Бертран Рассел

Завоевание счастья

Серия «Философия – Neoclassic»

Bertrand Russell

THE CONQUEST OF HAPPINESS

Перевод с английского В. Желнинова

Печатается с разрешения издательства Routledge, a member of the Taylor & Francis Group, copyright of The Bertrand Russell Peace Foundation.

© The Bertrand Russell Peace Foundation, 1996

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Предисловие

Мой труд вряд ли пригодится тем, кто смотрит на практические задачи просто как на предмет для беседы. Для понимания идей, изложенных в этой книге, вам не потребуется специальных знаний и широкой эрудиции, и вы не найдете в ней глубоких философских прозрений. Я всего лишь стремился свести воедино некоторые соображения, диктуемые, как мне хочется верить, простым здравым смыслом. Все, на что я претендую в отношении советов, предлагаемых читателю, подтверждается моим собственным опытом и моими собственными наблюдениями, которые способствуют моему счастью, когда я живу, опираясь на них. На этом основании я смею надеяться, что среди великого множества мужчин и женщин, страдающих от отсутствия счастья, в то время, как им хотелось бы им наслаждаться, некоторые читатели обнаружат в этой книге диагноз своей болезни и выберут из перечисленных мною способов излечения свой. Я писал эту книгу в убеждении, что многие несчастливые люди смогут в конце концов обрести свое счастье, если приложат к тому осознанные усилия.

Часть I

Причины несчастья

Глава 1

Что делает людей несчастными?

Животные счастливы, когда чувствуют себя здоровыми и когда у них достаточно пищи. Человеческие же существа, как мне кажется, тоже должны довольствоваться той же малостью, однако в современном мире это не так – по крайней мере, в большинстве случаев. Если человек несчастлив, он, скорее всего, будет готов признать, что не одинок в своем несчастье. А вот если он счастлив, то пусть спросит себя, много ли счастливчиков среди его друзей. Если вы решитесь задать этот вопрос друзьям, вам следует освоить искусство чтения мыслей по выражению лица; научиться также улавливать настроение и душевное состояние тех, с кем вы общаетесь едва ли не каждый день. «На всех я лицах нахожу печать бессилья и тоски», – говорил Уильям Блейк. При всем видимом разнообразии невзгод бросается в глаза, что несчастье преследует человека повсюду. Допустим, вы находитесь в Нью-Йорке, типичнейшем современном большом городе. Если вам случится оказаться на шумной улице в разгар рабочего дня, или где-нибудь в центре в выходной день, или вы будете наблюдать веселье и танцы в какой-нибудь из вечеров, – освободите свой ум от собственных мыслей и попытайтесь проникнуться мыслями и чувствами окружающих вас людей. Почти сразу вы осознаете, что практически каждый в этой многоликой толпе чем-то обеспокоен. В рабочей суете легко различимы тревога, чрезмерная сосредоточенность, отсутствие интереса к чему бы то ни было, кроме борьбы за выживание, неспособность веселиться, игнорирование ближних. Если вы выйдете на центральную улицу в воскресный день, вам встретятся сотни людей (в том числе очень состоятельных), предающихся праздности и погруженных в поиски удовольствий. Эти поиски ведутся в общем для всех темпе, на скорости самого медленного автомобиля в кавалькаде: невозможно ни разглядеть дорогу, ни любоваться пейзажем вокруг, ибо отвлечение может привести к аварии; все пассажиры поглощены желанием опередить другие автомобили, но это затруднительно из-за обилия машин; если же они ненадолго забывают о своем стремлении, как это порой случается с теми, кто сам не сидит за рулем, их охватывает неодолимая скука, а на лицах проступает банальное недовольство. Иной раз можно встретить развеселую компанию людей попроще в каком-нибудь переполненном автомобильчике, но компания ведет себя так шумно и разнузданно, что в конце концов попадает в руки полиции в результате дорожного инцидента. Даже в выходной день веселье не должно выходить за рамки закона.

Или, опять-таки, присмотритесь к участникам какой-нибудь вечеринки. Все приходят туда, заранее решив непременно получить от нее удовольствие, причем решение принимается с той мрачной убежденностью, с какой обычно садятся в кресло дантиста. Считается, что выпивка и флирт – залог радости, поэтому некоторые быстро напиваются, не замечая, насколько их поведение неприятно окружающим. После достаточного количества выпивки мужчины принимаются плакать и заниматься самоуничижением, заявляя, что не стоят любви своих матерей. Единственное, что дает им спиртное – это осознание собственной греховности, которое в трезвом состоянии разум подавляет.

Причиной этих различных проявлений несчастья выступает социальная система, а также индивидуальная психология, которая, разумеется, в значительной степени сама является продуктом социальной системы. Я уже писал о тех изменениях в социальной системе, которые необходимо произвести для утверждения счастья. Что касается устранения поводов для войны, экономической эксплуатации, воспитания при помощи запугивания и наказаний – здесь я об этом рассуждать не собираюсь. Точнее, ограничусь кратким комментарием. Предотвращение войн видится насущной потребностью нашей цивилизации, но успех не придет, пока люди настолько несчастливы, что взаимное истребление кажется им менее страшным, нежели их привычное существование. Бороться с бедностью, безусловно, нужно, коль скоро машинное производство способно хоть немного облегчить положение обездоленных; но какая польза от того, что все сделаются богатыми, если нынешние богатые уже несчастны? Воспитание в жестокости и страхе никуда не годится, но ничего другого нам пока не предлагают, поскольку воспитатели и сами воспитывались в жестокости и страхе.

Что могут сделать конкретный мужчина или конкретная женщина, здесь и сейчас, в нашем ностальгирующем обществе, чтобы стать счастливыми? При обсуждении этой проблемы я сознательно возьму для примера людей, которых трудно назвать жертвами каких-либо крайних форм страдания. Пусть это будут люди с достаточным доходом, чтобы обеспечить себя пищей и кровом, и достаточным здоровьем, чтобы вести обычный образ жизни обычного человека. Я не стану затрагивать катастрофические события, например, утрату всех детей или публичный позор. Конечно, и об этом можно сказать много по-настоящему важного, однако это события другого разряда. Моя цель заключается в том, чтобы предложить рецепт избавления от повседневных несчастий, одолевающих большинство населения цивилизованных стран, ибо эти несчастья тем невыносимее, что, не имея видимых внешних причин, кажутся неотвратимыми и неизбежными. На мой взгляд, эти несчастья проистекают, прежде всего, из ошибочного мировоззрения, ошибочной этики, ошибочных привычек, которые постепенно разрушают свойственные человеку от природы любознательность и интерес к жизни, на чем, собственно, и строится счастье, будь то у людей или у животных. Исправить такое положение – вполне в силах индивида, и я намерен предложить меры, посредством которых возможно достичь счастья в его, если угодно, типовом варианте.

Пожалуй, наилучшим введением в философию, которую я готовлюсь отстаивать, будет краткая автобиография. Я отнюдь не родился счастливым. В детстве мне частенько приходило на ум, что я, как поется в гимне, утомлен земными заботами и отягощен грехами[2]. В возрасте пяти лет я думал, что, если мне суждено дожить до семидесяти (тогда как миновала всего-навсего четырнадцатая часть жизни), впереди меня ожидает продолжительная невыносимая скука. В подростковом возрасте я вообще возненавидел жизнь и постоянно балансировал на грани самоубийства, от которого меня удерживал лишь живой интерес к математике. Теперь же я, наоборот, наслаждаюсь жизнью; полагаю, можно даже сказать, что с каждым годом я наслаждаюсь ею все больше. Частично это объясняется тем, что я открыл для себя факт наличия в мире того, что мне интересно, и постепенно приобрел многое из того, что хотел. Отчасти же причина кроется в том, что я благополучно избавился от ряда желаний – например, от стремления к достоверному знанию о чем-либо – как от чего-то недостижимого на практике. Но в первую очередь перемены случились благодаря тому, что я стал куда меньше интересоваться самим собой. Подобно многим людям с пуританским образованием, я завел привычку размышлять о своей греховности, осмысливать свои прихоти и недостатки. И потому я казался себе – вне всяких сомнений, справедливо – жалким образчиком человеческого рода. Постепенно я научился оставаться безразличным к себе и своим недостаткам; начал все больше сосредотачивать внимание на внешних объектах – на состоянии мира, на отраслях знаний, на индивидах, к которым испытывал привязанность. Конечно, внешние интересы чреваты собственными неприятностями: мир может погрузиться в войну, знаний в той или иной области непросто добиться, а друзья могут умереть. Но эти неприятности не разрушают исходное качество жизни, в отличие от тех, что возникают из отвращения к себе. Вдобавок всякий внешний интерес побуждает к активности, которая, пока интерес сохраняется, представляет собой отменное профилактическое средство от ennui[3]. Зато интерес к себе, напротив, не подразумевает позитивной активности. Его результаты – это ведение дневника, психоанализ или, быть может, уход в монастырь. Но монах не обретет счастья, покуда монастырская рутина не заставит его забыть о собственной душе. Счастье, которое он приписывает вере, можно обрести и в должности подметальщика – при условии, что человек твердо намерен посвятить этому занятию всю свою жизнь. Внешняя дисциплина есть единственный путь к счастью для тех бедолаг, которые настолько поглощены собой, что их нельзя исцелить никаким иным способом.

Их пристальный интерес к собственной особе проявляется по-разному, но мы возьмем в качестве примера три широко распространенных типа: грешника, нарциссическую личность и человека с манией величия.

Упоминая «грешника», я не имею в виду человека, который действительно грешит: в конце концов, грехи совершаются всеми – или вообще никем, тут все определяется толкованием значения слова «грех». Нет, я имею в виду человека, который поглощен осознанием своей греховности. Этот человек постоянно осуждает себя, и это неодобрение, будучи человеком верующим, он интерпретирует как неодобрение со стороны Бога. Он располагает неким представлением о своем идеальном «Я», и этот образ находится в постоянном противоречии с реальностью. Если в своем сознательном мышлении он давно распрощался с принципами, усвоенными на материнских коленях, чувство собственной греховности может прятаться глубоко в подсознании и вырываться из этих глубин, лишь когда человек пьян или спит. Тем не менее даже этого может быть достаточно, чтобы человек потерял всякий вкус к жизни. В сущности, он продолжает следовать всем тем запретам, которые усвоил сызмальства. Ругаться плохо; пить спиртное плохо; пререкаться плохо; а хуже всего секс. Конечно, наш герой не воздерживается ни от одного из перечисленных удовольствий, но все они для него отравлены, они унижают его в собственных глазах. Единственное удовольствие, которого он жаждет всей душой, – это ласковое одобрение матери, испытанное им в далеком детстве. А поскольку это удовольствие ему уже недоступно, он чувствует, что все на свете бессмысленно; и раз уж он не может не грешить, то решает грешить с размахом. Влюбляясь, он ищет в любимой материнской нежности и заботы, но не может их принять, поскольку не может уважать женщину, с которой вступает в сексуальные отношения. Далее, разочарованный, он становится жестоким, раскаивается в своей жестокости и начинает заново весь этот жуткий цикл воображаемого греха и реального раскаяния. Такова, по-видимому, психология очень и очень многих будто бы законченных грешников. Их сбивает с пути истинного преданность недостижимому объекту желания (матери или замещающей ее фигуре), усугубленная усвоенным в ранние годы жизни нелепым моральным кодексом. Избавившись от тирании ранних убеждений и привязанностей, жертвы материнской «добродетели» сделают первый шаг к счастью.

Нарциссизм в определенном смысле есть противоположность традиционного взгляда на грех; это привычка восхищаться собой и жаждать восхищения окружающих. До некоторой степени это, конечно, нормально, и тут нечего осуждать; лишь чрезмерное увлечение своей особой становится серьезным пороком. У многих женщин, в особенности у богатых дам из высшего общества, способность любить практически полностью иссякла, и на смену ей пришло горячее желание влюбить в себя вообще всех мужчин. Когда такая женщина убеждается, что мужчина ее любит, она перестает в нем нуждаться. То же самое происходит, хоть и реже, с мужчинами; классическим примером здесь будет главный герой «Опасных связей»[4]. Когда тщеславие возносится на подобные высоты, уже невозможно говорить об искреннем интересе к другим, а потому невозможно обрести истинное удовлетворение в любви. Прочие интересы иссякают с еще более трагическим результатом. К примеру, нарцисс, вдохновленный общественным интересом к великим художникам, может заняться рисованием; но, поскольку живопись для него – всего-навсего инструмент, он не может увлечься ею по-настоящему и в итоге терпит провал, а вместо ожидаемого восторга публики получает насмешки. То же самое относится к тем романистам, в чьих произведениях предстают идеализированные героини. Мало-мальски значимый успех зависит от искреннего интереса к материалу, с которым ты работаешь. Трагедия множества успешных политиков заключается в том, что их поначалу искренний интерес к потребностям общества и желание принести ему пользу постепенно вытесняются нарциссизмом. Но человек, который интересуется только собой, не вызывает ни у кого восхищения, и никто не считает его заслуживающим восхищения. Следовательно, человек, озабоченный единственно тем, как бы заставить мир восторгаться собой, вряд ли достигнет желанной цели. Даже если он этого добьется, полноценного счастья ему не обрести, так как человеческий инстинкт никогда не бывает сосредоточен полностью на самом себе, а нарцисс искусственно ограничивает себя собственной личностью, так же, как и человек, одержимый своей греховностью. Первобытный человек может гордиться тем, что является хорошим охотником, однако он так же наслаждается процессом самой охоты. Тщеславие, когда оно превосходит пределы разумного, убивает удовольствие от любого вида деятельности и тем самым неизбежно ведет к вялости и скуке. Часто источником тщеславия выступает неуверенность в себе, и тогда исправить ситуацию можно, подняв свою самооценку. Но это достигается лишь при успешной деятельности, вдохновляемой объективными интересами.

Человек с манией величия отличается от нарцисса тем, что хочет властвовать, а не очаровывать, и ждет, чтобы его боялись, а не любили. К этому типу принадлежат многие сумасшедшие – и большинство великих людей в истории. Любовь к власти, как и тщеславие, оказывает сильное влияние на нормальную человеческую натуру, а потому с нею приходится мириться; она превращается в порок вследствие своего избытка или когда проистекает из искаженного представления о реальности. Когда это происходит, человек становится несчастным и (или) глупеет. Сумасшедший, который считает себя венценосцем, может быть в некотором смысле счастлив, но его счастье – не того рода, какому позавидует человек здравомыслящий. Александр Великий психологически относился к тому же типу, что и безумцы, но обладал даром осуществлять свои безумные фантазии. Впрочем, свою главную мечту он так и не реализовал, ибо она разрасталась по мере его завоеваний. Когда стало ясно, что он вправе зваться величайшим на свете полководцем, Александр возомнил себя богом. Был ли он счастлив? Пристрастие к спиртному, безудержная ярость, безразличие к женщинам и притязания на божественность свидетельствуют об обратном. Нельзя получить полное удовлетворение от развития какого-то одного элемента человеческой природы за счет других, как и от восприятия мира в качестве «сырья» для величия собственного эго. Обычно мания величия появляется как следствие чрезмерного унижения, испытанного человеком, независимо от того, был ли он изначально психически здоров или болен. Наполеон страдал в школе от нападок соучеников: те были богатыми аристократами, а он учился на скудном пансионе. Когда он разрешил вернуться во Францию emigres[5], то с удовлетворением наблюдал, как ему кланяются бывшие одноклассники. Какое блаженство, не правда ли? Но отсюда возникло желание добиться той же покорности от русского царя, но итогом стало изгнание на остров Святой Елены.

Поскольку никто из людей не может обладать всей полнотой власти, жизнь, в которой доминирует любовь к власти, непременно рано или поздно поставит перед ним непреодолимые преграды. Осознание этого факта можно стереть лишь за счет той или иной формы безумия, хотя, если человек занимает достаточно значимое положение в обществе, он вправе заключить в тюрьму или казнить тех, кто будет отрицать его величие. Словом, репрессии в политическом и психоаналитическом смысле идут рука об руку. Там, где так или иначе обнаруживается психоаналитическое подавление (репрессии), подлинного счастья не найти. Власть, когда она имеет свои границы, может способствовать счастью индивида, но как единственная цель в жизни ведет к катастрофе, как внутренней, так и внешней.

Понятно, что психологические причины несчастья многочисленны и разнообразны. Но у всех у них есть нечто общее. Типичный несчастный человек – тот, кто, будучи лишен в молодости некоего «нормального» удовлетворения, научился ценить одну разновидность удовлетворения выше всех прочих и выстроил вокруг нее всю свою жизнь, уделяя избыточное внимание достижениям в ущерб удовольствию от самой деятельности, связанной с этими достижениями. Тут, впрочем, можно пойти еще дальше, и мы часто наблюдаем это в наши дни. Человек может мнить себя настолько чуждым обществу, что отвергает любые формы удовлетворения и принимается искать отвлечение и забытье. В результате он становится приверженцем «удовольствий». По сути, он стремится сделать жизнь сносной, отказываясь от реальной жизни. Напиваясь, человек словно убивает себя на какое-то время; счастье, которое приносит спиртное, откровенно негативно – это всего лишь мимолетное забывание о несчастье. Нарциссы и люди с манией величия верят в возможность счастья, хотя их способы достижения счастья весьма спорны, однако человек, жаждущий опьянения (в любой форме), уже оставил надежду на что-либо, кроме забытья. Такого человека следует перво-наперво убедить, что счастье желательно. Люди, которые несчастны, подобно тем, у кого нарушен сон, всегда гордятся своим недугом. Быть может, допустимо сравнить их гордость с гордыней лисы, потерявшей хвост; а значит, способ исцеления состоит в том, чтобы объяснить им, как отрастить новый хвост. Я думаю, лишь очень и очень немногие люди намеренно выбирают несчастье, усматривая в нем возможность стать счастливыми. Не стану отрицать, что такие люди существуют, но они слишком малочисленны, чтобы принимать их в расчет. Посему я буду исходить из убеждения, что читатель предпочтет быть счастливым, а не наоборот. Помогу ли я ему осуществить это желание, сказать затруднительно, однако попытка помочь ему в этом в любом случае не причинит вреда.

Глава 2

Байроническое несчастье

В наши дни, как, впрочем, и во все предыдущие исторические периоды, распространено мнение, будто среди нас имеются люди, наделенные особой мудростью: им, дескать, ведомо, что все подлинные радости остались в прошлом, а значит, жизнь как таковая утратила смысл. Люди, придерживающиеся этой точки зрения, по-настоящему несчастны, но они гордятся своим несчастьем, которое приписывают устройству мироздания и которое сами считают единственным рациональным мировосприятием, достойным просвещенного человека. Их любование собственными бедами заставляет людей менее искушенных подозревать, что это – не более чем поза: кажется, что человек, которому нравиться быть несчастным, на самом деле не несчастен. Не будем, разумеется, чрезмерно упрощать; несомненно, за ощущением превосходства и причастности к чему-то великому, свойственному этим страдальцам, и вправду таится поза, однако ее недостаточно для компенсации более простых удовольствий, которых эти люди лишаются. Мне самому думается, что жизнь в несчастье – не повод для гордости, и об интеллектуальном превосходстве тут не может быть и речи. Мудрый человек будет счастлив настолько, насколько позволяют обстоятельства, и, осознав в созерцании, что вселенная полна невзгод, он обратится мыслями к чему-то еще.

Вот в общих чертах та позиция, которую я попытаюсь обосновать в данной главе. Я хочу убедить читателя в том, что, сколько ни доказывай обратного, разум не вводит эмбарго на счастье; более того, я уверен, что люди, обвиняющие в своих бедах мироустройство, ставят телегу впереди лошади: истина в том, что такие люди не осознают причины своего несчастья и оттого выделяют наименее приятные свойства окружающего их мира.

Для современных американцев эти соображения уже изложил мистер Джозеф Вуд Кратч[6] в книге под названием «Современный характер»; что же касается поколения наших дедушек, то для них образцом и примером служил Байрон; ну а в широком смысле эту мысль сформулировал автор книги Екклесиаста. Мистер Кратч пишет: «Наше дело – пропащее, в природной вселенной для нас не осталось места, но мы, при всем том, нисколько не страдаем от того, что являемся людьми. Уж лучше мы умрем как люди, чем будем жить как животные».

Байрон говорил:

Когда растает радость, нам ее уж не вернуть, Не возродится прежний жар в холодном пепле[7].

Автор книги Екклесиаста рассуждал:

И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, какие делаются под солнцем[8].

Все три вышеназванных пессимиста приходят к своим мрачным умозаключениям после того, как испытали радости жизни. Мистер Кратч вращался в передовых интеллектуальных кругах Нью-Йорка; Байрон переплывал Геллеспонт и заводил бесчисленное множество интрижек с женщинами; автор же книги Екклесиаста предавался еще более разнообразным удовольствиям: он пробовал вино, слушал музыку, совершал «большие дела», строил водоемы для орошения, повелевал слугами-мужчинами и служанками-женщинами, и слуги рождались в его доме[9]. Даже в таких обстоятельствах мудрость его не покидала, но во всем он усматривал тщету и суету – даже в мудрости:

И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь[10].

Собственная мудрость ему как будто досаждала, и он пытался – неудачно – избавиться от нее:

Сказал я в сердце моем: «дай, испытаю я тебя весельем, и насладись добром»; но и это – суета![11]

Однако мудрость не покидала этого человека:

И сказал я в сердце моем: «и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался очень мудрым?» И сказал я в сердце моем, что и это – суета…

И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо всё – суета и томление духа![12]

К счастью для литераторов, люди больше не читают тексты, написанные давным-давно (иначе они бы наверняка пришли к выводу, что, невзирая на все и всяческие водоемы, сочинение новых книг есть, безусловно, суета и тщета). Если нам удастся показать, что учение Екклесиаста – далеко не единственное, доступное мудрецу, то нам впредь уже не понадобится обращаться к позднейшим литературным выражениям того же самого умонастроения. В подобного рода дискуссиях следует различать умонастроение и его интеллектуальное выражение. Нет смысла оспаривать настроение, ибо последнее вполне может резко измениться благодаря какому-то удачному повороту дел – или благодаря изменению нашего физического состояния, но никак не вследствие рациональных доводов. Меня часто посещало умонастроение, в котором все казалось томлением духа и суетой; я вырывался из такого мироощущения не через философию, а через выполнение каких-то настоятельно необходимых действий. Если ваш ребенок болеет, вам будет грустно, но вряд ли вы решите, что все вокруг – суета и тщета; вы не станете задумываться, имеет ли какую-либо ценность человеческая жизнь; нет, вашей задачей будет исцеление ребенка. Богатый может чувствовать (и нередко чувствует), что все кругом – суета и тщета, но, случись ему потерять деньги, он быстро сообразит, что забота о хлебе насущном – не такая уж пустая суета.

Указанное мышление рождается из чрезмерно легкого удовлетворения потребностей. Человек, как и прочие животные, адаптирован к борьбе за жизнь (в некоторой степени), и когда по причине огромного богатства хомо сапиенс оказывается в положении, позволяющем моментально утолять любые желания, само отсутствие усилий, необходимых, чтобы жить, устраняет из жизни «ингредиент счастья». Человек, которому легко достается то, в чем он не испытывает сильной потребности, начинает думать, что удовлетворение потребностей не подразумевает счастья. Если он к тому же обладает философским складом ума, он может счесть, что человеческая жизнь бесполезна и напрасна, ибо тот, у которого есть все, по-прежнему несчастен. Этот человек забывает о том, что отсутствие чего-либо и возможность мечтать об этом есть важнейшая и неотъемлемая составляющая счастья.

Пожалуй, об умонастроении достаточно. Впрочем, в книге Екклесиаста содержатся и интеллектуальные доводы:

Все реки текут в море, но море не переполняется… Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Нет воспоминаний о прежних вещах… Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после[13].

Если попытаться изложить эти доводы в стилистике, привычной для современной философии, получится приблизительно следующее: человек обречен постоянно трудиться, а материя находится в непрерывном движении, но все же ничто не вечно, хотя новое, вытесняя старое, нисколько не отличается от того, что было раньше. Человек умирает, его наследники пожинают плоды трудов предка; реки впадают в море, но их водам не позволено оставаться там на века. Снова и снова, в бесконечном и бессмысленном круговороте, люди и вещи рождаются и умирают, не становясь лучше, не достигая небывалых высот, день за днем и год за годом. Реки, будь они мудры, не пожелали бы впадать в море. Царь Соломон, будь он по-настоящему мудр, не стал бы сажать плодовые деревья, урожаем которых суждено насладиться лишь его сыновьям.

Но при ином умонастроении все перечисленное выглядит по-другому. Ничто не ново под луной, говорите? А как насчет небоскребов, аэропланов и радиотрансляций выступлений политиков? Что царь Соломон[14] знал о таких вещах? Доведись ему услышать по радио речь царицы Савской перед ее подданными по случаю возвращения из Соломоновых владений, разве не утешился бы он среди своих бессмысленных деревьев и водоемов? Найми он какое-нибудь пресс-агентство и поручи ему собрать все рассуждения молвы о красотах архитектурных сооружений его царства, прелестях его гарема и провалах прочих мудрецов, дерзнувших состязаться в мудрости с царем, продолжал бы он твердить, что ничто не ново под луной? Возможно, все вышеназванное не избавило бы его полностью от пессимизма, но ему пришлось бы подыскать для мрачного взгляда на мир некое новое выражение. Действительно, в числе причин недовольства нынешним миром мистер Кратч упоминает, что сегодня появилось столько всего нового! Если равно досадны и отсутствие новизны, и ее обилие, тогда очевидно, что они едва ли могут быть истинным основанием для тоски. Опять-таки вспомним слова: «Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь» (1:7). В качестве повода для пессимизма можно признать, что путешествие будет неприятным. Люди отправляются летом на оздоровительные курорты, но затем возвращаются туда, откуда они прибыли. Разве отсюда вытекает, что бессмысленно ездить летом на курорт? Будь речные воды наделены чувствами, они бы, вероятно, наслаждались циклическими приключениями, подобно облаку Шелли[15]. Что же касается плодов, которые пожинают лишь наследники, то на эту ситуацию можно посмотреть под разным углом: с точки зрения наследника она ничуть не катастрофическая. Да и сам факт, что все на свете преходяще, не является основанием для пессимизма. Будь новое заведомо хуже имеющегося, тогда стоило бы печалиться, но ведь прежнее меняется на лучшее, и это повод для оптимизма. Если же, как утверждал Соломон, новое равнозначно старому, что думать в этом случае? Не повод ли это признать бесполезность перемен? Вовсе нет, если только различные стадии этого цикла перемен не затруднены сами по себе. Привычка глядеть в будущее и ждать, что лишь когда-то раскроется истинное значение происходящего сегодня, кажется мне пагубной. В целом не отыскать значения, если этого значения лишены части. Жизнь имеет мало общего с классической мелодрамой, в которой герой и героиня преодолевают всевозможные невзгоды и в конце обретают счастье. Я живу и действую, мой сын наследует мне и живет по-своему, дальше наступит черед его сына. Из чего тут можно делать трагедию? Наоборот, живи я вечно, радости жизни неминуемо утратили бы для меня свою остроту и свежесть. А так – они не успевают наскучить и «перезреть».

Я грел ладони, жизнь, у твоего огня;

Он догорает, я готов уйти[16].

Такое отношение столь же рационально, как и отвращение к смерти. Потому, если умонастроения будут определяться рассудком, у нас появится равное количество причин для тоски и для веселья.

Книга Екклесиаста трагична, а вот «Современный характер» мистера Кратча, увы, жалок. Обнаруживается, что мистеру Кратчу грустно, прежде всего, из-за того, что былые, восходящие к Средневековью ценности рухнули, заодно с некоторыми более поздними устоями. «Что же до наших несчастливых времен, – пишет он, – мы живем, преследуемые призраками мертвого мира, но так и не сумевшие освоиться в новом, и это нынешнее положение отчасти схоже с положением подростка, который не научился ориентироваться в жизни без опоры на мифологию, сопровождавшую его в детстве». Это утверждение совершенно справедливо применительно к определенной группе интеллектуалов – людей с литературным образованием, ничего не ведающих о современном мире; сызмальства им внушали, что веру нужно основывать на эмоциях, и потому они не способны совладать с детским стремлением к безопасности и защите, каковое невозможно утолить в мире науки. Мистер Кратч, подобно большинству других литераторов, одержим идеей, будто наука не выполняет своих обещаний. Конечно, он не сообщает нам, о каких обещаниях идет речь, но, по всей видимости, думает, что шестьдесят лет назад люди вроде Дарвина и Хаксли[17] ожидали от науки чего-то, что не сбылось. Полагаю, это полнейшее заблуждение, выпестованное теми писателями и священнослужителями, которые не желают умаления значимости своих занятий. Верно, в мире вокруг нас сегодня много пессимистов. Но пессимистов всегда хватало, особенно когда доход людей по тем или иным причинам уменьшался. Правда, мистер Кратч американец, а американские доходы в целом возросли после войны[18], но на всем Европейском континенте интеллектуалы сильно пострадали, и война как таковая принесла общее ощущение нестабильности. Эти социальные потрясения больше связаны с духом эпохи, чем с теорией мироустройства. Редкая эпоха способна сравниться по степени отчаяния с тринадцатым столетием, но ценности и вера, об утрате которых столь сожалеет мистер Кратч, устраивали тогда всех, за исключением императора и нескольких итальянских вельмож. Так, Роджер Бэкон[19] писал: «В наши дни грех торжествует более, когда-либо в прежние времена, и грех сей несовместим с мудростью. Изучим все, что происходит в мире, и обсудим происходящее беспристрастно: нам откроется не ведающая пределов развращенность, коя царит прежде всего в голове… Похоть бесчестит весь королевский двор, а чревоугодие повелевает всем на свете… Если подобное свойственно голове, то как обстоит дело с конечностями? Вот перед нами прелаты, охочие до денег и забывающие об исцелении душ… Вот перед нами монашеские ордена: я не исключаю ни единого из них, когда говорю об этом. Вот сколь глубоко они пали, все до единого, с высот надлежащего служения; и новые братства (монахов) уже успели отвергнуть подобающее достоинство. Духовенство в своей целости предается гордыне, разврату и алчности; где бы ни собирались клирики, будь то Париж или Оксфорд, они приводят в растерянность мирян своими дрязгами, ссорами и прочими пороками… Никому нет дела до того, чего и как добиваются, всеми правдами и неправдами; главное – чтобы утолялась похоть»[20]. Относительно языческой мудрости античности Бэкон говорил: «Христиане ради своего дела, которое есть мудрость Божия, должны также изучать все прочее и дополнять пути языческих философов – не только потому, что мы их потомки и должны дополнять их труды, но и потому, что мы заставляем мудрость философов служить нашей мудрости. Ибо эти языческие философы создавали свои труды, побуждаемые самой истиной – настолько, насколько им было дано. В самом деле, всю философию они сводили к Божественному: это ясно из книг Авиценны… аль-Фараби, Сенеки и Туллия, а также Аристотеля»[21]. По Бэкону – и это мнение разделяли все его литературные современники, – та эпоха никому не нравилась и не могла понравиться. Я категорически убежден, что в этом пессимизме не следует искать метафизические причины. Он вырос из войн, бедности и насилия.

Одна из самых патетических глав в сочинении мистера Кратча посвящена любви. Как представляется, викторианцы очень высоко ее ценили, но наша современная утонченность побуждает проявлять скептицизм. «Для наиболее скептических викторианцев любовь исполняла отдельные функции Божества, ими ранее утраченного. Столкнувшись с этой утратой, многие из них, даже самые упрямые, внезапно обращались хотя бы на мгновение к мистике. Они внезапно ощущали присутствие чего-то, что будило в них почтение, на которое не мог притязать никто другой, и этому чему-то они, очень глубоко в своих сердцах, хранили непоколебимую верность. Для них любовь, как и Бог, требовала любых жертв; но, как и Он, вознаграждала верующего, наполняя все проявления жизни смыслом, который еще не подвергся рассудочному анализу. Мы вырастаем привычными – больше, чем викторианцы – к вселенной, где нет Бога, но мы еще не привыкли к той вселенной, где нет любви; лишь когда мы свыкнемся с этим фактом, к нам придет осознание того, что же в самом деле представляет собой атеизм». Любопытно, насколько Викторианская эпоха различается с точки зрения современной молодежи – и с точки зрения человека, который ее застал. Помню двух пожилых дам, типичных обликом для того периода; с обеими я был тесно знаком в юности. Одна была пуританкой, зато вторая – вольтерьянкой. Первая как-то пожаловалась, что поэзия уделяет слишком много внимания любви – этой, на ее взгляд, неинтересной теме. Вторая возразила: «Никто не скажет обо мне дурного, но я всегда считала, что уж лучше нарушить седьмую заповедь, чем шестую, ведь в этом случае, по крайней мере, нужно согласие другой стороны»[22]. Очевидно, что обе позиции не соответствуют типичному, по определению мистера Кратча, мировосприятию викторианцев. Судя по всему, он позаимствовал свои идеи у некоторых авторов, не сумевших достичь гармонии с окружающей средой. Лучшим примером здесь, полагаю, будет Роберт Браунинг. Но не могу устоять перед соблазном усмотреть в любви «по Браунингу» нечто затхлое:

Благодаренье Богу, ничтожнейшее из Его созданий

Владеет двумя ликами души: одно являет миру,

Другое женщине, которую он любит[23].

Сказанное предполагает, что противоборство – единственно возможная форма взаимодействия с миром как таковым. Почему? Потому что, ответил бы Браунинг, мир жесток. Потому что он не приемлет вашу собственную оценку – так, думаю, будет сказать точнее. Супружеская пара в состоянии создать, как чета Браунинг[24], общество взаимного восхищения. Очень приятно иметь рядом кого-то, кто будет восхвалять твои труды, не важно, заслуживают они того или нет. Сам Браунинг наверняка ощущал себя правильным и порядочным человеком, когда сурово, не стесняясь в выражениях, осуждал Фицджеральда, посмевшего не восхититься «Авророй Ли»[25]. Лично мне полное исчезновение способности к критическому суждению с обеих сторон не кажется достойным восхищения. Оно диктуется страхом и желанием отыскать убежище от ледяных игл равнодушной объективной критики. Многие старые холостяки учатся получать такое же удовлетворение от сидения перед собственным камином. Я сам слишком долго жил в Викторианскую эпоху, чтобы считаться современным – по меркам мистера Кратча. Я ни в коем случае не утратил веру в любовь, но та любовь, в которую я верю, принципиально отличается от той, что вызывала восхищение викторианцев; моя любовь авантюрна и не заставляет жмуриться, она позволяет осознать благо, однако не подразумевает забвения зла и не притязает на то, чтобы считаться священной или святой. Приписывание любви этих качеств чревато возникновением всевозможных сексуальных табу. Викторианцы были безоговорочно уверены в том, что секс в большинстве своих проявлений порочен, зато превозносили те немногие «хорошие» его стороны, которые они одобряли. В ту пору жажда секса была сильнее, чем сейчас, и это, вне сомнения, побуждало людей преувеличивать значимость секса, как всегда поступали те же аскеты. В наши дни мы приноравливаемся к довольно смутному времени, когда немалое число людей отринуло прежние нормы, но не усвоило новых. Это, разумеется, ведет ко множеству проблем, а поскольку подсознание обыкновенно продолжает цепляться за старые нормы, эти проблемы, когда они возникают, порождают отчаяние, сожаления и цинизм. Не думаю, что людей, с которыми такое случается, действительно много, но они принадлежат к числу наиболее заметных представителей нашего века. На мой взгляд, если сравнить усредненный образ обеспеченного молодого человека наших дней и Викторианской эпохи, мы обнаружим, что ныне в любви гораздо больше счастья и гораздо больше искренней веры в ценность любви, чем шестьдесят лет назад. Причины, превращающие человека в циника, коренятся в отсутствии рациональной этики, которой он мог бы руководствоваться в своем поведении, и в господстве старых идеалов, прочно закрепившихся в его подсознании. Сетовать и предаваться ностальгии по прошлому бесполезно, нужно смело принимать современное мировоззрение и твердо искоренять номинально отвергнутые предрассудки, извлекая оные из всевозможных тайников души.

Коротко объяснить, чем ценна любовь, непросто; тем не менее я предприму такую попытку. Любовь следует ценить в первую очередь за то – и это крайне важно для всего остального, хотя перед нами отнюдь не главная ценность, – что она дарует восторг.

О, как же ошибаются все те,

Кто называет тебя горькой, моя сладость,

Нет слаще твоего, любовь, плода,

Нет ничего приятней, моя радость[26].

Анонимный автор этих строк не искал спасения от атеизма или ключа к мирозданию; он просто радовался жизни. При этом любовь не только источник радости; ее отсутствие служит источником боли. Во-вторых, любовь следует ценить потому, что она усугубляет наилучшие удовольствия жизни, такие как музыка, восход солнца в горах или вид моря в свете полной луны. Мужчина, который никогда не наслаждался красотой в компании женщины, которую он любит, не в состоянии познать до дна ту магическую силу, которой исполнена природа. Опять-таки, любовь способна разрушать твердую оболочку эго, ибо она является формой биологического сотрудничества, в котором эмоции партнера необходимы для реализации инстинктивной цели. В мире в разные эпохи возникали единичные философские учения на сей счет, благородные и не слишком-то благородные. Стоики и ранние христиане верили, что мужчина может достичь высочайшего идеала самостоятельно – или, во всяком случае, без помощи других людей; были и те, кто воспринимал власть как основную цель жизни, а также те, кто ратовал за простые личные удовольствия. Все эти учения можно считать единичными в том смысле, что они предполагают возможность персонального счастья каждым человеком по отдельности, а не внутри большого или малого сообщества. Подобные взгляды, как мне кажется, являются ложными, не только с позиций этической теории, но и как выражение лучшей части наших инстинктов. Человек зависит от сотрудничества, а природа наделила его (этого никто не станет отрицать) инстинктивным аппаратом, пусть и не очень-то удачным, из применения которого может возникнуть дружелюбие, необходимое для сотрудничества. Любовь – первая и наиболее распространенная форма эмоции, ведущей к сотрудничеству, и те, кто испытал любовь (какой угодно насыщенности), вряд ли довольствуются философией, призывающей достигать идеала без участия любимого человека. В этом отношении родительские чувства еще сильнее, но родительские чувства ведь являются результатом любви между родителями. Я вовсе не утверждаю, что любовь в ее высших проявлениях распространена повсеместно, но я утверждаю, что в этих проявлениях она раскрывает ценности, которые иначе должны оставаться тайной, и сама обретает ценность, неподвластную осуждению скептиков, хотя скептики, которые на нее не способны, ложно приписывают собственную неспособность своему скептицизму.

Любовь – негасимое пламя,

Что в сердце пылает вовек;

Не стынет, не гаснет, не вянет,

И ею ведом человек[27].

Теперь перейдем к тому, что у мистера Кратча нашлось сказать относительно трагедии. Он утверждает – и здесь не могу не согласиться, – что «Привидения» Ибсена уступают «Королю Лиру». «Ни большая выразительность, ни несомненный дар складывать слова не способны превратить Ибсена в Шекспира. Основа, из которой последний создавал свои творения, – его представления о человеческом достоинстве, присущее ему ощущение важности человеческих страстей и широты человеческой жизни, – просто невозможна для Ибсена, поскольку это было невозможно и непредставимо для современников Ибсена. Бог, Человек и Природа – все так или иначе утратило свою значимость за прошедшие столетия, и не потому, что реалистическая мысль современного искусства побудила нас выводить на сцену посредственных героев, а потому, что сама наша жизнь стала низменной и мелкой вследствие тех же процессов, что привели к появлению реалистических теорий искусства, оправдывающих сегодняшние воззрения». Старомодные трагедии о принцах и их страданиях совершенно не соответствуют нашей эпохе; однако если речь будет идти о некоем абстрактном человеке, мы отнесемся к его переживаниям с большим сочувствием. Причина заключается, впрочем, не в том, что мы снизили планку, а как раз наоборот. Старый канон, когда считалось, что есть особенные значительные люди, имеющие право на особенные трагические страсти, и есть все остальные, существующие лишь для того, чтобы подчеркивать их великолепие, нынче не в моде. Напомню слова Шекспира:

Комета не прочертит небо в день ухода нищих,

Лишь смерть царя отмечена пожаром в небесах[28].

