Евгений Редин

Сказка о гусляре

Юные читатели знают Евгения Ивановича Редина как автора стихотворного переложения русской народной сказки «Царевна-лягушка».

С ранних лет он полюбил русские народные сказки, их героев и простой образный народный язык. Он и сам сочинял сказки. Последние годы жизни Е. И. Редин посвятил стихотворной обработке русских народных сказок. Юным читателям предлагается стихотворное переложение «Сказки о гусляре».

В стародавней старине,

В недалёкой стороне,

Коли сказка не обман,

Правил царством царь Иван.

Проходили дни за днями,

Годы плыли за годами, —

Вдруг беда! Чужой гонец

Прибыл  в царский во дворец

От заморского султана

С грамотою для Ивана.

Пишет в ней султан Махмет:

«Вот скоро сорок лет,

Как в моё ль султанство славно

Шлют мне подати исправно

И цари и короли

Ото всех краёв земли —

Хлеб и злато, мех и ткани.

Ты один не вносишь дани.

Не расплатишься со мной,

На тебя пойду войной.

Разорю твою столицу,

А тебя, царь, и царицу

Заберу себе в полон

До скончания времён».

Царь с царицей Анастасьей

Порешили в одночасье

Дань Махмету не давать,

А с гонцом ему послать

Из болота лягушонка,

Из Дунай-реки щурёнка,

Из норы степной сурка,

Да перо от ястребка,

Да десяток стрел точёных,

В царской кузне закалённых.

Дескать, если ваша рать

Будет прыгать и скакать

По болотам, как лягушки,

Лазать в норы, как зверушки,

Птицей по небу летать,

Щукой реки проплывать,

То тогда с тобой, злодеем,

Мы расправиться сумеем —

Ни один отсюда цел

Не уйдёт от наших стрел.

В государстве басурманском

Во дворце своём султанском

Взъерепенился Махмет,

Получив такой ответ.

Он на всех ногами топал,

А гонца в тюрьму ухлопал,

Стол хрустальный расколол,

Янычар перепорол,

Пять министров в три минуты

Присудил он к смерти лютой

И у визиря едва

Уцелела голова.

Десять дней Махмет ярился,

А когда остепенился,

На суда велел сажать

Многотысячную рать

И за морем-океаном

Воевать с царём Иваном.

Царь тем часом не дремал,

Войско крепкое собрал

И, предвидя злую сечу,

Сам пошёл орде навстречу…

А царица, с ним прощаясь,

Перед боем расставаясь,

Гордость женскую блюла —

Слёз горячих не лила.

Обняла царя разочек:

«Не печалься, мой дружочек!

Не сойтись горе с горой,

Мы же свидимся с тобой!»

И видала лишь светлица,

Сколько плакала царица.

Вот неделя отошла,

Вслед вторая протекла,

Вот уж месяц на исходе, —

Даже слухов нет в народе,

Где, когда и был ли бой.

А на день сороковой

Видит поутру царица —

По-над степью мгла клубится.

То ль горит в степи ковыль,

То ль табун вздымает пыль,

То ли ветер там гуляет…

И царица посылает

Красну девку на чердак

Да наказывает так:

«У тебя соколье око —

Глянь-ка сверху в степь далёко,

Дым там виден или пыль?

Не горит ли то ковыль,

Иль табун по степи бродит,

Или ветер колобродит?

Да вернись немедля вспять

Мне об этом рассказать».

Красна девка побежала

И, не мешкая нимало,

Через самый краткий срок

Воротилась на порог:

«Государыня царица,

Не от ветра пыль клубится,

Не горит ковыль сухой,

Не летит табун лихой.

Там в степи хоругви плещут,

Там сквозь пыль доспехи блещут —

Войско царское идёт

Пыль дорожную метёт».

Полететь бы лёгкой птицей

К войску царскому царице,

Мужа милого обнять

Да без счёта целовать.

Но суров обычай строгий,

И царица ждёт в тревоге

На переднем на крыльце, —

Ни кровиночки в лице.

Вот всё ближе рать подходит.

Глаз царица не отводит.

Впереди всех виден ей

Воевода Елисей.

Борода его седая

Вьётся, по ветру летая,

Щит блестит, огнём горя,

Но с ним рядом нет царя…

Стонет сердце у царицы…

Ей с крыльца бы вниз спуститься

Да бежать скорей бегом

Расспросить бы, что с царём.

Но суров обычай строгий,

И по-прежнему в тревоге

Ждёт царица на крыльце, —

Ни кровиночки в лице.

