьбе, о завоевании политической власти рабочим классом, о свержении господства класса эксплуататоров». — Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 375. — Прим. ред.

117

«Northern Star» — букв. перевод с англ. означает «Северная звезда». — Прим. перев.

118

Один английский центнер равен 50,8 кг. — Прим. перев.

119

Веллингтон, Артур (1769–1852) — английский государственный деятель и полководец. Не раз возглавлял британские войска в колониальных и иных разбойничьих акциях: в частности, в 1796–1804 гг. подавлял сопротивление индийского народа, в 1807 г вероломно, без объявления войны напал на датский флот в Копенгагене и уничтожил его. В знаменитом сражении при Ватерлоо Веллингтон командовал английской армией и одержал победу над войсками Наполеона, за что получил титул герцога (1815 г.). С 1818 г. входит (с перерывами) в правящий кабинет консерваторов и становится лидером правого крыла этой партии; активно выступает против парламентской реформы, что в итоге делает его главным объектом нападок ее сторонников. События 10 апреля 1848 г. лишили Веллингтона ореола «победителя Наполеона» в глазах большинства английских трудящихся. — Прим. ред.

120

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с 255.

121

Крымская война — началась осенью 1853 г. между Россией и Турцией. С апреля 1854 г. к Турции присоединились Англия и Франция. В сентябре 1854 г. близ Евпатории был высажен англо-французский десант (его численность уже в первые дни превысила 60 тыс. человек, а в дальнейшем возросла до 180 тыс.), вскоре осадивший Севастополь — главную военно-морскую базу России на Черном море. После тяжелейших кровопролитных боев русские войска в начале сентября 1855 г. оставили Севастополь. Окончанием Крымской войны считается подписанный в Париже мирный договор (18 марта 1856 г.), хотя фактически военные действия завершились вскоре после сдачи Севастополя, в боях за который английская армия потеряла более 20 тыс. человек, французская — около 100 тыс. В ходе войны Флоренс Найтингейл, а затем и другие английские женщины по собственной инициативе выехали в район Севастополя для оказания помощи раненым солдатам и офицерам английской и французской армий. В результате этого была пересмотрена прежняя система военно-санитарной службы в армиях, и в 1864 г. в Женеве была подписана Международная конвенция, оформившая создание организации Красного Креста с правом военной неприкосновенности. Совпадение наименования и эмблемы Красного Креста с религиозной символикой христианской церкви побудило мусульманские страны по инициативе Турции и Персии (Ирана) назвать свои аналогичные организации Красным Полумесяцем и ввести соответствующую эмблему. — Прим. ред.

122

Байрон Д. Дон Жуан. М., 1947. С. 14.

123

Система слушания и утверждения биллей в английском парламенте включает немало казуистических правил, позволяющих «похоронить» неугодный билль, даже не критикуя его по существу. В частности, сославшись на какую-то неясность, неточность и пр., можно добиться второго и даже третьего чтения (т. е. слушания) билля.

124

Милль, Джон Стюарт (1806–1873) — английский философ-позитивист. В его учении важное место занимала логика. В сочинении «Система логики» (1843) Милль утверждал, что логика должна стать общей методологией наук. Ряд работ Милля был посвящен политической экономии.

125

Суфражистки — буржуазное женское движение (его поддерживала и часть мужчин — суфражистов) за предоставление женщинам абсолютно равных с мужчинами избирательных прав («sufrage» на английском языке означает «право голоса»). Суфражизм возник в Англии в 1860-е годы и вскоре получил распространение в США, Германии и некоторых других капиталистических государствах. Суфражизм иногда неверно идентифицируют с феминизмом — более широким буржуазным движением за уравнение женских прав с мужскими во всем, а не только в избирательной процедуре.

126

К сожалению, автор ошибся в датировке лозунга: он возник в начале 1760-х годов, а в 1776 г. уже была провозглашена независимость США и ни о каких налогах со стороны бывшей метрополии (т. е. Англии) не могло быть и речи. — Прим. ред.

127

По оценке газеты «Таймс», в митинге приняли участие более полумиллиона человек.

128

Боадицея — героиня кельтского эпоса, своего рода амазонка, пытавшаяся эксцентрическими поступками доказать равенство женщин с мужчинами. В частности, однажды она, по преданию, обнаженной проехала верхом перед толпой изумленных мужчин. Суфражистки, основываясь на «биографии», возможно, не существовавшей в действительности Боадицеи, стремились доказать, что их борьба за равенство не какая-то прихоть, а вполне естественное явление, существовавшее еще в древней Британии около двух тысячелетий назад. Из некоторых источников римских времен следует, что в 61 г. н. э. Боадицея возглавляла войско бриттов, разрушивших и разграбивших древний Лондон. — Прим. ред.

В известных произведениях кельтского эпоса Боадицея (Боудикка) не фигурирует. Сведения о ней и ее восстании против Рима изложены в «Анналах» Тацита и «Римской истории» Диона Кассия. Поездка верхом обнаженной королевы — сюжет средневекового предания о леди Годиве (X в.), с Боадицеей не связывается. — Прим. книгодела.