Во времена Шекспира подобное разделение людей на значительных и незначительных было повсеместным и, судя по всему, было характерным и для самого Шекспира. И потому у него смерть поэта Цинны – комедия, а смерть Цезаря, Брута и Кассия – трагедия. Космическая значимость индивидуальной смерти ныне утрачена, ибо мы сделались демократами, как во внешних проявлениях, так и в наших сокровеннейших убеждениях. А потому высокая трагедия в наши дни связана скорее с обществом, чем с отдельным индивидом. В качестве примера того, что имеется в виду, я привел бы Massenmensch Эрнста Толлера[29]. Не буду утверждать, что это сочинение ничем не уступает лучшим образцам прошлого, но отмечу, что будет обоснованно его с этими произведениями сопоставить; мы видим текст благородный, глубокий и актуальный, посвященный героическим деяниям и очищающий читателя через сострадание и страх, как завещал Аристотель. Сегодня у нас крайне мало примеров такой современной трагедии, поскольку старые техники и старые традиции должны окончательно отмереть без того, чтобы их просто-напросто заменила образованная банальность. Для написания трагедии нужно чувствовать ее самому. Для ощущения трагедии нужно осознавать мир, в котором ты живешь – не только разумом, но кровью и нутром. Мистер Кратч в своей книге то и дело упоминает об отчаянии, и поневоле проникаешься сочувствием к его героическому смирению с унылостью мира, но эта унылость объясняется тем, что сам Кратч и большинство литераторов до сих пор не научились испытывать старые эмоции в ответ на новые стимулы. Стимулы существуют, но не в литературных кружках. Литературные кружки лишены жизнеспособного контакта с жизнью общества, а такой контакт необходим, если речь о той глубине и искренности чувств, каковая требуется равно для трагедии и для подлинного счастья. Всем талантливым молодым людям, которые скитаются по свету, страдая, что для них не осталось никаких дел, я хотел бы сказать: «Перестаньте пытаться писать, а вместо этого попытайтесь не писать. Ступайте в мир; станьте пиратами, вождями на Борнео, рабочими в Советской России; подарите себе существование, в котором удовлетворение элементарных физических потребностей будет отнимать все ваши силы». Ни в коем случае не советую так поступать всем подряд; этот совет предназначается лишь тем, кто страдает от болезни, которую диагностировал мистер Кратч. Думаю, после нескольких лет такого существования бывший интеллектуал поймет, что, вопреки всем усилиям, более не в состоянии воздерживаться от письма, так что в урочный час собственные тексты уже не покажутся ему бессмысленными.

Глава 3

Конкуренция

Если спросить любого человека в Америке или любого делового человека в Англии, каково главнейшее препятствие в жизни, мешающее радоваться существованию, нам наверняка ответят: «Борьба за жизнь». Этот ответ будет предельно искренним, люди всем сердцем будут верить, что это так. В определенном смысле все действительно так и есть, но в ином, достаточно важном отношении это утверждение насквозь фальшиво. Борьба за жизнь и вправду происходит на наших глазах. Мы и сами можем в нее втянуться, если нам не повезет.

Фальк, герой Конрада[30], очутился на полуразвалившемся корабле, где всего двое членов экипажа имели огнестрельное оружие, а еды не было вовсе, если только не считать едой их товарищей-моряков. Когда у этих двоих закончилась еда, которую они делили между собой, началась подлинная борьба за жизнь. Фальк победил, но с тех пор остался убежденным вегетарианцем. Совсем другое имеет в виду бизнесмен, рассуждая о «борьбе за жизнь». Этими маловнятными словами он старается придать достоинство и благородство абсолютно тривиальным вещам. Поинтересуемся у него, сколько людей его сословия, с которыми он лично знаком, умерло от голода. Или уточним, что случилось с его друзьями, которые потерпели какую-либо жизненную неудачу. Общеизвестно, что разорившемуся бизнесмену живется все равно лучше с точки зрения материального комфорта, нежели человеку, который не успел разбогатеть настолько, чтобы затем разориться. Следовательно, говоря о борьбе за жизнь, люди на самом деле говорят о борьбе за успех. Когда мы вступаем в эту борьбу, то боимся не остаться без завтрака на следующее утро, а проиграть своим соседям состязание в пускании пыли в глаза.

Поистине удивительно, что большинство людей считает себя зажатыми с тисках, из которых не вырваться, тогда как в действительности они просто бегают по кругу, не замечая, что эта беговая дорожка не способна вывести их на более высокий уровень Разумеется, я в данном случае говорю о людях, достигших определенных высот в бизнесе, о людях, уже обладающих хорошим доходом и способных, если захотят, прожить без дополнительных средств. Хотя для них это будет постыдным выбором, чем-то вроде дезертирства из армии, когда враг у ворот, но, если спросить, какому общественному благу они служат, выяснится, что вразумительного ответа нет – одни банальности из рекламы активной жизни.

Рассмотрим жизнь такого человека подробнее. Возможно, у него есть замечательный дом, очаровательная жена и прелестные дети. Он просыпается рано утром, когда остальная семья еще спит, и спешит в свою контору. Там он должен позиционировать себя в качестве отличного руководителя; это и выдвинутый вперед подбородок, и решительная манера речи, и показная всеведущая сдержанность, призванная производить впечатление на всех, кроме конторского служки. Он диктует письма, разговаривает по телефону с разными важными персонами, изучает рынок и обедает с кем-то, с кем ведет дела или рассчитывает заключить сделку. Все это повторяется изо дня в день. Домой он возвращается уставшим, к тому времени, когда пора переодеваться к ужину. За ужином он в компании других уставших мужчин притворяется, будто ему нравится общество дам, еще не успевших утомиться. Сколько часов понадобится вытерпеть этому бедолаге, предугадать невозможно. Наконец он засыпает – и напряжение ослабевает, но ненадолго.

Трудовая жизнь этого человека характеризуется психологией забега на сто ярдов, но забег, в котором он участвует, представляет собой соревнование с финишем в могиле, а его сосредоточенность на том, чтобы пробежать эти сто ярдов, в конце концов становится избыточной. Знает ли он что-либо о своих детях? Будни он проводит в конторе; по воскресеньям отправляется играть в гольф. Что ему известно о своей жене? Когда он уходит утром, та еще спит. Вечерами оба увлечены исполнением социальных обязательств, не предусматривающих интимных бесед. У него, вероятно, нет друзей-мужчин, достаточно важных для него, зато, быть может, есть те, с которыми он демонстрирует ту искренность чувств, какую желал бы ощущать. О весне и осени, поре сбора урожая, он знает только, что эти времена года оказывают влияние на рынки; чужие страны он, наверное, повидал, но не испытывал ничего, кроме полнейшей скуки. Книги кажутся ему бесполезными, музыка – развлечением высоколобых.

Год за годом он становится все более одиноким, приучается все строже сосредотачивать внимание, а его жизнь вне бизнеса неумолимо теряет вкус и цвет. Я видел американца такого типа, мужчину на пороге зрелого возраста, прибывшего в Европу с женой и дочерьми. По всей видимости, семья убедила беднягу, что пора взять отпуск и подарить девочкам возможность поглазеть на Старый Свет. Мать и дочери восторженно щебечут, зовут мужчину восхититься каждым новым видом, который мнится им любопытным и чисто европейским. Отец же семейства, утомленный до изнурения и откровенно скучающий, явно размышляет о том, что творится прямо сейчас в его конторе – или что происходит в мире бейсбола. Женская половина семьи в конце концов сдается и делает вывод, что все мужчины – обманщики и филистеры. Им не приходит в голову, что отец семейства – жертва их алчности; впрочем, это действительно не совсем так, равно как и сати[31] – не совсем то, что видится европейскому наблюдателю. Вероятно, в девяти случаях из десяти вдова добровольно жертвует собой и готова умереть в огне к вящей славе и по предписанию религии. А от бизнесмена его религия и слава требуют делать больше денег; поэтому, подобно вдовам-индуисткам, он радостно идет на муки. Если американскому бизнесмену и суждено стать счастливее, он должен сначала изменить свою религию. Пока он не только стремится к успеху, но искренне верит, что долг мужчины заключается в стремлении к успеху и что того, кто лишен этого стремления, можно лишь пожалеть, – до тех пор его жизнь будет оставаться слишком плотной и слишком беспокойной для того, чтобы обрести счастье.

Возьмем простой пример – те же инвестиции. Почти всякий американец предпочтет восемь процентов дохода от рискованных вложений четырем процентам от надежных инвестиций. Вследствие этого мы часто наблюдаем потерю денег и беспрестанные тревогу и раздражение. Со своей стороны, лично я хотел бы получить за деньги надежный и безопасный досуг. Однако типичный современный человек желает больше денег, уповая на то, что рано или поздно превзойдет в показном блеске, мишуре и роскоши тех, кто недавно был ему ровней. Социальная шкала в Америке бесконечна и постоянно колеблется. А потому все снобистские эмоции проявляются ярче, нежели там, где существует твердо установленный социальный порядок, и, пусть одних только денег по-прежнему мало, чтобы придать человеку величие, без них все же очень трудно его достичь. Более того, заработанные деньги являются общепринятой мерой ума. Человек, который зарабатывает много денег, считается умным; тот, кто не в состоянии разбогатеть, признается глупцом. Никому не нравится быть глупцом в глазах окружающих. Поэтому, когда рынок приходит в неустойчивое равновесие, бизнесмены испытывают чувства, схожие с ощущениями студентов на экзамене.

Следует признать, что некий элемент подлинного, пусть и иррационального, беспокойства относительно потенциального краха время от времени преследует любого делового человека. Впрочем, Клейхенгер Арнольда Беннета, даже разбогатев, продолжал бояться смерти в работном доме[32]. Нисколько не сомневаюсь, что те, кто в детстве изрядно настрадался от нищеты, изводятся от страха, как бы их собственным детям не выпала аналогичная участь, и полагают, что сколько угодно миллионов на счете едва ли способны уберечь от этой напасти. Подобные страхи, пожалуй, неизбежны среди первого поколения богачей, но они будут меньше воздействовать на тех, кто никогда не знал настоящей бедности. При всех прочих обстоятельствах это, в общем-то, малозначительная, скорее, исключительная составляющая проблемы.

Неприятности коренятся в чрезмерно пристальном внимании к успеху как к основному источнику счастья. Не стану отрицать, что ощущение успеха существенно облегчает наслаждение жизнью. Скажем, художник, не добившийся известности в юности, очевидно станет счастливее, если его талант получит признание. Я также не отрицаю того, что деньги до определенной степени способны усилить ощущение счастья; но вот далее этого предела они, по-моему, уже не играют такой роли. Я продолжаю утверждать, что успех является всего-навсего одним из многих компонентов счастья – и обходится слишком дорого, если ради него жертвуют всеми остальными компонентами.

Такое отношение проистекает из философии жизни, преобладающей в деловых кругах. В Европе, правда, до сих пор существуют и другие круги, пользующиеся престижем. В некоторых странах сохранилась аристократия; во всех имеются ученые профессии, и во всех странах, за исключением немногих малых, есть армия и флот, к которым относятся с большим уважением. Да, верно, что в успехе присутствует элемент конкуренции, какую бы профессию ни избрал человек, но в то же время уважение вызывает не успех сам по себе, а сочетание превосходных личных качеств, каких угодно, из которого и вырос успех. Человек науки может хорошо зарабатывать или оставаться бедным; его уж точно не станут уважать больше в первом случае и меньше во втором. Никого не удивляет бедность выдающихся генералов или адмиралов; действительно, подобная бедность высоких армейских чинов воспринимается даже как особое отличие. По этим причинам в Европе сугубо финансовая конкурентная борьба ограничивается конкретными кругами, причем среди последних совсем не обязательно будут люди самые влиятельные или наиболее уважаемые.

В Америке дело обстоит иначе. Военные занимают чересчур скромное положение в обществе, чтобы иметь какое-либо влияние. Что касается ученых профессий, никто со стороны не в состоянии определить, действительно ли некий врач разбирается в медицине, действительно ли юрист сведущ в праве, а потому намного проще оценивать их достижения и заслуги по доходам, которые подразумеваются образом жизни. Что до профессуры, то это наемные слуги бизнесменов, вследствие чего они получают меньше уважения, чем в Старом Свете. В итоге американские профессионалы пытаются подражать бизнесменам и не формируют отдельный слой общества, в отличие от Европы. То есть выходит, что во всех зажиточных сословиях ничто не заставляет воздерживаться от яростных и кровопролитных схваток за финансовый успех.

Уже сызмальства американские мальчики учатся думать, что это единственное важное условие, и не желают морочить себе головы образованием, которое видится им лишенным практической ценности. Обыкновенно образование рассматривается как развитие способности получать удовольствие (под последним я подразумеваю те более утонченные виды наслаждения, которые недоступны совершенно некультурным людям). В восемнадцатом столетии одним из признаков «джентльмена» считалось умение снисходить до наслаждения литературой, живописью и музыкой. Сегодня мы вряд ли согласимся с таким подходом, однако нельзя отрицать его искренность. Богатый человек нашего времени представляется совсем другим типажом. Он вообще не читает. Если он создает картинную галерею ради увеличения собственной славы, то полагается на экспертов, которые подбирают ему картины; он получает удовольствие не от любования живописью, а от того факта, что помешал другому богачу завладеть этими картинами. Что касается музыки, то, если перед нами еврей, он, возможно, по-настоящему ее ценит[33]; любой другой богач останется в отношении музыки столь же невежественным, как и в отношении прочих видов искусства. В результате он попросту не знает, чему посвящать свой досуг. Становясь все богаче и богаче, он понимает, что делать деньги ему все легче и легче, и вот уже всего пять минут в день приносят ему больше, чем он сумеет потратить. Бедняк же прозябает в нищете из-за успеха богача. Так будет всегда и везде, пока успех видится целью жизни и мерилом счастья. Если человека не научить, как воспринимать успех, когда ты его добился, все достижения неизбежно превратят такого человека в жертву скуки.

Состязательное мышление удивительно легко вторгается в те области, к которым оно, казалось бы, неприменимо. Возьмем, к примеру, чтение. Имеются два побудительных мотива для прочтения книги: во‑первых, нам нравится текст; во‑вторых, можно похвастаться тем, что ты эту книгу читал. В Америке среди дам широко распространилась привычка читать (или притворяться, что читают) определенные книги каждый месяц; кто-то читает целиком, кто-то просматривает первую главу, кто-то довольствуется критическим обзором, но важно, что у всех эти книги должны лежать на столах. Но дамы не читают признанных шедевров. Не припомню, чтобы книжные клубы выбирали книгой месяца «Гамлета» или «Короля Лира», равно как и не припомню, чтобы у читательниц возникала необходимость приступить к освоению Данте. Следовательно, читаются исключительно посредственные современные книги, а вовсе не шедевры литературы. Тут тоже присутствует элемент конкуренции, что, пожалуй, неплохо: ведь эти дамы, если предоставить им полную свободу, наверняка принялись бы читать книги даже хуже тех, которые отбирают для них литературные пастыри и светочи.

Внимание к состязательности в современной жизни объясняется общим упадком цивилизационных норм, вроде того, что, должно быть, постиг Рим после блистательной эпохи Октавиана Августа. По всей вероятности, нынешние мужчины и женщины утратили способность наслаждаться более интеллектуальными удовольствиями. Например, искусство общей беседы, доведенное до совершенства во французских салонах восемнадцатого столетия, оставалось живо каких-то сорок лет назад. Это было чрезвычайно изящное искусство, побуждавшее прибегать к высочайшей утонченности ради совершенно сиюминутных целей. Но кто в наше время интересуется чем-либо столь изысканным? В Китае искусство беседы десять лет назад еще процветало, но, полагаю, миссионерский пыл националистов должен был уничтожить его полностью[34]. Познания в классической литературе, общие для образованных людей пятьдесят лет назад, ныне ограничиваются кругом университетских профессоров. Все, если угодно, тихие удовольствия забыты. Как-то американские студенты позвали меня весной побродить по лесу сразу за кампусом; в лесу росли чудесные дикие цветы, но никто из моих спутников не сумел опознать хотя бы один цветок. Какая польза от такого знания? Оно ведь не способствует увеличению дохода.

Проблема носит отнюдь не индивидуальный характер, и ни один индивид не в состоянии ее избежать в каждом отдельном случае. Проблема проистекает из общепринятой философии жизни, согласно которой жизнь есть состязание, конкуренция, где уважения заслуживает только победитель. Именно это заставляет превозносить волю в ущерб чувствам и интеллекту. Или, возможно, в этом утверждении мы ставим телегу перед лошадью? Пуританские моралисты неустанно подчеркивают сегодня важность воли, хотя исходно ее место занимала вера, которая ценилась превыше всего. Похоже, столетия пуританства породили расу, в которой воля развилась чрезмерно, тогда как чувства и интеллект истощились, и эта раса приняла философию конкуренции в качестве наиболее для себя пригодной. Как бы то ни было, умопомрачительный успех этих современных динозавров, которые, подобно своим доисторическим прототипам, предпочитают власть интеллекту, заставляет проявлять подражательность везде и всюду: они сделались образчиками белого человека, и вполне вероятно, что так все и останется в последующие сто лет. А тем, кто не придерживается моды, придется утешаться мыслью, что динозавры в конечном счете потерпели поражение; они истребили друг друга, и разумные посторонние унаследовали их владения.

Наши современные динозавры тоже взаимоистребляют себя. У них в среднем не найти даже двух детей в браке; они слишком мало наслаждаются жизнью для того, чтобы желать обзавестись детьми. На данный момент та философия усердия, которую они переняли у своих пуританских предков, выглядит неприспособленной к нашему миру. Те, чьи взгляды на жизнь лишают их ощущения счастья настолько, что им не хочется заводить детей, биологически обречены. Очень скоро им на смену придут другие, более веселые и радостные.

Конкуренция как главная составляющая жизни слишком мрачна, слишком утомительна, уделяет слишком много внимания крепости мускулов и проявлениям воли, чтобы составлять основу жизни для более чем одного или двух поколений. По истечении этого промежутка времени она обернется нервной усталостью, различными формами эскапизма, погоней за удовольствиями, столь же упорной, как прежний труд (ведь расслабление стало невозможным); в конце концов порода исчезнет вследствие бесплодия. Отнюдь не один только труд отравлен философией конкуренции; досуг отравлен ничуть не меньше. Тихий досуг, позволяющий восстанавливать душевное здоровье, ныне считается скучным. Требуется постоянное ускорение дел, и естественным итогом здесь видятся медицинские препараты и смерть. Единственное спасение – это признать роль здорового и тихого удовольствия в сбалансированном идеале жизни.

Глава 4

Скука и возбуждение

Скуке как фактору человеческого поведения уделяется, на мой взгляд, меньше внимания, чем она того заслуживает. На всем протяжении истории она выступала важнейшим побудительным мотивом человеческого развития, а в наши дни эта ее черта проявляется особенно ярко. При этом скука кажется сугубо человеческой эмоцией. Да, животные в неволе становятся вялыми, лениво бродят из угла в угол и постоянно зевают, но в естественном состоянии, убежден, они вряд ли испытывают что-либо, подобное человеческой скуке. Большую часть времени они высматривают врагов или ищут еду (зачастую делают то и другое одновременно), иногда спариваются и порой пытаются согреться. Но даже когда животные несчастливы, им, думаю, едва ли бывает скучно. Возможно, человекообразные обезьяны отчасти схожи с нами в этом отношении, как и во многих других, но, поскольку мне не довелось жить с ними бок о бок, у меня не было возможности поставить натурный эксперимент.

Один из главных признаков скуки состоит в контрасте между текущими обстоятельствами и другими, более приятными обстоятельствами, которые неумолимо навязываются нашему воображению. Еще в числе главных признаков скуки надо упомянуть тот, что она охватывает живое существо, когда способности последнего не задействованы полностью. Убегать от врагов, которые хотят тебя прикончить, разумеется, не самое приятное занятие, но и скучным его тоже никак не назовешь. Человек не заскучает, ожидая казни, разве что он наделен поистине сверхчеловеческим мужеством. Аналогично никто не зевает на первой речи новичка в палате лордов, за единственным исключением покойного герцога Девонширского, столь чтимого их парламентскими светлостями[35]. Скука, по сути, есть извращенная жажда деятельности, тоска по событиям, не обязательно приятным – просто по событиям, которые позволят жертве ennui скоротать очередной тоскливый денек. Значит, противоположностью скуки будет не удовольствие, а возбуждение.

Стремление к возбуждению очень глубоко укоренено в человеческих существах, в особенности в мужчинах. Думаю, в эпоху охотничьих сообществ удовлетворить его было легче всего. Погоня захватывала, войны захватывали, даже ухаживание увлекало и возбуждало чрезвычайно. Первобытный воин ухитрялся прелюбодействовать с женщиной, муж которой спал рядом, сознавая, что рискует головой, если тот вдруг проснется. Чем не возбуждающая ситуация?

Но с появлением сельского хозяйства жизнь начала становиться скучнее – если не брать в расчет аристократов, которые задержались на стадии охотников (да и по сей день там пребывают). Мы много слышим об однообразии и скуке машинного производства, но, на мой взгляд, сельское хозяйство с его старомодными методами заставляло скучать ничуть не меньше. Вопреки утверждениям большинства филантропов, я считаю, что эпоха машин радикально уменьшила общее количество скуки в нашем мире. Наемные труженики проводят рабочее время вовсе не в одиночестве, а по вечерам они могут предаваться разнообразным развлечениям, невозможным для жителей деревни.

Обратимся снова к изменениям в жизни нижнего слоя среднего класса. В былые времена после ужина семейство усаживалось в кружок и занималось так называемым «счастливым семейным досугом». Это означало, что отец семейства дремал, его жена вязала, а дочери мечтали умереть и очутиться в Тимбукту[36]. Им запрещалось читать или покидать комнату, поскольку в теории отцу полагалось в это время беседовать с детьми, и все должны были получать удовольствие от такой беседы. При удачном стечении обстоятельств дочери в конце концов выходили замуж – и обретали возможность подарить собственным детям столь же унылое и отвратительное детство. А те, кому не повезло, превращались в старых дев, из которых в итоге получались ветхие блюстительницы нравов – участь, надо признать, не лучше той, на какую обрекали своих жертв дикари.

Обо всем этом применительно к скуке нужно помнить, когда мы рассматриваем мир столетней давности; а если углубиться в прошлое еще дальше, скука неуклонно нарастает. Вообразим однообразие зимы в средневековой деревне. Люди не умели ни читать, ни писать, только свечи освещали дома с наступлением темноты, дым от очага заполнял единственное помещение, где было относительно тепло. Дороги практически исчезали, так что вряд ли удавалось повидать хоть кого-то знакомого из соседней деревни. Именно скука, наряду со всем прочим, породила охоту на ведьм – единственное развлечение, способное скрасить тоскливые зимние вечера.

Мы скучаем меньше наших предков, но больше боимся скуки. Мы усвоили (точнее, поверили), что скука не является естественным человеческим уделом, а потому ее можно и нужно избегать посредством достаточно активного поиска развлечений и иных способов возбуждения. Девушки сегодня сами зарабатывают себе на жизнь, в основном потому, что это позволяет им предаваться вечерним развлечениям и забыть о сомнительных прелестях «счастливого семейного досуга», который приходилось терпеть их бабушкам. Всякий, у кого довольно средств, перебирается в город; в Америке те, кому что-либо мешает это сделать, обзаводятся автомобилем или хотя бы мотоциклом, чтобы ездить смотреть кино. Вдобавок во всех домах есть радио. Молодым мужчинам и женщинам в наши дни встречаться гораздо проще, нежели это было когда-то, и ныне каждая служанка рассчитывает минимум раз в неделю на такую же дозу возбуждения, как та, что доставалась героиням романов Джейн Остин за всю их жизнь.

Чем выше по социальной лестнице, тем насыщеннее погоня за возбуждением. Те, кто может себе это позволить, постоянно перемещаются с места на место ради веселья, танцев и выпивки, но почему-то всегда думают, что в очередном новом заведении будет веселее, чем в других. Те, кому приходится зарабатывать, по необходимости получают свою толику скуки в рабочее время, зато те, у кого хватает денег, чтобы освободиться от потребности в работе, видят идеалом жизнь, совершенно лишенную скуки. Идеал, безусловно, благороден, и не мне его ниспровергать, но боюсь, что этой цели, как и прочих идеалов, достичь значительно труднее, нежели это видят себе идеалисты. В конце концов, по утрам бывает скучно пропорционально вечернему веселью и буйству накануне вечером. Неизбежно наступит средний возраст, а за ним придет и старость. В двадцать люди думают, что жизнь заканчивается в тридцать лет. Мне сейчас пятьдесят восемь, и я уже не приемлю такую точку зрения. Быть может, растрачивать свой жизненный капитал столь же неразумно, как расходовать капитал финансовый. Быть может, некая доля скуки является необходимым элементом человеческой жизни. Стремление избавиться от скуки вполне естественно; действительно, все народы земного шара выказывают это стремление при первой же возможности. Когда дикари стараниями белых людей впервые попробовали спиртное, то наконец-то обрели спасение от извечной скуки, и, за исключением тех случаев, когда вмешивалось правительство, стали напиваться до полусмерти. Войны, погромы и преследования – все можно отнести к способам избавления от скуки; даже ссоры с соседями лучше в этом отношении, чем ничего. Посему скука представляется моралистам насущно важной проблемой, ибо как минимум половина грехов человечества выросла из страха перед нею.

При этом скука не считается безоговорочно порочной. Известны две ее разновидности, одна из которых плодотворна, а другая губительна. Плодотворная скука есть та, которая возникает в отсутствие стимулирующих веществ, а губительная возникает в отсутствие активной жизнедеятельности. Я вовсе не утверждаю, что упомянутые вещества вообще не приносят ни малейшей пользы. Например, бывают моменты, когда опиаты прописывает врач, и, думаю, такое случается чаще, чем предполагают сторонники запрета подобных лекарств. Но желание употреблять эти вещества представляет собой то, что, безусловно, нельзя оставлять на волю ничем не сдерживаемых природных побуждений. Та разновидность скуки, которой подвержен человек, привычный к веществам, кажется мне пороком, от которого спасет только время. Сказанное о стимулирующих веществах вполне применимо, с некоторыми оговорками, и к любому виду возбуждения. Жизнь, изобилующая возбуждением, видится чрезвычайно изнурительной; это жизнь, которой непрерывно требуются все более сильные стимулы, чтобы человек вновь испытал ощущения, сделавшиеся для него неотъемлемой частью удовольствия. Тот, кто привык к избытку возбуждения, похож на человека с нездоровой тягой к перцу: в итоге он перестает чувствовать даже то количество перца, которое заставит закашляться любого другого. Чрезмерное возбуждение не только дурно сказывается на здоровье, но и притупляет вкус к удовольствиям, заменяя глубокие органические радости жизни бледными копиями, подменяя мудрость показной рассудочностью, а красоту – волнительными сюрпризами. Но я не намерен доводить до крайности свои возражения против возбуждения. Определенная доза возбуждения, несомненно, полезна, но, как и почти со всем остальным на свете, дело здесь именно в количестве. Слишком малый объем способен вызвать болезненную тягу, а избыток чреват изнурением. Поэтому для счастливой жизни необходима толика стойкой скуки, и этому непременно следует учить молодых.

Все великие книги содержат скучные фрагменты, а всем великим биографиям свойственны неинтересные отрезки жизни. Вообразим современного американского издателя, получившего Ветхий Завет как свежую рукопись к публикации. Нетрудно предугадать его реакцию на ряд библейских книг, в частности, на генеалогию. «Мой дорогой сэр, – написал бы он автору, – вот этой главе недостает бодрости; с чего вы взяли, что читателя привлекут простые перечисления имен, да еще тех людей, о которых вы так мало рассказываете? Признаю, вы отменно начали свою историю, и на первых порах я был приятно поражен, но в целом у вас налицо чрезмерное желание поведать обо всем. Выделите основное, уберите велеречивость и длинноты и приносите свою рукопись снова, когда сократите ее до разумного объема». Именно так рассуждал бы современный издатель, сознавая, что нынешний читатель боится скуки. Он сказал бы то же самое о Коране, о «Капитале» Маркса и о прочих священных (в широком смысле) текстах, успевших стать бестселлерами. Причем все сказанное выше касается не только священных текстов. Все лучшие романы содержат скучные пассажи. Роман, который сверкает событиями с первой страницы до последней, наверняка не окажется великой книгой. Да и жизнь великих людей не была бесконечно захватывающей с рождения до смерти – лишь в какие-то моменты.

Сократ то и дело устраивал пирушки и, вне сомнения, наслаждался последней беседой, пока действовал яд, но большую часть жизни он провел в спокойствии рядом с Ксантиппой, днем совершал прогулки и, быть может, встречался по дороге с несколькими друзьями. Кант, как говорят, никогда не отдалялся далее десяти миль от Кенигсберга. Дарвин, совершив кругосветное путешествие, весь остаток жизни провел в собственном доме. Маркс, спровоцировав несколько революций, решил провести остаток дней в Британском музее[37]. В общем, великие люди жили преимущественно неприметной жизнью, и их радости и удовольствия вряд ли показались бы заслуживающими внимания со стороны. Никакое великое достижение невозможно без упорного труда, а тот увлекает и поглощает настолько, что у человека практически не остается сил на сколько-нибудь серьезные развлечения – разве что на те, которые позволяют восстановить жизненную энергию в отпуске (лучшим примером, пожалуй, тут будет скалолазание).

Способность жить более или менее монотонной жизнью следует приобретать и усваивать сызмальства. Современные родители сильно провинились в этом отношении: они предлагают своим детям много пассивных развлечений вроде спектаклей и вкусной еды и не осознают важности того обстоятельства, что ребенка нужно приучать к жизни, день за днем, когда рутину лишь изредка прерывают некие экстраординарные события. Радости детства должны быть прежде всего теми, которые сам ребенок извлекает из окружающей среды посредством неких усилий и собственной изобретательности. Удовольствия, которые захватывают, но в то же время не подразумевают физической нагрузки, скажем, театр, надлежит обеспечивать ребенку крайне редко. Возбуждение – это стимулирующий препарат, которого будет требоваться все больше, а физическая пассивность в пору возбужденности противоречит инстинкту и природе. Ребенок лучше всего развивается, когда, подобно юному растению, его не «выкапывают» из той почвы, куда изначально посадили. Избыток путешествий, избыток разнообразных впечатлений вредят молодым, и по мере взросления они утрачивают способность переносить плодотворную монотонность. Я не буду утверждать, что у монотонности есть свои достоинства; я лишь отмечаю, что определенные полезные качества не проявляются без некоторой степени однообразия. Возьмем, к примеру, вордсвортовскую поэму «Прелюдия». Любому читателю очевидно, что ценность мыслей и чувств Вордсворта сегодня непостижима для утонченной городской молодежи. Мальчик или молодой человек, ставящий перед собой какую-то серьезную, конструктивную цель, способен добровольно вынести изрядную долю скуки, если он будет понимать, что это необходимо. Но созидательные цели нечасто формируются в юношеском сознании, ведь юноша ведет жизнь, полную отвлечений, а потому его мысли всегда направлены на следующее удовольствие, а не на некое отдаленное полезное достижение. По всем этим причинам поколение, которое не в состоянии терпеть скуку, будет поколением маленьких людей, далеко оторвавшихся от природных процессов, людей, внутри которых постепенно вянет каждый жизненный импульс, подобно срезанным цветам в вазе.

Мне не нравятся мистические формулировки, но все же я не могу найти способа выразить то, что имею в виду, научным языком. Поэтому воспользуюсь языком поэтическим – пусть менее точным, но более выразительным. Что бы мы себе ни думали, люди – население планеты Земля; наша жизнь является частью жизни планеты, и мы получаем от нее пропитание, так же, как растения и животные. Земная жизнь течет неспешно; осень и зима важны для нее ничуть не меньше весны и лета, а отдых насущен не менее движения. Ребенку даже больше, чем взрослому, необходимо сохранять хотя бы слабый контакт с неспешным течением земной жизни. Человеческое тело веками приноравливалось к этому ритму, а религия отчасти воплотила это событие в празднике Пасхи[38]. Помню, мне случилось встретить двухлетнего мальчика, рожденного в Лондоне и впервые привезенного на природу, в сельскую местность. Стояла зима, вокруг были сплошные сырость и грязь. С точки зрения взрослого, восторгаться было совершенно нечем, но у мальчугана это зрелище вызвало диковинный экстаз: он упал коленями на мокрую землю, уткнулся лицом в траву и стал издавать неразборчивые крики, явно выражавшие восторг. Радость, которую он испытывал, была примитивной, простой и всепоглощающей. Органическая потребность на самом деле столь велика, что те, в ком она не утоляется, редко бывают полностью здоровыми душевно. Многие удовольствия, из которых в качестве образчика можно взять азартные игры, содержат в себе элемент этого контакта с окружающим миром. Такие удовольствия – в тот миг, когда они прекращаются – оставляют человека в растерянности и тоске, и причин этой тоски он и сам до конца не понимает. Такие удовольствия не приносят ничего связанного с радостью. С другой стороны, те удовольствия, что обеспечивают нам контакт с жизнью планеты, несут в себе нечто глубоко удовлетворительное: когда они прекращаются, счастье, ими подаренное, остается с человеком, пусть даже интенсивность этих чувств слабее, нежели более «азартные» эмоции. Различие, о котором я пытаюсь рассуждать, проявляется во всей широте нашей деятельности, от простейших до самых цивилизованных занятий. Двухлетний мальчик, о котором говорилось выше, демонстрировал самую примитивную форму союза с земной жизнью. Но в более возвышенной форме то же самое можно обнаружить в поэзии. Лирику Шекспира делает непревзойденной то обстоятельство, что его стихи полны той же радости, которая побудила двухлетнего ребенка припасть к траве. Вспомните «Чу! Жаворонка песнь звончей» или «На желтый на песок слетись»[39]; в этих строфах отыщется цивилизованное выражение эмоции, которую двухлетний ребенок способен выказать лишь невнятными возгласами восторга. Или опять-таки возьмем различие между любовью и простым сексуальным влечением. Любовь есть опыт, посредством которого перерождается наша личность, она самообновляется, будто растение от дождя после засухи. В сексуальном контакте без любви ничего этого нет. Когда мимолетное удовольствие проходит, остаются усталость, отвращение и ощущение, что жизнь пуста. Любовь – это часть жизни планеты, а секс без любви – нет.

Особая разновидность скуки, от которой страдают современные городские жители, тесно связана с их отрывом от земной жизни. В результате все вокруг становится горячим и пыльным, и отчаянно хочется пить, как во время паломничества в пустыне. Среди тех, кто достаточно богат, чтобы строить жизнь по своему усмотрению, наблюдается другая форма скуки, от которой они изводятся и которая, как ни парадоксально, порождается страхом скуки. Убегая от плодотворной разновидности скуки, они становятся жертвами другой, гораздо худшей ее разновидности. Счастливая жизнь должна быть в значительной степени жизнью тихой, поскольку лишь в атмосфере тишины способна существовать подлинная радость.

Глава 5

Усталость

Усталость проявляется во множестве форм, и некоторые из этих форм оказываются более существенными препятствиями для счастья, чем другие. Чисто физическая усталость, при условии, что она не чрезмерна, может, если уж на то пошло, стать источником счастья; она вызывает крепкий сон и хороший аппетит и побуждает искать удовольствия, к которым возможно приобщиться в выходные дни. Но при чрезмерной физической усталости ситуация меняется принципиально. Крестьянки во всех обществах, кроме самых передовых, уже к тридцати годам успевают состариться из-за избытка физического труда. На заре индустриализации дети частенько получали увечья и даже погибали из-за переутомления. То же самое до сих пор отмечается в Китае и Японии, где индустриализация только разворачивается; в некоторой степени схожая картина будет верной и для южных штатов США. Физический труд, выходящий за пределы допустимой нагрузки, превращается в жестокую пытку, и очень часто такая жизнь становится почти невыносимой. Однако в самых развитых областях современного мира физическая усталость существенно минимизирована благодаря улучшению производственных условий. Поэтому наиболее распространенная разновидность усталости в наши дни в развитых обществах – это усталость нервная. Данная разновидность, как ни странно, наиболее присуща людям состоятельным, она куда реже встречается среди наемных тружеников, чем среди деловых людей и работников умственного труда.

Избежать нервной усталости в современной жизни крайне сложно. Во-первых, на протяжении рабочего времени, а еще больше в промежуток между работой и домом, городской работник подвергается воздействию шума, который по большей части (думаю, так и есть) он приучается не воспринимать сознательно, но который тем не менее утомляет – в том числе из-за подсознательных стараний не слышать этот шум. Еще одной причиной усталости без нашего ведома является постоянное присутствие незнакомцев вокруг нас. Естественный инстинкт человека, как и других животных, проявляется в том, чтобы изучить любого незнакомца своего вида, чтобы решить, вести ли себя дружелюбно или враждебно. Люди, оказавшиеся в час пик в метро, вынуждены подавлять в себе этот инстинкт и постепенно начинают испытывать глухое раздражение в отношении всех незнакомцев, с которыми они непреднамеренно вовлекаются в контакт.

Также упомяну спешку, обусловленную желанием успеть на утренний поезд; волнение, связанное с нею, может спровоцировать диспепсию[40]. Следовательно, к тому времени, когда человек приходит на работу и начинает свой рабочий день, наш «черный воротничок»[41] уже успел истрепать себе нервы и отчасти возненавидеть человеческую расу как таковую. Его работодатель, прибывший на работу в схожем настроении, никак не рассеивает мрачные чувства работника. Страх перед увольнением вынуждает вести себя смиренно и уважительно, однако это неестественное поведение лишь усугубляет нервное напряжение. Если бы раз в неделю работникам разрешали высмеивать работодателя и иным образом выражать свои мысли на его счет, их нервное напряжение наверняка уменьшалось бы, но для работодателя, у которого хватает своих забот и тревог, этот рецепт не годится. Страх работников перед увольнением равнозначен страху банкротства у работодателя. Да, кое-кто находит в себе силы подняться над этим страхом, но для достижения такого возвышенного положения им, как правило, приходится вести многолетнюю изнурительную борьбу, в ходе которой они должны старательно отслеживать происходящее во всех уголках мира и постоянно противодействовать махинациям своих конкурентов. В итоге, когда человек добивается успеха, он успевает превратиться в существо, обуреваемое нервными расстройствами, настолько привыкшее к тревогам, что не может отделаться от них даже в отсутствие явного повода. Есть еще, правда, сыновья богачей, но и они не свободны от страхов. Делая ставки и играя в азартные игры, они навлекают на себя неудовольствие своих отцов; жертвуя сном ради развлечений, ослабляют свои организмы; к тому времени, когда эта молодежь образумится, она утрачивает вкус к счастью, как и старшее поколение. Вольно или невольно, по выбору или по необходимости, большинство современных людей ведет нервическую жизнь и постоянно пребывает в утомлении, не имея возможности наслаждаться чем-либо без помощи алкоголя.