Воевода подъезжает,

Не спеша с коня слезает,

На крылечко всходит он

И царице бьёт поклон.

А она, дохнуть не смея,

Узнаёт на Елисее

Царский панцирь, меч и щит

И едва жива сидит.

Еле-еле с места встала,

Воеводу обнимала,

Принимала щит и меч

И вела такую речь:

«Отдохни, наш воевода,

Верно, ты устал с похода».

Воевода ей в ответ:

«Государыня мой свет!

Отдохнуть ещё успею,

А по чести разумею,

Что не след тебя томить —

Нужно сразу говорить.

Как ушли мы из столицы,

Царь довёл нас до границы;

На границе за рекой

Стан раскинул боевой;

В чужедальние просторы

Выслал конные дозоры,

А меня по вечеру

К своему призвал шатру

Да велел полки расставить

И на поле боем править.

«Ты всех боле, — молвил он, —

В ратном деле искушён,

Так тебе и править нами».

Сам же он решил с врагами

Биться ратником простым —

В честь себе, в пример другим.

Тщетны были увещанья —

Царь грозил за ослушанье

Мне опалой. Да велел,

Чтоб я тотчас же надел

Все его доспехи ратны;

Так, мол, будет всем понятно,

Что даётся мне царём

Власть на поле боевом.

Я не смел перечить боле,

Покорился царской воле,

Принял панцирь с царских плеч,

Взял и шлем, и щит, и меч.

Смертным боем три недели

Бились мы и одолели

Ненавистных басурман.

Видел я, как царь Иван

В битву ринулся без страха,

Как разил врага с размаха,

И как враг бежал пред ним,

Словно бурею гоним.

Басурман легло без счёту.

Мы отбили им охоту

Нашу землю воевать —

Впредь не сунутся опять!

А домой сбираться стали,

Мы семь дней царя искали.

Ни в живых, ни в мёртвых он

Не был нами обретён.

Видно, в плен попал к поганым

Окаянным басурманам,

Увели царя они.

Нас ты в этом не вини!..»

Наземь бедная царица

Бездыханная валится,

А как в чувство привели,

Поднялась она с земли

Да сказала воеводе:

«За труды твои в походе

Царь тебя вознаградит.

Жив он — сердце мне твердит.

А войскам за подвиг бранный

Серебром воздай чеканным

Да из царских погребов

Выдай сорок сороков

Самолучших мерных бочек, —

Пусть пируют дни и ночи.

А теперь, прости, пойду

Бедовать свою беду».

Воеводе поклонилась

И в светлицу удалилась

Одинёшенька одна

Государева жена.

В государстве басурманском

Во дворце своём султанском

Заскучал султан Махмет —

Опостылел белый свет.

Басурманских войск остатки

Воротились в беспорядке.

Да из тех, кто уцелел,

Мало кто остался цел —

Не убит, так покалечен.

Похвалиться вовсе нечем,

Нет поживы никакой, —

В плен лишь ратник взят простой.

Он в одежде был неважной,

Домотканой да сермяжной,

И не знал Махмет-султан,

Что в плену — сам царь Иван.

Царь с врагом геройски бился,

Но от войска отдалился,

Был погоней увлечён,

И попал в засаду он.

Сила ломит и солому!

Может, вышло б по-иному,

Да одним из басурман

Ловко брошен был аркан,

И ремень в разгаре сечи

Охватил царёвы плечи.

Так толпою басурман

Полонён был царь Иван.

Он, понятно, опасался,

Ни пред кем не открывался,

Чтоб негаданно ему

Не попасть навек в тюрьму

Да не сгнить в темнице душной.

Царь работать на конюшне

Послан был и стал рабом.

Вот и всё пока о нём.

Над столицей басурманской

Расписной дворец султанский

Возвышался до небес.

Много было в нём чудес,

Всяких выдумок затейных…

…но, с тех пор как рать султана

Из-за моря океана

Еле ноги унесла,

Он забросил все дела,

Позабыл про развлеченья,

Заболел от огорченья,

Потерял покой и сон…

…Сто раз солнце закатилось,

Три луны переменилось,

А султан лежал один

Да глядел на балдахин,

И не мылся и не брился.

Наконец, визирь решился —

В почивальню он вошёл

И такую речь повёл:

«Повелитель правоверных,

Властелин земель безмерных,

О пресветлый падишах!

Да хранит тебя аллах!

Повели тебе о чуде

Рассказать. О чуде люди

Говорят по всей стране.

Преклони свой слух ко мне!»…

Визирь рассказывает о старом гусляре, который каждое утро приходит на базар, садится под чинарой и играет на гуслях. И «ничего на целом свете той игры прекрасней нет!»