129

В состав Комитета примирения входили депутаты от всех представленных в парламенте партий.

130

Ройял-Алберт-Холл — большой концертный зал а Лондоне на восемь тысяч мест, в котором также проводятся спортивные мероприятия, митинги и собрания. Построен в 1867–1871 гг. Назван в память принца Альберта (1819–1861), супруга королевы Виктории. — Прим. перев.

131

«Риформ» — лондонский клуб, членами которого являются высшие государственные чиновники, политические деятели, видные журналисты. Основан в 1832 г. как клуб вигов; в год основания клуба был принят закон о реформе парламентского представительства. — Прим. перев.

132

«Дерби» — ежегодные скачки лошадей-трехлеток на ипподроме «Эпсон-Дауне» близ Лондона на дистанцию 2400 м; названы по имени графа Дерби, впервые организовавшего такие скачки в 1780 г. — Прим. перев.

133

Таттенемский поворот — последний поворот перед финишной прямой на ипподроме «Эпсон-Дауне». — Прим. перев.

134

Данные о потерях сторон в ходе первой мировой войны довольно противоречивы, на этот счет имеются разные точки зрения. В советской историографии принято считать, что в первой мировой войне погибло в общей сложности не менее 10 млн человек. — Прим. ред.

135

Шинфейн — на гэльском (древнеирландском) наречии означает «мы сами». Эта партия возникла в начале XX в. в Ирландии и организационно оформилась в 1906 г. До 1916 г. партия была сугубо мелкобуржуазной, националистической организацией, выступала за ликвидацию английского засилья в промышленности, торговле, вплоть до бойкота британских товаров; шинфейнеры выступали также за создание сети сугубо ирландских школ взамен существовавших английских. На этом этапе Шинфейн действовал в рамках политических и литературных дискуссий, а на выборах в парламент он систематически терпел поражения. Но после Дублинского восстания (апрель 1916 г.), жестоко подавленного британскими властями, в партию влились свежие силы, в том числе и представители бедноты. Шинфейн стал массовым народным движением, он перешел к активным методам борьбы, включавшим и вооруженное сопротивление вплоть до создания партизанских отрядов. Английское правительство было вынуждено пойти на ограниченные уступки, предоставив Ирландии (без Ольстера) в декабре 1921 г. права доминиона. На этом этапе ирландская буржуазия, удовлетворенная достигнутым, откололась от движения, а вскоре и руководители его левого крыла заявили об отказе от вооруженных методов борьбы (1923 г.), вернувшись к прежним, пассивно-пропагандистским методам. Но широкие слои ирландского населения продолжали бороться за достижение полной независимости, и 18 апреля 1949 г. Ирландия (по-прежнему без Ольстера) стала независимой республикой. — Прим. ред.

Content

Чарлз Поулсен
АНГЛИЙСКИЕ БУНТАРИ

С. Н. Бурин ПРЕДИСЛОВИЕ

Введение

Глава I КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ 1381 г.

1. Наследие средневековья

2. Черная смерть и ее последствия

3. Восстание

4. Джон Болл и встреча в Блэкхите

5. Повстанцы в Лондоне

6. Король дарует свободу

7. Восстания в провинциях

8. Смитфилд: предательство и убийство

9. Разгром и репрессии

10. Размышления о восстании

Глава II УИКЛИФ, ЛОЛЛАРДЫ И ДРУГИЕ

Глава III ДЖЕК КЭД И КЕНТСКОЕ ВОССТАНИЕ

Глава IV БЛАГОДАТНОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО, ВОССТАНИЕ КЕТА И МАУСХОЛДСКОЕ СООБЩЕСТВО

Глава V ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Глава VI АРМИЯ «НОВОЙ МОДЕЛИ» И ЛЕВЕЛЛЕРЫ

Глава VII ДЖЕРАРД УИНСТЭНЛИ И ДИГГЕРЫ

Глава VIII ВОССТАНИЕ МОНМАУТА

Глава IX ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Глава IX ТОМАС ПЕЙН — БОРЕЦ ЗА НАРОДНОЕ ДЕЛО

Глава XI АНГЛИЙСКИЕ ЯКОБИНЦЫ: ГЭМПДЕНСКИЕ КЛУБЫ

Глава XII ВОЛНЕНИЯ НА КОРОЛЕВСКОМ ФЛОТЕ

Глава XIII ПРАВЛЕНИЕ КОРОЛЯ ЛУДДА

Глава XIV КАПИТАН СВИНГ: ВОЛНЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ

Глава XV РОСТ ПРОФСОЮЗНОГО ДВИЖЕНИЯ

Глава XVI ТОЛПАДДЛСКИЕ МУЧЕНИКИ

Глава XVII БИЛЛЬ О РЕФОРМЕ

Глава XVIII ЧАРТИЗМ

Глава XIX ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО ДЛЯ ЖЕНЩИН

Эпилог

Примечания