Но оставим в стороне богачей, среди которых немало глупцов, и обратимся к более широкой группе, а именно к тем, чья усталость вызвана напряженным трудом ради добывания средств к жизни. Во многом в подобных случаях усталость возникает из-за обилия забот, а с последними можно справиться благодаря лучшей философии жизни и благодаря чуть более строгой умственной дисциплине. Большинство мужчин и женщин очень плохо умеют контролировать свои мысли. Я хочу сказать, что они не в состоянии перестать тревожиться, даже когда нельзя предпринять никаких действий по избавлению от повода для тревоги. Мужчины берут с собой в постель деловые заботы, и глубоко в ночи, когда им следовало бы спать и набираться сил перед неприятностями завтрашнего дня, они продолжают прокручивать в голове проблемы, решение которых в данный момент невозможно; причем мыслят не так, чтобы найти достойную линию поведения на завтра, но почти полубезумно, что характерно для беспокойных метаний бессонной поры. Некий след полуночного безумия все еще ощущается в них поутру, затуманивает разум, портит нрав и заставляет злиться из-за любой мелочи. Мудрый человек размышляет о своих бедах, только когда в этом есть хоть какой-то смысл; в остальное время он думает о другом или, если дело происходит ночью, не думает вовсе. Конечно, я не хочу сказать, что человек может запросто отбросить мучительные мысли в кризисный момент жизни или когда у него есть основания подозревать жену в обмане; на такое способны только редкие, исключительно дисциплинированные умы. Зато вполне возможно избавиться от забот об обычных повседневных неприятностях, когда они не требуют неотложных действий. Удивительно, насколько возрастают счастье и дееспособность, если приучать разум к упорядоченности, если размышлять о проблемах в подходящее время, а не с утра до утра. Перед тем как принять трудное или бередящее душу решение, нужно собрать все необходимые факты и все тщательно взвесить; затем нужно принять решение и больше уже не возвращаться к нему; во всяком случае, до тех пор, пока у вас не появятся новые важные факты. Ничто так не утомляет, как нерешительность, и ничто не сравнится с нею в тщетности.

От немалого числа тревог можно избавиться, осознав пустячность предмета вашей тревоги. Мне довелось в свое время неоднократно выступать публично; сначала публика меня попросту пугала, и нервозность оборачивалась плохим выступлением; я настолько боялся говорить, что всегда надеялся сломать ногу до того, как мне придется произносить очередную речь; а когда выступление заканчивалось, меня охватывало утомление от нервного напряжения. Однако постепенно я приучил себя к мысли, что не имеет значения, хорошо я выступлю или плохо – как ни крути, вселенная в основе своей останется прежней, что бы я ни натворил. Я обнаружил, что чем меньше тревожусь по поводу своего выступления, тем лучше мне удается выступить, и мало-помалу нервное напряжение сошло практически на нет. Таким вот образом можно преодолеть большую часть нервной усталости. Наши дела не столь важны, как мы сами склонны предполагать; наши успехи и неудачи не слишком сильно меняют мир. Даже масштабную трагедию можно пережить; иной раз кажется, что обрушившиеся беды навсегда лишат нашу жизнь счастья, но со временем они бледнеют и исчезают, и наступает миг, когда уже почти не помнишь их мнимую насущность. А выше этих эгоцентричных соображений стоит то обстоятельство, что человеческая личность составляет лишь малую толику мироздания. Человек, способный сосредоточить свои помыслы и надежды на чем-то, превосходящем эго, может обрести некое утешение в повседневных жизненных хлопотах; для откровенного эгоиста это невозможно.

Явление, которое можно назвать гигиеной нервов, изучено недостаточно. Промышленная психология[42] старательно исследовала причины усталости и доказала тщательно собранной статистикой, что, занимаясь каким-либо родом деятельности в течение продолжительного времени, человек в конечном счете устанет (этот результат можно было предугадать и без всякой научной помпы). В изучении усталости психологи ориентировались преимущественно на усталость мышечную, хотя проводились и отдельные исследования утомления среди школьников. Впрочем, до сих пор почему-то не обращают внимания на следующую важную проблему. В современной жизни немалое значение приобрела эмоциональная разновидность усталости; чисто интеллектуальная усталость, подобно чисто мышечной, благополучно лечится сном. Любой человек, которому выпадает сделать большой объем интеллектуального труда, не подразумевающий эмоций (скажем, выполнить сложные вычисления), будет засыпать каждый вечер и тем самым избавляться от утомления. Вред, который приписывают переутомлению, едва ли объясняется этой причиной: скорее он порождается какими-то тревогами или беспокойством. А вот с эмоциональной усталостью беда в том, что она мешает отдыху. Чем сильнее человек устает, тем, как выясняется, труднее для него перестать тревожиться. Одним из симптомов приближающегося нервного срыва является убежденность в невероятной значимости работы; мол, если сделать перерыв, это чревато катастрофой. Будь я врачом, то прописывал бы принудительный отдых каждому пациенту, который твердит о важности своей работы. Нервный срыв, провоцируемый будто бы работой, на самом деле – во всех случаях, наблюдавшихся мною лично, – объясняется какими-либо эмоциональными неприятностями, от которых пациент пытался убежать через погружение в работу. Человек не желает отказываться от работы потому, что, если он это сделает, у него не останется никаких отвлечений от мыслей о неприятностях (каких бы то ни было). Разумеется, это может быть и страх банкротства, а в таких обстоятельствах работа дает прямой повод для беспокойства, но даже эта тревога заставляет трудиться столь долго, что суждения затуманиваются, и банкротство скорее приближается, чем отдаляется. Так или иначе, налицо эмоциональная проблема, вызывающая нервный срыв, а никак не изнурительный труд.

Психология беспокойства далеко не проста. Выше уже упоминалось об умственной дисциплине, то есть о привычке думать о чем-то в правильное время. Эта дисциплина важна, во‑первых, потому, что она позволяет справляться с дневными делами с меньшими мыслительными затратами; во‑вторых, она избавляет от бессонницы, а в‑третьих, способствует эффективности и мудрости решений. Но такие методы не затрагивают подсознание (бессознательное), а при серьезных неприятностях всякая дисциплина бесполезна, если она не проникает глубже уровня сознания. Психологи провели множество исследований в области влияния подсознания на сознание, но как-то значительно меньше интересовались влиянием сознания на подсознание. При этом последнее имеет огромное значение для психической гигиены, и нужно стремиться к его постижению, если мы хотим, чтобы рациональные суждения действовали и в сфере бессознательного. В особенности это касается тревожных состояний. Довольно легко убедить себя в том, что такое-то несчастье не станет подлинной трагедией, если оно вдруг произойдет, но до тех пор, пока убеждение остается сугубо сознательным, оно станет растворяться в ночную, так сказать, смену – или начнет оборачиваться ночными кошмарами. Лично я считаю, что сознательную мысль можно посадить в почву бессознательного при условии, если она будет активной и насыщенной. В немалой степени бессознательное состоит из того, что когда-то представляло собой высокоэмоциональные сознательные мысли, постепенно сгинувшие в подсознании. Вполне возможно сделать процесс их исчезновения преднамеренным и тем самым принудить бессознательное выполнять полезную работу. Например, я обнаружил, что, когда надо писать на какую-то трудную тему, лучше всего тщательно обдумывать эту тему – настолько тщательно, насколько ты вообще способен – на протяжении нескольких часов, а затем отдать соответствующий приказ, если угодно, чтобы дальнейшая работа велась подсознательно. Спустя несколько месяцев я наяву возвращаюсь к данной теме – и выясняю, что работа выполнена. Прежде чем освоить эту технику, я обычно весь срок размышлений изводил себя мыслями по поводу отсутствия прогресса; беспокойство ничуть не ускоряло процесс, зато несколько месяцев приходилось тратить впустую, а теперь я могу посвятить это время каким-то иным полезным занятиям. Процедуру, во многих отношениях аналогичную, можно применить и к тревогам в целом. Когда человеку грозит некая неприятность, нужно всерьез обдумать, каков может быть наихудший итог. Посмотрев в лицо потенциальной беде, надлежит подыскать для себя убедительные доказательства того, что эта беда в конце концов не окажется по-настоящему жуткой катастрофой. Такие причины найдутся всегда, поскольку любая персональная трагедия несопоставима с космическим катаклизмом. После того как вы посвятили некоторое время воображению наихудших последствий и сказали себе: «Что ж, в конце концов, это не так уж и важно, вообще-то», становится понятно, что тревога уменьшилась, причем чрезвычайно резко. Быть может, понадобится повторить описанную процедуру несколько раз, но, если не уклоняться от мрачнейших образов при фантазировании последствий, окажется, что тревоги рассеялись бесследно, а им на смену пришло чувство, близкое к восторгу.

Это часть более общей техники по устранению страха. Беспокойство есть форма страха, а все формы страха вызывают усталость. Человек, научившийся жить бесстрашно, обнаружит, что его усталость от повседневной жизни значительно снизилась. Ведь страх в наиболее ущербных проявлениях возникает там, где существует некоторая опасность, с которой мы не хотим сталкиваться. В наши мысли то и дело спонтанно врываются жуткие фантазии; каковы они, зависит от конкретного человека, но почти у всех имеется некий затаившийся страх. У кого-то это рак, у другого – финансовый крах, у третьего – раскрытие некой позорной тайны, четвертый мучается ревнивыми подозрениями, а пятый не спит по ночам, снедаемый мыслью, что истории об адском пламени, которыми его пичкали в детстве, все-таки окажутся правдой. Вероятно, все эти люди используют неправильную технику борьбы со страхом; когда им становится страшно, они пытаются думать о чем-то другом или переключаются на развлечения, работу или что-то иное. Но всякий страх лишь усугубляется, если от него отворачиваться. Попытка мысленно переключиться на другую тему – это своего рода дань злобному призраку, от которого отводят взгляд; правильно же при любом страхе осмысливать его рационально, спокойно и интенсивно, пока он не сделается совершенно привычным. В конце концов столь близкое знакомство притупит страх; сама тема наскучит, и наши мысли отвлекутся – не как раньше, под воздействием сознательных усилий, а попросту вследствие утраты интереса. Когда понимаешь, что задумался над чем-то, не важно, над чем именно, лучше всего продолжать думать уже осознанно, чтобы мрачное очарование фантазий наконец рассеялось.

Пожалуй, в отношении страха современная мораль наиболее ущербна. От мужчин, в особенности на войне, ожидается физическое мужество, но прочих форм мужества от них не ждут (а от женщин не ожидают мужества вообще). Смелой женщине приходится скрывать свой характер, иначе она перестанет нравиться мужчинам. А о мужчине, который проявляет смелость не только в минуты физической опасности, тоже принято думать плохо. Скажем, безразличие к общественному мнению воспринимается как вызов обществу, и последнее делает все от него зависящее, чтобы покарать ослушника. Все это совершенно противоречит надлежащему порядку вещей. Любое проявление мужества, будь то в мужчинах или женщинах, должно вызывать восхищение, подобно тому, как вызывает восхищение физическое мужество солдата. Распространенность физического мужества среди молодых людей служит залогом того, что мужество возможно взрастить по требованию общества. При большем мужестве будет меньше беспокойства и, следовательно, меньше усталости; в значительной степени нервная усталость, от которой страдают мужчины и женщины в наши дни, порождается страхами, осознаваемыми и бессознательными.

Очень часто источником усталости выступает жажда возбуждения. Проводи человек свой досуг за сном, он оставался бы бодрым, но в рабочее время ему так тоскливо, что возникает потребность в поиске удовольствий в часы досуга. Беда в том, что удовольствия, которые проще всего получить и которые всего притягательнее, относятся к разряду тех, что изматывают нам нервы. Жажда возбуждения, выходя за пределы разумного, свидетельствует либо о каком-то извращении либо об инстинктивной неудовлетворенности. В ранние дни счастливого брака большинство мужчин не ощущало потребности в дополнительном возбуждении, но в современном мире брак нередко приходится откладывать на столь долгий срок, что когда наконец женитьба становится финансово возможной, потенциальное возбуждение уже успевает превратиться в привычку, которую удается сдерживать лишь короткое время. Если общественное мнение заставляет мужчин жениться в двадцать один год, игнорируя финансовое бремя семейной жизни, многие мужчины, естественно, предпочтут отказываться от этого удовольствия, столь же утомительного, как и работа. Впрочем, предлагать нечто иное аморально, что доказывает история судьи Линдси, который пал жертвой общественного мнения, несмотря на долгую и достойную карьеру, и единственное преступление которого состояло в желании спасти молодых людей от тех бед, что им суждены вследствие нетерпимости старшего поколения[43]. Не стану дальше развивать здесь эту тему, поскольку она больше относится к такому предмету, как зависть, о котором мы поговорим в следующей главе.

Отдельному индивиду, ограниченному существующими законами и институциями, крайне трудно справиться с ситуацией, порожденной и увековеченной репрессивными моралистами. Но все же стоит усвоить, что захватывающие удовольствия не пролагают пути к счастью, хотя до тех пор, пока более воодушевляющие радости остаются недостижимыми, человек вряд ли сможет терпеть повседневную жизнь без опоры на возбуждение. В подобном положении единственным выходом для человека предусмотрительного будет урезонивание себя: нельзя позволять себе слишком уж утомительных удовольствий, способных повредить здоровью или стать помехой работе. Радикальное избавление от проблем молодежи заключается в изменении общественной морали. Между тем молодой человек поступит правильно, если осознает, что рано или поздно ему предстоит жениться и что нужно жить таким образом, чтобы в будущем обеспечить себе счастливый брак (которого у него наверняка не будет, если он доведет себя до нервного расстройства и утратит способность наслаждаться тихими семейными радостями).

Одна из худших особенностей нервной усталости проявляется в том, что она действует как своего рода ширма между человеком и окружающим миром. Впечатления извне приходят как бы приглушенными, размытыми; человек уже не замечает других людей, разве что раздражается на их мелкие уловки, скверные или вычурные манеры; он не получает удовольствия ни от еды, ни от солнечного света, зато склонен сосредотачиваться на нескольких немногочисленных объектах и проявлять равнодушие ко всему остальному. Такое положение вещей делает отдых невозможным, а потому усталость продолжает нарастать, пока не достигает той точки, где требуется медицинское вмешательство. Все это, по сути, лишь кара за утрату контакта с планетой, о чем мы говорили в предыдущей главе. Но как сохранить этот контакт в наших громадных современных городских агломерациях? Вот вопрос, ответ на который дать не так-то легко. Впрочем, здесь мы вновь подходим к тем обширным социальным проблемам, которые я не планировал рассматривать на страницах этой книги.

Глава 6

Зависть

Следом за беспокойством одной из наиболее важных, пожалуй, причин несчастья является зависть. Должен отметить, что она принадлежит к числу самых универсальных и глубоко укорененных человеческих страстей. Ее очень легко разглядеть в младенцах, которым еще не исполнилось и года, а потому каждому воспитателю надлежит обращаться с этими детьми наинежнейшим образом. Малейшее предпочтение, оказываемое одному ребенку в ущерб остальным, мгновенно улавливается, и другие начинают обижаться.

Всякий, у кого есть дети или кто опекает детей, должен соблюдать справедливость – абсолютную, жесткую и неизменную. Но дети всего лишь чуть более откровенны в проявлениях зависти и ревности (особой формы зависти), чем взрослые люди. Эта эмоция столь же широко распространена среди взрослых.

Возьмем, к примеру, служанок: помню, как одна из наших горничных, замужняя женщина, вдруг забеременела, и стали говорить, что ей не следует поднимать никаких тяжестей; сразу же выяснилось, что прочие служанки дружно отказываются поднимать тяжести или браться за тяжелую работу, и нам пришлось справляться самостоятельно.

Вдобавок зависть – основа демократии. Гераклит утверждал, что граждан Эфеса следует перевешать, потому что они заявляли: «Не должно быть первых среди нас»[44]. Демократическое движение в греческих городах-государствах было едва ли не целиком вдохновлено и обусловлено этой страстью. То же самое справедливо применительно к современной демократии. Да, существует идеалистическая теория, согласно которой демократия есть лучшая форма правления. Сам я считаю эту теорию верной. Однако нет и в помине какого-то департамента практической политики, призванного воплощать идеалистические теории и осуществлять значимые изменения в обществе; когда случаются большие перемены, теории, которые их оправдывают, всегда маскируют собой страсть. А той страстью, которая выступает движущей силой при реализации демократических теорий, остается, несомненно, зависть. Почитайте мемуары мадам Ролан, которую частенько называют благородной женщиной, искренне преданной служению людям[45]. Вы обнаружите, что в убежденную сторонницу демократии ее превратил жизненный опыт, а именно случай, когда ей довелось побывать в помещениях слуг во время пребывания в аристократическом шато.

В среде респектабельных женщин зависть как таковая играет чрезвычайно важную роль. Допустим, вы едете в метро и замечаете, что в вагон входит хорошо одетая женщина; проследите за взглядами других женщин в вагоне. Вы увидите, что все эти дамы – разве что не считая тех, кто одет еще лучше, – примутся злобно коситься на новенькую и всячески выказывать свое неодобрительное отношение. Любовь к скандалам представляет собой проявление этой общей недоброжелательности: любому обвинению против другой женщины верят моментально, даже при очевидно надуманных доказательствах. Строгая мораль служит той же цели: тем, кто имеет шанс согрешить против нее, завидуют, хотя считается добродетелью карать их за грехи. Эта особая форма добродетели, безусловно, вознаграждает сама себя.

Впрочем, точно такая же ситуация наблюдается и среди мужчин, за исключением того, что женщины воспринимают вообще всех других женщин как своих соперниц, а мужчины, как правило, испытывают схожие чувства по отношению к представителям своей профессии. Доводилось ли вам, читатель, проявлять вопиющую бестактность и хвалить одного художника в присутствии другого? Или расхваливать политика в беседе с другим политиком из той же партии? Или превозносить некоего египтолога в разговоре с другим египтологом? Если да, ставлю сто к одному, что ваше поведение вызывало взрыв негодования (и ревности). В переписке Лейбница и Гюйгенса оба автора в ряде писем сетуют по поводу слуха, будто Ньютон сошел с ума. «Разве не грустно, – пишут они друг другу, – что несравненный гений мистера Ньютона омрачился прискорбной утратой разума?» Два выдающихся человека в письме за письмом проливали крокодиловы слезы, за которыми пряталось явное облегчение. На самом же деле факт, о котором они лицемерно сожалели, не имел места: слух родился из нескольких примеров эксцентричного поведения со стороны Ньютона.

Из всех характеристик типичной человеческой природы зависть выглядит самой трагической: завистливый человек не только старается вредить другим при любой возможности, но и сам страдает от невзгод и не может быть счастливым. Вместо того чтобы получать удовольствие от того, чем обладает, он ощущает боль от осознания того, что другие владеют чем-то еще. В таком состоянии он как бы лишает других их преимуществ, и для него крайне желательно заполучить эти преимущества для себя. Когда этой страсти позволяют выплескиваться свободно, она становится фатальной для всякого мастерства и даже для полезнейших проявлений исключительных навыков. Почему врачеватель объезжает своих пациентов на автомобиле, когда наемному труженику приходится брести на работу пешком? Почему научному исследователю разрешается проводить время в теплом помещении, тогда как прочие вынуждены отдаваться на милость стихиям? Почему человек, наделенный каким-то редким талантом, важным для мироздания, должен быть избавлен от рутины по ведению домашнего хозяйства? На все эти вопросы зависть не находит ответа. К счастью, в человеческой природе обнаруживается и компенсирующая страсть, а именно – восхищение. Любой, кому хочется увеличить меру человеческого счастья, должен развивать в себе способность восхищаться – и бороться с завистью.

Существует ли лекарство от зависти? Для святых оно заключалось в самоотверженности, но даже среди святых зависть по отношению к другим святым отнюдь не исключалась. Сомневаюсь, что преподобный Симеон Стилит[46] нисколько бы не огорчился, узнав, что какой-то другой святой еще дольше него простоял на еще более узком столбе. Если же забыть о святых, единственным лекарством от зависти для обычных мужчин и женщин видится счастье, и вся беда в том, что зависть сама по себе является могучей преградой на пути к счастью.

Думаю, зависть во многом обуславливается страданиями, перенесенными в детстве. Ребенок, который видит, что родители предпочитают ему его брата или сестру, приобретает привычку завидовать; взрослея и выходя в мир, он везде ищет несправедливость, жертвой которой себя мнит, мгновенно замечает малейшие ее признаки или придумывает их, когда в действительности ничего такого не происходит. Такой человек неизбежно несчастен и становится головной болью для своих друзей, которые далеко не всегда помнят о необходимости избегать мнимых обид. Начав с убеждения, будто он никому не нравится, такой человек в итоге собственным поведением превращает фантазию в реальность.

Также среди детских бед, приводящих к аналогичному результату, можно упомянуть наличие родителей, не расположенных выказывать родительскую любовь. В отсутствие незаслуженно выделяемых брата или сестры ребенок может вообразить, что детей в других семьях любят больше, чем это демонстрируют его собственные отец и мать. Потому он возненавидит других детей и своих родителей, а когда вырастет, ощутит себя Ишмаэлем[47]. Отдельные разновидности счастья естественно присущи каждому по праву рождения, и лишиться этих «врожденных» достоинств значит, почти всегда, извратить свою природу и озлобиться.

Но завистник может сказать: «Зачем внушать мне, будто лекарством от зависти является счастье? Я не могу обрести счастье, пока продолжаю испытывать зависть, а вы говорите, что я не могу перестать завидовать, пока не найду счастье». Однако настоящая жизнь никогда не определяется столь непогрешимой логикой. Простого осознания того факта, что твоими чувствами руководит зависть, уже достаточно для того, чтобы сделать первый шаг к исцелению. Привычка мыслить сравнениями губительна. Когда в жизни случается что-нибудь приятное, этому надо радоваться в полной мере, не отвлекаясь на мысли, что, возможно, нечто еще более приятное происходит с кем-то другим. «Да, – говорит завистник, – за окном светит солнце, на дворе весна, птицы поют, цветы распускаются, но я-то знаю, что весна на Сицилии в тысячу раз прекраснее, что птицы поют куда слаще в рощах Геликона, и роза Сарона многократно превосходит красотой мой сад»[48]. При таком образе мыслей солнечный свет тускнеет, птичьи трели превращаются в бессмысленный лепет, а цветы утрачивают все свое очарование. К любым прочим радостям жизни такой человек относится не менее пристрастно. «Да, – твердит он самому себе, – дама моего сердца прелестна, я люблю ее, и она любит меня, но насколько более восхитительной была, должно быть, царица Савская! Ах, были бы у меня возможности Соломона!»

Все подобные сравнения бессмысленны и глупы; не важно, кто вызывает наше негодование – царица Савская или ближайший сосед, страдать по этим поводам бесполезно. Мудрый человек не перестает восхищаться тем, чем восхищался ранее, только потому, что у кого-то есть что-то еще. По сути, зависть представляет собой форму порока (отчасти морального, отчасти интеллектуального), который проявляется в том, чтобы воспринимать вещи не такими, каковы они сами по себе, а лишь через их сопоставление. Скажем, я зарабатываю достаточно для того, чтобы удовлетворять свои нужды. Вроде бы я должен быть доволен, но мне известно, что кто-то, кого я вовсе не считаю лучше себя, зарабатывает вдвое больше моего. Если я завистлив, это открытие ослабляет то удовлетворение, которое я до сих пор ощущал, и меня начинает разъедать чувство несправедливости. Здесь надлежащим лекарством будет ментальная дисциплина, привычка избегать бесполезных мыслей. В конце концов, что может быть завиднее счастья? Если я сумею исцелиться от зависти, то смогу обрести счастье – и уже мне станут завидовать. Человека, который получает вдвое больше меня, наверняка терзают сомнения, что кто-то зарабатывает вдвое больше него, и так далее. Если хочется мирской славы, можно завидовать Наполеону. Однако сам Наполеон завидовал Цезарю, Цезарь завидовал Александру, а Александр, смею полагать, завидовал Гераклу, персонажу вымышленному[49]. Потому нельзя избавиться от зависти лишь через достижение успеха, ибо всегда найдется, в истории или в легенде, кто-то более успешный. Избавиться от зависти возможно, наслаждаясь удовольствиями на своем жизненном пути, выполняя ту работу, которую нужно делать, избегая сравнений с теми, кого вы мните (не исключено, что совершенно зря) более удачливыми, чем вы сами.

Излишняя скромность имеет много общего с завистью. Скромность считается добродетелью, но лично я сильно сомневаюсь в том, стоит ли рассматривать ее в самых предельных формах как таковую. Скромным людям нужна изрядная доля одобрения, и зачастую они не отваживаются браться за дела, которые вполне способны выполнить. Они считают, что находятся в тени тех, с кем обычно общаются. Поэтому они особенно склонны к зависти, а зависть подталкивает их к несчастью и злобе.

Со своей стороны, готов заметить, что многое можно сказать о воспитании мальчика, привыкшего воображать себя среди лучших. Не думаю, что павлин завидует хвостам других павлинов, так как каждого павлина убеждают, будто его собственный хвост – лучший на всем свете. А потому павлины – птицы довольно миролюбивые. Вообразите, насколько прискорбной сделалась бы павлинья жизнь, если бы этим птицам стали внушать, что скверно восхищаться собой. Всякий раз, видя, как другой павлин распускает хвост, наша птица говорила бы себе: «Я не должен думать, что мой хвост лучше, чем у него, потому что это неправда, но как же мне этого хочется! Вон тот напыщенный индюк так уверен в своем великолепии и превосходстве! Выдрать ему, что ли, парочку перьев? Тогда, глядишь, мне больше не придется перед ним унижаться». Или наш герой подстроит ловушку другому павлину, или докажет, что его собрат повинен в поведении, недостойном этой птичьей породы, и публично осудит его на собрании павлиньих вожаков. Постепенно он придет к убеждению, что павлины с особенно красивыми хвостами почти всегда порочны и что мудрый правитель павлиньего царства должен выделять среди прочих скромную птицу с несколькими облезлыми перышками в хвосте. Твердо усвоив это мнение, наш герой начнет желать смерти всем птицам с красивыми хвостами, а в итоге по-настоящему красивый хвост превратится в смутный отголосок прошлого. Таково торжество зависти, маскирующейся под мораль. Но там, где всякий павлин мнит себя красивее других, отсутствует необходимость во всех перечисленных репрессиях. Каждый павлин рассчитывает получить первый приз в состязании красавцев, и каждый, ценя собственную паву, верит, что преуспел.

Зависть, конечно, тесно связана с конкуренцией. Мы не завидуем удаче, которая, как считается, есть результат слепого случая. В эпоху, когда социальная иерархия жестко зафиксирована, низшие сословия не завидуют высшим, ибо разделение на богатых и бедных предопределено свыше. Нищие не завидуют миллионерам, хотя, разумеется, они будут завидовать другим, более успешным нищим. Нестабильность социального статуса в современном мире и уравнительные доктрины демократии и социализма значительно расширили диапазон зависти. Сегодня она представляется злом, но это зло, с которым следует мириться, ради создания более справедливой социальной системы. Стоит осмыслить неравенство рационально, как оно превращается в несправедливость, если только в его основе не лежит некое распределение по достоинствам и заслугам. А если такое распределение тоже признается несправедливым, уже ничто не спасет нас от зависти (единственное избавление от нее – это устранение несправедливости). Поэтому в наши дни зависть играет исключительно важную роль в мире. Бедняки завидуют богачам, бедные нации завидуют богатым, женщины завидуют мужчинам, добродетельные женщины завидуют тем, кто грешит против добродетели, но остается безнаказанным. Верно, что зависть выступает главной движущей силой в борьбе за справедливость между различными классами, народами и полами, но не менее верно и то, что из зависти рождается, пожалуй, наихудший из возможных вариантов справедливости, а именно тот, который подразумевает скорее сокращение числа удовольствий удачливых, чем увеличение числа удовольствий несчастных. Страсти, вносящие беспорядок в личную жизнь, разрушают и жизнь общественную. Не нужно думать, будто из чего-то столь порочного, как зависть, возможно получить хорошие результаты. А потому те, кто по идеалистическим соображениям ратует за глубокие изменения наших социальных систем и за рост социальной справедливости, должны возлагать свои упования не на зависть, а на иные силы, призванные творить перемены.

Все дурное на свете взаимосвязано, и любая скверна может оказаться причиной любой другой; в частности, усталость очень часто становится причиной зависти. Когда человек чувствует, что не справляется с порученной работой, он испытывает общее недовольство, которое чрезвычайно легко принимает форму зависти к тем, чья работа менее требовательна. Следовательно, один из способов борьбы с завистью состоит в уменьшении усталости. Но важнее всего стараться вести жизнь, удовлетворяющую инстинкты. Во многом зависть, которая кажется чисто профессиональной, на самом деле имеет сексуальное происхождение. Мужчина, который счастлив в браке и детях, вряд ли будет сильно завидовать другим мужчинам в отношении богатства или успеха, если у него достаточно средств, чтобы воспитать детей правильным, как он считает, образом. Основы человеческого счастья просты, настолько просты, что люди искушенные не в состоянии заставить себя признать, чего им в действительности не хватает. Женщины, о которых говорилось выше, с завистью смотрят на всякую хорошо одетую женщину, и в своей инстинктивной жизни они, можно не сомневаться, не слишком-то счастливы.

Инстинктивное счастье редко встречается в англоязычном мире, особенно среди женщин. Цивилизация в этом отношении, похоже, сбилась с верного пути. Если мы хотим ослабить зависть, нужно изыскать средства для исправления текущего положения дел, а если таковые не будут найдены, нашей цивилизации угрожает гибель в оргии ненависти. В былые времена люди завидовали разве что своим соседям, поскольку мало знали о ком-либо еще. Ныне же, благодаря образованию и прессе, нам доступно абстрактное знание о многочисленных группах, с конкретными представителями которых мы никогда не пересекаемся. Через фильмы люди, как им кажется, узнают, как живут богачи; из газет распространяется знание о злобности других народов; посредством пропаганды делаются общеизвестными порочные практики тех, чья кожа отличается цветом от нашей собственной. Желтые ненавидят белых, белые ненавидят черных и так далее.

Можно сказать, что вся эта ненависть разжигается пропагандой, но это довольно поверхностное объяснение. Почему пропаганда добивается успеха в ненависти, а не в попытках пробудить дружеские чувства? Причина, очевидно, в том, что душа человека в условиях современной цивилизации более склоняется к ненависти, чем к дружбе. А все потому, что мы недовольны, мы ощущаем, глубоко и даже, возможно, подсознательно, что где-то и как-то упустили смысл жизни, что, быть может, другие, но не мы сами, пользуются теми благами, которые природа припасла в удовольствие человеку. Положительная сумма удовольствий в жизни современного человека, несомненно, больше, чем у его предшественников в более примитивных обществах, но стремление ее увеличить еще больше. Когда вы идете с детьми в зоопарк, то можете заметить в глазах обезьян, если животные не совершают гимнастических упражнений и не грызут орехи, странную тоску и печаль. Так и воображаешь, будто они понимают, что должны превратиться в людей, но не могут раскрыть секрет этого превращения. Они сбились с пути эволюции; их кузены пошли дальше, а они остались позади.

Нечто похожее проникло и в душу цивилизованного человека. Он знает, что есть что-то лучшее совсем рядом, но никак не сообразит, где это лучшее искать или как до него добраться. В отчаянии он злится на ближних, которые тоже растеряны и несчастны. Мы находимся на том этапе эволюции, который не является конечным. Мы должны миновать этот этап как можно скорее, иначе большинство из нас погибнет, а прочие заблудятся в лесу сомнений и страха. Поэтому зависть, пусть она зло сама по себе, трагическое по своим последствиям, нельзя считать безоговорочно даром дьявола. Она отчасти служит выражением героических мук, боли тех, кто вслепую бредет сквозь ночь в поисках то ли лучшего места для отдыха, то ли смерти и разрушения. Чтобы найти правильный путь и избавиться от отчаяния, цивилизованному человеку необходимо раскрыть душу – как он когда-то раскрыл свой разум. Он должен научиться превосходить себя, выходить за свои пределы и тем самым обрести свободу, присущую мирозданию.

Глава 7

Ощущение греховности

Относительно человеческого чувства греховности мы уже рассуждали в первой главе, но теперь следует сильнее углубиться в эту тему, поскольку это одна из важнейших подспудных психологических причин несчастья во взрослой жизни.

Существует традиционная религиозная психология греха, неприемлемая для всякого современного психолога. Предполагается, прежде всего в учении протестантизма, что в случае искушения совесть открывает человеку греховность этого поступка; после совершения такого поступка человек испытывает одно из двух болезненных чувств – либо сожаление, в чем нет ни малейшей личной заслуги, либо раскаяние, способное стереть осознание вины. В протестантских странах даже многие из тех, кто утратил веру, довольно долго продолжали, с большими или меньшими оговорками, принимать ортодоксальную доктрину греха.

В наши дни, отчасти благодаря психоанализу, сложилось обратное положение дел: не только отрицатели ортодоксии отвергают старое учение о грехе, к ним присоединяются многие из тех, кто все еще считает себя ортодоксами. Совесть перестала быть чем-то загадочным, чем-то таким, что в силу своей таинственности могло восприниматься как глас Божий. Нам известно, что совесть осуждает различные действия в разных частях света и что в целом она везде согласуется с племенными обычаями. Что же тогда происходит на самом деле, когда в человеке пробуждается совесть?

Слово «совесть» фактически обнимает собой сразу несколько чувств; самым простым из них является страх раскрыть себя. Уверен, что лично вы, читатель, прожили совершенно безупречную жизнь, но если говорить о человеке, тайно совершившем поступок, осуждаемый обществом, мы обнаружим, что этот человек начнет раскаиваться в своем поступке лишь в том случае, когда возникнет опасность, что его тайна раскроется.

Я не возьмусь утверждать, что раскаяние постигнет профессионального вора, ремесло которого предполагает некоторую долю риска и страх тюремного заключения, но сказанное вполне относится к так называемым респектабельным преступникам, например, к управляющему банком, который присвоил чужие деньги в миг стресса, или к священнослужителю, время от времени одержимому соблазнами чувственной природы. Такие люди могут позабыть о своем преступлении, если им удается сохранить его в тайне, но когда все раскрывается или когда появляется реальная возможность этого, они начинают желать от себя большей порядочности, и данное желание может наделить их обостренным осознанием масштабов своей греховности.

Тесно связан с указанным ощущением страх оказаться блудной овцой, изгнанной из стада. Человек, который шельмует в карточной игре или не выплачивает долг чести, лишен каких бы то ни было устоев, подразумевающих боязнь осуждения ближних. В этом он схож с религиозными реформаторами, анархистами и революционерами: все они солидарны в том, что каково бы ни было настоящее, будущее принадлежит им, и чем ничтожнее их настоящее, тем блистательнее будет их будущее. Эти люди, несмотря на враждебность общества, не чувствуют себя грешниками, но человек, который полностью принимает общественную мораль, одновременно выступая против нее, сильно страдает, лишаясь единения с ближними, и страх этой катастрофы (или боли, с нею связанной) вполне может побудить его посчитать свои действия греховными.

Впрочем, ощущение греховности в своих главных формах уходит гораздо глубже. Оно коренится в бессознательном и не проявляется в сознании в виде страха неодобрения со стороны других людей. В сознании определенные виды наших действий получают пометку «Грех» без видимых причин для самого человека. Когда кто-то совершает эти действия, он чувствует себя неловко, сам не зная почему. Он хочет быть таким человеком, который способен воздерживаться от поступков, признаваемых грехом. Он удостаивает морального восхищения только тех, кого полагает чистыми сердцем. С большей или меньшей степенью сожаления он принимает за данность, что сам не вправе быть причисленным к святым; при этом его представление о святости, вероятно, практически нереализуемо в повседневной жизни. Следовательно, он идет по жизни с чувством вины, ощущая, что лучшее – не для него и что самые возвышенные моменты его жизни суть поводы для сентиментального раскаяния.

Источником этих ощущений практически во всех случаях являются моральные наставления, преподанные человеку ранее шестилетнего возраста его матерью или няней. Сызмальства он узнает, что плохо сквернословить и что не очень-то хорошо употреблять выражения, недостойные дамского общества, что только дурные мужчины пьют спиртное и что табак несовместим с высшей добродетелью. Он узнает, что никогда не следует лгать. А также, самое важное, он узнает, что всякий интерес к сексуальным вопросам омерзителен. Этот человек усваивает взгляды своей матери и верит, что ее устами с ним говорит Творец. Материнская любовь – или, если мать пренебрегает своими родительскими обязанностями – забота няни видится величайшим удовольствием в жизни, причем это удовольствие доступно, лишь когда он не грешит против усвоенного морального кодекса. Поэтому он начинает усматривать нечто смутно ужасное в поведении, вызывающем неодобрение его матери или няни. Постепенно, по мере взросления, он забывает, откуда взялся этот моральный кодекс и каково было изначальное наказание за его нарушение, но вовсе не отвергает сам кодекс и не перестает считать, что произойдет нечто жуткое, если он посмеет его нарушить.

Вообще-то, во многом эти моральные наставления для детей лишены рациональных оснований и потому вряд ли применимы к повседневному поведению обычного человека. Например, человек, который употребляет так называемые «дурные слова», с рациональной точки зрения ничуть не хуже того, кто этого не делает. Тем не менее практически каждый, кто попытается вообразить святого, сочтет необходимым условием святости отказ от сквернословия. С позиций разума это попросту глупо. То же самое относится к алкоголю и табаку. Что касается спиртного, описанное ощущение неведомо южным странам; более того, здесь обнаруживается некое двуличие, ведь известно, что Господь и апостолы пили вино. А по поводу табака отрицательное отношение объяснить проще, ибо вся великие святые жили до того, как курение вошло в обиход. Но и тут не найти рациональных возражений. Уверенность в том, что никто из святых не стал бы курить, опирается на мнение, будто никто из них не стал бы делать ничего такого, что доставляло бы удовольствие. Эта аскетическая черта повседневной морали превратилась едва ли не в подсознательную, но она проявляет себя множеством способов, лишая наш моральный кодекс рациональности. В рациональной этике будет похвальным приносить удовольствие кому-либо, даже самому себе, при условии, что не возникает равнозначных отрицательных последствий для себя или для других. Идеально добродетельный человек, если избавится от аскетизма, будет тем, кто допускает наслаждение всем хорошим в отсутствие дурных последствий, способных перевесить наслаждение.

Рассмотрим, к примеру, ложь. Не стану отрицать, что в мире наблюдается переизбыток лжи и что всем будет лучше, сделайся люди правдивее, но, как мне кажется, всякий разумный человек согласится с тем, что ложь в некоторых случаях можно оправдать конкретными обстоятельствами. Помнится, однажды на загородной прогулке я увидел изнуренную до крайности лисицу, которая тем не менее еще пыталась бежать. Спустя несколько минут показались охотники. Меня спросили, не видел ли я лису, и я сказал, что да, видел. Тогда они спросили, куда она побежала, и я в ответ солгал. Не думаю, что я стал бы лучше как человек, скажи я правду.

Но основополагающий урон ранние нравственные наставления наносят в области сексуальных отношений. Если ребенка воспитывают в традиционном духе достаточно строгие родители или няни, связь между грехом и половыми органами настолько прочно закрепляется к шести годам, что ее уже почти невозможно разорвать вплоть до конца жизни.

Эту связь усугубляет, разумеется, эдипов комплекс: ведь женщина, горячо любимая в детстве, есть та, с кем по определению невозможны сексуальные контакты. В результате многие взрослые мужчины думают, что секс унижает женщин, и не могут уважать своих жен, если только те не отвергают половую близость. Однако мужчина, чья жена холодна, будет по воле инстинктов искать удовлетворения естественных потребностей где-то еще. При этом инстинктивное удовлетворение, даже если он таковое отыщет, будет отравлено ощущением вины, а посему он не сумеет обрести счастье в отношениях с женщинами, в браке или вне брака.

Что касается женщин, с ними случается то же самое, если упорно внушать им, что они обязаны блюсти так называемую «чистоту». Такая женщина инстинктивно сдерживает свои позывы в сексуальных отношениях с мужем и боится получить от них какое-либо удовольствие. Правда, в настоящее время ситуация все-таки намного лучше для женщин, чем пятьдесят лет назад. Должен признать, что сегодня в кругу образованных людей сексуальная жизнь мужчин более трагична и больше отравлена чувством греха, нежели жизнь женщин.

Постепенно складывается широкое осознание, хотя и не со стороны государственных органов, естественно, порочности традиционного сексуального воспитания детей. Правило здесь простое: пока ребенок не достиг возраста половой зрелости, ему не следует преподавать сексуальную мораль, но нужно всемерно избегать внушения любой мысли о том, что в естественных функциях организма есть что-либо отвратительное. С приближением же поры, когда становятся действительно необходимы этические наставления, надо убедиться, что оные рациональны и что каждое из них можно убедительно обосновать. Но все же в данной книге я не стану говорить о воспитании детей. Я бы хотел поговорить о том, что может сделать взрослый, чтобы избавиться от навязанного ему ощущения греховности.