…Смолк визирь. Султан угрюмо

Проворчал: «Не много ль шума

Из-за чуда твоего?

Приведи ко мне его,

Буду ждать тебя в беседке.

Чудеса-то стали редки!»…

…Вот и сад. Гусляр дивится:

Явь ли это или снится?!.

Чудесами полон сад.

Колокольцы в нём звенят,

Распевают птицы песни,

Бьют фонтаны в поднебесье,

Бродят в замках слюдяных

Стайки рыбок золотых,

Под скалою, как в берлоге,

Ворошатся осьминоги,

Пастью щёлкнул крокодил.

И старик гусляр спросил,

Увидавши крокодила:

«Это что за щучье рыло?»

Но визирь ему в ответ

Прошептал: «Султан Махмет!»

И в беседке у фонтана

Увидал гусляр султана.

На визиря он глядит,

На визиря он рычит:

«Нечестивец шелудивый,

Пёс дрянной, ишак паршивый!

Больше часа здесь в саду

Я тебя, собака, жду!

Чай, не за версту базар.

Прочь, поди!.. Играй, гусляр!»

Старый, дряхлый, бородатый,

В шапке рваной и лохматой,

В пестрядиновых штанах,

В сбитых липовых лаптях,

В зипунишке захудалом,

В армячишке обветшалом

С удивленьем старый дед

Слушал, как рычал Махмет.

Он султану поклонился,

На ступеньку опустился,

Тихо струны перебрал,

Подождал и заиграл.

Струны пели, рокотали,

То звенели, то вздыхали,

Рассыпались серебром,

Затихали, а потом

Вновь росли и крепли звуки,

Словно старческие руки

Силу дивную таят,

И умолк султанский сад —

Гуслям всё вокруг внимало.

Ветерка как не бывало,

Колокольцы не звенят,

Птицы слушают, молчат,

Не резвятся обезьяны,

Перестали бить фонтаны,

А недвижный крокодил

Крокодильи слёзы лил.

Даже рыбки золотые

Стали, словно неживые.

Замер, слушая, султан.

Дивных звуков океан

Лился, сердце облегчая.

Отошла тоска глухая,

Просветлел суровый лик.

Три часа играл старик,

А как только он умолкнул,

Соловей тихонько щёлкнул,

Начиная песнь свою;

Отвечая соловью,

Петь другие птицы стали,

Затрещали, засвистали, —

Шумом, гамом полон сад;

Колокольцы вновь звенят,

Разорались обезьяны,

К небесам взвились фонтаны,

Стайки рыбок — кто куда…

И султан сказал тогда:

«Вижу, гусли — не забава,

Честь тебе, гусляр, и слава!

Ты скажи мне, где живёшь

Да какую жизнь ведёшь?»

Отвечал старик Махмету:

«Я, султан, брожу по свету.

Где народ — туда и я,

Кормят гусельки меня.

Людям радость доставляю

И живу — забот не знаю.

Да подолгу не сижу —

Погощу и ухожу».

А султан ему: «Ну что же,

У меня будь гостем тоже.

Во дворце ты будешь жить,

В платье шёлковом ходить

С оторочкою парчовой,

На перине спать пуховой,

Есть и пить на серебре

И считаться при дворе

Наравне с самим визирем.

Будешь в холе жить и в мире

И за то меня порой

Ублажать своей игрой».

Дед ответил осторожно:

«Погостить, конечно, можно,

А насчёт посул твоих —

Обойдусь, султан, без них.

Мне перина непривычна —

Я на лавке сплю отлично;

И о сладком не пекусь —

Был бы квас да хлеба кус;

И шелка мне не по летам…

Беспокоюсь не об этом,

А с визирем наравне

Не пришлось бы слушать мне,

Как бранишься ты неладно, —

Очень будет мне досадно», —

«Можешь быть спокоен, дед, —

Говорит ему Махмет. —

Уж доверься ты султану —

Обижать тебя не стану;

Месяц, год ли протечёт,

Будешь знать один почёт.

От меня не жди худого.

А бродить захочешь снова,

Слова против не скажу,

Отпущу и награжу».

Дед в раздумье почесался,

Повздыхал, да и остался…

…Ласточками дни летели…

Пролетели три недели,

И бродяге-гусляру

Стал дворец не по нутру…

Султан согласился его отпустить и даже предложил награду.

…А старик ему в ответ:

«Для меня нужды в том нет.