Проблема здесь аналогична тем, с которыми мы сталкивались в предыдущих главах; речь о том, как убедить подсознание принять к сведению рациональные соображения, управляющие нашим сознательным мышлением. Люди не должны отвлекаться на смены настроения, верить то одному, то другому. Ощущение греховности особенно обостряется в те мгновения, когда человек ослаблен – усталостью, болезнью, спиртным или чем-либо еще. Чувства в эти мгновения (если исключить влияние спиртного) воспринимаются как некое откровение свыше. «Когда дьявол болен, и он становится святым»[50]. Но абсурдно полагать, будто мгновения слабости наделяют нас большим числом прозрений, нежели мгновения силы. В моменты слабости трудно сопротивляться инфантильным допущениям и желаниям, но нет ни малейших оснований полагать, что такие допущения предпочтительнее здравых для взрослого человека. Наоборот, то, во что человек верит всем сердцем, пребывая в расцвете сил, должно составлять для него норму, в согласии с которой он живет. Вполне возможно преодолеть инфантильные допущения бессознательного и даже изменить «наполнение» последнего, используя правильную технику. Всякий раз, когда возникают угрызения совести за некий поступок, хотя рассудок уверяет, что в нем нет ничего дурного, нужно изучить, откуда взялось сожаление, и убедить себя в его нелепости. Пусть осознанные впечатления будут настолько яркими и живыми, что они сотрут в подсознании все внушения няни или матери, усвоенные в раннем детстве. Не довольствуйтесь чередованием моментов рациональности и иррациональности. Присмотритесь к иррациональности, заранее твердо решив ей не доверять, и не позволяйте ей повелевать вами. Каждый раз, когда подсознание будет подсовывать сознанию глупые мысли или чувства, вытягивайте их наружу, до кончиков корней, исследуйте и отвергайте. Ни в коем случае не превращайте себя в безвольное существо, ведомое наполовину рассудком, а наполовину – детскими благоглупостями. Не бойтесь проявить неуважение к памяти тех, кто контролировал ваше детство. Тогда они казались вам сильными и мудрыми, потому что вы были слабы и глупы; теперь, когда все это позади, надлежит усомниться в этой силе и мудрости, решить для себя, вправду ли они заслуживают уважения – или вы чтите их исключительно по привычке. Спросите себя, предельно честно, становится ли мир лучше из-за нравственных правил, традиционно внушаемых молодым. Прикиньте, сколько традиционных предрассудков составляют облик обычного добродетельного человека, и оцените тот факт, что при обилии вымышленных моральных опасностей, против которых существует множество глупых запретов, реальные моральные угрозы остаются, как правило, незамеченными. Каковы подлинно дурные поступки, на которые способен обычный человек, поддавшийся искушению? Суровое ведение дел в бизнесе, не преследуемое по закону, жестокость в отношении работников, жестокость по отношению к жене и детям, интриги против конкурентов, ярость в политических конфликтах – вот по-настоящему страшные грехи, свойственные порядочным и респектабельным гражданам. Посредством этих грехов распространяются страдания в ближайшем окружении человека, и они вносят свой вклад в неуклонный упадок цивилизованности. Но все перечисленное, когда человек болеет, отнюдь не побуждает усматривать в себе изгоя, который лишился права на божественную милость. Это вовсе не поводы для ночных кошмаров, в которых покойная мать взирает на тебя с укоризной.

Почему же подсознательная мораль настолько отделена от рассудочной? Да потому, что этика тех, кто опекал человека в детстве, была глупой; потому, что она не опиралась ни на какие исследования обязанностей человека перед обществом; потому, что ее слепили из осколков старых иррациональных табу; потому, что она содержала элементы духовного распада, сопровождавшего кончину Римской империи. Наша номинальная мораль сформулирована священниками и умственно порабощенными женщинами. Пришло время людям, желающим нормальной жизни в нормальном мире, сыграть свою роль и восстать против этой отвратительной чепухи.

Но для успеха восстания, призванного вернуть счастье и позволить людям жить по единому стандарту, а не шарахаться между двумя системами, необходимо искренне и тщательно обдумать все доводы, которые приводит разум. Большинство людей, решительно отвергнув предрассудки своего детства, на сем успокаиваются и считают, что более ничего делать не надо. Они не понимают того, что эти предрассудки по-прежнему обитают в их подсознании. Когда выносишь рациональное суждение, следует его всесторонне осмыслить, проследить возможные последствия, отыскать в себе взгляды, несовместимые с этим суждением; когда же ощущение греховности окрепнет, как это регулярно случается, не стоит видеть в нем откровение и возвышенный призыв: нет, это болезнь и слабость, если только чувства не вызваны поступком, который осудила бы и рациональная этика. Я не утверждаю, что нужно избавить человека от морали. Нет, я лишь призываю устранить суеверную мораль – а это совсем иное.

Даже когда человек нарушает собственный рациональный кодекс, я сомневаюсь в том, что ощущение греховности будет для него лучшим способом изменить свою жизнь. В этом ощущении имеется что-то нездоровое, что-то, отрицающее самоуважение. А от потери самоуважения еще никому в истории не было пользы. Рациональный человек будет воспринимать собственные нежелательные действия так, как воспринимает действия других, – как порождения конкретных обстоятельств, которых надлежит избегать либо через полное осознание (если они нежелательны), либо, если возможно, через устранение обстоятельств, побуждающих к таким действиям.

Кстати говоря, ощущение греховности не только не способствует праведной жизни. Напротив, оно делает человека несчастным и заставляет его чувствовать себя хуже. Будучи несчастным, он начинает предъявлять претензии другим людям – мол, у них все есть и они мешают ему наслаждаться счастьем в личных отношениях. А чувствуя себя хуже, он обижается на тех, кто, как ему кажется, обласкан судьбой. Ему трудно восхищаться, зато легко завидовать. Он постепенно становится малоприятным в общении и оказывается все более и более одиноким. Дружеское, щедрое отношение к другим людям не просто дарит счастье ближним, но и представляет собой неиссякаемый источник счастья для самого человека, так как все относятся к нему одобрительно. Но такое отношение едва ли возможно применительно к тому, кто одержим ощущением греховности. Оно подразумевает уравновешенность и уверенность в себе; оно требует того, что можно назвать умственной интеграцией, то есть гармоничного взаимодействия различных слоев человеческой природы, сознательного, подсознательного и бессознательного, а не постоянных конфликтов между ними. Добиться подобной гармонии возможно в большинстве случаев благодаря мудрому обучению, но последнее, к сожалению, далеко не всегда бывает мудрым. Здесь в дело вступает психоанализ, но я считаю, что в подавляющей массе случаев пациент способен сам справиться с работой – лишь предельные ситуации требуют внимания специалиста. Не надо говорить: «У меня нет времени на такие психологические штудии; моя жизнь изобилует делами, так что пусть бессознательное резвится и дальше». Ничто так не умаляет не только счастье, но и дееспособность, как раздвоение личности. Время, потраченное на обеспечение гармонии между различными частями личности, тратится отнюдь не впустую. Я не предлагаю выделять, скажем, час в день на самоанализ. Это, на мой взгляд, не лучший метод, ибо он усугубляет сосредоточенность на себе (часть болезни, подлежащей исцелению), а гармоничная личность ориентирована все-таки вовне. Я предлагаю собраться с мыслями, осознать, во что мы рационально верим, и отвергать любые иррациональные допущения, не позволяя им брать верх, безраздельно или хотя бы на миг. Конечно, придется спорить с собой, особенно когда прихлынут инфантильные побуждения, но такие споры при должной решительности надолго не затянутся. Следовательно, расходом времени можно пренебречь.

Многие люди склонны не ценить рациональность, и для них все сказанное мною до сих пор наверняка покажется неуместным и неважным. Принято считать, что рациональность, если дать ей свободу, убивает все более глубокие эмоции. По-моему, эта идея возникла из совершенно ошибочного представления о функционировании человеческого разума. Не дело разума порождать эмоции, зато отчасти его обязанность – выявлять те эмоции, которые могут оказаться преградами к обретению благополучия. Поиск способов минимизации ненависти и зависти, несомненно, относится к задачам рациональной психологии. Но будет ошибкой думать, что вследствие минимизации этих страстей мы одновременно ослабим те страсти, которые не противоречат разуму. Страстная любовь, родительская привязанность, дружба, доброжелательность, преданность науке или искусству – нигде нет ничего такого, против чего восстал бы разум. Рациональный человек, испытывая любую из этих эмоций или все разом, порадуется, что он их чувствует, и уж точно не станет их ослаблять – ведь все эти эмоции принадлежат счастливой жизни, той, где добываешь счастье себе и другим. В таких страстях нет ничего иррационального, а многие иррациональные люди, к слову, подвержены лишь банальнейшим страстям. Не нужно бояться, что в угоду рациональности мы сделаем свою жизнь скучной. Напротив, поскольку рациональность опирается прежде всего на внутреннюю гармонию, человек, ее достигнувший, свободнее в своем отношении к миру и в стремлении к внешним целям, нежели тот, кого постоянно раздирают внутренние конфликты. Нет ничего скучнее замкнутости на себе, нет ничего восхитительнее внимания и сил, устремленных вовне.

Наша традиционная мораль чрезмерно эгоистична, а понятие греха является составной частью этого неразумного сосредоточения внимания на себе. Для тех, кто никогда не поддавался субъективным настроениям под влиянием этой ошибочной морали, разум, может быть, и не нужен. Но тем, кто однажды заразился этой болезнью, разум необходим для исцеления. Возможно, кстати, что болезнь есть насущная стадия умственного развития. Я склонен думать, что человек, который с нею справился благодаря разуму, возвысится сильнее, чем тот, кому неведомы ни сама болезнь, ни исцеление от нее. Ненависть к разуму, распространенная в наше время, во многом проистекает из того обстоятельства, что действия разума еще не осмыслены сколько-нибудь фундаментально. Человек, «разделенный в себе»[51], ищет возбуждения и отвлечения; он ценит сильные страсти не по веским причинам, а из-за того, что они на мгновение выводят его вовне и избавляют от мучительной необходимости мыслить. Любая страсть для него сродни опьянению, а поскольку он не в состоянии постичь истинное счастье, всякое освобождение от боли видится ему исключительно как опьянение. Однако это симптом запущенной болезни. Там, где болезнь отсутствует, величайшее счастье приходит с наиболее полным осознанием своих способностей. Именно в мгновения, когда разум предельно активен и мало что забывается, доступно наиболее интенсивное ощущение радости. Это действительно один из краеугольных камней счастья. Если счастье требует опьянения, не важно чем, оно будет ложным и неудовлетворительным. Счастье, которое и вправду приносит удовлетворение, всегда идет рука об руку с полным использованием наших способностей – и полной реализацией мира, в котором мы живем.

Глава 8

Мания преследования

В своих экстремальных проявлениях мания преследования есть общепризнанная форма безумия. Некоторые воображают, будто их хотят убить или заключить в тюрьму (или нанести какую-то иную серьезную травму, физическую или душевную). Желание обезопасить себя от мнимого преследования очень часто порождает акты насилия, которые заставляют ограничивать свободу жертв этой мании. Подобно многим другим разновидностям безумия, эта мания представляет собой всего-навсего предельную форму присущей человечеству в целом склонности, которая отнюдь не редкость и среди людей вроде бы нормальных. Я не намерен обсуждать здесь предельные формы, поскольку это скорее область интереса психиатров. Но я собираюсь рассмотреть более мягкие формы, ибо они часто ведут к несчастью и, даже не приближаясь к порогу, отделяющему от очевидного безумия, вполне подвластны самому пациенту – при условии, конечно, что он сумеет правильно диагностировать свою болезнь и осознать, что проблема кроется в нем самом и никак не связана с чьими-то враждебными происками и недоброжелательством.

Каждому из вас, безусловно, знакомы люди – не важно, мужчины или женщины, – которые мнят себя жертвами чужой неблагодарности, зависти или предательства. Люди такого типа часто весьма убедительны в своих доводах и вызывают сочувствие у тех, кто знает их недостаточно близко. Как правило, в их жалобах нет ничего невероятного, если рассматривать их по отдельности. Любой время от времени сталкивается с дурным обращением, на которое жалуются такие люди. Однако в их случае подозрения вызывает слишком уж большое количество злодеев. Согласно доктрине вероятности[52], разные люди, составляющие то или иное сообщество, получают в течение жизни примерно одинаковое количество дурного обращения. Если же некий одиночка подвергается, по его собственным словам, универсальному, так сказать, жестокому обращению, то, скорее всего, причина кроется в нем самом: он либо фантазирует насчет душевных травм, которых на самом деле не было, либо подсознательно верит в преследования, причем эта убежденность подталкивает его к неконтролируемому раздражению. Потому-то люди, умудренные опытом, относятся с большим подозрением к рассказам подобных жалобщиков; кстати, своим явным безразличием они демонстрируют бедолагам, одержимым нашей манией, что мир и вправду ополчился на них.

Должен признать, что справиться с этой проблемой непросто, поскольку она подпитывается как сочувствием, так и отсутствием такового. Если вы верите измышлениям человека, который жалуется вам на свои бесконечные несчастья, он постепенно распаляется и расцвечивает рассказы новыми красками до тех пор, пока они окончательно не утратят достоверность; если не верите, он получит лишнее доказательство того, что на него ополчился весь мир.

С этим заболеванием можно совладать только через понимание, и сам пациент должен осознать свою проблему, если мы хотим его исцелить. В данной главе я намереваюсь изложить ряд общих соображений относительно способов, какими отдельно взятый индивид может обнаружить у себя манию преследования (ведь от нее, в большей или меньшей степени, страдают все) и затем от нее избавиться. Это важная составляющая обретения счастья, так как совершенно невозможно стать счастливым, если ты уверен, что все тебя обижают.

Одно из самых распространенных проявлений иррациональности можно наблюдать в том отношении к злонамеренным сплетням, какое свойственно практически каждому из нас. Очень и очень немногие люди способны сопротивляться соблазну сказать что-нибудь гадкое о своих знакомых, а порой даже о друзьях; но когда люди слышат нечто подобное в свой собственный адрес, их переполняют изумление и гнев. По всей видимости, им попросту не приходит в голову, что как они сплетничают о других, так и остальные сплетничают о них. Перед нами мягкая форма указанного отношения, которая в развитии ведет к мании преследования. Мы ожидаем от ближних исключительно любви и уважения, то есть тех же чувств, которые испытываем сами к себе. Нам словно невдомек, что другие вряд ли будут думать о нас лучше, нежели мы думаем о них, а причина нашей ментальной слепоты заключается в том, что для нас наши собственные достижения несомненны и велики, тогда как достижения остальных людей, если таковые вообще имеются, можно разглядеть, только если очень сильно постараться.

Когда ты слышишь, что кто-то сказал о тебе нечто гадкое, то сразу же вспоминаешь добрых девяносто девять случаев, в которых ты сам воздерживался от совершенно справедливой и заслуженной критики этого человека, но благополучно забываешь сотый случай, когда ты, поддавшись порыву, высказал вслух свое искреннее мнение об этом человеке. Ты спрашиваешь себя: значит, вот какова награда за мое долготерпение? Однако с точки зрения твоего собеседника твое поведение выглядит именно таким, какое ты приписываешь ему самому; он ничего не знает о случаях, когда ты благородно молчал, зато прекрасно запомнил тот единственный раз, когда ты, что называется, излил душу. Появись у нас магическая способность читать мысли друг друга, мы бы, полагаю, убедились, что почти всякой дружбе пришел конец; но мне кажется, что магия принесла бы и пользу, ведь жизнь в мире без друзей невыносима, так что нам пришлось бы научиться ценить друг друга, не прячась за завесой иллюзий, которые позволяют скрывать от ближних тот факт, что мы вовсе не считаем их идеалом. Мы бы осознали, что наши друзья, разумеется, не лишены недостатков, но в целом приятные люди, которых мы любим. При этом для нас неприемлемо осознание того, что они могут относиться к нам так, как мы относимся к ним. Мы ждем, что они будут искренне верить, будто мы-то, в отличие от прочего человечества, абсолютно безупречны. Когда нас вынуждают признать собственные недостатки, мы слишком серьезно воспринимаем эту очевидность. Никто не может быть совершенен – и никого не должно смущать или возмущать то обстоятельство, что совершенство недостижимо.

Мания преследования всегда коренится в чрезмерном превознесении собственных достижений. Допустим, я – драматург; всякому непредвзятому человеку должно быть ясно, что меня следует считать наиболее выдающимся драматургом эпохи. Тем не менее по неведомой причине мои пьесы редко ставятся на сцене, а когда ставятся, постановки не увенчиваются успехом. Чем объясняется это странное положение вещей? По-видимому, тем, что директора театров, актеры и театральные критики почему-то объединились против меня. С моей точки зрения, это объяснение крайне убедительно: я отказываюсь юлить перед великими персонами театрального мира, я не льщу критикам, мои пьесы обнажают неприглядную истину, которая невыносима для тех, кто узнает себя в персонажах. А потому мои высочайшие достижения остаются непризнанными.

Или возьмем изобретателя, который так и не сумел никого заинтересовать своими изобретениями; производители предпочитают налаженные процессы и отвергают любые новшества, а те немногие, кого можно назвать прогрессивными людьми, пользуются услугами своих знакомых изобретателей, которые дружно отражают вторжения чужеродного, «несанкционированного» гения; как ни странно, ученые общества[53] теряют рукописи его статей или возвращают их непрочитанными; люди, к которым такой изобретатель обращается за поддержкой, оказываются нерасположенными к сотрудничеству. Чем же объяснить такое положение вещей? Явно налицо тесно спаянная корпорация тех, кто желает делить плоды изобретательства исключительно между собой; человек, не принадлежащий к этой закрытой корпорации, обречен оставаться непризнанным.

Или возьмем человека, который выражает обоснованную претензию, отталкиваясь от реальных фактов, но который обобщает собственный опыт и приходит к выводу, что его личные невзгоды являются лишь частью более общей генерализованной проблемы. Допустим, он выявляет некий скандал внутри Секретной службы, причем в интересах правительства – всячески этот скандал скрывать. Со временем он начинает верить, будто все власть имущие на свете втянуты в заговор по самую макушку и что все они – закоренелые преступники.

Случаи такого рода особенно показательны вследствие частичной их обоснованности; некая персональная нотка – страдания конкретной жертвы – придает им, естественно, значение куда большее, чем огромному числу ситуаций, в которые наша жертва не вовлекалась непосредственно. Возникает объяснимое искажение пропорций и перспективы, в результате чего возникает желание приписать чрезмерную важность обстоятельствам скорее исключительным, нежели типичным.

Другая достаточно часто встречающаяся жертва мании преследования – это филантроп определенного типа, который помогает людям, не спрашивая их согласия, а затем удивляется и ужасается человеческой неблагодарности. Наши побуждения творить добро редко бывают настолько чисты, как нам самим кажется. Любовь к власти коварна, у нее множество обличий, и нередко она становится источником удовольствия (когда мы делаем что-либо полезное, по нашему мнению, для других). Частенько к этому добавляется кое-что еще. Желание «творить добро» обычно подразумевает, что мы хотим лишить ближних тех или иных удовольствий – спиртного, азартных игр, праздности и так далее. В этом случае наше желание подкрепляется заботой о социальной морали, для которой типична зависть к тем, кто в состоянии совершать грехи, от коих мы сами вынуждены воздерживаться, дабы не утратить уважение друзей. Скажем, те, кто голосует за закон против курения сигарет (такие законы существуют или существовали в нескольких американских штатах), сами, очевидно, не курят, и для них удовольствие прочих от табака является источником боли. Но если они ждут, что люди, ранее зависимые от сигарет, выстроятся в очередь, чтобы их поблагодарить за освобождение от власти этого порока, наших борцов ожидает разочарование. А далее логика рассуждений может быть следующей: мы положили жизнь на служение общественному благу, но те, у кого более всего поводов изъявлять нам благодарность за нашу бескорыстную борьбу, почему-то меньше остальных осознают ценность наших усилий.

Обыкновенно схожее отношение наблюдается у хозяек, которые усиленно пекутся о моральном облике домашней прислуги. Правда, в наши дни так сложно найти прислугу, что подобные проявления хозяйской «доброты» стали встречаться куда реже.

В сферах высокой политики тоже отмечаются аналогичные явления. Государственный деятель, который последовательно направлял все свои силы на достижение благих целей (и это принесло ему удовлетворение и позволило выйти на арену общественной жизни), поражается неблагодарности людей, когда те смеют выступать против него. Ему не приходит в голову, что его деятельность изначально носит общественный характер и что им, вполне возможно, исходно руководило стремление забрать в свои руки бразды управления делами. Фразы, типичные для соратников по партии и партийной прессы, мало-помалу становятся для него отражением непоколебимой истины, и он ошибочно принимает партийную риторику за честный анализ побудительных мотивов избирателей. В итоге, преисполненный отвращения и разочарованный, он удаляется от мира, который отвернулся от него, сожалея, что вообще взялся за столь неблагодарный труд, как попечение об общественных благах.

Все перечисленные случаи иллюстрируют четыре общих принципа, которые помогут предотвратить возникновение мании преследования, если общество осознает их обоснованность в достаточной степени. Во-первых, помните, что наши мотивы далеко не всегда так альтруистичны, как нам кажется. Во-вторых, не переоценивайте собственные достоинства. В-третьих, не ждите, что другие будут интересоваться вами столь же сильно, как вы сами. В-четвертых, не думайте, будто большинство людей и вправду всерьез озабочено тем, как бы доставить вам побольше неприятностей. Кратко прокомментирую ниже каждый из этих принципов.

Подозревать собственные мотивы особенно полезно для филантропов и представителей исполнительной власти; такие люди должны понимать, каким должен быть мир (или хотя бы его часть), и чувствовать – порой оправданно, порой ошибочно, – что в осуществлении своей деятельности они несут благо человечеству или какой-то его части. Однако они не понимают того, что индивиды, которых затрагивает их деятельность, тоже вправе воображать некий идеальный мир. Представитель власти искренне уверен, что его видение верно, а всякое иное видение ошибочно. Но субъективная уверенность ни в коей мере не является доказательством правоты. Более того, эта вера очень часто выступает всего-навсего маскировкой удовольствия, которое этот человек получает от планирования неких изменений и их осуществления. А в дополнение к любви к власти проявляется еще один мотив, конкретно – тщеславие. Возвышенного идеалиста, который баллотируется в парламент – в данном случае я опираюсь на личный опыт, – до глубины души поражает цинизм избирателей, считающих, что ему важны лишь буквы «M. P.»[54] после имени. Когда выборы заканчиваются и появляется время подумать, наш идеалист внезапно догадывается, что, возможно, в конечном счете циничные избиратели были правы. Идеализм заставляет простые побудительные мотивы рядиться в странные одежды, а потому толика реалистичного цинизма отнюдь не помешает публичным политикам. Повседневная мораль прививает нам альтруизм в той степени, которая вряд ли возможна для человеческой природы, и те, кто гордится своей добродетелью, зачастую воображают, будто достигли этого недосягаемого идеала. Подавляющее большинство действий, совершаемых благороднейшими персонами, проистекает из возвышенных побуждений, и тут нет повода сожалеть, поскольку, сложись все иначе, род человеческий попросту не выжил бы. Человек, который тратит время на то, чтобы убедиться, что ближние сыты, а сам поесть забывает, очень быстро погибнет. Конечно, он может питаться исключительно во имя того, чтобы набраться сил на продолжение борьбы со вселенским злом, но сомнительно, чтобы пища, поглощенная в таком убеждении, оказалась переваренной надлежащим образом, ибо мы явно наблюдаем недостаток слюноотделения. Посему куда лучше есть в наслаждении едой, а не воодушевлять себя на питание мыслями об общественном благе.

Сказанное относительно еды применимо и ко всему остальному. Любое дело следует предпринимать осознанно, с определенной долей рвения, а рвение, как известно, обуславливается именно личными устремлениями. Продолжая свою линию рассуждений, я бы включил в эти устремления и заботу о тех, кто биологически связан с конкретным человеком, в частности, желание защитить жену и детей от потенциальных врагов. Такая степень альтруизма действительно присуща человеческой природе, в отличие от той, которую проповедует традиционная этика и которая крайне редко бывает искренней. Людям, которые желают восхищаться собственным моральным превосходством, приходится поэтому убеждать себя, что они достигли высот самоотречения поистине невероятных, и, следовательно, погоня за святостью оказывается связанной с самообманом, причем того рода, что часто приводит к мании преследования.

Второй наш принцип – неразумно переоценивать собственные достоинства – уже, применительно к морали, был охарактеризован выше. Но иные достоинства, помимо моральных, тоже не следует переоценивать. Драматург, чьи пьесы никогда не встречали успеха, должен спокойно обдумать вероятность того, что пьесы сами по себе плохи; не стоит категорически отвергать этот вариант как очевидно несостоятельный. Если драматург осознает, что гипотеза соответствует фактам, ему как индуктивному философу[55] надлежит смириться с этим. Да, в истории достаточно случаев непризнанных достижений, но на самом деле они гораздо менее многочисленны, чем случаи признания недостатков. Если человек – гений, чью гениальность не смогла или не пожелала признать его эпоха, с его стороны будет правильным продолжать свои усилия, невзирая на отсутствие признания. Если, с другой стороны, перед нами бездарь, движимая одним лишь тщеславием, лучшим решением будет не упорствовать на этом пути. Нет способа определить, к какой именно из этих двух категорий вы принадлежите, если вас снедает побуждение создавать непризнанные шедевры. Если вы принадлежите к одной категории, ваша настойчивость вполне героическая; но если к другой, она смехотворна. Возможно, лет через сто история решит, к какой категории вас можно причислить.

Между тем есть тест, быть может, не совсем корректный, но все же обладающий практической ценностью, и этим приемом можно воспользоваться, если вы считаете себя гением, а ваши друзья подозревают, что это не так. Тест заключается в следующем: вы творите потому, что ощущаете неодолимую потребность выразить некие идеи и чувства, – или вас вдохновляет желание услышать аплодисменты? Для настоящего художника жажда аплодисментов вторична, хотя она обычно присутствует – в том смысле, что художник желает создать шедевр и надеется на похвалу; однако он не станет отказываться от своего стиля, даже если аплодисментов не ожидается. С другой стороны, для человека, у которого преобладает жажда аплодисментов, нет внутри никакого зуда, подстегивающего что-либо выразить конкретным образом, и потому он с легкостью способен переключиться на любое иное занятие. Такому человеку, если он не завоюет аплодисментов своим искусством, лучше отказаться от творчества. Если же брать шире, то, чем бы вы ни занимались по жизни, когда вы видите, что другие оценивают ваши способности не так высоко, как вы сами, не стоит думать, что все они ошибаются. С такими мыслями вы очень быстро придете к убеждению, что против вас составили заговор, и это убеждение станет главной причиной дальнейшей несчастливой жизни. Признавать, что ваши достижения не столь уж велики, достаточно болезненно, но эта боль мгновенна и конечна, и за ней открывается возможность счастливой жизни.

Наш третий принцип гласит, что не нужно ожидать слишком многого от других. Среди слабых здоровьем дам часто можно наблюдать стремление к тому, чтобы минимум одна из их дочерей посвятила себя целиком и полностью уходу за матерью, даже ценой отказа от брака. Налицо ожидание от других той степени альтруизма, которая противоречит разуму, ибо альтруист здесь теряет больше, чем приобретает эгоист. Во взаимоотношениях с другими людьми, в особенности с теми, кто вам ближе и дороже всего, важно (пусть это и непросто) всегда помнить, что они смотрят на жизнь под своим углом и с позиций собственной выгоды, а не под вашим углом и не ради вашей пользы. Бессмысленно ждать, что кто-либо пожертвует главным в своей жизни ради другого человека. Да, возможна, конечно, настолько сильная привязанность, что даже крайние жертвы становятся естественными, но в противном случае на них идти не следует, как не следует никого обвинять в том, что он или она не хотят жертвовать собой. Очень часто поведение другого, вызывающее наше возмущение, представляет собой здоровую эгоистическую реакцию на притязания того, чье эго пытается вырваться за допустимые в обществе пределы.

Четвертый принцип из тех, которые мы перечислили, заключается в осознании того, что другие люди думают о тебе меньше и реже, нежели ты сам. Безумная жертва мании преследования воображает, будто окружающие его люди, которые на самом деле увлечены собственными делами и интересами, с утра и до вечера, сутки напролет, заняты исключительно тем, чтобы причинить побольше вреда спятившему бедолаге. Аналогичным образом человек, страдающий манией преследования в менее ярко выраженной форме, считает, что внимание других людей полностью сосредоточено на нем. Эта идея, безусловно, льстит самолюбию. Будь перед нами тот или иной великий человек, такое убеждение могло бы оказаться верным. Действия британского правительства на протяжении многих лет определялись преимущественно противостоянием с Наполеоном. Но когда довольно-таки средний человек воображает, что помыслы других постоянно обращены к нему, он явно ступает на дорогу, ведущую к безумию. Допустим, вы произносите речь на каком-нибудь публичном ужине. Фотографии ряда прочих выступающих публикуются на следующий день в иллюстрированной газете, но вашего снимка нет. Как это следует трактовать? Очевидно, дело не в том, что прочих ораторов сочли более важными персонами; по всей видимости, редактор газеты велел вас проигнорировать. А почему он отдал подобное распоряжение? Да потому, что испугался вас и вашей немалой общественной значимости. Так отсутствие опубликованного фото превращается из повода для горести в тонкий комплимент. Но самообман такого рода не способен обеспечить прочное счастье. В глубине души вы сознаете, что факты говорят об обратном, а в желании скрыть от себя это осознание как можно надежнее вы начнете изобретать все более и более фантастические гипотезы. Усилия, потраченные на то, чтобы заставить себя поверить в это, рано или поздно окажутся чрезмерными. Вдобавок, раз уж сложилось мнение, будто вы сделались объектом широкой и целенаправленной травли, эти усилия будут служить только укреплению вашего самолюбия, всячески давая понять (крайне болезненно), что вы не в ладах с миром. Никакое удовлетворение, основанное на самообмане, не является полноценным, и, пусть правда сколь угодно неприятна, лучше взглянуть ей в лицо, постепенно свыкнуться с этой мыслью и выстраивать в дальнейшем свою жизнь уже соответственно.

Глава 9

Боязнь общественного мнения

Лишь очень немногие люди могут чувствовать себя счастливыми, если их образ жизни и взгляды на мир не получают одобрения тех, с кем они состоят в социальных отношениях, в особенности тех, с кем они живут бок о бок. Специфика современных сообществ заключается в том, что они делятся на группы, которые принципиально различаются своей моралью и убеждениями. Такое положение дел сложилось благодаря Реформации (или, возможно, следует сказать: эпохе Возрождения), а в дальнейшем только укреплялось.

Протестанты и католики расходились во мнениях как по поводу богословия, так и в отношении множества иных вопросов практического свойства. Аристократам позволялись разнообразные поступки, совершенно неприемлемые для буржуазии. Затем появились латитудинарии[56] и вольнодумцы, не признававшие необходимости соблюдать религиозные заповеди. В наши дни на европейском континенте наблюдается раскол между социалистами и всеми прочими; этот раскол проявляется и в политике, и почти во всех остальных областях жизнедеятельности. В англоязычных странах его свидетельства наглядны и многочисленны. Где-то искусством восхищаются, а где-то его считают даром дьявола – во всяком случае, когда речь заходит о современном искусстве. Кое-где преданность Империи[57] признается высшей добродетелью, но в иных местах в ней видят порок, а еще где-то – откровенную глупость. Обычные люди считают прелюбодеяние одним из наихудших преступлений, но немалое число наших с вами современников находит его простительным (а то и предметом гордости). Среди католиков развод запрещен категорически, но вот большинство некатоликов усматривает в возможности развода насущное условие матримониального права.

Вследствие такого обилия мировоззрений человек определенных взглядов и убеждений может оказаться едва ли не изгоем в одном сообществе, хотя в другой группе его воспримут как типичнейшего ее представителя. Тем самым, в особенности среди молодежи, формируется изрядное количество несчастья. Молодые мужчины и женщины так или иначе усваивают идеи, которые носятся в воздухе, но обнаруживают, что эти идеи предает анафеме та конкретная среда, в которой им выпало жить. Вполне естественно, что молодым мнится, будто эта среда, единственно им знакомая, воплощает собой весь мир. Они с трудом верят в то, что в других местах и других сообществах взгляды, которые они не осмеливаются выражать из страха перед обвинениями в извращенности, воспринимаются как обыденность – банальность, а не героизм. Потому из неведения о мире в целом вырастают ненужные страдания; обычно это свойственно молодости, но нередко страдать приходится на протяжении всей жизни. Изоляция от общества не просто изводит, но и заставляет впустую растрачивать жизненную силу в бессмысленном стремлении противостоять враждебной среде, и в девяносто девяти случаях из ста человек начинает испытывать некую робость, мешающую довести идеи до логического вывода.

Сестры Бронте до публикации их книг никогда не сходились близко с другими людьми. Это обстоятельство ничуть не смущало Эмили, натуру героическую и надменную, зато определенно сказалось на Шарлотте, которая, несмотря на все свои таланты, по мировоззрению во многом так и осталась гувернанткой. Блейк, подобно Эмили Бронте, жил в предельной умственной изоляции, но тоже, как она, сумел возвыситься над ситуацией и справиться с негативными последствиями, поскольку был твердо уверен, что сам он прав, а критики ошибаются. Его отношение к общественному мнению выражают следующие строки:

Единственным, кого я знал

И кто меня не отвращал,

Был Фюзели, турок и еврей.

Что ж, други во Христе, помолимся скорей?[58]

Но на свете найдется не много людей, обладающих такой же внутренней силой. Почти любому из нас для ощущения счастья необходимо симпатизирующее окружение. И для большинства, конечно, окружение, в котором они пребывают, выглядит вполне симпатизирующим. В молодости они впитывают главенствующие предрассудки и инстинктивно приспосабливаются к тем верованиям и обычаям, которые обнаруживают вокруг себя. Но для значимого меньшинства, которое охватывает практически всех людей, наделенных интеллектуальными или художественными заслугами, такое молчаливое смирение попросту невозможно. Человек, рожденный, скажем, в каком-то малом сельском поселении, с ранней юности ощущает непримиримую враждебность среды ко всему, что требуется для умственного совершенствования. Ему хочется читать серьезные книги, но сверстники его презирают, а учителя говорят ему, что эти тексты смущают незрелый ум. Его интересует искусство, но ближние твердят, что это недостойно мужчины, а старшие рассуждают об аморальности. Если он мечтает о мало-мальски пристойной карьере в профессии, не слишком уважаемой в его кругах, ему говорят, что не нужно пыжиться понапрасну: мол, некое занятие устраивало его отца, а значит, должно устраивать и сына. Если он выказывает малейшее стремление подвергать критике религиозные воззрения своих родителей или их политические взгляды, то, скорее всего, ему грозят немалые неприятности. По всем указанным причинам для большинства юношей и девушек с исключительными дарованиями юность становится величайшим несчастьем. Для их более обыкновенных сверстников она выступает временем радости и удовольствия, но сами эти молодые люди жаждут чего-то более весомого – и не могут найти, ни среди старших, ни среди молодых в том конкретном обществе, где им суждено было родиться.

Когда такие молодые люди поступают в университет, для них, не исключено, открывается возможность свести знакомство с теми, кто близок им по духу, и насладиться несколькими годами счастья. Если им повезет, после университета они смогут отыскать работу, которая тоже позволит подбирать достойных компаньонов; интеллектуал, проживающий в крупном городе вроде Лондона или Нью-Йорка, вполне способен найти некое благоприятное для себя сообщество, где ему не придется сдерживаться или проявлять лицемерие. Но если работа вынуждает жить в каком-то малом поселении и если, что важнее, обстоятельства принуждают чтить точку зрения обывателей, что характерно, к примеру, для врачей и юристов, такому человеку фактически на протяжении всей жизни предстоит скрывать свои истинные вкусы и убеждения от большей части тех, с кем он встречается. Это особенно верно для Америки в связи с тем, что она занимает огромную территорию. В самых неожиданных уголках, на севере, юге, востоке и западе, можно наткнуться на одиноких людей, которым известно по книгам о существовании мест, где их одиночеству придет конец, но которые не в состоянии добраться до этих мест и крайне редко получают шанс поговорить с кем-то близким по духу. Подлинное счастье в таких условиях невозможно для тех, кто от природы уступает в самомнении Блейку и Эмили Бронте. Для обретения счастья нужно изыскать некоторый способ избавления от тирании общественного мнения, способ ее ослабить или ликвидировать, чтобы представители интеллектуального меньшинства могли контактировать друг с другом и наслаждаться обществом друг друга.

В достаточно большом числе случаев излишняя робость сильно усугубляет проблему. Общественное мнение всегда охотнее тиранит тех, кто явно его страшится, а не тех, кто демонстрирует безразличие. Собака будет лаять ретивее и громче, когда видит, что люди ее боятся, чем когда они равнодушны, и в роду человеческом подобное поведение тоже распространено. Если показать, что вам страшно, вы выставляете себя подходящей добычей, тогда как если воспринимать нападки с равнодушием, окружающие начнут сомневаться в собственных силах и потому, быть может, предпочтут о вас забыть и оставить в покое. Разумеется, речь не идет о крайних формах сопротивления. Тому, кто живет в Кенсингтоне[59], но придерживается взглядов, принятых в России (или живет в России, но привержен взглядам, характерным для Кенсингтона), следует быть готовым к последствиям. Но я имею в виду даже не такие крайности, а скромные отступления от обыденности, например, отказ одеваться соответствующим образом, ходить в ту же церковь, что и большинство, или читать какие-то осененные авторитетом сообщества книги. Такие отступления, если преподносить их надлежащим образом, весело, без вызова и как бы спонтанно, окажутся терпимыми и приемлемыми даже для сообщества с самыми строгими нравами. Постепенно, быть может, удастся завоевать себе положение, так сказать, лицензированного местного безумца, которому разрешается вести себя так, как было бы непростительно для любого другого. Преимущественно дело тут в добродушии и дружелюбии. Обычные люди возмущаются отступлением от правил в основном потому, что эти отступления видятся им критикой их поступков. Они простят и самые нетрадиционные выходки тому, кому достанет веселья и дружелюбия, чтобы внушить даже откровенным глупцам, что он никого не критикует.

Впрочем, данный способ борьбы с цензурой не подходит для множества людей, чьи мнения и вкусы не одобряются обществом. Дело в том, что это неодобрение доставляет им неудобство и в какой-то степени вынуждает вести себя заносчиво, даже внешне они стараются избегать любых прямых конфликтов. Посему люди, которые не в состоянии прийти к гармонии с укладом своего сообщества, кажутся колючими, неуживчивыми и, как правило, лишенными юмора и дружелюбия. Те же самые люди, помещенные в другую группу, где их взгляды не выглядят чужеродными, как будто радикально меняют свой характер. Раньше они были мрачными, робкими и сторонящимися всех, а теперь сделались веселыми и уверенными в себе; ранее колючие, они, если угодно, становятся мягче и глаже; от сосредоточенности на себе они переходят к общительности и экстравертности.

Поэтому при любой возможности молодым людям, обнаружившим отсутствие гармонии с окружением, следует попытаться выбрать такую профессию, которая подарит им шансы на полезное и честное общение, даже если это будет подразумевать существенное снижение дохода. Зачастую они вряд ли догадываются о том, что так можно поступить, в силу скудости своих знаний о мире, и потому с готовностью воображают, будто предрассудки, привычные для них с детства, присущи человечеству в целом. Именно здесь старшие должны помогать молодому поколению, ведь накопленный опыт неоценим.

В наши дни торжества психоанализа принято считать, что, когда молодой человек конфликтует со своим окружением, причина должна заключаться в каком-то психологическом расстройстве. Мне представляется, что думать так значит допускать ошибку. Предположим, например, что у молодого человека есть родители, которые убеждены в порочности учения об эволюции. Не требуется ничего, кроме разума, чтобы вызвать у такого юноши недовольство родителями. Конечно, отсутствие гармонии со своим окружением малоприятно, однако это не та проблема, возникновения которой следует избегать любой ценой. Если окружение глупое, суеверное или жестокое, нужно попытаться из него вырваться.

Между тем в определенной степени эти качества характерны практически для любой среды. Галилей и Кеплер высказывали «опасные мысли» (как выражаются в Японии[60]), и так же поступает большинство умнейших людей нашего времени. Крайне нежелательно, чтобы в обществе сформировалось отношение, которое побудило бы этих людей опасаться социальной враждебности из-за их образа мыслей. Напротив, желательно отыскать способы сделать эту враждебность максимально незаметной и легко устранимой.

В современном мире человек сталкивается с этой проблемой прежде всего в молодости. Если выбрать себе правильное занятие в правильном окружении, то в большинстве случаев вы избегнете социального преследования, но юноша, заслуги которого обычно еще впереди, оказывается во власти невежественных людей, мнящих себя знатоками в тех областях, где они на самом деле совершенно несведущи, и разъяренных одной только мыслью о том, что столь юная личность превосходит их в знаниях, с их-то жизненным опытом. Многим, кто сумел в конечном счете сбежать от тирании невежества, пришлось долго и упорно сражаться с репрессиями, в итоге они озлобились и растратили запас душевных сил. Бытует удобное суждение, будто гений всегда пробьется наверх, и, руководствуясь этим суждением, многие думают, что ущемление юношеских талантов не причиняет особого вреда. Но нет никаких оснований соглашаться с этим суждением. Чем оно лучше теории, будто убийства сходят на нет? Ясно, что все убийства, о которых мы слышали, сделались известными, но сколько произошло таких, о которых мы ничего не знаем? Точно так же все гениальные люди, о которых мы когда-либо слышали, добивались успеха в неблагоприятных обстоятельствах, но это отнюдь не повод считать, что не было бесчисленных других, сдавшихся в юности. Более речь не только о гениальности, но также о таланте, который тоже необходим сообществу. Вдобавок мы обсуждаем не просто возможность как-то преуспеть, но возможность преуспеть, не озлобившись на мир и не растратив жизненные силы. По всем этим причинам нельзя слишком уж затруднять дорогу молодежи.

Безусловно, желательно, чтобы старшее поколение уважало и учитывало устремления молодых, но нежелательно, чтобы молодые уважали и чтили устремления старшего поколения. Причина проста: в обоих случаях затрагиваются интересы молодежи, а не интересы старшего поколения. Когда молодые пытаются управлять жизнью пожилых, например, возражая против повторного брака овдовевшего родителя, они могут ошибаться ровно в той же степени, в какой ошибаются старшие в своих попытках регулировать жизнь молодежи. Молодые и старики равно вправе, когда наступит соответствующий возраст, решать самостоятельно – и совершать, если понадобится, собственные ошибки. Молодым людям не годится уступать давлению старших в сколько-нибудь значимых вопросах.

Допустим, к примеру, что некий молодой человек собрался податься в актеры, а родители высказываются против, считая это занятие аморальным либо не заслуживающим уважения. Они могут использовать любые способы давления, могут заявлять, что выгонят сына из семьи, если он не послушается, могут ссылаться на обилие историй о молодых людях, очертя голову кинувшихся в этот водоворот сомнительных удовольствий и скверно кончивших. Быть может, родители правы в том, что сцена не подходит их сыну (не исключено, что у него нет актерского таланта или отсутствует голос). Однако, если это так, он и сам вскоре услышит о своей непригодности от театральной публики, зато у него будет достаточно времени, чтобы подыскать себе иное занятие. Родительские доводы при этом не должны служить поводом для отказа от попытки. Если, несмотря на все их слова, сын не отступается от своего намерения, родители рано или поздно смирятся, причем раньше, чем предполагают все стороны ссоры. С другой стороны, когда мнение профессионалов окажется уничижительным, надо крепко задуматься, ибо к мнению профессионалов новичкам всегда следует относиться с уважением.

Думаю, что в целом, если оставить в стороне точку зрения специалистов, мы уделяем слишком много внимания мнению других, как в больших делах, так и в малых. Нужно, конечно, уважать общественное мнение, насколько это необходимо для того, чтобы не оголодать и не угодить в тюрьму, но в остальном речь может идти лишь о добровольном подчинении общественной тирании, которое, скорее всего, станет преградой к обретению счастья.

Возьмем денежные расходы. Очень многие люди тратят деньги вопреки своим природным склонностям: они тратят деньги просто потому, что, как им кажется, уважение соседей зависит от наличия у них хорошего автомобиля и возможности устраивать сытные званые обеды. На самом деле любой, кто может позволить себе автомобиль, но искренне предпочитает машине путешествия или богатую библиотеку, окажется в итоге более уважаемым членом общества, нежели тот, кто выбирает общепринятый стиль жизни.

Разумеется, нет резона сознательно пренебрегать общественным мнением; ему стоит подчиняться, но до известного предела. А вот подлинное равнодушие к нему есть одновременно сила и источник счастья. В обществе мужчин и женщин, которые не склонны чересчур задумываться об условностях, жить намного интереснее, чем там, где все ведут себя одинаково. Если характер каждой личности развивается индивидуально, сохраняется разнообразие, и полезно и приятно встречать новых людей, поскольку они вовсе не копии тех, с кем мы уже знакомились. Это одно из преимуществ аристократии, ибо в обществе, где статус человека определяется его происхождением, допускается причудливое и прихотливое, скажем так, поведение. В современном мире мы теряем этот источник социальных свобод, поэтому становится насущнее осознание опасности единообразия. Нисколько не утверждаю, что люди преднамеренно должны вести себя эксцентрично; это столь же скучно, как и однообразие. Я лишь хочу сказать, что людям надлежит вести себя естественно, что нужно следовать своим спонтанным побуждениям, пока те не угрожают всерьез общественному благу.

В нашем мире, благодаря скорости перемещений, люди менее зависимы, нежели ранее, от своих ближайших (географически) соседей. Те, у кого есть машина, могут считать соседом любого человека, проживающего в двадцати милях от них. Поэтому у них куда больше возможностей, чем в прежние времена, самим выбирать себе приятелей. В любом относительно плотно населенном районе человеку категорически не повезет, если он не сумеет найти близкую душу в пределах двадцати миль от своего жилья. Необходимость лично знать ближайших соседей в крупных центрах населенности умерла, но до сих пор существует в малых городах и в сельской местности. Она, к слову, сделалась нелепицей ввиду того, что уже исчезла потребность в зависимости от ближайших соседей. Все чаще и чаще люди выбирают себе приятелей по душевному сходству, а не в силу географической близости. Контакты с людьми, чьи вкусы и мнения схожи с твоими собственными, способствуют обретению счастья. Можно ожидать, что социальное взаимодействие будет развиваться в этом направлении и что тем самым одиночество, нынешняя беда стольких «антиобщественных» людей, сократится до почти полного исчезновения. Несомненно, это увеличит количество счастья, а заодно уменьшит то садистское удовольствие, которое сегодня «правильные» люди получают от преследования «неправильных». Впрочем, не уверен, что нас должно заботить сохранение этого удовольствия в неизменном виде.

Страх перед общественным мнением, подобно всем прочим формам страха, оказывает гнетущее воздействие и препятствует росту. Трудно рассчитывать на достижение какого-либо величия, когда такой страх достаточно велик, и невозможно обрести ту свободу духа, какая требуется для подлинного счастья; ведь для счастья важно, чтобы образ жизни определялся затаенными устремлениями, а не случайными вкусами и мнениями тех, кому случилось быть нашими соседями или даже родичами. Страх перед ближайшими соседями сегодня, несомненно, меньше, чем ранее, зато возникла новая разновидность страха – а именно боязнь того, что могут написать в газете. Этот страх не менее губителен, чем слухи в эпоху средневековой охоты на ведьм. Когда газеты делают кого-либо козлом отпущения, хотя жертвой может быть совершенно безобидный человек, результат оказывается поистине чудовищным. К счастью, этой участи большинство людей избегает вследствие своей неприметности, но по мере того как публичность делается все более изощренной, опасность подвергнуться этой новой форме социального преследования неумолимо возрастает. Ситуация слишком серьезна для того, чтобы от нее отмахнуться, и что бы мы ни думали о великом принципе свободы прессы, нужно, полагаю, четко обозначить пределы допустимого – четче, нежели в существующих законах о клевете; следует запретить любые нападки, которые делают жизнь невинных жертв невыносимой, даже если эти жертвы действительно сказали и сотворили нечто такое, что, обнародованное злонамеренно, окружило их дурной славой. А полное исцеление от этого недуга обеспечит только повышение уровня терпимости в нашем обществе. Лучший же способ повысить терпимость заключается в том, чтобы увеличивать число по-настоящему счастливых индивидов, которым будет ни к чему причинять боль ближним.

Часть II

Условия счастья

Глава 10

Возможно ли счастье?

До сих пор мы обсуждали человека несчастного; теперь перед нами встала более приятная задача: обсудить человека счастливого. Беседы с друзьями и книги, сочиненные некоторыми моими друзьями, почти убедили меня в том, что в современном мире счастье едва ли достижимо. Однако мне кажется, что такая точка зрения может быть опровергнута при интроспекции, путешествиях за границу и внимательном выслушивании моего садовника. Несчастья моих литературных друзей я рассмотрел в предыдущих главах; далее же я хочу обозреть счастливые истории и познакомить читателя с теми счастливыми людьми, с которыми мне довелось столкнуться в жизни.

Счастье бывает двух видов, хотя, конечно, между ними имеются промежуточные ступени. Те виды, которые предлагается различать, можно обозначить как счастье простое и затейливое, или как животное и духовное, или как счастье сердца и счастье ума. Какое именно обозначение в итоге мы выберем из этих альтернатив, зависит, конечно, от гипотезы, требующей доказательства. На данный момент у меня нет намерения что-либо доказывать, я лишь описываю положение дел. Быть может, простейший способ охарактеризовать указанное различие двух видов счастья состоит в том, чтобы отметить, что одно из них доступно всем людям без исключения, а второе достижимо лишь для тех, кто умеет читать и писать. Мальчишкой я знавал человека, который буквально лучился счастьем, а занимался он тем, что копал колодцы. Он был высоченного роста и мог похвастаться огромными мышцами; он не умел ни читать, ни писать и впервые услышал о выборах в 1885 году, когда получил право голосовать. Его счастье проистекало не из каких-то интеллектуальных источников, не опиралось на веру в естественное право или в совершенство человеческой породы, не предусматривало ни общественного владения общественными учреждениями, ни окончательного торжества доктрины адвентистов Седьмого дня[61] или любого иного вероучения, необходимого, по мнению интеллектуалов, для наслаждения жизнью. Его вполне устраивали физическая сила, наличие работы и потребность в преодолении сопротивления не столь уж стойких преград, то есть земли и камня. Счастье моего садовника – приблизительно той же разновидности: он ведет непрерывную войну с кроликами, о которой высказывается в духе рассуждений Скотленд-Ярда о большевиках[62] (по его словам, это темные силы, хитроумные и свирепые, и он убежден, что им надлежит противопоставлять хитрость, не уступающую их собственной). Подобно героям Вальгаллы, которые каждый день охотятся на чудесного вепря и убивают его, но наутро он снова жив и здоров[63], мой садовник готов разить врагов без страха, что на следующий день они появятся снова. Хотя ему уже за семьдесят, он трудится день напролет и проезжает на велосипеде шестнадцать миль по холмам, когда едет на работу или с работы; при этом его радость неиссякаема, пусть ее обеспечивают исключительно «зловредные кролики».

Мне наверняка возразят, что эти простые удовольствия не для утонченных людей вроде нас с вами. Какую радость нам принесет война со столь ничтожными существами, как кролики? На мой взгляд, довод крайне спорный. Кролик намного больше бациллы желтой лихорадки[64], однако человек вполне способен испытать подлинное счастье от победы в войне с этой бациллой. Удовольствия, аналогичные тем, которые прельщают моего садовника, доступны, если брать их эмоциональную составляющую, большинству высокообразованных людей. Образование вносит отличие только применительно к деятельности, посредством которой достигаются эти удовольствия. Ведь удовольствия от достижения подразумевают преодоление трудностей, причем таких, с которыми успех не выглядит заранее гарантированным, пусть в конце концов все обычно заканчивается хорошо. Это, пожалуй, главная причина того, почему недооценка собственных способностей может служить источником счастья. Человек, который недооценивает себя, постоянно удивляется своим успехам, тогда как тот, кто склонен себя переоценивать, не менее часто поражается своим неудачам. В первом случае сюрпризы приятны, во втором – неприятны, и потому разумно не слишком себя превозносить, но и не скромничать чересчур при новых начинаниях.

Что касается наиболее образованных слоев общества, самыми счастливыми среди них в наше время являются люди науки. Большинство самых выдающихся из них эмоционально тяготеет к простым удовольствиям и получает от работы удовлетворение столь глубокое, что оно сопоставимо с наслаждением от еды и даже от брака. Художники и литературные деятели считают de rigueur[65] быть несчастными в браке, но люди науки довольно часто радуются старомодному домашнему блаженству. Причина в том, что возвышенная часть их разума целиком поглощена работой и не вторгается в те области, где ей по определению нечего делать. В своей работе они счастливы благодаря тому, что в современном мире наука прогрессивна и могущественна, а ее значимость не ставится под сомнение ни самими учеными, ни прочей публикой. Следовательно, им ни к чему сложные эмоции, ведь и более простые эмоции не встречают сопротивления. Сложность эмоций подобна пене на поверхности реки. Пена возникает у препятствий, которые нарушают плавный ход течения. Пока жизненной энергии ничто не препятствует, не появляется даже ряби, и мощь этой энергии не видна стороннему наблюдателю.

В жизни человека науки реализуются буквально все условия счастья. У него есть занятие, подразумевающее использование его способностей в полной мере, и он добивается результатов, которые видятся важными не только ему, но и широкой публике, пусть та не в состоянии их понять. Здесь ученому везет больше, чем художнику. Когда публика не понимает картину или стихотворение, она приходят к выводу, что это плохая картина или плохое стихотворение. Если же она не понимает теорию относительности, то заключает (справедливо), что ей недостает образованности. Потому Эйнштейна хвалят и уважают, тогда как лучшие художники прозябают в нищете, а сам Эйнштейн счастлив, тогда как художники несчастны. Очень немногие люди способны стать по-настоящему счастливыми, если жизнь состоит из постоянного самоутверждения и борьбы со скептицизмом человеческой массы, – разве что они предпочтут замкнуться в пределах узкого круга посвященных и забыть о неприветливом внешнем мире. У человека науки нет необходимости обзаводиться кружком присных, ибо о нем хорошо думают все, кроме его коллег. Напротив, художник оказывается перед мучительным выбором: либо презирать, либо самому оказаться презираемым. Если он выберет первое, то навлечет на себя иную беду, и все будет определяться тем, достаточно ли у него душевных сил, чтобы равнодушно взирать на мир свысока. Так бывает, впрочем, не всегда и не везде. Порой даже о художниках, даже о молодых, думали хорошо. Папа Юлий II, сурово обращаясь с Микеланджело[66], вовсе не считал, что тот не способен писать картины. А современный миллионер, даже осыпая благодеяниями пожилых художников, утративших творческую искру, отнюдь не думает, что их труд столь же значим, как его собственный. Возможно, эти обстоятельства как-то связаны с тем фактом, что художники в среднем несчастнее людей науки.

Думаю, следует признать, что наиболее развитые молодые люди в западных странах страдают от той разновидности несчастья, которая проистекает из невозможности сполна реализовать в работе свои таланты. Но в странах восточных ситуация иная.

Интеллектуальная молодежь в России на сегодняшний день, вероятно, счастливее, чем где-либо еще в мире. У них есть новый мир, который они продолжают творить, и горячая вера, в соответствии с которой они творят. Старшее поколение ушло (погибло, умерло от голода, очутилось в изгнании или было устранено каким-то другим образом), так что оно не в силах, в отличие от западных стран, принуждать молодежь к выбору между причинением вреда и ничегонеделанием. Искушенному жителю Запада вера русской молодежи может показаться грубой, но, в конце концов, какие тут возможны возражения? Они создают новый мир по своему усмотрению; этот новый мир, когда он будет создан, почти наверняка сделает среднестатистического русского счастливее, чем он был до революции. Быть может, это не тот мир, в котором был бы счастлив искушенный западный интеллектуал, но ведь искушенному западному интеллектуалу не обязательно в нем жить. Поэтому с практической точки зрения вера молодых русских обоснована, и осуждать ее как грубую бессмысленно (такое осуждение обречено оставаться сугубо теоретическим).

В Индии, Китае и Японии внешние обстоятельства политического толка вмешиваются в счастье молодой интеллигенции (intelligentsia), но там нет тех внутренних преград, какие существуют на Западе. Ведется деятельность, которую молодежь считает важной, и, пока эта деятельность успешна, молодежь счастлива. Они чувствуют, что играют немалую роль в национальной жизни, и ставят перед собой цели – труднодостижимые, но все же реализуемые. Цинизм, распространенный среди высокообразованных юношей и девушек на Западе, возникает из сочетания комфорта и бессилия. Последнее внушает ощущение, будто всякие усилия бесполезны, а комфорт снижает болезненную остроту этого ощущения до приемлемого. Повсюду на Востоке университетские студенты вправе ожидать, что их влияние на общественное мнение будет сильнее, чем на современном Западе, но у них гораздо меньше возможностей, нежели на Западе, обеспечить себе надежный доход. Ни бессильные, ни погрязшие в комфорте, они становятся реформаторами или революционерами, а не циниками. Счастье реформатора и революционера зависит от состояния общества, но даже на плахе, пожалуй, такой человек счастливее, нежели суждено привычному к комфорту цинику. Помнится, мою школу навестил молодой китаец, который собирался по возвращении домой организовать аналогичное учреждение в реакционной[67] части Китая. Он честно признался, что ему, скорее всего, отрубят голову, но от него все-таки исходило тихое счастье, и мне оставалось лишь завидовать.

Впрочем, не стану утверждать, что эти возвышенные виды счастья являются единственно возможными. Они в действительности доступны лишь избранному меньшинству, так как требуют наличия способностей и широты кругозора, которые по определению есть далеко не у всех. Не только выдающиеся ученые получают удовольствие от работы, не только ведущие государственные деятели наслаждаются, отстаивая тот или иной шаг. Удовольствие от работы доступно всем, кто в состоянии развить в себе ряд особых навыков – при условии, что эти люди смогут получать удовлетворение от мастерства без всеобщих аплодисментов. Я знавал человека, у которого еще в ранней юности отнялись обе ноги, однако он прожил долгую и безмятежно счастливую жизнь; счастья он добился, написав пятитомное исследование о гнили роз – и в этом вопросе, насколько могу судить, всегда был ведущим специалистом. Увы, мне самому не довелось быть знакомым со многими конхиологами, но от других, более удачливых в этом отношении людей я слышал, что изучение ракушек доставляет удовольствие тем, кто этим занимается. Еще я знавал лучшего наборщика на свете, внимания которого искали все те, кто посвятил себя изобретению художественных приемов; он радовался не столько искреннему уважению персон, внимание которых заслужить непросто, сколько самому своему ремеслу, – к слову, нечто похожее можно наблюдать у хороших танцовщиков, которые наслаждаются своим мастерством в танце. Также я знавал наборщиков, которые были специалистами в воспроизведении математических символов, несторианского письма, клинописи или иной письменности, отнюдь не расхожей и трудной в наборе. Не могу сказать, были эти люди счастливы в личной жизни или нет, но в работе они сполна удовлетворяли свои творческие инстинкты.

Принято говорить, что в наш машинный век уже не обрести ту радость мастера от умелого труда, какая была свойственна прежним столетиям. Я вовсе не уверен, что это правда: да, в настоящее время искусный мастер работает в иных условиях, нежели в пору средневековых гильдий, но по-прежнему является ключевой фигурой, совершенно необходимой в машинной экономике. Например, те, кто изготавливает научные инструменты и станки тонкой настройки; проектировщики; самолетные механики, шоферы и множество других, кто выбрал для себя ремесло, в котором можно совершенствоваться практически бесконечно. Сельскохозяйственный работник и крестьянин в сравнительно примитивных сообществах, по моим наблюдениям, счастливы не так сильно, как шофер или машинист. Верно, что труд крестьянина, возделывающего собственную землю, разнообразен: он пашет, сеет, жнет. Но он полагается на милость природы и остро сознает свою зависимость, тогда как тот, кто работает с современными механизмами, понимает их могущество и ощущает себя хозяином, а не рабом сил природы. Конечно, его работа преимущественно скучна с точки зрения многочисленных простых рабочих у станков, повторяющих механические операции снова и снова с минимумом вариаций, но чем скучнее какая-то деятельность, тем вероятнее передоверить ее машине. Предельной целью машинного производства, до которой нам, безусловно, еще очень далеко, является система, где все неинтересное делается машинами, а людям достается труд, подразумевающий разнообразие и инициативу. В таком мире труд будет менее скучным и депрессивным, чем было до сих пор, отсчитывая с изобретения сельского хозяйства. Когда возникло сельское хозяйство, люди добровольно выбрали связанные с ним монотонность и скуку, чтобы сократить риск голодной смерти. Когда они добывали пищу охотой, труд доставлял радость, о чем можно судить из того факта, что богатые по-прежнему предаются сегодня этому занятию – уже для развлечения. Но с изобретением сельского хозяйства человечество вступило в длительный период страданий, нищеты и безумия, от которых освобождается только теперь благодаря полезной деятельности машин. Сентименталистам вольно рассуждать о возвращении к земле и зрелой мудрости философски настроенных крестьян Харди[68], но единственное желание каждого молодого человека в сельской местности состоит в том, чтобы найти работу в городе, где можно не опасаться ветров и непогоды, где одиночество долгих зимних вечеров скрашивается приятной человеческой атмосферой фабрик и кинотеатров. Товарищество и сотрудничество – важные элементы счастья для обычного человека, и в промышленности их обрести проще, чем в сельском хозяйстве.

Вера в дело выступает источником счастья для немалого числа людей. Я говорю не только о революционерах, социалистах, националистах в угнетаемых странах[69] и тому подобных; нет, я думаю и о многих более скромных начинаниях. Люди, которых я знал и которые верили, что англичане – потерянное десятое колено, были почти поголовно счастливы, а у тех, кто верил, будто англичане – единственные потомки колен Ефрема и Манассии, восторг и вовсе не ведал границ[70]. Не призываю читателя разделить эту веру, поскольку я не могу защищать счастье, проистекающее из каких угодно ложных убеждений. По той же причине не убеждаю читателя, что люди способны прожить на диете исключительно из орехов, пусть, насколько я понимаю, эта вера неизменно стимулирует счастье у ее приверженцев. Но не составит сложности отыскать некое дело или идею более прозаичные; люди, которые искренне интересуются таким делом или идеей, обретают приятное занятие на часы досуга, в укор тем, чья жизнь пуста.

Не столь уж далека от приверженности самым разным делам поглощенность хобби. Один из самых выдающихся среди нынешних математиков делит свое время поровну между математикой и коллекционированием марок. Полагаю, второе приносит ему утешение, когда возникают какие-то затруднения в развитии первого. Проблема с доказательством теории чисел – не единственная, которую можно обдумывать за разглядыванием марок, а сами марки – не единственное, что можно коллекционировать. Представьте, сколь обширное поле открывается воображению, когда задумываешься о старом фарфоре, табакерках, римских монетах, наконечниках стрел и орудиях из кремня! Да, многие из нас слишком «развиты» для этих простых удовольствий. Мы все увлекались ими в детстве, но почему-то решили, что такие занятия недостойны взрослого человека. Это, разумеется, ошибка; любое удовольствие, которое не причиняет вреда другим людям, следует ценить. Лично я коллекционирую реки: я получал удовольствие от того, что спустился по Волге и поднялся по Янцзы, и мне очень жаль, что так и не привелось увидеть воочию Амазонку или Ориноко. Пусть эти эмоции просты, мне за них не стыдно. Или же возьмем страстную радость поклонника бейсбола: он с жадностью раскрывает газету, а радио и вовсе дарит ему острейшие ощущения. Помню, как впервые встретился с одним из ведущих писателей Америки; по его книгам я представлял, что это будет сугубый меланхолик. Но случилось так, что в момент нашей встречи по радио перечисляли исходы бейсбольных матчей. Мой знакомец забыл обо мне, о литературе и обо всех прочих горестях нашей жизни; он восторженно завопил, когда узнал, что его любимцы добились победы. С тех самых пор я читаю его книги, не ощущая тоски и депрессии из-за страданий его персонажей[71].

Правда, причуды и увлечения во многих случаях (если не в большинстве) не приносят истинного счастья; они суть способ ухода от реальности, позволяющий на время забыть о проблеме, слишком трудной для немедленного решения. Фундаментальное же счастье более всего зависит от того, что можно назвать дружеским интересом к людям и вещам.

Дружеский интерес к людям представляет собой форму привязанности, но не ту, которая состоит в притязаниях, жажде обладания и вечных поисках сочувствия. Эта последняя форма очень часто выступает источником несчастья. А счастье приносит стремление изучать людей и находить удовольствие в их персональных качествах, стремление, признающее их интересы и радости, но без желания приобрести власть над встреченными людьми или непременно добиться их восторженного восхищения. Человек, искренне проявляющий подобное отношение к окружающим, станет источником счастья и получит в ответ порцию доброты. Его отношения с другими, легкие или серьезные, утолят его интересы и привязанности; такого человека не уязвит неблагодарность, поскольку он редко страдает от этого ощущения и фактически его не замечает. Те же идиосинкразии, которые способны довести другого до белого каления, будут для него поводом к мягкой усмешке. Он без особых усилий добьется результатов, которые другому не покорятся даже при долгом и упорном труде. Будучи счастливым сам, он окажется приятным компаньоном, и это обстоятельство сделает его еще счастливее. Но все должно быть подлинным; нельзя руководствоваться идеей самопожертвования, вдохновленной чувством долга. Чувство долга полезно в работе, но оскорбительно в личных отношениях. Люди хотят, чтобы их любили, а не терпели смиренно. Любить многих людей спонтанно и без усилий – это, пожалуй, величайший из всех источников личного счастья.

Выше я уже упомянул о дружеском интересе к вещам. Эта фраза может показаться вычурной и надуманной; мне могут возразить, что невозможно испытывать такой интерес к вещам. Тем не менее есть нечто аналогичное дружелюбию в том отношении, которое геолог демонстрирует к скалам или археолог к руинам; такой интерес должен стать частью нашего восприятия индивидов и сообществ. Возможно, кстати, ощущать интерес к вещам враждебный, а не позитивный. Кто-то может собирать факты о местах обитания пауков, потому что ненавидит пауков и хочет жить там, где их мало. Такой интерес не приносит того же удовлетворения, что и интерес геолога к скалам. Но интерес к обезличенным вещам, пусть, быть может, менее значимый для повседневного счастья, нежели дружеское отношение к нашим ближним, тоже крайне важен. Мир огромен, а наши собственные силы ограничены. Если счастье зависит целиком и полностью от личных обстоятельств, трудно не начать требовать от жизни больше того, что она в состоянии дать. А требовать слишком многого – это вернейший путь к тому, чтобы получить даже меньше, чем возможно. Человек, который способен забыть о своих горестях благодаря искреннему интересу, скажем, к решениям Тридентского собора[72] или к происхождению звезд, обнаружит, что, возвращаясь от увлечения в обыденный мир, он обрел уравновешенность и спокойствие, позволяющие справиться с заботами наилучшим образом, а одновременно еще насладился истинным, хоть и кратковременным счастьем.

Секрет счастья таков: пусть ваши интересы будут как можно шире, а ваша реакция на вещи и персон, вам любопытных, будет именно дружеской, а не враждебной.

Этот предварительный обзор возможностей подлежит расширению и уточнению в последующих главах, где также будут предложены способы избежать психологических источников страдания.

Глава 11

Любовь к жизни

В этой главе я намерен рассмотреть наиболее, как мне кажется, универсальное и отличительное качество счастливых людей, а именно любовь к жизни.

Лучший способ понять, что я имею под этим в виду, состоит в том, чтобы проанализировать различные образцы поведения за столом. Для некоторых людей еда откровенно скучна; независимо от того, насколько вкусна пища, они не испытывают к ней ни малейшего интереса. Быть может, им уже доводилось вкушать отличную пищу почти всякий раз, когда они садились за стол. Они и не догадываются, каково это – обходиться без еды, когда голод буквально сводит с ума; они воспринимают еду как нечто обыденное, определяемое модой того общества, в котором они живут. Подобно всему остальному, еда для них утомительна, но досадовать бесполезно, ибо ничто другое не будет менее утомительным. Еще есть ущербные, которые едят из чувства долга: врач сказал им, что нужно питаться, чтобы сохранять силы. Есть эпикурейцы, которые приступают к еде с энтузиазмом, но быстро выясняют, что никакое блюдо не приготовлено настолько хорошо, насколько бы следовало. Есть обжоры, которые жадно набрасываются на еду, поглощают чрезмерное ее количество, толстеют до грани апоплексии и затрудненного дыхания. Наконец, есть те, кого отличают здоровый аппетит и умение радоваться еде, кто ест до насыщения и вовремя останавливается. Эти люди со здравым отношением к еде выказывают столь же разумное отношение и к прочим благам жизни. Счастливыми мне видятся как раз последние из наших едоков.

Если сопоставлять голод с едой, такова же будет любовь к жизни в сравнении с простым существованием. Человек, которому еда скучна, соответствует жертве байронического несчастья. Ущербный, который питается из чувства долга, соответствует аскету, а обжора соответствует сластолюбцу. Эпикуреец – все равно что привередливая персона, отвергающая половину удовольствий жизни за их мнимую неэстетичность. Как ни удивительно, все эти персонажи, за исключением, возможно, обжор, презирают людей со здоровым аппетитом и мнят себя вышестоящими. Они считают, что наслаждаться едой, утоляя голод, вульгарно, и не менее вульгарно наслаждаться жизнью, которая сулит разнообразие любопытных зрелищ и потрясающих впечатлений. С высоты своего разочарования они снисходительно взирают на тех, в ком видят бесхитростных простаков.

Лично я нисколько не разделяю такую точку зрения. Всякое разочарование представляется мне сродни недомоганию, которое, конечно, может возникнуть при определенных обстоятельствах, но которое, тем не менее, подлежит скорейшему излечению и никак не должно считаться высшей формой мудрости. Допустим, кому-то нравится клубника, а кого-то от нее воротит; в чем же второй превосходит первого? Нет никаких абстрактных, безличных доказательств того, что клубника – благо или зло. Для человека, которому нравится вкус этой ягоды, она хороша; для человека, которому этот вкус не нравится, не хороша. Но тот, кому нравится клубника, располагает удовольствием, которого лишен другой; в этом смысле его жизнь радостнее, а сам он лучше приспособлен к миру, в котором выпало жить обоим. Справедливость этого очевидного факта проявляется и в более важных делах. Тот, кто обожает смотреть футбол, ровно в той же степени выше человека, которому футбол претит. Тот, кто любит читать, лучше человека, который отворачивается от книг, ведь возможностей для чтения больше, чем шансов посмотреть футбольный матч. Чем шире круг интересов человека, тем больше у него возможностей для счастья и тем меньше поводов полагаться на милость судьбы, поскольку, утратив одну возможность, он всегда может заняться чем-то еще. Жизнь слишком коротка, чтобы интересоваться всем на свете, но полезно интересоваться настолько многим, насколько получается. Все мы склонны к недугу тоски, как интроверты, которые, оглядывая великолепное полотно мира перед собой, уныло моргают и вперяют взгляд в пустоту внутри себя. Но давайте не будем воображать, будто несчастье интроверта как-либо сопряжено с величием.

Предположим, есть два устройства затейливой конструкции, специально придуманные для превращения свинины во вкуснейшие сосиски. Одно устройство сохраняет прежний энтузиазм и продолжает выдавать на-гора сосиски; а другое говорит: «Зачем мне свинина? Мои собственные труды куда интереснее и замечательнее любой свинины». Это устройство забывает о свинине и принимается исследовать собственный внутренний мир. В отсутствие естественной пищи оно перестает функционировать, а чем тщательнее изучает себя, тем пустее и глупее кажется самому себе. Все хитроумное оборудование, посредством которого производилось восхитительное преображение свинины в сосиски, простаивает, и устройство начинает теряться в догадках относительно своего предназначения. Это второе устройство схоже с человеком, который утратил энтузиазм, тогда как первое напоминает человека, сохраняющего его. Человеческий мозг – загадочная штука, способная комбинировать поступающие в него сведения самым причудливым образом, но без подпитки из внешнего мира мозг бесполезен; в отличие от машин, о которых говорилось выше, он должен самостоятельно обеспечивать себя сырьем, поскольку события превращаются в опыт лишь благодаря интересу, который мы к ним испытываем (если интереса нет, события нам безразличны). Следовательно, человек, чье внимание обращено вовнутрь, не находит ничего интересного, а тот, чье внимание направлено вовне, даже в те редкие мгновения, когда он исследует свою душу, имеет в распоряжении богатейший и любопытнейший ассортимент ингредиентов, которые разделяются и сочетаются в прекрасные и содержательные узоры.

Формы энтузиазма поистине неисчислимы. Можно вспомнить, как Шерлок Холмс поднял шляпу, на которую случайно наткнулся на улице. Бегло ее оглядев, он поведал, что владелец шляпы пустился во все тяжкие под влиянием спиртного, а его жена уже не привязана к мужу, как раньше[73].

Человеку, которому случайные предметы сулят столько открытий, жизнь никогда не покажется скучной. Вы только подумайте: сколько всего можно увидеть во время прогулки по сельской местности! Кого-то интересуют птицы, другой увлечен растительностью, третьего привлекает геология, четвертого – сельское хозяйство, и так далее. Все на свете интересно, если у человека есть интерес, и, при прочих равных условиях, тот, кому что-либо интересно, лучше приспособлен к миру, нежели человек без интереса.

Опять-таки сколь многообразно отношение людей к своим собратьям и ближним! Кто-то в течение долгой поездки на поезде будет полностью игнорировать попутчиков, зато другой внимательно всех изучит, проанализирует характер каждого, мысленно выдвинет обоснованную догадку о жизненных обстоятельствах окружающих его людей и, может быть, даже сумеет узнать сокровенные тайны кого-то из них. Люди отличаются друг от друга в отношении к окружающим настолько же, насколько различаются в своих утверждениях по поводу других. Некоторые считают почти всех вокруг скучными, а иные быстро и легко проникаются дружескими чувствами к собеседникам, если, конечно, не имеется некоей убедительной причины ощущать себя иначе. Возьмем те же путешествия: некоторые объездили много стран и везде селились в лучших гостиницах, но питались ровно той же едой, которую употребляли дома, общались ровно с теми же праздными богачами, с какими обыкновенно пересекались дома, и вели разговоры на те же темы, какие обычно обсуждали у себя дома за обеденным столом. По возвращении они в лучшем случае испытывают облегчение, покончив со скукой дорогостоящих перемещений. А другие, странствуя по свету, видят характерные особенности, заводят знакомства с людьми, типичными для той или иной местности, подмечают все любопытное, будь то с исторической или социальной точки зрения, едят местную еду, перенимают местные обычаи – и возвращаются домой с новым запасом приятных впечатлений, которые помогут скоротать зимние вечера.

Во всем многообразии ситуаций человек, обладающий любовью к жизни, будет иметь преимущество перед тем, у кого ее нет. Даже неприятный опыт способен приносить такому человеку пользу. Мне довелось обонять запах китайской толпы и сицилийской деревни, и я этому рад, однако не стану притворяться, будто сей опыт доставил мне удовольствие в момент его переживания. Авантюристов привлекают кораблекрушения, мятежи, землетрясения, пожары и прочие малоприятные события – при условии, разумеется, что эти события не слишком вредят их здоровью. При землетрясении, например, они восклицают: «Значит, вот на что похоже землетрясение!», и им приятно, их опыт пополняется новым знанием о мире. Будет ошибочным утверждать, что такие люди ничуть не зависят от милостей судьбы: ведь случись им пострадать физически, они, по всей вероятности, утратят энтузиазм, хотя тут возможно, конечно, всякое. Я знавал людей, многие годы страдавших от мучительной болезни, однако сохранявших любовь к жизни едва ли не до последнего дня. Некоторые разновидности физических недугов приглушают энтузиазм, но отнюдь не все. Не знаю, способны ли нынешние биохимики провести различие между этими недугами. Быть может, с дальнейшим развитием биохимии мы получим таблетки, которые обеспечат нам интерес ко всему на свете, но пока мы можем лишь анализировать свои наблюдения, пытаясь понять, почему одни люди интересуются буквально всем, а прочие не проявляют интереса ни к чему.

Иногда энтузиазм носит общий характер, но иногда становится специфическим. Я бы даже сказал: очень специфическим. Поклонники Борроу могут припомнить одного из персонажей романа «Цыган-джентльмен»[74]: он потерял горячо любимую жену и какое-то время думал, что жизнь утратила всякий смысл. Но затем заинтересовался китайскими надписями на чайниках и коробках с чаем, проштудировал франко-китайский словарь, предварительно изучив французский язык, постепенно сумел перевести эти надписи и тем самым обрел новый интерес к жизни, хотя никогда не использовал свое знание китайского для каких-либо иных целей.

Я знавал людей, целиком поглощенных стремлением узнать побольше о гностической ереси[75], а также тех, чьи интересы сводились к сопоставлению рукописей и ранних изданий Гоббса. Практически невозможно угадать заранее, каковы интересы того или иного человека, однако мы знаем, что эти интересы есть практически у всех; и когда такой интерес в человеке пробуждается, жизнь перестает быть скучной и однообразной. Правда, узко специфические интересы кажутся менее удовлетворительными источниками счастья, поскольку они едва ли в состоянии занять все свободное время, и всегда существует опасность того, что рано или поздно человек обретет полное знание по конкретной теме, составляющей его текущее увлечение.

Следует напомнить, что в число наших едоков за обеденным столом мы включили обжор-чревоугодников, которых вовсе не намеревались хвалить. Читатель может подумать, что ревностный человек, объект нашего восхищения, ничем не отличается, по сути, от чревоугодника. Настала пора попытаться провести разделительную черту между этими двумя типажами.

В древности, что общеизвестно, умеренность признавалась одним из главнейших достоинств человека. Под влиянием романтизма и французской революции умеренность отошла в тень, и распространилось восхищение чрезмерными страстями, даже если они были разрушительны и антисоциальны, как у героев Байрона. Что ж, древние, несомненно, были правы. В правильной жизни необходим баланс между различными видами деятельности, ни одна из которых не должна реализовываться так, чтобы прочие стали невозможными. Чревоугодник жертвует всеми остальными удовольствиями ради еды и тем самым сокращает общее количество счастья в своей жизни. Многие другие страсти, помимо чревоугодия, тоже возможно довести до излишества. Императрица Жозефина страдала обжорством применительно к одежде. Поначалу Наполеон оплачивал ее счета от портных, но эти расходы вызывали у него все большее недовольство. Наконец он заявил Жозефине, что той пора научиться умеренности и что впредь он станет оплачивать только те счета, сумма которых будет разумной. С доставкой нового счета от портного Жозефина было впала в отчаяние, но потом придумала хитроумный план. Она обратилась к военному министру с требованием оплатить этот счет из средств, выделенных на ведение боевых действий. Понимая, что она располагает возможностью добиться его увольнения, министр подчинился – и в результате французы потеряли Геную. Во всяком случае, так утверждают некоторые книги, хотя я не готов поручиться за достоверность этой истории. Для наших целей история вполне подходит, будь она реальной или вымышленной, поскольку наглядно показывает, сколь далеко страсть способна завести женщину, когда у той есть возможность потакать себе в этой страсти.