Если ж хочешь сделать милость,

Мне б другое пригодилось:

Стар я, немощен и слаб, —

Нужен мне в дорогу раб,

Чтобы нёс он за спиною

Гусли звончаты за мною

И ещё в пути моём

Пособил бы кое в чём.

Да со спутником в дороге

Веселей идут и ноги».

…Гусляра в дорогу сборы

Незатейливы и скоры:

Гусли с сумкой — весь удел.

А раба он приглядел

На конюшне у султана.

Собрались и утром рано

В путь отправились вдвоём

Дед с подаренным рабом.

Впереди старик шагает,

Что-то под нос напевает,

А за дедом раб идёт,

Гусли звончаты несёт.

Говорится сказка скоро,

А идти не больно споро…

Долго ль шли они, о том,

Коль не знаем, добрым людям

Мы, конечно, врать не будем…

Как-то раз погожим днём

Вышел дед с своим рабом

На простор реки широкой,

Полноводной и глубокой…

На раба старик косится —

У раба слеза катится…

«Что с тобою? — дед спросил. —

Иль по дому загрустил?»

Тихо раб ему ответил:

«Мне места знакомы эти.

За рекой страну мою

Я отсюда узнаю.

Тайну я тебе открою:

Здесь не раб перед тобою,

А земель заречных царь,

Православный государь.

Видишь ты царя Ивана!

Я в плену был у султана.

Больно зол Махмет на нас!

Ты царя от смерти спас.

Велика твоя услуга, —

Будь же мне заместо друга!»

Усмехнулся тут старик:

«Я к царям-то не привык.

Ну, да это всё едино —

Был султан мне господином,

Так царю не грех служить…

Мне, что ль, гусли-то тащить?..»

«Нет, за гусли я в ответе, —

Царь Иван ему ответил. —

Утруждать тебя не гоже —

Я сильней и помоложе,

Пусть уж буду до двора

Я рабом у гусляра».

…А уж весть летит вперёд,

Что из плена царь идёт.

Взволновалась вся столица…

У ворот народ толпится —

И бояре, и дьяки,

И простые мужики.

Всем царя увидеть надо,

Все царю Ивану рады,

И спешит вперёд скорей

Воевода Елисей.

Воевода рассказал царю, что он правил в его отсутствие царством, а царица пропала неизвестно куда.

Царь ужасно осерчал,

Осерчал и закричал:

«Пусть ярыжки всюду рыщут

Да царицу мне разыщут!

Не иголочка ж она —

Государева жена!

Коль повинна предо мной,

В монастырь сошлю глухой,

Чтобы вольничать не смела.

А покуда суть да дело,

На почётном на пиру

Честь окажем гусляру…»

Смотрит — где же старый дед?

А его простыл и след.

Царь кругом повсюду глянул,

Но гусляр как в воду канул.

Видно, правда, что старик

К царской жизни не привык.

Без него пошли в палаты,

А в палатах пир богатый

Государя ожидал.

Вот и входят в тронный зал.

Глядь — и ахнули все вместе:

На царицыном-то месте,

В кресле чиста серебра,

Видят деда-гусляра…

Царь удивился, бояре зароптали…

Дед в ответ: «Коль молвить здраво,

Я на трон имею право:

Где царица, там гусляр,

А старик совсем не стар».

Царь нахмурился немного

И промолвил, но не строго:

«Вздор ты, дедушка, несёшь!

Иль загадки задаёшь?

Притчей нас потешить хочешь

Иль пустое что бормочешь?..»

С трона тут гусляр поднялся

Да тихонько рассмеялся

И сказал: «О, государь!

Привечал меня ты встарь.

Что ж теперь не приголубишь?

Или больше уж не любишь?

Или верная жена

Стала мужу не нужна?

Как же, друг мой, в одночасье

Не узнал ты Анастасьи?

Это ж я!»

И в тот же миг

Бородёнку снял старик,

Сбросил ветхий армячишко,

Шапку, лапти, зипунишко, —

И царица пред царём

Стала в образе своём.

Знать, домой зайти успела,

Платье царское надела,

А поверх опять потом

Нарядилась гусляром,

Чтоб царя тем позабавить

Да боярам спеси сбавить.

Что тут было — не сказать,

Ни пером не описать!

Пировали, веселились,

Женской доблести дивились,

И до самого утра

В честь царицы-гусляра

Да во славу нашей сказки,

Не от таски, а от пляски,

Коромыслом дым стоял.

А на пир я опоздал —

Даже браги не досталось!..

Похлебал я квасу малость

Да улёгся спать. Во сне

И приснилась сказка мне.

Content

Евгений Редин
Сказка о гусляре