Дипсоманьяки[76] и нимфоманки – еще один очевидный пример той же склонности к излишествам. Здесь все достаточно просто. Наши разнообразные вкусы и желания должны вписываться в общие рамки жизни. Чтобы сделаться источником счастья, они должны соотноситься с нашим здоровьем, с любовью тех, кого мы сами любим, и с уважением общества, в котором мы живем. Отдельным страстям можно потворствовать почти беспредельно, не выходя за обозначенные границы, но далеко не всем.

Скажем, человеку, который любит шахматы, холост и не стеснен в средствах, нет ни малейшей нужды ограничивать себя в увлечении, тогда как тому, кто обременен женой, детьми и финансовыми затруднениями, поневоле придется себя сдерживать. Дипсоманьяк и обжора, даже в отсутствие социальных связей, ведут себя неразумно применительно к себе, поскольку эти страсти вредят здоровью и обрекают на часы страданий после минут удовольствия. Так или иначе, возникает каркас, внутри которого должны существовать отдельные страсти, чтобы не превращаться в источник страданий. К числу исходных условий относятся здоровье, общее владение телесными способностями, доход, достаточный для удовлетворения основных потребностей, и важнейшие социальные обязанности – те же обязанности мужчины по отношению к жене и детям. Человек, который жертвует всем перечисленным ради шахмат, по сути, ничем не лучше дипсоманьяка. Единственная причина, по которой мы не судим его максимально строго, состоит в том, что такой порок встречается очень редко и что лишь люди исключительных способностей могут поддаться интеллектуальному очарованию этой игры.

Греческая формула умеренности практически полностью охватывает названные случаи. Человеку, который любит шахматы в степени, побуждающей день напролет ожидать партии вечером, в общем-то, повезло, но тот, кто забрасывает работу во имя игры в шахматы, чужд добродетели умеренности. Известно, что Толстой в молодые годы, еще до духовного преображения, удостоился военной награды за мужество на поле боя, но когда ему предстояло идти на церемонию награждения, чрезвычайно увлекся шахматной партией и предпочел никуда не ходить. Вряд ли следует ставить это в вину Толстому, ибо не исключено, что ему было все равно, получит он военную награду или нет, однако со стороны менее достойного человека подобный поступок сочли бы глупой причудой.

Для вышеизложенной доктрины имеется ограничение: мы вынуждены признать, что отдельные действия считаются благородными по определению и потому оправданно жертвовать ради них всем. Человек, который отдает жизнь за свою страну, не будет в глазах общественности виноват в том, что его жена и дети остались без гроша в кармане. Тот, кто ставит эксперименты, призванные подтвердить некое великое научное открытие или изобретение, не несет вины за нищету, на которую обрек свою семью, при условии, что его усилия увенчались громким успехом. Впрочем, если ему так и не удалось совершить открытие или что-либо изобрести, несмотря на все старания, общественное мнение осуждает его как безумца, – и это выглядит несправедливым, поскольку никто в этой сфере деятельности не может быть заранее уверен в успехе. На протяжении первого тысячелетия христианства человека, отвергавшего семейную жизнь во имя веры, превозносили, а вот сегодня от него потребуют прежде обеспечить семью всем необходимым.

Думаю, существует некое глубинное психологическое различие между чревоугодником и человеком со здоровым аппетитом. Тот, в ком некое желание перерастает в излишество за счет других, обычно является человеком с какими-то глубоко скрытыми проблемами и стремится убежать от призраков. В случае дипсоманьяков все очевидно: мужчины пьют, чтобы забыться. Не будь в их жизни этих призраков, они наверняка не сочли бы пьянство приятнее трезвости. Как говаривал легендарный китаец: «Я не пить, чтобы пить, я пить, чтобы сухо не быть»[77]. Это свойственно всем чрезмерным и односторонним увлечениям. Ищется не удовольствие от самого объекта, а забвение. Впрочем, присутствует значительная разница в зависимости от того, ищется ли забвение в животной манере или посредством тех качеств, что сами по себе желательны. Друг Борроу, который выучил китайский язык, чтобы забыть об утрате жены, искал забвения в деятельности, лишенной вредных последствий, улучшавшей его интеллект и пополнявшей знания. Против таких способов ухода от действительности возражений быть не может. Совсем по-иному обстоит дело с человеком, который ищет забвение в выпивке, азартных играх или любой другой форме нездорового возбуждения. Конечно, бывают и пограничные случаи. Что мы скажем о человеке, который рискует жизнью в кабине пилота или на горной вершине потому, что жизнь сделалась ему не мила? Если его риск служит какому-либо общественному благу, мы, скорее всего, будем восхищаться, а если нет – поставим его немногим выше игрока и пьяницы.

Подлинная любовь к жизни, а не та ее разновидность, какая представляет собой поиски забвения, является частью естественного облика человеческих существ, если только ее не разрушило стечение неблагоприятных обстоятельств. Малые дети интересуются всем, что они видят и слышат; мир для них полон сюрпризов, и они постоянно вовлечены в обретение знания – отнюдь не схоластического, а того, которое подразумевает близкое знакомство с объектами, привлекающими внимание. Животные, даже став взрослыми, сохраняют это в себе, если они здоровы. Кошка в незнакомом помещении не сядет спокойно, пока не обнюхает все углы, дабы установить, не пахнет ли где мышью. Человек, которого никогда по-настоящему не ограничивали, сохранит естественный интерес к внешнему миру и, пока этот интерес длится, будет находить жизнь приятной – до мгновения, когда кто-либо попытается отнять у него привычную свободу. Утрата любви к жизни в цивилизованном обществе во многом обусловлена ограничениями свободы, важными для нашего образа жизни. Дикарь охотится, когда он голоден, и тем самым повинуется прямому внутреннему побуждению. Человек, который отправляется на работу каждое утро в одно и то же время, подчиняется, в общем-то, аналогичному стимулу, а именно потребности обеспечить себе кров и пропитание, но в его случае стимул действует не прямо, а косвенно, и не в миг, когда ощущается; он действует через абстракции, убеждения и волеизъявления. В то мгновение, когда человек выходит из дома на работу, он не ощущает голода, поскольку только что позавтракал. Он просто знает, что голод вернется, а работа есть способ утолить голод в будущем. Побуждения возникают нерегулярно, зато привычки в цивилизованном обществе должны быть регулярными. Среди дикарей даже коллективные затеи, насколько они возможны, являются спонтанными и импульсивными. Когда племя идет на войну, а тамтамы пробуждают в груди боевой дух, общее возбуждение воодушевляет каждого отдельного человека на необходимую деятельность. Сегодня этого уже недостаточно. Если поезд должен тронуться в заданное время, невозможно воодушевлять носильщиков, машиниста и начальника станции варварской музыкой. Они должны выполнять свою работу просто потому, что ее нужно выполнить; их мотивы косвенны: у них нет стимула к активности, имеется лишь, так сказать, конечная награда за деятельность. Общественной жизни присущ по большей части тот же недостаток. Люди общаются друг с другом не из желания поболтать, но вследствие некоторой конечной выгоды, которую они рассчитывают извлечь из сотрудничества. В любой миг своей жизни цивилизованный человек находится внутри ограничений: если ему случается развеселиться, он не должен петь или танцевать на улице, а если случится загрустить, то он не должен садиться на тротуар и рыдать, мешая движению пешеходов. В юности его свободу ограничивают в школе, а во взрослой жизни – в рабочее время. Все это мешает сохранению жажды жизни, ибо постоянные ограничения порождают усталость и скуку. Тем не менее цивилизованное общество не появится без обилия ограничений на спонтанные побуждения, поскольку такие побуждения ведут разве что к простейшим формам социального взаимодействия и не способны породить те крайне сложные формы, которых требует современная экономическая организация.

Чтобы преодолеть эти препятствия и заново обрести энтузиазм, необходимы здоровье, избыток жизненной силы или, если повезет, работа, интересная сама по себе. Здоровье, насколько свидетельствует статистика, неуклонно улучшалось во всех цивилизованных странах на протяжении последних ста лет, однако жизненную силу замерять сложнее, и я сомневаюсь, что физическая сила здорового человека так же велика, как была когда-то. Проблема здесь в значительной степени социальная, а таковые я обещал не рассматривать в данной книге. Но для нее характерны также личностное и психическое измерения, наподобие тех, что обсуждались выше, в связи с усталостью. Некоторые люди сохраняют энтузиазм вопреки ущербности цивилизованной жизни, а многие поступали бы так же, освободись они от внутренних психологических конфликтов, на которые расходуется немалая толика жизненных сил. Энтузиазм требует большей затраты сил, чем просто для работы, а это, в свою очередь, означает бесперебойную деятельность психологической машины. О способах обеспечить бесперебойность я скажу больше в следующих главах.

У женщин – в наше время меньше, чем ранее, но все равно в существенном объеме – любовь к жизни изрядно ослабела под влиянием ошибочно понятой концепции добродетели. Считается, что женщинам не следует проявлять явный интерес к мужчинам или выказывать избыток живости на публике. Обучаясь не интересоваться мужчинами, они теряют интерес ко всему вообще – в лучшем случае ко всему, кроме подобающего поведения. Воспитывая в женщинах бездействие и уклонение от жизни, мы воспитываем в них качества, несовместимые с любовью к жизни, и поощряем погружение в себя, которое весьма характерно для добропорядочных женщин, особенно необразованных. Они лишены того интереса к спорту, который разделяют типичные мужчины; они не интересуются политикой, сторонятся мужчин, а к женщинам относятся с завуалированной враждебностью – в твердом убеждении, что все прочие женщины менее добропорядочны, нежели они сами. Они похваляются тем, что берегут себя для себя; то есть отсутствие интереса к ближним видится им добродетелью. Конечно, винить за это следует не их; они всего-навсего усвоили этические учения, которые определяли роль женщин в обществе на протяжении тысячелетий. Перед нами заслуживающие сострадания жертвы системы репрессий, чью порочность они не в состоянии осознать. Таким женщинам все неблагородное видится благом, а все благородное – злом. В собственном круге общения они делают все возможное, чтобы убить радость; в политике они поддерживают репрессивное законодательство. К счастью, этот тип женщин ныне встречается реже, но до сих пор преобладает, если сравнивать с представительницами эмансипированных кругов. Рекомендую всякому, кто усомнится в моем выводе, обойти ряд домов в поисках жилья и присмотреться к хозяйкам, с которыми ему выпадет беседовать. Вы обнаружите, что эти дамы живут во власти теории женского превосходства, которая опирается в том числе на истребление всякой радости, а потому их разум и душа, образно выражаясь, затуманены. Между мужским и женским совершенством, если толковать их правильно, нет ни малейшей разницы – пусть традиция пытается уверить нас в обратном. Для женщин, как и для мужчин, любовь к жизни олицетворяет секрет счастья и благополучия.

Глава 12

Любовь

Одна из главных причин отсутствия любви к жизни – ощущение того, что тебя не любят; а вот осознание того, что ты любим, стимулирует ее пуще всего прочего. Ощущение того, что тебя не любят, может возникать по самым разным поводам. Так, человек может считать себя недостойным любви; быть может, в детстве на его долю выпадало меньше любви, чем доставалось другим детям; или он и вправду может быть таким человеком, которого никто не любит. Но в последнем случае причина, вероятно, кроется в отсутствии уверенности в себе, а эта неуверенность объясняется каким-то давним несчастьем. Человек, чувствующий себя нелюбимым, в результате начинает вести себя соответственно. Он может изо всех сил стараться завоевать любовь окружающих – не исключено, что через немыслимо (на сторонний взгляд) благородные поступки. Впрочем, здесь его, скорее всего, ожидает провал, поскольку мотивы этого благородства легко угадываются, а человеческая природа такова, что любви чаще всего удостаиваются те, кто как будто менее остальных ее требует. Посему человек, норовящий добиться любви своими доброжелательными действиями, обычно разочаровывается и обвиняет всех вокруг в неблагодарности. Ему не приходит в голову, что любовь, которую он пытается таким образом купить, ценится гораздо выше, чем материальные выгоды, им сулимые, но все-таки подспудно он что-то такое чувствует. Другой, осознав себя нелюбимым, принимается мстить миру – либо развязывает войну, либо устраивает революцию, либо сочиняет язвительные пасквили, как декан Свифт[78]. Эта героическая, можно сказать, реакция на несчастье подразумевает силу характера, достаточную для того, чтобы человек обратился против окружающего мира как такового. Мало кто способен достичь этаких высот; подавляющее большинство мужчин и женщин, ощущая себя нелюбимыми, погружается в робкое отчаяние, развеиваемое лишь иногда всплесками зависти и злобы. Как правило, жизнь таких людей становится чрезвычайно эгоцентричной, а отсутствие любви дарит им ощущение уязвимости. Стараясь защитить себя, они инстинктивно подчиняют жизнь своим привычкам. Ведь те, кто превращается в рабов рутины, обычно движимы страхом перед равнодушным внешним миром и думают, что вряд ли столкнутся с угрозой, исходящей от этого мира, если будут ходить проторенными тропами, какими ходили издавна.

Зато люди, не усматривающие в жизни угрозу, намного счастливее тех, кто ощущает свою уязвимость, – во всяком случае, до тех пор, пока уверенность в своих силах не приводит к какой-либо катастрофе. В огромном большинстве случаев (но не во всех без исключения) ощущение уверенности помогает человеку избегать опасностей, с которыми сталкиваются прочие. Преодолевая пропасть по узкой доске, первым упадет, пожалуй, тот, кто испытывает страх, а не тот, кому не страшно. То же самое относится к обыденной жизни. Человека бесстрашного, конечно, тоже могут подстерегать внезапные неприятности, однако велика вероятность того, что он выйдет невредимым из множества трудных ситуаций, которые заставят страдать человека робкого. Эта полезная уверенность в себе проявляется в бесчисленных формах. Например, кто-то обожает лазать по горам, другой скитается в морях, третий покоряет небо. Однако общая уверенность в себе применительно к жизни проистекает в первую очередь из привычки получать ровно столько правильной любви, сколько необходимо. Именно об этой умственной привычке, трактуемой как источник любви к жизни, я намереваюсь поведать в настоящей главе.

Любовь воспринимаемая, а не отдаваемая, порождает это ощущение уверенности, но следует отметить, что главным источником последней выступает все-таки любовь взаимная. Строго говоря, не только любовь, но и восхищение провоцирует подобный эффект. Лица, чье ремесло заключается в умении восхищать публику, будь то актеры, проповедники, ораторы и политики, постепенно начинают все больше зависеть, образно выражаясь, от аплодисментов. Когда они получают достойное своих заслуг общественное признание, их жизнь наполняется счастьем; когда этого не происходит, они впадают в недовольство и эгоизм. Общая добрая воля немалого числа зрителей и слушателей является для них тем же самым стимулом, каким для других оказывается «сконцентрированная» любовь немногих.

Ребенок, которого любят родители, воспринимает их любовь как непреложный закон природы. Он не задумывается на сей счет, хотя эта любовь крайне важна для его счастья. Он размышляет о мире вокруг, о приключениях, которые ему уже выпали, и о более захватывающих приключениях, которые ожидают его по мере взросления. Но за всеми этими внешними интересами прячется ощущение того, что родительская любовь оберегает его от неприятностей. А вот ребенок, по какой-либо причине лишенный родительской любви, вырастет, скорее всего, боязливым и скучным, преисполненным страхов и жалости к себе, неспособным весело и бодро исследовать окружающий мир. Такой ребенок может уже в поразительно раннем возрасте предаваться мыслям о жизни, смерти и человеческой судьбе. Он становится интровертом, поначалу впадает в меланхолию, а в конечном счете обретает мнимое утешение в той или иной философской системе или религии.

Но мир представляет собой чрезвычайно хаотичное образование, где обилие приятного и неприятного проявляется в случайной последовательности. Стремление же сформулировать некий свод правил для упорядочивания мира есть, по сути, признак страха, своего рода агорафобия, то есть боязнь открытого пространства. В четырех стенах библиотеки робкий ученик чувствует себя в безопасности. Если ему удастся убедить себя в том, что вселенная в равной степени уютна, он будет ощущать почти аналогичную уверенность и выходя наружу. Такой человек, получая больше любви, станет меньше бояться реального мира, и ему не придется воображать некое идеальное мироздание, где уместны те или иные воззрения.

Но далеко не всякая любовь способствует развитию и поощряет предприимчивость. Сама воспринимаемая любовь должна быть здоровой, крепкой, а не боязливой, требовать совершенства, а не просто внушать уверенность (хотя, конечно, последнее обстоятельство действительно немаловажно). Робкая мать или няня, постоянно предостерегая детей относительно потенциальных угроз, внушает им мысль, что любая собака непременно кусается, а любая корова бодлива; эта опека делает детей трусливыми и заставляет их думать, что безопасно лишь рядом с матерью или в непосредственной близости от няни. Для чрезмерно властной матери такая трусость ребенка может оказаться вполне приемлемой: ведь она желает его зависимости от себя, а не учит его справляться с проблемами окружающего мира. В этом случае ребенку, пожалуй, будет даже хуже в итоге, чем если бы его вообще не любили. Привычки ума, сформировавшиеся в первые годы жизни, сохранятся, вероятно, до конца дней. Многие люди, влюбляясь, ищут себе уютное убежище от мира, такое, где ими наверняка будут восхищаться, когда они не вызывают восхищения, и восхвалять, когда они недостойны похвалы. Многим дом служит спасением от жестокой правды, от осознания того, что их собственные страхи побуждают искать общества тех, кто сумеет развеять их тревоги и опасения. От своих жен такие мужчины ждут того же, что получали от неразумных матерей, но почему-то удивляются, обнаруживая, что жены относятся к ним как к детям, которые так и не повзрослели.

Выявить наилучшую разновидность любви непросто, ибо очевидно, что во всякой любви налицо толика защиты и покровительства. Мы вовсе не безразличны к страданиям и обидам людей, которых любим. Но, думаю, предвосхищение бед, в отличие от деятельного сострадания, когда бедствие действительно случается, должно играть в любви как можно меньшую роль. Страх за других лишь на йоту лучше страха за себя. Более того, очень часто он маскирует собой собственнические чувства. Люди надеются, что попечение о страхах обеспечит им более полную зависимость от кого-то. Перед нами, разумеется, одна из причин того, почему мужчинам нравятся робкие женщины: покровительствуя им, мужчины как бы устанавливают над ними свою власть. Доля внимания, которую способен привлечь тот или иной человек без ущерба для себя, зависит от его характера: упорный и предприимчивый в состоянии вынести многое, а от боязливого чудес стойкости ожидать не приходится.

Воспринимаемая любовь вообще-то двояка. До сих пор мы рассуждали о ней в связи с уверенностью и безопасностью, но во взрослой жизни она призвана служить еще более важной биологической цели, а именно – родительству. Неспособность вызывать сексуальное влечение – существенный недостаток для любого мужчины и любой женщины, поскольку тем самым они лишаются величайших радостей из тех, которые предлагает нам жизнь. Почти наверняка это обстоятельство рано или поздно покончит с любовью к жизни и обернется замыканием в себе.

Впрочем, достаточно часто некие ранние несчастья в детстве формируют те черты характера, которые препятствуют обретению любви во взрослом возрасте. Быть может, это замечание более справедливо в отношении мужчин, а не женщин, поскольку женщины в целом склонны любить мужчин за характер, а вот мужчины склонны любить женщин за облик. Тут следует отметить, что мужчины оказываются ниже женщин, ибо качества, прельщающие мужчин в женщинах, как таковые менее желательны в сравнении с качествами, прельщающими женщин в мужчинах. Но я, признаться, не уверен, что приобрести хороший характер проще, чем внешнюю красоту; так или иначе, женщины гораздо лучше осознают, какие действия им необходимо предпринять для обретения красоты, и гораздо охотнее их выполняют, нежели это делают мужчины для закалки своего характера.

До сих пор мы говорили о любви, направленной на человека. Далее я намерен обсудить любовь, которую сам человек направляет вовне. Она тоже двояка, и первая ее форма выступает, пожалуй, важнейшим воплощением жажды жизни, тогда как вторая представляет собой выражение страха. Первая видится мне вполне достойной восхищения, зато вторая сулит в лучшем случае утешение. Плывя погожим днем на корабле вдоль побережья, мы восторгаемся видами и испытываем удовольствие. Это удовольствие возникает целиком и полностью из контакта с внешним миром и не имеет ничего общего с насущными внутренними потребностями. С другой стороны, если корабль терпит крушение и до берега предстоит плыть, побережье приобретает новое значение: оно олицетворяет спасение, его красота или невзрачность уже совершенно не важны. Лучшая разновидность любви соответствует чувствам человека, чей корабль уверенно скользит по волнам, а худшая – чувствам человека, плывущего к берегу на обломке. В первом варианте любовь возможна, только пока человек чувствует себя в безопасности или, во всяком случае, не осознает грозящие ему опасности; во втором варианте, наоборот, любовь проистекает из ощущения уязвимости. Чувство, порожденное уязвимостью, куда субъективнее и эгоистичнее, чем его противоположность, поскольку того, кого любят, ценят за оказанные услуги, а не за внутренние качества. Однако я вовсе не утверждаю, будто такого рода любовь необходимо вычеркнуть из жизни. Фактически едва ли не всякая настоящая любовь сочетает в себе обе разновидности; пусть она не в состоянии справиться с ощущением уязвимости, но любовь снова пробуждает в человеке интерес к жизни, прежде подавленный страхами, реальными и мнимыми. При этом, признавая ценность любви для жизни, мы должны сознавать, что «эгоистичная» ее разновидность хуже другой, так как она опирается на страх, а страх есть зло (а еще она слишком уж ориентирована на себя). В лучшей разновидности любви человек мечтает о новом счастье, а не об избавлении от былых несчастий.

Лучшая форма любви взаимно живительна; каждый из партнеров принимает любовь с радостью и отдает без принуждения, а мир вокруг становится интереснее вследствие этого взаимного счастья. Но есть и другая форма, тоже довольно распространенная, когда человек как бы высасывает жизненные силы своего партнера, когда один получает, но почти ничего не отдает взамен. Такая форма любви встречается у отдельных жизнелюбивых личностей. Они вытягивают жизненную силу из череды жертв, процветают и вызывают интерес, но те, на ком они пируют, постепенно тускнеют, бледнеют и скучнеют. Такие люди используют других в качестве инструментов достижения собственных целей, однако себя как инструмент не воспринимают. По сути, им безразличны те, кого они, как им кажется, в данный момент любят; их интересуют лишь стимулы собственной деятельности, причем скорее обезличенные. Очевидно, что такое отношение обусловлено какими-то дефектами натуры, но не так-то просто диагностировать эти дефекты и от них избавиться. Нередко такое отношение соседствует с непомерными амбициями и коренится, надо признать, в искаженном, сугубо одностороннем взгляде на составляющие человеческого счастья.

Любовь как взаимный животворящий интерес двух людей, не только как средство создания блага для каждого, а скорее как сочетание общего блага, является одним из важнейших элементов подлинного счастья, и тот, чье эго прочно заперто в стальной оболочке, не допускающей внешних контактов, лишает себя шансов на величайшую радость в жизни, пускай у него может быть сколь угодно успешная карьера. Честолюбие, исключающее любовь из рассмотрения, оказывается, как правило, следствием раздражения на человеческий род – вызванного каким-то несчастьем в молодости, несправедливостями позднейшей жизни или теми причинами, что ведут обычно к мании преследования. Чрезмерно раздутое эго – словно тюрьма, из которой нужно бежать, если хочется в полной мере наслаждаться жизнью. Способность к настоящей любви отличает человека, сбежавшего из этой тюрьмы эго. Принимать любовь мало; то, что получаешь, должно высвобождать чувство, направленное вовне, и только там, где налицо обе разновидности, реализумые равноправно, любовь достигает невиданных высот.

Препятствия для расцвета взаимной любви, психологические и социальные, воплощают страшное зло, от которого мир страдал всегда и продолжает страдать сегодня. Люди не спешат восхищаться, опасаясь ошибиться в предмете восхищения; они не спешат проявлять любовь из опасения обречь себя на муки – либо по прихоти того, кому они дарят любовь, либо по воле жестокого мира. Осмотрительность превозносят как во имя нравственности, так и во имя житейской мудрости, а в результате благородство и авантюрность в любви не поощряются. Логично, что все перечисленное порождает робость и гнев на человечество, ибо многие люди упускают на протяжении своей жизни возможности удовлетворить поистине фундаментальные потребности, а последние для каждого девятого на свете олицетворяют собой обязательное условие счастливого и деятельного познания мира. Не следует думать, будто те, кого принято именовать аморальными типами, превосходят в этом отношении прочих. В сексуальных отношениях очень часто нет и капельки подлинной любви; нередко присутствует даже некая «исконная» вражда. Каждый из партнеров не желает делиться, каждый блюдет свое вековечное одиночество, каждый остается цельным, а потому не оплодотворяется. В этом опыте отсутствует фундаментальная ценность. Не собираюсь утверждать, будто сексуальных отношений нужно избегать, поскольку подобные усилия наверняка войдут в противоречие со случаями, когда и вправду возникает значимая, подлинная любовь. Зато утверждаю: сексуальные отношения единственно ценны, когда в них нет скрытности, когда личности партнеров как бы сливаются в новую коллективную личность. Среди всех форм осторожности осторожность в любви можно признать наиболее фатальной и губительной для настоящего счастья.

Глава 13

Семья

Из всех институций, унаследованных нами от прошлого, ни одна не сравнится по степени дезорганизации и уничижения с семьей. Любовь родителей к детям и детей к родителям способна стать одним из главных источников счастья, но сегодня она является, увы, в девяти случаях их десяти источником несчастья для обеих сторон, а в девяноста девяти случаях из ста – источником несчастья как минимум для одной стороны. Так или иначе, семья ныне лишена возможности приносить то глубочайшее удовлетворение, которое заложено в этой идее, и здесь кроется одна из важнейших причин общественного недовольства, характерного для нашей эпохи. Взрослый, желающий счастливых отношений с детьми или стремящийся обеспечить им счастливую жизнь, должен крепко задуматься на сей счет, а затем, все обдумав, действовать предельно осмотрительно и мудро. Тема семьи слишком обширна, чтобы рассматривать ее в данной книге целиком, поэтому мы затронем ее лишь в связи с нашим основным предметом – с обретением счастья. Причем даже в этой связи мы будем обсуждать семью лишь постольку, поскольку приумножение счастья находится во власти всякого отдельно взятого индивида в рамках социальной структуры.

Это, разумеется, крайне важное ограничение, ведь семейные неурядицы в наши дни могут объясняться различными причинами – от психологических и экономических до социальных, образовательных и политических. Если рассматривать зажиточные слои общества, выделяются две основные причины, по которым материнство для женщин сегодня кажется ношей более тяжкой, чем было когда-либо ранее. Это, во‑первых, возможность карьеры для одиноких женщин, а во‑вторых, упадок домашнего хозяйства. В прежние времена женщин привлекал в браке шанс избежать невыносимых условий существования в качестве старой девы. Тем, напомню, приходилось жить в родительском доме и пребывать в экономической зависимости – сначала от отца, а затем от кого-то из братьев, не слишком-то довольных такой обузой. Ей было нечем заняться, чтобы скоротать дни, и старую деву лишали свободы наслаждаться жизнью за пределами семейного дома. Она не могла и не стремилась вступать в сексуальные приключения, которые искренне, всем сердцем, воспринимала как какую-то мерзость: ведь секс допустим только в браке. Если, несмотря на все меры предосторожности, она теряла честь вследствие уловок какого-нибудь ловкого шалопая, то попадала в крайне плачевное положение. Об этом достаточно точно рассказывается в «Векфильдском священнике»:

И что осталось ей: в тоске,

Скрывая боль стыда от света,

Уйти на свет иной, где страх и темнота,

Чтоб он, неверный, век страдал на свете этом[79].

Современные старые девы не считают уход из жизни необходимым в подобных обстоятельствах. При наличии хорошего образования такая женщина без труда обеспечит себе комфортное существование, а потому уже не зависит от родительского одобрения и произвола. Утратив экономическую власть над своими дочерьми, родители стали в меньшей степени выказывать и моральное неодобрение (ведь нет резона ругать того, кто не живет с тобой под одной крышей; что толку бранить кого-то в его отсутствие?). А потому незамужняя молодая женщина профессионального сословия в настоящее время в состоянии – при условии, что она занимает место не ниже среднего по шкалам интеллекта и привлекательности – наслаждаться вполне приемлемой жизнью до тех пор, пока в ней не возобладает желание обзавестись детьми. Но если это желание возобладает, ей приходится идти замуж и почти наверняка отказываться от работы. Она лишается немалой толики привычного комфорта, поскольку доход ее мужа, скорее всего, равен ее прежнему самостоятельному заработку и предназначается для семьи, а не для одинокой женщины. После того, как былая свобода утрачена, женщина обнаруживает, что вынуждена ежедневно выкраивать гроши на необходимые расходы. По всем перечисленным причинам такие женщины не осмеливаются на материнство.

А женщина, которая все же отважилась на этот решительный шаг, сталкивается, в отличие от представительниц многих предыдущих поколений, с новой и коварной проблемой, а именно со скудостью и скверным качеством домашнего хозяйства. Вследствие этого она становится привязанной к своему дому, должна взвалить на свои плечи тысячу тривиальных задач, категорически недостойных ее способностей и уровня образования; а если не собирается трудиться по дому сама, то испортить свой характер, браня ленивых служанок, отлынивающих от обязанностей. Что касается физической заботы о детях, женщина, если она удосужилась собрать полезные сведения на сей счет, выясняет, что практически невозможно препоручить детей нянькам, не поставив под угрозу их здоровье, и даже передоверить нянькам соблюдение элементарных мер в отношении чистоты и гигиены, ну разве что посчастливится взять няньку с дорогостоящим обучением в каком-либо заведении. Под тяжким грузом мириад мелочей ей действительно повезет, если она не сразу растеряет свое былое обаяние и три четверти интеллекта. Слишком часто, увы, просто выполняя необходимые обременительные обязанности, такие женщины начинают утомлять собственных мужей и изводить собственных детей. Когда наступает вечер и муж возвращается с работы, женщина, болтающая о своих бытовых неприятностях, воспринимается как зануда, а та, что хранит молчание, – как рассеянная особа. Применительно к детям жертва, которую она принесла ради того, чтобы ими обзавестись, настолько ей памятна, что она в подавляющем большинстве принимается выдвигать завышенные требования, а привычка постоянно заботиться о тысяче мелочей одновременно делает ее суетливой и сужает кругозор. Такова величайшая несправедливость, с которой она вынуждена мириться: исполняя семейные обязанности, она теряет любовь близких, а вот если бы забросила дом и продолжала весело порхать по жизни, ее, возможно, любили бы больше[80].

Эти проблемы в основном экономического свойства, как и прочие, почти столь же серьезные. Я имею в виду трудности с жильем, обусловленные сосредоточением населения в крупных городах. В Средние века города мало чем отличались от нынешней сельской местности. Дети до сих пор распевают такой стишок:

На шпиле Павла дерево есть,

Яблок на нем не перечесть.

Мальчишки бегают вокруг,

Сбивают яблоки сам-друг,

А там вдоль изгородей бегут,

И Лондонский мост уж тут как тут.

Шпиль собора Святого Павла сгинул[81], и, не скажу, правда, когда точно, живые изгороди между собором и Лондонским мостом тоже исчезли. Минули столетия с той поры, как лондонские мальчишки развлекались подобным образом, но еще сравнительно недавно значительная часть населения страны проживала в сельской местности. Города были не слишком крупными, до окраин – рукой подать, и совсем не редко сразу за городскими домами начинались огороды. А сегодня в Англии наблюдается решительное преобладание городского населения над сельским. В Америке это преобладание пока не так заметно, однако быстро возрастает. Города вроде Лондона и Нью-Йорка сделались настолько велики, что требуется немало времени, чтобы из них выбраться. Те, кто живет в городах, обычно довольствуются квартирой, без клочка плодородной земли во владении, и людям скромного достатка в этих квартирах приходится уживаться в абсолютном минимуме пространства. При наличии маленьких детей жизнь в квартире затруднительна. Детям негде играть, а родителям негде укрыться от детских воплей. Следовательно, профессиональное сословие все чаще стремится перебраться в пригород. Это, несомненно, полезно для детей, но такой переезд изрядно осложняет жизнь взрослых и существенно уменьшает роль мужчины в семье.

Впрочем, я не намерен обсуждать столь важные экономические проблемы, поскольку они лежат вне того фокуса, который нас интересует, а именно: что делать индивиду здесь и сейчас, чтобы обрести счастье. Мы приближаемся к этому фокусу, переходя к психологическим затруднениям нашей эпохи во взаимоотношениях родителей и детей. Указанные затруднения частично воплощают собой проблемы, поднятые демократией. Прежде были хозяева и рабы: хозяева определяли, что нужно сделать, и в целом пеклись о рабах, ибо рабы в известной степени присматривали за их счастьем. Рабы, возможно, ненавидели своих хозяев, хотя эта ненависть была вовсе не такой повсеместной, как уверяет демократическая теория. Но даже если они и вправду ненавидели хозяев, последние об этом не подозревали – и потому пребывали в безмятежном счастье. С распространением демократической теории все изменилось: прежние смиренные рабы перестали подчиняться, а хозяева, не сомневавшиеся ранее в своих правах, начали сомневаться и робеть. Возникли трения, чреватые несчастьем для обеих сторон. Я вовсе не пытаюсь умалить значение демократии, так как описанные проблемы неизбежны, по сути, при любой социальной трансформации. Но бессмысленно отмахиваться от того факта, что при таком переходе мир становится некомфортным для проживания.

Изменения в отношениях между родителями и детьми представляют собой частный пример всеобщего распространения демократии. Родители больше не уверены в своих правах относительно детей, а дети больше не считают себя обязанными уважать и почитать родителей. Добродетель послушания, прежде внушавшаяся безоговорочно, вышла из моды – и это правильно. Психоанализ вселил в образованных родителей страх перед неосознанным причинением вреда детям. Целуя ребенка, можно зародить в нем эдипов комплекс; а если не целовать – спровоцировать приступ ревности. Приказывая ребенку сделать то-то и то-то, можно породить ощущение греховности; если ничего не требовать, дети могут приобрести привычки, нежелательные с точки зрения родителей. Если ребенок сосет большой палец, родители воображают всякие ужасы, но совершенно не знают, что делать, чтобы заставить ребенка забыть о пальце. Родительство, ранее триумфальное отправление власти, стало робким, тревожным и преисполнилось сомнений и угрызений совести. Прежние простые радости исчезли, в тот самый миг, когда, благодаря новой свободе одиноких женщин, мать вынуждена жертвовать намного большим, чем прежде, ради материнства. В этих обстоятельствах сознательные матери не требуют многого от своих детей, а несознательные матери требуют слишком многого. Сознательные матери сдерживают свою естественную любовь и робеют; несознательные ищут в детях компенсацию за радости, от которых пришлось отказаться. В первом случае ребенок остается без родительской любви, во втором – попадает под чрезмерную опеку. Ни в том ни в другом случае нельзя обрести то «врожденное» счастье, которое заложено в идею семьи.

Стоит ли удивляться, с учетом сказанного, тому, что рождаемость снижается? Падение рождаемости по стране в целом достигло показателя, из которого следует, что численность населения вскоре начнет сокращаться, а среди обеспеченных эта точка и вовсе давно пройдена, причем не в одной стране, а практически во всех наиболее цивилизованных странах мира. Имеется не так много доступных статистических данных по рождаемости среди обеспеченных, но два факта можно извлечь из упомянутой выше книги Джин Эйлин. Судя по всему, в Стокгольме с 1919 по 1922 год плодовитость женщин профессионального сословия составила всего треть от общей плодовитости населения, а среди четырех тысяч выпускников колледжа Уэллсли, США, в период с 1896 по 1913 год количество новорожденных детей не превысило трех тысяч человек, тогда как для предотвращения фактического вымирания населения требовалось восемь тысяч, причем ни один из них не должен был умереть во младенчестве.

Не приходится сомневаться в том, что цивилизация, созданная белой расой, характеризуется следующим: при сохранении нынешних пропорций развития мужчины и женщины, к ней приобщившиеся, становятся бесплодными. Наиболее цивилизованные суть самые бесплодные, а наименее цивилизованные суть самые плодовитые, и пропасть между ними непрерывно расширяется. В настоящее время мы наблюдаем вымирание наиболее умных слоев западного общества. Уже очень скоро западные народы в целом сократятся в численности, разве что их состав не начнет пополняться за счет иммиграции из менее цивилизованных областей мира. Однако, приобщившись к образу мыслей своей новой родины, иммигранты тоже станут сравнительно бесплодными. Ясно, что цивилизация с такой особенностью нестабильна; если мы не сумеем обратить вспять сегодняшний ход событий, ей суждено рано или поздно уступить место какой-то другой цивилизации, в которой стремление к родительству сохранило достаточно сил, чтобы не допустить сокращения населения.

Официальные моралисты в каждой западной стране пытаются справиться с этой проблемой посредством дидактических наставлений и сентиментальности. С одной стороны, они говорят, что долг всех семейных пар – рожать столько детей, сколько позволит Господь, невзирая на все осложнения для детского здоровья и счастья. С другой стороны, нынешние кумиры толпы (мужчины) восхваляют священные радости материнства и уверяют нас, что большая семья с избытком больных и терзаемых нищетой детей выступает залогом счастья. Государство вмешивается в эти речи, утверждая, что ему необходимо пополнение рядов пушечного мяса, ибо как иначе обеспечить бесперебойную работу всех хитроумных современных орудий уничтожения? Как ни странно, отдельный родитель, даже принимая эти доводы применительно к другим, целиком и полностью их игнорирует в применении к себе. Психология от богословов и патриотов порочна. Теологи преуспевают до той поры, пока люди искренне верят в рассуждения об адском пламени, но сегодня только малая часть населения воспринимает эту угрозу всерьез. Что касается государства, его доводы откровенно и избыточно жестоки. Люди могут соглашаться с тем, что кто-то другой должен обеспечивать поставки пушечного мяса, но их ничуть не прельщает необходимость жертвовать собственными детьми для этих целей. Посему государство способно лишь и далее удерживать бедноту в невежестве; эти усилия, как свидетельствует статистика, обречены на провал повсюду – кроме разве что самых отсталых западных стран. Очень немногие мужчины и женщины станут заводить детей из чувства долга перед обществом, даже если будет твердо постановлено, что такая общественная обязанность существует. Мужчины и женщины заводят детей либо в надежде, что они добавят им счастья, либо потому, что не знают, как предотвратить беременность. Вторая причина по сей день остается немаловажной, однако неведение в данном отношении неуклонно сокращается. Ни государство, ни церковь не в состоянии помешать этому процессу. Значит, если белая раса хочет выжить, нужно, чтобы родительство вновь начало приносить счастье родителям.

Если присмотреться к человеческой природе в отрыве от текущих обстоятельств, станет очевидным тот факт, что родительство вполне способно психологически обеспечить самое большое и длительное счастье среди всех, предлагаемых жизнью. Несомненно, это более справедливо для женщин, чем для мужчин, но также верно и для мужчин, более, нежели принято сейчас думать. Так, во всяком случае, утверждалось почти во всех книгах, написанных до настоящего времени. Гекубу дети заботят больше, чем Приам; Макдуф сильнее тревожится о своих детях, чем о жене[82]. В Ветхом Завете мужчины и женщины отчаянно стремятся оставить потомство; в Китае и Японии подобное мировосприятие сохранилось до наших дней. Конечно, приходится слышать, что это объясняется почитанием предков. Но мне думается, что дело здесь совсем в другом, а именно в том, что культ предков представляет собой отражение интереса, который люди питают к продолжению своего рода. Если вспомнить о женщинах из профессионального сословия, о которых говорилось выше, становится ясно, что желание иметь детей должно быть крайне сильным, иначе ни одна такая женщина попросту не пошла бы на необходимые жертвы. Что касается меня самого, то для вашего покорного слуги счастье родительства – выше всякого прочего, какое мне доводилось испытывать. Когда обстоятельства вынуждают женщин и мужчин отказываться от этого счастья, у них все равно остается глубинная потребность в нем; без ее удовлетворения человек ощущает разочарование и беспокойство, причину которых он обычно и сам не понимает.

Чтобы обрести счастье в этом мире, особенно когда юность уже миновала, требуется воспринимать себя не как отдельного индивида, чей земной срок вот-вот закончится, но как часть потока жизни – в промежутке от зародыша до непознаваемого и непостижимого грядущего. Применительно к осознаваемому чувству, выраженному в определенных терминах, это, без сомнения, предполагает гиперцивилизованный и интеллектуальный взгляд на мир, зато, если брать смутную инстинктивную эмоцию, все будет примитивно и естественно, а гиперцивилизованным покажется ее отсутствие. Человек, способный на великие, замечательные достижения, оставляющие след в будущих эпохах, может утолить эту жажду жизни через работу, но для мужчин и женщин, не обладающих исключительными дарованиями, единственный способ заключается в детях. Те, кто позволяет своим «родительским» побуждениям атрофироваться, выпадают из потока жизни и тем самым подвергают себя немалому риску. Для них, за редким исключением, смерть означает конец всего. Мир вокруг им ничуть не интересен, а потому любые их деяния выглядят тривиальными и неважными. А если мужчина или женщина имеют детей и внуков, которых они любят в силу естественной привязанности, то будущее мира таких людей заботит – хотя бы в масштабах собственной жизни, и одной моралью или полетом воображения забота не ограничивается, но проявляется естественно и инстинктивно. Человек, чьи интересы расширяются до такой степени, далеко за пределы личного, способен, по всей вероятности, расширить их еще дальше. Подобно Аврааму, он будет тешить себя мыслью, что его семя наследует землю обетованную, пусть это случится много поколений спустя[83]. Эти чувства и мысли уберегают его от ощущения тщеты, которое в противном случае губит все и всяческие эмоции.

Разумеется, семья строится на том, что родители испытывают особую привязанность к своим детям, отличную от той, какую ощущают друг к другу или к прочим детям. Верно, что некоторые родители почти лишены родительской привязанности, и столь же верно, что отдельные женщины способны привязываться к чужим детям ничуть не меньше, чем к собственным. Тем не менее общепризнанный факт состоит в том, что родительская любовь есть особое чувство, присущее нормальному человеку в отношении своих детей, но не по отношению ко всем остальным людям. Эту эмоцию мы унаследовали от наших животных предков. К слову, объяснения Фрейда в данной связи кажутся мне недостаточно биологическими: стоит понаблюдать за самкой животного и ее потомством, и сразу бросится в глаза, что ее поведение принципиально отличается от поведения этой же самки рядом с самцом, который стал для нее сексуальным партнером. Тот же инстинктивный выбор, пусть в видоизмененной и менее выраженной форме, присутствует и среди людей. Если бы не эта особая эмоция, мы вряд ли нашли бы, что сказать о семье как институции, ведь детей вполне можно было бы передоверить попечению профессиональных нянек. При этом особая привязанность родителей к детям, если родительские инстинкты не атрофированы, важна как для детей, так и для самих родителей. Ценность родительской любви к детям заключается прежде всего в том, что это чувство надежнее и крепче едва ли не любого другого. Друзья ценят человека за конкретные заслуги, влюбленные поддаются очарованию; когда флер заслуг спадет, а чары развеются, дружба и любовь вполне могут испариться. Но на родителей нам привычно полагаться в непростые времена, в минуты испытаний, во время болезни – и даже в позоре, если у нас правильные родители. Нам, безусловно, приятно, когда нашими заслугами восхищаются, но большинству из нас хватает рассудительности и скромности, чтобы осознавать подводные камни подобного восхищения. А родители любят нас потому, что мы – их дети, и это неоспоримый факт, а потому рядом с ними мы чувствуем себя увереннее, нежели с кем-либо еще. В пору успехов их компания может показаться не заслуживающей упоминания, однако в пору неудач именно они нас утешают и ободряют, в отличие от остального мира.

Во всех человеческих взаимоотношениях очень просто обеспечить счастье кому-то одному, но намного труднее обеспечить его обоим. Тюремщик может получать удовольствие от мук заключенного; работодатель может наслаждаться унижением работника; правитель может радоваться тому, что правит подданными сурово; старомодный отец, несомненно, доволен, когда внушает сыну добродетель и хорошие привычки посредством розог. Но это все односторонние, если угодно, удовольствия; для второй стороны ситуация выглядит не слишком-то приемлемой. Мы постепенно начинаем осознавать, что в этих односторонних отношениях есть некая неудовлетворенность, что надлежащие человеческие взаимоотношения должны приносить удовлетворение обеим сторонам. В особенности это касается отношений родителей и детей, а в результате родители сегодня получают меньше удовольствия, чем раньше, зато дети страдают от родительского произвола реже, чем было заведено у предыдущих поколений. Не думаю, что существует какая-либо реальная причина, по которой нынешним родителям «положено» меньше радоваться детям, но очевидно, что сегодня в обществе укрепилось такое мнение. Вдобавок я не вижу каких-то специфических причин, по которым нынешние родители не в состоянии увеличивать долю счастья своих детей. Другое дело, что это, как и большинство равноправных отношений, к которым стремится современный мир, требует известной деликатности и мягкости, известного уважения к другим, то есть всего того, чего отнюдь не поощряет суровость обыденной жизни. Давайте же рассмотрим счастье родительства, сначала с биологической точки зрения, а затем с точки зрения того, каким оно может быть у родителя, обуреваемого чувствами, которые, как мы только что указали, должны распространиться в мире, одержимом стремлением к равноправию.

«Природное» удовольствие от родительства двояко по определению. С одной стороны, налицо ощущение экстернализации своего тела, продления жизни после телесной смерти, возможно, последующей экстернализации и даже относительного бессмертия благодаря зародышевой плазме[84]. С другой стороны, налицо могущественная комбинация власти и нежности. Новорожденное существо беспомощно, само собою возникает желание ему помочь, причем это стремление выражает как любовь родителей к ребенку, так и родительскую жажду власти. Пока младенец воспринимается как беспомощный, привязанность к нему нельзя назвать сугубо бескорыстной, ведь перед нами проявление желания уберечь от невзгод частичку себя самого. Однако уже с первых лет жизни ребенка возникает конфликт между родительским стремлением к власти и заботой о благополучии ребенка, ибо власть до некоторой степени определяется установленным порядком вещей, но крайне желательно, чтобы ребенок как можно скорее научился самостоятельности, а это чрезвычайно неприятно для родителя, привычного к проявлениям своей власти. Отдельные родители остаются в неведении относительно этого конфликта и тиранят детей до тех пор, пока те наконец не взбунтуются. Но иные родители, осознавая конфликт, превращаются в жертв противоречивых эмоций. В этом конфликте родительское счастье растворяется. После всех забот, какими родители окружали ребенка, они вдруг обнаруживают, к своему ужасу и негодованию, что их жертвенность принесла совершенно неожиданные плоды. Они-то хотели вырастить солдата, а вырос пацифист – или наоборот, как в истории с Толстым, растили пацифиста, а отпрыск примкнул к черносотенцам[85].

Но проблему олицетворяют не только эти более поздние расхождения во мнениях. Если вы кормите младенца, который уже способен есть сам, то ставите любовь к власти выше благополучия ребенка, хотя вам может казаться, что вы всего-навсего заботитесь о своем потомстве. Если вы слишком наглядно излагаете ему опасности жизни, то не исключено, что вами движет желание усилить зависимость ребенка от вас. Если вы нарочито выказываете свою привязанность, ожидая должной реакции, то, возможно, рассчитываете на самом деле крепче привязать ребенка к себе посредством эмоций. Тысячью способов, самых разнообразных, стремление родителей к власти уводит их все дальше и чревато противостоянием, если только родители не проявят необходимую бдительность (или не исключительно чисты и честны в помыслах).

Современные родители, осознавая эти опасности, порой теряют уверенность в общении с детьми и потому как бы добровольно ограничивают собственную полезность для детей; уж лучше бы, пожалуй, и впредь допускать спонтанные ошибки, поскольку ничто не вредит детскому сознанию сильнее, чем отсутствие уверенности у взрослого. Так что важна не осмотрительность, а чистота побуждений. Родителю, который искренне печется о благополучии ребенка, а не о своей власти над ним, не потребуются учебники по психоанализу, чтобы определить правильную линию поведения; он будет руководствоваться в своих действиях именно побуждениями. В этом случае отношения родителя и ребенка будут гармоничными в полном смысле слова, не станут вызывать протеста у ребенка и не обернутся разочарованием родителя. Но тут со стороны родителя необходимо уважение к личности ребенка – уважение не просто теоретическое, продиктованное моралью или интеллектом, а нечто глубинное, ощущаемое почти мистически, некое убеждение, опровергающее саму возможность собственничества и угнетения. Конечно, подобное отношение крайне желательно не только применительно к детям: оно, безусловно, пригодится в браке, а также в дружбе, хотя в дружбе его поддерживать проще. В правильно устроенном мире оно проникло бы и в политические контакты между группами человеческих существ; впрочем, это столь далеко от реальности, что не стоит и фантазировать. При всей универсальной востребованности такого отношения, такой доброты, более всего она нужна детям – из-за их беспомощности, а еще потому, что физическая слабость детей в сравнении со взрослыми превращает наше потомство в жертв преследований со стороны вульгарных персон.

Однако вернемся к главной теме нашей книги: подлинная радость родительства в современном мире доступна лишь тем, кто в состоянии испытывать реальное уважение к детям. Для них не существует никаких досадных помех в стремлении к власти, как не существует и горького разочарования, которое постигает деспотичных родителей, когда дети последних наконец обретают свободу. Для родителя, которому свойственно такое отношение, в родительстве заключено больше радости, чем был способен обрести родитель-деспот даже в золотой век торжества родительской власти. Любовь, очищенная от всяких пятен тирании, может подарить радость более изысканную, более нежную, более творческую, превращающую простые металлы повседневной жизни в чистое золото мистического экстаза[86]; в этом она превосходит любую эмоцию человека, который пытается так или иначе утвердить свое господство в нашем скользком мире.

Придавая чрезвычайную ценность родительским эмоциям, я вовсе не утверждаю, вопреки общепринятым воззрениям, что матери должны всемерно заботиться о детях. В обществе доминирует взгляд, который отлично подходил для эпох, когда иное попечение о детях, кроме материнского, было практически неведомо и когда матери полагались на ненаучные методы воспитания, унаследованные от предыдущих поколений. В настоящее время по поводу попечения мы знаем намного больше от людей, которые занимаются специфическими исследованиями этой темы. В отношении той части образования, каковую и вправду можно счесть образованием, это даже постепенно признается. От матери не ждут, что она будет учить сына арифметике, как бы сильно она его ни любила. Применительно к книжному обучению ныне общеизвестно, что детям лучше слушать тех, кто должным образом подготовлен, а не свою необразованную мать. Однако применительно ко многим другим сторонам воспитания согласия в обществе нет, поскольку необходимый опыт еще не получил признания. Разумеется, с чем-то мать справляется заведомо лучше, но по мере взросления ребенка появляется все больше того, с чем лучше справляются другие наставники. Признай это общество, мы бы избавили матерей от значительной доли обременительных обязанностей, для исполнения которых требуется изрядная профессиональная компетентность. Женщине, сумевшей приобрести какой-либо профессиональный навык, полезный для нее самой и для общества, нужно предоставить возможность развивать этот навык, несмотря на материнство. Вряд ли она посвятит себя профессиональной деятельности в последние месяцы беременности и в период кормления, но ребенок старше девяти месяцев от роду уже не должен восприниматься как непреодолимая преграда. Когда общество настаивает на том, чтобы мать приносила во имя ребенка совершенно неразумные жертвы, такая мать, если только она не святая, будет ожидать от ребенка какой-то компенсации (тоже неразумной). Мать, которую обыкновенно именуют самоотверженной, в подавляющем большинстве случаев ведет себя предельно эгоистично по отношению к своим детям, ибо, пускай родительство является важным элементом жизни, оно не приносит удовлетворения как образ жизни, а неудовлетворенный родитель, скорее всего, окажется эмоционально «тянущим» родителем.

Поэтому крайне желательно, как для ребенка, так и для матери, чтобы материнство не лишало женщину иных интересов и иных занятий. При наличии у нее настоящего призвания к воспитанию – и того объема знаний, что позволяет надлежащим образом заботиться о своих детях – эти навыки следует использовать шире, вовлекать эту женщину в профессиональный уход за детьми вообще, включая в том числе и ее собственных. Родители, отвечающие минимальным требованиям, которые формулирует государство, должны принимать участие в определении того, кто и как заботится об их детях (конечно, речь идет о квалифицированной заботе). Но ни к чему любые условности, обязывающие каждую мать самостоятельно делать то, с чем лучше справляется кто-то другой. Растерянные неопытные матери, не знающие, с какой стороны подойти к ребенку, должны без колебаний препоручать заботу о своих детях тем женщинам, которые прошли необходимое обучение. Нет никакого ниспосланного небесами инстинкта, который позволял бы женщинам правильно воспитывать детей, а любая опека, выходя за пределы разумного, превращается в маскировку собственнических инстинктов. Многих детей можно охарактеризовать как психологически травмированных вследствие невежественного и сентиментального обращения со стороны матерей. Всегда считалось, что от отцов не нужно ожидать чрезмерной заботы о детях, но вот дети почему-то любят отцов ничуть не меньше, чем матерей. Отношения матери и ребенка в будущем станут больше напоминать сегодняшние отношения отцов и детей, если женщин удастся освободить от привычного рабства, а воспитатели смогут воспользоваться плодами накопленного научного знания и применить на практике методы, способствующие умственному и физическому развитию детей в первые годы жизни.

Глава 14

Работа

Стоит ли относить работу к факторам счастья или она все-таки должна считаться одной из причин несчастья – этот вопрос, пожалуй, вызывает определенные сомнения. Конечно, существенная доля работы чрезвычайно утомительна, а избыток работы всегда раздражает. Но, думаю, при условии, что объем работы не чрезмерен, даже наискучнейшая работа в восприятии большинства людей менее болезненна, нежели праздность. В работе выделяется множество градаций, начиная с простого изнурительного труда и до творческих высот, в зависимости от природы самой работы и от способностей работника. Во многом та работа, которую выполняет большинство людей, не слишком увлекательна, но и эта работа обладает некими, и немалыми, преимуществами.

Начнем с того, что она заполняет собой время, избавляя от необходимости ломать голову, чем бы заняться. Как правило, люди, предоставленные самим себе и вольные распоряжаться своим временем, с трудом находят этому времени полезное применение. И какое бы занятие они ни избрали, их все равно терзает мысль, что другое занятие было бы полезнее и приятнее.

Умение разумно проводить досуг – вот свежайший плод цивилизованности, и на сегодняшний день лишь немногие сумели сорвать этот плод. Вдобавок утомительна сама потребность выбора. Если оставить в стороне людей необыкновенно инициативных по характеру, мы привыкли слушать указания относительно того, как и что делать, и подчиняться им (если, разумеется, нас не принуждают к чему-то неприятному). Большинство богатых бездельников страдает от невыразимой скуки – такова цена освобождения от тяжкого труда. Порой они находят спасение в охоте на крупную дичь в Африке или даже в полетах вокруг земного шара, но количество подобных отвлечений невелико, особенно в зрелом возрасте. Соответственно, наиболее разумные богатые мужчины трудятся едва ли менее усердно, чем бедняки, а богатые женщины обычно занимают себя всякими разнообразными хлопотами, в неоспоримой важности которых они непоколебимо убеждены.

Значит, работа желательна в первую очередь как лекарство от скуки, ведь та скука, которую человек испытывает, когда выполняет необходимую, но неинтересную работу, не сравнима со скукой, порожденной ощущением, будто дни заполнить совершенно нечем. С этим преимуществом работы связано другое, а именно то, что работа заставляет с нетерпением ожидать выходных и праздников. При условии, что человеку не приходится отдавать работе все силы без остатка, такой человек, скорее всего, будет проявлять больше энтузиазма в часы досуга, нежели любой бездельник.

Второе достоинство оплачиваемой работы, а также и кое-какой неоплачиваемой, состоит в том, что работа сулит шансы на успех и открывает возможности для удовлетворения амбиций. В большинстве случаев успех измеряется доходом, и это неизбежно, пока существует наше капиталистическое общество. Лишь там, где работа признается лучшей на свете, это мерило перестает быть естественным. Желание увеличить свои доходы есть одновременно стремление к успеху и стремление обеспечить себе больший комфорт благодаря повышенному доходу. Любая скучная работа становится вполне терпимой, если способствует улучшению репутации, будь то в мире в целом или в узком кругу.

Непрерывное движение к цели – вот один из вернейших залогов долгосрочного счастья, и большинство мужчин обретает счастье именно благодаря работе. В этом отношении женщинам, занятым домашним хозяйством, повезло куда меньше, чем мужчинам или тем женщинам, что трудятся вне дома. Жена-домохозяйка не получает заработной платы, не располагает средствами на собственные нужды, ее труд воспринимается как должное мужем (который практически не замечает стараний жены), а ценят ее не за работу по дому, а совсем за другие качества. Разумеется, этого не скажешь о тех женщинах, которые достаточно состоятельны, живут в красивых домах, окруженных прекрасными садами, и становятся предметом зависти своих соседей; но таких женщин сравнительно немного, а подавляющему большинству домашняя работа не приносит того удовлетворения, которое способна принести работа как таковая – равно мужчинам и женщинам из профессиональной среды.

Практически любая работа позволяет удовлетворить амбиции, даже если они весьма скромные, или хотя бы убить время, и этого, как правило, достаточно для того, чтобы человек, занятый даже на скучнейшей работе, был счастливее тех, кто вообще ничем не занят. А когда работа интересная, она способна принести удовлетворение более высокого порядка, не просто послужить избавлением от скуки. Те разновидности работы, в которых кроется некий интерес, можно расположить по шкале. Начну с тех, которые лишь капельку интересны, и закончу теми, которые достойны всей жизненной энергии великого человека.

Вот две важнейших составляющих интересной работы: во‑первых, это развитие навыков и мастерства; во‑вторых, это созидание.

Каждый человек, которому выпало приобрести какой-то необычный навык, с удовольствием использует этот навык до тех пор, пока тот не сделается обыденным – или пока не станет понятно, что далее улучшать себя невозможно. Это побуждение к действиям формируется в раннем детстве: мальчик, который научился стоять на голове, не хочет вставать обратно на ноги. Значительная часть работы приносит такое же удовлетворение, которое даруют нам игры. Труд юриста или политика должен содержать (в более заметной, выраженной форме) немалую долю того же удовольствия, какое извлекается из игры в бридж. Здесь, конечно, налицо не только развитие навыков, но и удовольствие от победы над искусным противником. Даже там, где элемент состязательности отсутствует, выполнение трудных задач признается несомненным достижением. Человек, способный вытворять затейливые кунштюки на аэроплане, получает столь большое удовольствие, что ради него готов рискнуть жизнью. Полагаю, что опытный хирург, несмотря на мрачные обстоятельства, сопровождающие его деятельность, испытывает удовлетворение от изысканной точности операций. То же удовольствие, пусть и менее интенсивное, наверняка извлекается из прочей, не такой возвышенной, если угодно, работы. Мне доводилось слышать о водопроводчиках, счастливых на своей работе, хотя лично я с такими никогда не встречался. Любая квалифицированная работа может быть приятной, при условии, что необходимый для нее навык либо изменчив, либо подразумевает бесконечное улучшение. Если указанные условия не выполняются, работа перестает быть интересной, когда навык достигает потолка развития. Человек, который участвует в трехмильных скачках, утрачивает интерес к этому занятию, когда переваливает за возраст, в котором можно побить собственный предыдущий рекорд.

К счастью, имеется изрядное разнообразие работ, для которых новые обстоятельства требуют новых навыков, и можно продолжать совершенствоваться – во всяком случае, пока не достигнешь среднего возраста. В отдельных случаях, например, в политике, кажется даже, что люди добиваются наилучших результатов в промежутке между шестьюдесятью и семьюдесятью годами; причина в том, что в этой деятельности необходимым богатый опыт взаимодействия с другими людьми. По этой причине успешные политики, скорее, в возрасте семидесяти лет будут счастливее своих ровесников, занятых иными делами. Их единственными конкурентами в этом отношении выступают главы крупных предприятий.

Впрочем, имеется еще один признак наилучшей работы, который, пожалуй, превосходит значимостью развитие умений и навыков в качестве источника счастья. Это созидание, творчество. В некоторых случаях – отнюдь не всегда и не повсеместно – в ходе работы создается нечто такое, что остается памятником по завершении труда. Созидание возможно отличать от разрушения по следующему критерию. При созидании на начальном этапе все сравнительно запутано, а вот итоговое положение дел воплощает достижение цели; при разрушении же все наоборот: исходное положение дел воплощает цель, а итог олицетворяет беспорядок. Иными словами, намерение разрушителя заключается в обеспечении такого состояния дел, когда какая бы то ни было цель не прослеживается. Этот критерий применим в самом буквальном смысле к очевиднейшей ситуации, а именно к возведению и разрушению зданий. При строительстве здания выполняется предварительно составленный план, тогда как при сносе никого не заботит, в каком порядке должны лежать на земле обломки. Разрушение, безусловно, очень часто бывает необходимым для начала нового строительства; в этом случае оно есть часть целого, конструктивного по своей сути. Но довольно часто человек вовлекается в деятельность, разрушительную по цели, безотносительно любого созидания в ходе работы или по ее завершении. Нередко он уговаривает себя, что, мол, просто сметает обломки старого для постройки нового, но обычно удается сорвать эту маскировку (когда маскировка присутствует), уточнив, а что, собственно, предполагается строить. Тут-то и выясняется, что о грядущем рассуждают обобщенно и без энтузиазма, тогда как о текущем разрушении говорят конкретно и с неподдельным интересом. Так ведут себя многочисленные революционеры, милитаристы и прочие апостолы насилия. Они движимы – как правило, сами того не сознавая – ненавистью; разрушение того, что им ненавистно, является их истинной целью, и они сравнительно равнодушны к последствиям своей деятельности.

Нет, я не стану отрицать, что в разрушении, как и в созидании, может заключаться радость. Это жестокая радость, не исключено, что более острая временами, но все-таки менее удовлетворительная, ведь результат в данном случае вряд ли приносит глубинное удовлетворение. Мы убиваем своих врагов; когда они пали, наша работа закончена, а удовлетворение от победы быстро проходит. Созидательную работу, с другой стороны, приятно осмысливать по завершении, а еще она никогда не бывает сделана полностью – так, чтобы нельзя было внести улучшения. Наиболее удовлетворительные цели суть те, которые ведут вперед бесконечно, от одного успеха к следующему, никогда не заводя в тупик; в этом отношении очевидно, что созидание представляет собой больший источник счастья в сравнении с разрушением. Возможно, правильнее будет сказать, что люди, находящие удовлетворение в созидании, получают большее удовольствие, нежели поклонники разрушения обретают от уничтожения: ибо человеку, преисполненному ненависти, непросто извлечь из созидания удовлетворение, доступное прочим.

При этом мало что способно исцелить от ненависти столь же полно и безоговорочно, как возможность выполнения созидательной и важной работы.

Удовлетворение от успеха в каком-либо значительном созидательном деле – одна из величайших радостей жизни, но, увы, в своих наивысших проявлениях оно открыто лишь людям исключительных способностей. Ничто не отнимет у человека счастья от успешного завершения важной работы, кроме осознания того, что в итоге эта работа послужила дурным целям. Существует множество форм такого удовлетворения. Человек, сумевший благодаря прокладке оросительных каналов заставить расцвести пустыню, наслаждается этим счастьем едва ли не в нагляднейшем его проявлении. Создание некоей организации может быть делом первостепенной важности, как и труд тех немногих государственных деятелей, которые посвятили жизнь установлению порядка из хаоса (в наши дни наиболее показательный пример – Ленин).

Самыми яркими представителями выступают здесь художники и люди науки. Шекспир говорил: «Среди живых ты будешь до тех пор, доколе дышит грудь и видит взор»[87]. Не подлежит сомнению, что эта мысль утешала его в страданиях. В своих сонетах Шекспир утверждал, что воспоминания о друге примиряли его с жизнью, но мне кажется, что сонеты, которые он адресовал своему другу, были ему самому полезнее, чем даже сама дружба.

Великие художники и великие люди науки заняты делом, которое восхитительно само по себе; вдобавок они завоевывают уважение тех, чье мнение для них важно, и тем самым приобретают фундаментальнейшую власть, то есть власть над мыслями и чувствами людей. Посему у них имеются веские основания хорошо думать о себе. Такого сочетания счастливых обстоятельств, можно предположить, достаточно, чтобы осчастливить любого. Тем не менее это не так. Микеланджело, например, был глубоко несчастен и заявлял (правда, я не уверен, что он был искренен), что не стал бы творить искусство, не вынуждай его к тому долги вследствие беспорядочных личных отношений. Вообще, великие творцы очень часто, хоть и не всегда, отличались мрачным темпераментом, и их тоска была столь велика, что могла бы довести их до самоубийства, если бы не заглушалась радостью творческих свершений. Поэтому нельзя утверждать, что даже величайшая работа должна сделать человека счастливым; можно лишь сказать, что она делает его менее несчастным. Люди науки, впрочем, реже подвержены унынию и тоске, чем художники, и в целом те, кто активно подвизается в науке, счастливы, а их счастье обусловлено прежде всего именно работой.

Одна из причин несчастья интеллектуалов в наши дни заключается в том, что многие из них, в особенности литературные мужи, не находят возможности для независимого выражения своих талантов; им приходится идти в наем к богатым корпорациям, возглавляемым филистерами, которые настаивают на производстве того, что сами литераторы считают пагубной белибердой. Если задать журналистам в Англии или Америке вопрос, одобряют ли они редакционную политику газет, в которых работают, лишь небольшое меньшинство, полагаю, ответит утвердительно; остальные ради средств к существованию попросту продают свои перья на службу вредоносным, по их мнению, целям. Такая работа не приносит подлинного удовлетворения, и в попытках примириться с подобным выбором человек становится настолько циничным, что вовсе перестает получать чистосердечное удовольствие от чего бы то ни было. Не мне осуждать людей, которые берутся за такую работу, ибо альтернативой согласию видится голод, но, на мой взгляд, в ситуациях, когда возможно заниматься трудом, удовлетворяющим созидательные потребности, не обрекая себя на жизнь впроголодь, следует посоветовать с точки зрения счастья выбирать такой вот труд, а не работу, гораздо более высокооплачиваемую, но недостойную даже в восприятии самого работника. Без самоуважения настоящее счастье едва ли достижимо. А человек, который стыдится собственной работы, вряд ли обретет самоуважение.

Удовлетворение от созидательного труда, пускай оно, как получается, является привилегией меньшинства, способно все-таки сделаться привилегией достаточно многочисленного меньшинства. Любой, кто самостоятельно выбирает себе работу, может его испытать; как и любой из тех, чья работа кажется им самим полезной и требует развития навыков. Воспитание счастливых детей представляет собой трудную созидательную работу, которая в состоянии обеспечить глубокое удовлетворение. Любая женщина, трудившаяся таким образом, ощущает, что в результате ее усилий мир обрел нечто ценное, чего в противном случае никогда бы не появилось.

Человеческие существа сильно отличаются друг от друга в восприятии собственной жизни. Для одних совершенно естественно воспринимать жизнь в целом, и они счастливы потому, что получают удовлетворение от такого мировоззрения. Для других жизнь есть череда изолированных событий, лишенных связи и какого бы то ни было единства. Думаю, первые с большей вероятностью добьются счастья, нежели вторые, поскольку они постепенно создают обстоятельства, из которых извлекают чувство удовлетворения и чувство собственного достоинства, тогда как вторые становятся как бы пушинками, и ветры обстоятельств носят их по свету, не позволяя найти пристанище. Привычка воспринимать жизнь в цельности является неотъемлемой составляющей мудрости и подлинной морали; ее необходимо всячески поощрять и развивать посредством образования. Последовательное движение к цели является обязательным условием счастливой жизни, хотя одного его и недостаточно. Добавлю, что последовательное движение чаще всего воплощается как раз в работе.

Глава 15

Другие интересы

В этой главе я намерен затронуть не те основные интересы, вокруг которых строится человеческая жизнь, а малые, второстепенные интересы, заполняющие досуг и позволяющие сбросить с плеч груз более насущных и неотложных забот. Обычный мужчина уделяет максимум внимания своей жене и детям, работе и собственному материальному положению. Даже если он заводит внебрачные любовные отношения, последние вряд ли занимают его сами по себе столь же полно, да и влияние этих отношений на его семейную жизнь может быть невелико. Интересы, связанные с работой, я пока не беру в расчет. Скажем, человек науки должен быть осведомлен о текущих исследованиях в своей области знаний. Эти исследования вызывают у него живейшее любопытство и ощущение сопричастности, поскольку они касаются, так или иначе, его карьеры, а вот доведись ему прочитать о достижениях какой-то иной науки, с которой он не связан профессионально, он воспримет эти сведения по-иному, менее критично и профессионально, более равнодушно. Даже если ему придется напрячь ум, чтобы проследить за ходом мысли автора такого текста, чтение тем не менее будет для него отдыхом, поскольку не имеет отношения к его собственной деятельности. Если текст его заинтересует, он выкажет безличный интерес, которого никогда не испытает к объектам своего изучения. Именно о подобных интересах вне главных областей жизни человека я хотел бы порассуждать в данной главе.

Один из источников несчастья, утомления и нервного напряжения – это неспособность интересоваться тем, что лишено практического значения для твоей собственной жизни. В результате сознание не может высвободиться из-под груды вопросов и забот, каждая из которых доставляет определенное беспокойство. Если вычеркнуть время сна, сознательный разум не ведает отдыха, а подсознание между тем продолжает созревать, если угодно, и накапливать мудрость. Как следствие, мы наблюдаем чрезмерную возбудимость, отсутствие хладнокровия, раздражительность и утрату чувства меры. Это одновременно причины и следствия утомления. Чем сильнее устает человек, тем больше ослабевает его интерес к миру вокруг, а сам человек не в состоянии обрести облегчение, даруемое этим интересом, и потому утомляется пуще прежнего. Этот порочный круг, как несложно догадаться, неизбежно закончится срывом и распадом личности. В интересе к миру привлекательно и полезно то, что этот интерес не подразумевает каких-либо активных действий. Ведь принимать решения и проявлять волю крайне утомительно, особенно если ты вынужден действовать в спешке, не прибегая к помощи подсознания. Люди, полагающие, что должны «переспать с идеей», прежде чем принять важное решение, безоговорочно правы. Но подсознательные мыслительные процессы способны разворачиваться отнюдь не только во сне. Подсознание продолжает работать, пока сознание отвлекается на другие дела. Человек, который может забыть о работе, едва та закончилась, и не вспоминать о ней до следующего утра, будет, думаю, справляться с работой куда лучше того, кто размышляет о работе с утра до вечера и с вечера до утра. А забыть о работе проще всего в ее отсутствие и при наличии иных, не связанных с работой интересов в жизни. Правда, очень важно, чтобы эти интересы не охватывали те же самые способности, которые используются человеком в ходе работы. Они не должны предусматривать ни волеизъявление, ни поспешные решения, не должны, как это бывает в азартных играх, опираться на финансовые затраты – и не должны вдобавок провоцировать излишнюю возбудимость наряду с эмоциональной усталостью и целиком поглощать подсознание заодно с сознанием.

Великое множество развлечений соответствует всем перечисленным условиям. Наблюдать за спортивными играми, ходить в театр, играть в гольф – все эти занятия в этом смысле безупречны. Человеку с книжным складом ума чтение литературы вне области профессиональной деятельности приносит очевидное удовлетворение. Каким бы ни был повод для беспокойства, не стоит обдумывать его сутки напролет.

В этом отношении имеется принципиальное различие между мужчинами и женщинами. В целом мужчины, как правило, легче забывают о работе. Женщинам, ведущим домашнее хозяйство, забыть о работе куда труднее, поскольку у них не происходит смены местоположения, в отличие от мужчин, у которых по выходе из конторы полностью меняется обстановка, а вместе с ней и настроение.

Но, если не ошибаюсь, женщины, работающие вне дома, в этом отношении тоже сильно отличаются от мужчин. Им, как выясняется, очень трудно интересоваться чем-то, что лишено практического значения. Их помыслами и действиями движут поставленные цели, а потому они редко отдаются на волю каких-то «безответственных» интересов. Разумеется, случаются исключения, но мы ведь говорим о правиле. Например, в женском колледже преподавательницы по вечерам в отсутствие мужчин обсуждают покупки, а в мужских колледжах таких разговоров не услышишь. Это характеризует женщин как существ более сознательных, нежели мужчины, но я не думаю, что в конечном счете данное обстоятельство позитивно сказывается на качестве их работы. Более того, формируется известная узость кругозора, что нередко ведет к фанатичности.

Все внеличные интересы, помимо отвлечения, служат разнообразным прочим назначениям. Так, они помогают человеку сохранять чувство меры. Чрезвычайно просто с головой уйти в собственные занятия, замкнуться в собственном кругу и собственной работе, забыв, как следствие, сколь малую часть общечеловеческой деятельности она составляет и сколько всего на свете наши усилия вовсе не охватывают.

Почему об этом важно помнить? Ответов тут может быть несколько. Во-первых, полезно и правильно иметь перед глазами картину мира, совместимую с необходимыми действиями. Каждый из нас приходит в мир на относительно короткий срок, и каждому за этот скудный промежуток предстоит многое узнать о нашей диковинной планете и ее месте во вселенной. Игнорировать возможность познания – все равно что идти в театр и не следить за ходом пьесы. Мир полон явлений и событий, трагических и комических, героических, странных и поразительных, и те, кого не интересует разворачивающееся действие, лишают себя одного из преимуществ, даруемых нам жизнью.

Кроме того, чувство меры само по себе крайне полезно и порой приносит несказанное утешение. Мы все склонны к излишней возбудимости, тревожности и впечатлительности по поводу того крохотного уголка мира, в котором нам выпало родиться, и все озабочены кратким промежутком бытия между рождением и смертью. Все эти страхи, волнения, переоценка собственной значимости не несут в себе конструктивного начала. Да, все вышеперечисленное способно заставить нас трудиться упорнее, но ничто не вынудит нас работать лучше. Малое дело, закончившееся успехом, гораздо лучше большого количества усилий, затраченных впустую, что бы там себе ни думали приверженцы усердного труда. Те, кто озабочен работой, рискуют впасть в фанатизм, который, по сути, сводится к сосредоточенности на чем-то одном при полном забвении всего остального; преследуя свою цель, такие люди пренебрегают так называемыми сопутствующими потерями. Против этого фанатичного настроя нет профилактики лучше, чем всеохватное представление о человеческой жизни и месте человека во Вселенной. Может показаться, что я сильно преувеличиваю, но стоит отметить, что подобная картина, помимо этой конкретной пользы, представляет ценность и сама по себе.

Современное высшее образование имеет один существенный недостаток: оно дает учащимся определенный набор навыков, но не предоставляет возможностей для общего развития ума и души через беспристрастное познание мира.

Допустим, вас увлекает политическое соперничество, и вы упорно трудитесь на благо своей политической партии. Рано или поздно в ходе этого соперничества вам выпадет шанс на победу, но для того, чтобы воспользоваться этим шансом, вам придется использовать методы, предполагающие насилие, спекуляции и разжигание ненависти. Например, в какой-то момент станет ясно, что лучший путь к победе заключается в оскорблении некой иностранной державы. Если ваши ментальные способности ограничены настоящим или вы исповедуете принцип «цель оправдывает средства», вы, без сомнения, выберете именно этот курс. В результате вы одержите победу и добьетесь ближних целей, но при этом более отдаленные последствия могут оказаться катастрофическими. Если, с другой стороны, вам привычно мыслить с учетом опыта предыдущих поколений и эпох, если вы помните о медленном и постепенном возвышении из варварства, если памятуете о краткости бренного существования по сравнению с астрономическими циклами – словом, если эти и подобные мысли формируют ваше мировоззрение, – вы будет твердо знать, что мимолетная победа при всей ее сиюминутной важности не стоит шага обратно во тьму, из которой мы все когда-то появились. Более того, даже поражение в текущей схватке покажется малозначимым и преходящим в этой обширной картине, побуждающей убрать меч в ножны. Ведь у нас, если отвлечься от непосредственной деятельности, есть цели отдаленные и медленно проявляющиеся, в достижении которых мы действуем не по отдельности, а в составе общего великого воинства, ведущего человека к цивилизованному существованию. Если придерживаться таких взглядов, некое глубинное счастье никогда нас не покинет, как бы ни складывалась личная судьба. Жизнь превращается в сопричастность всем эпохам, а личная смерть начинает восприниматься всего лишь как мелкий инцидент.

Будь у меня возможность реорганизовать высшее образование так, как я считаю нужным, я бы попытался заместить старые ортодоксальные религии (не находящие отклика у молодых людей – разве что у наименее умных и самых невежественных) чем-то, что вряд ли, пожалуй, можно назвать религией, ибо это просто фокусировка внимания на хорошо известных фактах. Я попытался бы живо заинтересовать молодежь историей, дабы молодые отчетливо осознавали, что будущее человечества, по всей вероятности, намного продолжительнее прошлого, дабы они постигли сиюминутность бытия на этой планете, где нам выпало родиться, дабы усвоили, что эта планета – всего-навсего временное пристанище; одновременно с изложением фактов, подчеркивающих ничтожность индивида, я бы предложил молодым другой набор фактов, призванный отразить величие индивидуальности, убедительно показать, что во Вселенной нет ничего, подобного человеческому разуму. Спиноза давным-давно писал о бремени человека и человеческой свободе; стиль и язык его философии затрудняют восприятие этого учения, но суть того, что я сейчас говорю, мало отличается от сказанного Спинозой.

Человек, который однажды осознал, пусть мимолетно, что составляет истинное величие души, не станет счастливее, если позволит себе подчиниться мелким страстям, предаться эгоизму, беспокоиться по поводу малых невзгод и опасаться того, что еще уготовила ему судьба. Человек, способный на величие души, широко распахивает окна своего разума, впуская внутрь ветры со всех сторон мироздания. Он воспринимает себя самого, жизнь и мир настолько честно, насколько допускает человеческая ограниченность; осознает краткость и бренность человеческой жизни, понимает, что разум индивида содержит «концентрат» всего ценного в известной вселенной. Ему ведомо, что человек, чей разум как бы отражает мир, становится в некотором отношении столь же необъятным. Освободившись от страхов, одолевающих раба обстоятельств, он испытывает глубочайшую радость и через все тернии своей повседневной жизни приходит к ощущению истинного счастья, хотя бы в глубинах своей души.

Но оставим эти теоретические рассуждения и вернемся к нашей непосредственной теме, а именно к ценности внеличных интересов. Имеется еще одно соображение, открывающее их значение для обретения счастья. Даже у тех, кого принято считать наиболее удачливыми, случаются мгновения в жизни, когда все идет не так, как хотелось бы. Разве что холостяки никогда не ссорятся с женами; немногие родители не изводили себя терзаниями из-за болезни своих детей; немногие бизнесмены не подвергались финансовому стрессу; немногие профессионалы могут признать, что не сталкивались с неудачами. В эти мгновения способность интересоваться чем-либо, не относящимся напрямую к поводу для беспокойства, является несказанным благом. В такие мгновения, когда ты не можешь повлиять на ситуацию, а можешь только метаться в волнении, кто-то отвлекается тем, что играет в шахматы, другой читает детективы, третий увлекается популярной астрономией, четвертый утешается чтением известий о раскопках в Уре и Халдее[88]. Все эти люди ведут себя мудро, тогда как тот, кто не отвлекает разум и полностью отдается во власть тревог, поступает глупо; тем самым он утрачивает возможность справиться с неприятностями, когда наступит подходящий момент.

Аналогичные соображения применимы к ситуациям так называемых непоправимых утрат, например, к смерти любимого человека. Нет никакой пользы в том, чтобы безутешно предаваться горю. Увы, тоски не избежать, это совершенно естественно, однако следует сделать все возможное для того, чтобы свести ее к минимуму. Некоторые люди погружаются в печаль всем своим существом, что, на мой взгляд, не что иное, как сентиментальность. Конечно, я не стану отрицать, что некоторых людей горе может сломать, но нужно сделать все возможное, чтобы избежать этой участи, – например, выбрав себе увлечение, пусть даже самое тривиальное, но безвредное для себя и общества в целом. К числу вредных увлечений, унижающих человеческое достоинство, я отношу, к слову, пьянство и употребление наркотиков. Алкоголь и наркотики дарят временное забвение, но правильнее не искать забвения, а обращаться мыслью к иным материям, не связанным с понесенной утратой. Конечно, это непросто, если жизнь до сих пор сосредотачивалась лишь вокруг нескольких интересов, а те омрачены скорбью. Чтобы достойно справляться с несчастьем, нужно взращивать в себе разнообразие интересов в более счастливые времена, и тогда разум окажется подготовленным, сможет предложить какие-то иные ассоциации и эмоции, способные облегчить ощущение потери.

Человек с достаточной жизненной силой и любовью к жизни преодолеет все невзгоды, сохраняя неослабевающий интерес к окружающему миру после каждого удара судьбы, и никакая утрата не станет для него роковой. Когда человек замыкается в своем горе в результате потери одного или даже нескольких близких людей, я называю это проявлением слабости, хотя некоторые восхищаются такими людьми, полагая, что они хранят верность ушедшим близким. Все наши чувства и привязанности находятся во власти смерти, которая в любой миг может настигнуть тех, кто нам дорог. А потому необходимо всячески избегать той узкой направленности мышления, которая ставит всю нашу жизнь в зависимость от несчастных случаев.

По всем этим причинам человек, в котором есть достаточно мудрости, чтобы стремиться к счастью, будет сознательно развивать в себе различные сторонние интересы в дополнение к тем основным, на которых строится его жизнь.

Глава 16

Решимость и смирение

Принцип «золотой середины» кажется мне неинтересным, и я сам, помнится, отвергал его в молодые годы с пренебрежением и негодованием, поскольку в те дни я восхищался героическими крайностями. Впрочем, истина не всегда интересна, и во многое верят просто потому, что это вызывает любопытство, хотя на самом деле мало что оправдывает эту веру. В общем, я намерен поговорить о золотой середине: она, возможно, скучна, но в очень многих отношениях этот принцип выглядит обоснованным и верным.

Например, крайне важно стремиться к золотой середине ради достижения равновесия между решимостью что-либо сделать и смирением перед обстоятельствами. У каждого из этих подходов хватает ревностных поборников. За смирение ратовали святые и мистики; за решимость выступали проповедники эффективности и «мускулистые» христиане. Каждая из противоборствующих школ в чем-то права, но каждая и ошибалась. В этой главе я хочу выявить точку равновесия между ними. Начнем мы, пожалуй, с решимости.

Счастье, за исключением крайне редких случаев, не упадет вам под ноги, как спелый плод, благодаря удачному стечению обстоятельств. Вот почему, кстати, я назвал свою книгу «Завоевание счастья». В нашем мире, где человека на каждом шагу подстерегают разнообразные несчастья – предотвратимые и неизбежные, всевозможные болезни, психологические проблемы, насилие, нищета и злонамеренность, люди, желающие стать счастливыми, должны найти способы справляться с многочисленными причинами несчастий, одолевающих каждого конкретного индивида. В отдельных редких случаях больших усилий не требуется. Добродушный и веселый человек, унаследовав достаточно богатства и располагая хорошим здоровьем в сочетании с простыми вкусами, может комфортно жить в свое удовольствие, недоумевая, почему другие люди вечно жалуются на жизнь; симпатичная женщина, склонная к праздности, выходит замуж за состоятельного мужчину, который не требует от нее никаких усилий, и после замужества даже может позволить себе слегка растолстеть: она вполне может наслаждаться своим положением, при условии, что ей повезло с детьми.

Но подобные случаи все-таки представляют собой исключения. Большинство людей не в состоянии похвастаться богатством; многие от рождения обладают скверным нравом; многие одержимы различными страстями, из-за которых спокойная налаженная жизнь кажется невыносимо скучной; здоровье есть благословение, в котором никто не может быть уверен; брак далеко не всегда сулит блаженство. По всем перечисленным причинам счастье для большинства мужчин и женщин оказывается неким достижением, а не даром богов, и для его обретения, в себе и вовне, необходимы значительные усилия. Применительно к себе эти усилия подразумевают в том числе известное смирение, поэтому давайте ограничимся только внешними усилиями.

Для любого человека, будь то мужчина или женщина, вынужденного зарабатывать на жизнь, необходимость усилий в этом отношении слишком очевидна, чтобы ее следовало подчеркивать отдельно. Правда, индийский факир способен жить, не прилагая усилий, собирая подаяния от зевак и учеников[89], но в западных странах власти не одобряют такие способы получения дохода. Более того, климат у нас суровее, чем в жарких южных странах: зимой, во всяком случае, лишь немногие ленятся и предпочитают бездельное существование на улице труду в отапливаемых помещениях. Поэтому смирение на Западе никак не является одним из путей к счастью.

Немалому числу людей в западных странах для счастья нужно не просто удовлетворение основных потребностей, ибо они стремятся добиться успеха. В некоторых занятиях – например, в научных исследованиях – это стремление свойственно тем, кто не рассчитывает на большой доход, но в большинстве занятий именно доход считается мерилом успеха. Здесь мы вновь сталкиваемся с ситуацией, когда может потребоваться толика смирения, ведь в конкурентном мире сколько-нибудь заметный успех доступен лишь меньшинству.

Брак – та область, где что-то дается без усилий, а где-то они нужны, все зависит от обстоятельств. Там, где один пол составляет меньшинство, как мужчины в Англии или женщины в Америке, представителям этого пола обыкновенно почти не приходится прилагать усилий для вступления в брак. Но для представителей большинства все наоборот. Объем усилий, затрачиваемых женщинами, которые находятся в большинстве, очевиден всякому, кто удосужится изучить рекламные объявления в женских магазинах. Мужчины, если они в большинстве, частенько прибегают к менее затейливым способам: им хватает, скажем, умения ловко обращаться с револьвером. Это вполне естественно, так как большинство мужчин чаще всего наблюдается на границе цивилизации. Честно сказать, не знаю, как поступили бы мужчины, доведись им вследствие какой-то эпидемии стать большинством населения в Англии; возможно, им пришлось бы вспомнить манеры галантных кавалеров минувших эпох.

Количество усилий, потребных для успешного воспитания детей, тоже таково, что никто в здравом уме не посмеет его отрицать. Страны, которые верят в смирение и в то, что ошибочно именуют «духовным» взглядом на жизнь, одновременно демонстрируют высокую детскую смертность. Медицина, гигиена, санитария, подходящий режим питания – всего этого невозможно достичь, отрешившись от мирских забот; это требует физических и интеллектуальных усилий, направленных на материальную среду. Те, кто полагает, будто материя иллюзорна, склонны игнорировать грязь – и оттого их дети умирают.

Если брать шире, можно сказать, что некая сила формирует нормальную и законную цель каждого человека, чьи естественные желания не атрофированы. Вид власти, к которой стремится человек, зависит от преобладающих в нем страстей: кто-то желает власти над действиями других, кому-то нужна власть над мыслями, а кто-то жаждет властвовать над эмоциями. Один хочет изменить материальную среду, другой мечтает о власти, проистекающей из интеллектуального превосходства. Любой вид общественной деятельности предполагает стремление к какой-либо власти, если только эта деятельность не предпринимается ради богатства через коррупцию. Человек, который движим сугубо альтруистическими побуждениями, будет желать власти ради облегчения мук страждущих. Единственный, кто совершенно безразличен к власти, – это человек, безразличный к своим собратьям. Поэтому следует принимать само стремление к власти как данность, как неотъемлемую черту всех представителей общества. И всякая форма стремления к власти предусматривает, если она не подверглась каким-либо искажениям, соответствующие усилия. Для западного мышления этот вывод может показаться расхожим, но в западных странах найдется достаточно тех, кто кокетничает так называемой «мудростью Востока», хотя сам Восток от этой пресловутой мудрости как раз отказывается. Им наши выводы могут показаться спорными, и, если так, надо разъяснить ход умозаключений.

При этом смирение тоже играет определенную роль в обретении счастья и не уступает в значимости усилиям и решимости. Мудрый человек, не дожидаясь, пока сложатся неблагоприятные условия, которые возможно предотвратить, не станет тратить время и силы на противодействие неизбежному; даже на то, что возможно предотвратить, он потратит ровно столько времени и сил, сколько нужно, чтобы не отвлекаться от реализации более важных целей. Многие испытывают раздражение или впадают в ярость по мелочам, тем самым расходуя впустую огромное количество энергии, которую можно было бы потратить с большей пользой. Даже ради по-настоящему важных целей неразумно вовлекаться эмоционально настолько глубоко, чтобы мысль о потенциальном провале лишала душевного спокойствия. Христианство учит подчинению воле Божьей, и даже тем, кто не может принять эту доктрину, стоило бы усвоить начатки подобного отношения к жизни. Эффективность в практических делах отнюдь не пропорциональна потраченным эмоциям; вообще эмоции порой выступают препятствием для эффективной деятельности. Словом, нужно делать все, что зависит от тебя самого, а в остальном полагаться на судьбу.

Смирение бывает двух разновидностей: первое коренится в отчаянии, а второе – в несокрушимой надежде. Первое порочно, тогда как второе благотворно. Человек, потерпевший столь фундаментальное поражение в жизни, что у него не осталось надежд на значимые достижения, может научиться смирению отчаяния; если так произойдет, он откажется от любой созидательной деятельности. Он может маскировать отчаяние религиозной фразеологией или рассуждать о том, что созерцание является истинным предназначением человека, но никакая маскировка внутреннего поражения не в состоянии скрыть практической бесполезности и предельного несчастья.

Человек, чье смирение опирается на несокрушимую надежду, действует совсем иначе. Надежда, которая непобедима, должна быть по-настоящему большой и безличной. Каковы бы ни были мои личные действия, я могу уступить смерти или какому-то заболеванию; я могу проиграть врагам; могу обнаружить, что выбрал неразумный, неверный путь, который не приведет к успеху. Крушение чисто личных надежд происходит в мириадах вариантов и может оказаться неизбежным, однако в случаях, когда личные чаяния составляют часть какой-то большой надежды, персональный провал, сколь угодно сокрушительный, вовсе не является полным поражением. Человек науки, мечтающий о великих открытиях, может ничего не добиться или забросить научную работу вследствие удара по голове, но, если он искренне жаждет развития науки, а не сосредоточен исключительно на собственном вкладе, ему не суждено испытать такое же отчаяние, какое постигает человека, влекомого к исследованиям сугубо эгоистическими побуждениями. Тот, кто трудится во имя какой-то действительно важной реформы, может столкнуться с тем, что все его усилия пошли прахом из-за войны, и он уже не дождется реализации поставленных целей при жизни. Но он не впадает из-за этого в отчаяние, при условии, что его интересует будущее человечества как такового, а не только собственная участь.

Рассматриваемые случаи суть те, когда смирение проявлять труднее всего; но есть и другие, когда смиряться намного проще. Это те случаи, когда страдают лишь второстепенные цели, тогда как основные продолжают реализовываться и внушать надежду на успех. Например, человек, занятый важной работой, способен смиренно встречать супружеские невзгоды; если его работа действительно поглощает с головой, он будет воспринимать такие побочные неурядицы с тем же спокойствием, как и дождь за окном, – то есть как досадную помеху, по поводу которой глупо расстраиваться.

Некоторые не в состоянии терпеливо переносить даже малозначительные проблемы, которые, если дать им свободу, составляют большую часть нашей жизни. Такие люди злятся, опаздывая на поезд, пышут яростью, когда обед плохо приготовлен, впадают в отчаяние от забившегося дымохода и клянутся отомстить всему промышленному мировому порядку, не получив вовремя чистую одежду из прачечной. Энергии, которую такие люди расходуют на тривиальные проблемы, было бы достаточно при разумном использовании на свершение поистине великих дел. Мудрый человек попросту не замечает пыль, оставленную горничной, игнорирует картошку, недоваренную поваром, и не злится на сажу, которую не убрал трубочист. Я не хочу сказать, что он не предпринимает никаких шагов для исправления перечисленных упущений, если располагает свободным временем; я лишь отмечаю, что он реагирует без лишних эмоций. Беспокойство, раздражение и злость – вот эмоции, которые откровенно бесполезны. Те, кто их испытывает, могут сказать, что подобные чувства нельзя преодолеть, и я сам далеко не уверен, что с ними возможно совладать при помощи каких-то иных способов, кроме фундаментального смирения, о котором говорилось выше. Та же сосредоточенность на больших обезличенных надеждах, которая позволяет человеку справляться с личными неудачами на работе или с неурядицами в браке, пригодится в ситуации, когда ты опаздываешь на поезд или роняешь зонтик в грязь. Только большая цель исцелит человека, склонного к досаде и раздражительности.

Человек, освободившийся из-под власти страхов и тревог, обнаружит, что жизнь стала намного веселее, чем была, когда его все и постоянно раздражало. Персональные причуды знакомых, от которых раньше хотелось вопить в голос, ныне кажутся не более чем забавными. Когда мистер А. в триста сорок седьмой раз пересказывает анекдот о епископе с Огненной Земли, такой человек добродушно ставит в памяти зарубку (мол, вот это снова случилось) и не ощущает никакого желания поведать в ответ собственную байку. Когда каблук ботинка отлетает по дороге на ранний утренний поезд, этот человек, после соответствующих ругательств, приходит к выводу, что в истории мироздания это событие не имеет никакого судьбоносного значения. Когда он предлагает даме руку и сердце, а в этот миг является надоедливый и скучный сосед, он мысленно пожимает плечами – дескать, никто от подобного не застрахован, за исключением Адама, да и у того были свои неприятности. Нет предела тем утешениям, которые он может придумать для избавления от мелких невзгод посредством причудливых аналогий и диковинных параллелей. Полагаю, всякий цивилизованный мужчина и всякая женщина обладают неким мнением о самих себе, и любой досадует, когда случается нечто противоречащее этому мнению. Надежнее всего иметь не один автопортрет, а целую галерею, и выбирать тот, который соответствует конкретному событию. Пусть некоторые портреты выглядят слегка смешными – нельзя же изо дня в день воображать себя героем высокой трагедии! Нет, я не предлагаю вживаться в роль комедийного клоуна, ибо подобные люди изрядно раздражают; требуется толика такта для выбора портрета, соответствующего ситуации. Конечно, если человек способен забыть себя и вообще не играть никакой роли, это замечательно. Но если роли становятся второй натурой, необходимо иметь широкий репертуар и избегать однообразия.

Многие активные люди считают, что малейшее проявление смирения, наряду с ничтожнейшей долей юмора, в состоянии уничтожить энергию, которая помогает им трудиться, и решимость, посредством которой они, как им кажется, добиваются успеха. Эти люди, на мой взгляд, ошибаются. Работа, достойная выполнения, доступна даже тем, кто не обманывает себя относительно ее важности или простоты. Тем, кто может работать лишь благодаря самообману, стоило бы прежде всего научиться признавать правду, а уж потом браться за карьеру, ведь рано или поздно потребность в мифологизации труда превратит их работу во вредную. Но лучше уж вообще ничего не делать, чем причинять вред. Половина полезной работы в мире заключается в противодействии вредной работе. Короткое время, необходимое на примирение с фактами, вовсе не будет временем, потраченным впустую, а работа, которую придется выполнять впоследствии, наверняка окажется менее вредной, чем та, какую выполняют люди, нуждающиеся в постоянном потворствовании своему эго. Некое смирение присутствует в готовности принять и признать правду о себе; это смирение, несколько болезненное поначалу, в конечном счете сулит защиту – единственно возможную, уж поверьте, – от разочарований и потерь, которыми чреват самообман. Нет ничего более утомительного и, в долгосрочной перспективе, более раздражающего, чем ежедневные попытки поверить в то, что с каждым днем выглядит все менее правдоподобным. Покончить с этими попытками – вот обязательное условие подлинного и длительного счастья.

Глава 17

Счастливый человек

Как очевидно, счастье частично зависит от внешних обстоятельств, а частично – от самого человека. В данной книге мы рассматривали именно действия самого человека – и пришли к выводу, что в этом отношении рецепт обретения счастья исключительно прост. Думаю, нужно вспомнить мистера Кратча, о котором говорилось в предыдущих главах: счастье невозможно без веры, причем более или менее религиозного свойства. Многие люди, страдая от несчастий, полагают, что их беды проистекают из каких-то сложных и высокоинтеллектуальных причин. Лично я не верю, что именно таковы истинные причины счастья или несчастий; мне кажется, что это всего-навсего симптомы. Человек, который несчастлив, обычно привержен вере в несчастья, а счастливый человек верит в счастье; каждый может приписывать свое положение собственным убеждениям, тогда как подлинная причина заключается совсем в другом. Некоторые условия выступают необходимыми для счастья большинства людей, но здесь все просто: нам важны еда и кров, здоровье, любовь, успешная работа и уважение ближних. Для некоторых также существенно родительство. При отсутствии этих факторов лишь исключительные люди способны обрести счастье, но при их наличии (или при достижении благодаря целенаправленным усилиям) человек, который по-прежнему несчастлив, страдает от некоего психологического отклонения, каковое в серьезной форме может потребовать вмешательства психиатра, но в обычных ситуациях исправляется пациентом самостоятельно – если он в состоянии осмыслить свое положение. Когда внешние обстоятельства не выглядят безусловно неблагоприятными, человек явно в силах обрести счастье – если его страсти и интересы направлены вовне, а не внутрь себя. Значит, нам нужно, как в образовании, так и в попытках приноровиться к миру, избегать обращенных на себя страстей и искать таких привязанностей и интересов, которые помешают сводить все мысли и чувства к собственной персоне. Конечно, трудно наслаждаться счастьем в тюрьме, а страсти, запирающие нас внутри себя, формируют наихудшее, пожалуй, на свете узилище. Среди подобных страстей наиболее распространены страх, зависть, чувство греховности, жалость к себе и восхищение собой. Здесь все без исключения желания сосредоточены на нас самих, здесь нет искреннего интереса к окружающему миру, присутствует только опасение, как бы этот мир не причинил нам вред или не нанес урон нашему эго. Страх – вот главная причина того, почему люди столь упорно не хотят признавать факты и так стремятся закутаться, образно выражаясь, в теплые одежды мифа. Но тернии разрывают эти теплые одежды, а студеный ветер проникает сквозь отверстия, и человек, привыкший к теплу, страдает сильнее, чем тот, кто сызмальства закалялся. Более того: люди, обманывающие себя, в глубине души обыкновенно догадываются об этом, а потому живут в страхе – не приведи Бог, произойдет нечто такое, что заставит их все-таки признать неудобную правду.

Один из главных недостатков эгоистичных страстей заключается в том, что они практически не допускают разнообразия в жизни. Человека, который любит только себя, невозможно, это правда, обвинить в распущенности мыслей и дел, но он при этом обречен страдать от невыносимой неизменности предмета своей преданности. Тот, кто страдает от чувства греховности, на самом деле мучается особой формой любви к себе. В нашем обширном мироздании ему кажется чрезвычайно важным соблюдать личную добропорядочность. Думаю, серьезным упущением со стороны ряда традиционных религий стоит признать то обстоятельство, что они поощряют такое увлечение собой.

Счастливым я назову того человека, который живет объективно, который свободен в своих привязанностях, который обладает широтой интересов, который обретает счастье через эти интересы и привязанности и сознает, что они, в свою очередь, делают его предметом интересов и привязанностей многих других людей. Быть предметом привязанности – безусловно, залог счастья, но тот, кто требует любви, – вовсе не обязательно человек, которому любовь даруется. Рассуждая в целом, предметом любви становится тот, кто сам ее отдает. Но бесполезно даже пытаться отдавать любовь по расчету, словно ссужаешь деньги под проценты, ибо расчетливая привязанность фальшива и не воспринимается другим как искренняя.

Что же тогда делать несчастному человеку, если мы не хотим, чтобы он замыкался в себе? Пока он продолжает размышлять о причинах своих несчастий, этот человек остается эгоистичным и потому не может вырваться из порочного круга; если он хочет освободиться, ему нужны подлинные, а не мнимые, не имитируемые интересы, не чудо-таблетки, а реальное стремление вылечиться. Это, конечно, непросто, однако он и вправду способен сделать многое, если сумеет правильно диагностировать болезнь. Скажем, если он страдает от чувства греховности, осознаваемого или подсознательного, он должен сначала убедить свое сознание в том, что нет причин чувствовать себя грешником, а затем, используя способы, рассмотренные нами в предыдущих главах, внушить это рациональное убеждение подсознанию, занимаясь при этом какой-либо более или менее нейтральной деятельностью. Если он преуспеет в избавлении от ощущения греховности, не исключено, что упомянутые объективные интересы к жизни возникнут и проявятся сами собой.

Если проблема состоит в жалости к себе, с ней можно справиться таким же образом, предварительно убедив себя, что все не так уж плохо. Если всему виной страх, надо заняться упражнениями по развитию смелости. Мужество на войне с незапамятных времен признавалось несомненной добродетелью, и немалая часть обучения мальчиков и юношей отведена под воспитание характера, способного на такое мужество на поле боя. Но моральное и интеллектуальное мужество изучены гораздо меньше, хотя и тут, разумеется, существуют определенные техники. Признавайте каждый день перед собой одну болезненную истину; вы обнаружите, что это полезно ничуть не меньше каждодневной тренировки бойскаутов. Научитесь чувствовать, что жизнь по-прежнему стоит того, чтобы жить, даже если вы (что, конечно, не так) не превосходите неизмеримо всех своих друзей в добродетели и интеллекте. Упражнения такого рода на протяжении нескольких лет позволят научиться признавать реальность без колебаний и в значительной степени избавят от страха.

Какие же объективные интересы возникнут, когда мы преодолеем болезнь сосредоточенности на себе? Какие из них следует воспринимать как спонтанные проявления человеческой природы, а какие «прорастут» из внешних обстоятельств? Не нужно убеждать себя заранее: «Я буду счастлив, если увлекусь собиранием марок» и действительно заняться этим, ведь вполне может случиться так, что коллекционирование марок окажется для вас совершенно неинтересным. Только то, что вызывает подлинный интерес, может приносить пользу, но не подлежит сомнению, что подлинные объективные интересы возникнут только в том случае, если вы прекратите бесконечное погружение в себя.

Счастливая жизнь очень и очень во многом аналогична хорошей жизни. Профессиональные моралисты придают слишком много значения самоотрицанию. Сознательное самоотречение побуждает человека к погружению в себя и к настойчивым воспоминаниям о том, чем пришлось пожертвовать; как следствие, человек забывает о смысле жизни и, если угодно, о своем предназначении. Требуется не самоотречение, но перенаправление интереса вовне, которое спонтанно и естественным образом приведет к поступкам, каковые человек, поглощенный собой и собственной добродетелью, способен совершать только под влиянием последовательного самоотречения. Я писал эту книгу как гедонист, то есть как тот, кто считает счастье благом, но поступки, желательные с точки зрения гедониста, во многом те же самые, которые порекомендовал бы любой вменяемый моралист. Впрочем, моралистам свойственно (хотя и не всем, разумеется) выпячивать именно действия, а не состояние ума. Влияние же действий на исполнителей будет сильно различаться в зависимости от состояния ума исполнителей в конкретный момент времени. Если вы видите тонущего ребенка и спасаете его, поддавшись инстинктивному желанию помочь, вы же не станете от этого морально хуже. Если, с другой стороны, вы скажете себе: «Добродетельным положено помогать людям, поэтому я должен спасти этого ребенка», то после спасения вы окажетесь даже хуже, чем были раньше. Выводы относительно этого предельного случая применимы и ко многим другим, менее очевидным.

Существует еще одно различие, чуть более тонкое, между отношением к жизни, которое рекомендую я, и тем, которое свойственно моралистам. Например, традиционный моралист скажет, что любовь должна быть бескорыстной. В некотором смысле он прав: любовь действительно должна быть бескорыстной – до определенной степени, причем такой природы, чтобы счастье человека коренилось в успехе отношений. Если мужчина предлагает женщине выйти за него замуж, поскольку он искренне желает ей счастья (и одновременно думает, что женитьба открывает перед ним идеальную возможность самоотречения), думаю, крайне сомнительно, что дама получит удовольствие от такого предложения. Разумеется, мы желаем счастья всем, кого любим, но не в качестве альтернативы нашему собственному счастью. Фактически противопоставление себя миру, подразумеваемое доктриной самоотречения, исчезает, едва формируется неподдельный интерес к людям или вещам вне нас самих. Благодаря таким интересам человек начинает ощущать себя частью потока жизни, а не некоей отдельной сущностью наподобие бильярдного шара, который взаимодействует с прочими шарами только в момент столкновения. Все несчастья проистекают из разобщенности или из отсутствия единства; разобщенность внутри себя возникает вследствие отсутствия координации между сознанием и бессознательным; также налицо разобщенность индивида и общества, которая объясняется недостатком объективных интересов и привязанностей. Счастливый – тот человек, кто не страдает от отсутствия единства, чья личность не разделена на несколько и не противостоит миру. Такой человек ощущает себя гражданином вселенной, свободно наслаждается зрелищами, которые предлагает мироздание, и его радостями, ничуть не беспокоясь по поводу смерти, поскольку не чувствует себя отделенным от тех, кто придет за ним. Именно в этом глубочайшем и крепчайшем инстинктивном союзе с потоком жизни можно отыскать величайшую радость.

Примечания

2

Стихотворение английского священника С. Стоуна, автора десятков религиозных гимнов.

3

Скуки (фр.).

4

Чрезвычайно популярный в XVIII – ХIX столетиях сентиментальный «роман в письмах» французского сочинителя П. Шодерло де Лакло; главный герой романа из пустого тщеславия соблазнил и опорочил невинную девушку.

5

Эмигрантам (фр.). Имеется в виду амнистия 1802 года, объявленная Наполеоном в ранге пожизненного первого консула, и разрешение вернуться во Францию тем дворянам, которые ранее бежали от революции.

6

Американский писатель-натуралист, первоначально не разделявший восторженное отношение общества к прогрессу (собственно, на эти его взгляды и ссылается Рассел); впрочем, ближе к концу жизни Кратч стал смотреть на прогресс менее мрачно, хотя и продолжал утверждать, что чисто человеческие особенности (разум, сознание, свободу воли) нельзя объяснять «механическим научным детерминизмом».

7

«Романс».

8

Еккл. 4:2–3.

9

Отсылка к следующему фрагменту библейского текста: «Вздумал я в сердце моем услаждать вином тело мое и, между тем, как сердце мое руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих, что должны были бы они делать под небом в немногие дни жизни своей. Я предпринял большие дела: построил себе домы, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья; приобрел себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра и золота и драгоценностей от царей и областей; завел у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих – разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребыла со мною» (Еккл. 2:3–9).

10

Еккл. 1:17–18.

11

Еккл. 2:1.

12

Еккл. 2:15–17.

13

Еккл. 1:7—11.

14

Книга Екклесиаста написана, конечно, не Соломоном, однако бывает удобно ссылаться на ее автора как на знаменитого носителя царского титула. – Примеч. авт.

15

Имеется в виду одноименное стихотворение П. Б. Шелли, где от лица облака рассказывается о природных явлениях как о приключениях, выпадающих герою текста.

16

Отрывок из стихотворения английского поэта У. С. Лэндора «Старый философ размышляет о смерти».

17

Имеется в виду зоолог и популяризатор науки Т. Хаксли; в отечественной литературе до сих пор часто встречается устаревшая транслитерация «Гексли».

18

Имеется в виду Первая мировая война.

19

Нелишним будет напомнить, наверное, что этот английский теолог, философ и естествоиспытатель жил именно в XIII столетии.

20

Цит. по: Coulton G. From St. Francis to Dante. London, 1907, p. 57. – Примеч. авт.

21

Бэкон Р. Opus Magnum // Избранное. М.: Изд-во францисканцев, 2005. Перевод И. Лупандина. Аль-Фараби – мусульманский мыслитель, комментатор Аристотеля, известный в Европе времен Р. Бэкона своими работами «О разделении наук» и «Об уме и умопостигаемом». Туллий – Марк Туллий Цицерон.

22

Шестая заповедь – не убий, седьмая – не прелюбодействуй (Втор. 5:17–18).

23

Р. Браунинг – английский поэт-философ и драматург. Цитируется его стихотворение «Еще слово. Посвящается Элизабет Б. Браунинг».

24

Р. Браунинг был женат на поэтессе Э. Б. Моултон (в замужестве Браунинг); в английском обществе тех лет шутили, что Браунингам не нужны другие поклонники их творчества, ибо им достаточно восхищения друг друга.

25

«Аврора Ли» – эпическая поэма Э. Б. Браунинг, «роман в стихах» из девяти книг; критик Д. Рескин называл это сочинение «величайшей среди длинных поэм девятнадцатого столетия». Другой известный поэт той эпохи (и переводчик на английский рубаи Омара Хайяма), Э. Фицджеральд, позволил себе публично усомниться в практической ценности этого сочинения; «пусть женщины ведут хозяйство, заботятся о детях и опекают убогих, – писал он, – им не стоит состязаться с мужчинами в делах, где мужчины заведомо проявляют себя лучше». Р. Браунинг оскорбился за жену и опубликовал гневный ответ в форме сонета уже покойному Фицджеральду на страницах литературного журнала «Атенеум»; в сонете рассказывалось, как бы автор расправился с Фицджеральдом, не скончайся тот раньше.

26

Популярный английский романс, автор текста неизвестен, строфы положены на музыку композитором Ч. Парти.

27

Строфа из стихотворения английского поэта и государственного деятеля У. Рэли «Уолсингем».

28

Юлий Цезарь, акт II, сцена II.

29

Немецкий поэт-экспрессионист и политик, глава правительства Баварской Советской республики, автор драмы «Человек-Масса» (1921), написанной в тюремном заключении.

30

Излагается сюжет повести «Фальк» (1901) английского писателя Дж. Конрада.

31

Сати (сатти) – в индуизме похоронная традиция самосожжения, в соответствии с которой вдова добровольно должна взойти на погребальный костер своего умершего супруга; в ряде общин к самосожжению принуждали.

32

Речь в данном случае об отце героя одноименного романа английского писателя А. Беннета (1910), который сумел вырваться из глубочайшей нищеты, но сохранил некоторые привычки ранних лет.

33

Рассуждения об «особой склонности» евреев к музыке (и прочим изящным искусствам) были довольно широко распространены в европейском обществе 1920-х – 1930-х годов.

34

Имеются в виду социальные преобразования в Китае, инициированные правительством Гоминьдана: лидер правящей партии Чан Кайши придерживался крайних националистических взглядов, которые целенаправленно воплощал на практике. Впрочем, Рассел, что очевидно, несколько заблуждался: искусство вести беседу и поныне считается одним из важнейших умений «достойного мужа» в китайской культуре.

35

Имеется в виду С. Кавендиш, восьмой герцог Девонширский, который в британском парламенте выступал лидером сразу трех политических партий (либеральной в палате общин, либерально-юнионистской и юнионистской в палате лордов); коллеги и даже политические оппоненты считали его образцовым парламентарием.

36

Совр. Томбукту, город в Мали, этакое африканское Эльдорадо в представлении европейцев, начиная с эпохи Возрождения (наиболее известно описание богатств Тимбукту, составленное Львом Африканским).

37

Имеется в виду то обстоятельство, что, перебравшись в Лондон в 1850 году, свои философские и социально-экономические изыскания К. Маркс обыкновенно проводил в читальном зале Британского музея.

38

Первоначальное («доизраильское») значение Пасхи как праздника смены времен года признается не только антропологами и этнографами, но и современными богословами.

39

Первая фраза – отрывок из пьесы «Цимбелин» (песня Клотена, перевод П. Мелковой), вторая – отрывок из пьесы «Буря» (песня Ариеля, перевод О. Сороки).

40

Зд. Расстройство желудка.

41

Образное выражение, характеризует работников ручного труда, преимущественно грязного (шахтеры, заводские пролетарии и т. п.); составлено по аналогии со словосочетаниями «синие воротнички» (остальной рабочий класс) и «белые воротнички» (наемные управленцы и служащие).

42

В отечественной литературе часто используется более общий термин «прикладная психология», который охватывает в том числе психологию индустриальную, то есть такие психологические проблемы, как трудовая мотивация на производстве, выбор профессиональной ориентации, управление персоналом и т. д.

43

Американский юрист и поборник укрепления общественной нравственности, выступал за введение так называемого «товарищеского брака» (по сути, пробного совместного проживания партнеров). История Б. Линдси подробно изложена Расселом в главе 12 работы «Брак и мораль».

44

Имеется в виду фрагмент В 121 сочинений Гераклита: философ осуждал эфесцев, «изгнавших Гермадора, мужа наилучшего среди них, со словами: “Да не будет среди нас никто наилучшим, если же такой окажется, то пусть он живет в другом месте и среди других”» (перевод С. Муравьева).

45

М.-Ж. Ролан де Платьер, французская писательница XVIII столетия и хозяйка литературного салона, сторонница революционных взглядов, супруга министра внутренних дел Франции; в годы Террора была арестована и позднее казнена на гильотине.

46

Иначе Столпник, сирийский монах, основоположник уединения на возвышенности как формы аскезы.

47

В другой транскрипции Измаил; по Библии – старший сын Авраама от рабыни, вырос в отчуждении от отца.

48

Саронская (шаронская) роза (правильнее «лилия») – прекрасный цветок, библейский символ любви. Ср. в современном синодальном переводе Библии: «Я нарцисс Саронский, лилия долин» (Песн. 2:1).

49

Античные источники действительно возводили род Александра (по материнской линии) к мифическому Гераклу, и известно, что македонский царь стремился превзойти своего предка, обойдя не половину мира, а весь мир (во всяком случае, так гласят предания); см. сочинения Арриана и Квинта Курция Руфа.

50

В «Словаре английских повседневных идиом» (1997) утверждается, что это отсылка к образу Люцифера, который «заболел» ревностью и тогда, возмутившись (то есть обретя собственную «святость»), восстал против Бога. Первоисточником этой идиомы считается роман Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», точнее, издательская интерполяция к английскому переводу этого романа; сам Рабле упоминал ломбардскую пословицу, гласящую, что, когда опасность миновала, святой остается в дураках.

51

Отсылка к библейской образности; ср., например: «И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою» (Мф. 12:26).

52

Здесь стоит напомнить, что Рассел был математиком и логиком и опубликовал фундаментальный труд «Основания математики» (совместно с А. Н. Уайтхедом, 1910–1913), поэтому концепция вероятности (и теории вероятности) имела для него научное, а не «житейское» значение.

53

Имеются в виду разнообразные «Королевские общества» и прочие профессиональные ассоциации, объединяющие ученых и специалистов в различных областях знания.

54

Member of Parliament – «член парламента» (англ.).

55

Индукция в философии и логике – метод рассуждения от частного к общему.

56

В Англии XVII столетия политическая партия, члены которой в большинстве своем принадлежали к англиканской церкви, но демонстрировали терпимость по отношению к другим вероучениям. Позднее так стали называть тех, кто выказывал безразличие к религиозным спорам вообще.

57

Так у автора. Имеется в виду Британская империя.

58

Из заметок У. Блейка. Г. Фюзели (Фюссли) – швейцарский художник и теоретик искусства, друг Блейка.

59

Один из районов Лондона, на западе центральной части города, исторически – место проживания состоятельных людей.

60

Отсылка к деятельности тайной политической полиции (токко кэйсацу) в Японской империи (1911–1945); в частности, эта полиция занималась выявлением тех ненадежных лиц, кто вынашивает – или якобы вынашивает – «подозрительные мысли».

61

Основные положения этой доктрины – скорое пришествие Иисуса и необходимость строго соблюдать десять заповедей, прежде всего заповедь о запрете работы в седьмой день недели.

62

Британский Скотленд-Ярд в 1920-х и 1930-х годах старательно выискивал на территории страны «агентов большевизма» и выпускал листовки с советами, как распознать большевика и как противодействовать «революционной заразе».

63

В германо-скандинавской мифологии чудесный вепрь Сехримнир – одно из чудес Вальгаллы, обители павших героев: ежедневно его убивают и варят в котле, но наутро он снова оказывается целым и невредимым.

64

Одна из «забытых» тропических болезней, разносимый комарами амариллез; эпидемии свирепствовали в Африке и Южной Америке, в 1937 г. была создана противовирусная вакцина.

65

Зд. Своей обязанностью (фр.).

66

Именно этот папа поручил Микеланджело расписать потолок Сикстинской капеллы.

67

Имеется в виду территория Китая под властью партии Гоминьдан – в противовес «демократическому» Китаю под властью (точнее, в отсутствие власти) правительства в Пекине (1916–1928).

68

Местом действия романов крупнейшего английского писателя начала XX столетия Т. Харди (Гарди) обычно выступает оскудевающая сельская глубинка, а герои этих романов – местные жители – нередко ведут беседы философского толка.

69

Автор, по всей видимости, подразумевает те страны, в которых к 1930 году существовали, с точки зрения европейца, различные формы угнетения: это и колонии, и Ближний Восток, и (частично) Китай.

70

Согласно Библии, Манассия и Ефрем, сыновья Иосифа, стали по воле патриарха Иакова родоначальниками двух самостоятельных колен. Существует гипотеза, будто население Великобритании восходит к колену Ефрема, а население США – к колену Манассии; в доказательство обычно ссылаются на квазибогословский трактат Г. Аллена «Скипетр Иуды и право первородства Иосифа» (1902), где впервые было высказано это предположение.

71

Вероятно, имеется в виду Э. Синклер, большой поклонник бейсбола, популярный писатель и общественный деятель.

72

XIX Вселенский собор католической церкви, проходивший с 1545-го по 1563 год в итальянском Тренто (или Триденте, лат. Tridentum), один из важнейший соборов, положил начало Контрреформации.

73

Отсылка к рассказу А. Конан Дойла «Голубой карбункул». Автор немного искажает ход событий, описанных у Конан Дойла.

74

Английский писатель и путешественник Д. Борроу считался у современников знатоком цыганской культуры.

75

К гностической ереси обыкновенно относят вероучения таких раннехристианских направлений, как маркиониты, манихеи, павликиане и др.; считается, что все эти движения так или иначе опирались на философские гностические идеи.

76

Дипсомания – злоупотребление алкоголем (запои).

77

Отсылка к скетчу «История и тайна еды» из сатирической газеты «The London Literary Pioneer» (1845); правда, эти слова в первоисточнике произносит не китаец, а слуга-чернокожий («Самбо»), которого хозяин упрекает в пристрастии к спиртному. Очевидно, фигура «китайца» в данном контексте виделась Расселу более уместной.

78

Знаменитый сатирик Джонатан Свифт был деканом (настоятелем) собора Святого Патрика в Дублине.

79

«Векфильдский священник» – роман классика английской литературы О. Голдсмита.

80

Эта ситуация в преломлении профессионального сословия прекрасно отражена в поразительно глубоком и достоверном сочинении Джин Эйлин «Отступление от родительства». – Примеч. автора.

81

Имеется в виду гибель каменного («четвертого») собора в огне Великого лондонского пожара в 1666 году.

82

Гекуба и Приам – в «Илиаде» царица и царь Трои; рассуждение о предпочтении детей мужу оставим на совести автора. Макдуф – персонаж трагедии У. Шекспира «Макбет»: он бежит, спасая свою жизнь, но – опять-таки вопреки утверждению Рассела, – первый вопрос вестнику из Шотландии задает о жене, а не о детях (правда, позднее, уточняя ход событий, сначала спрашивает об участи детей, а уже затем об участи жены).

83

Ср.: «И вторично воззвал к Аврааму Ангел Господень с неба и сказал: «Мною клянусь, говорит Господь, что, так, как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, [для Меня,] то Я, благословляя, благословлю тебя и, умножая, умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твое городами врагов своих; и благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего» (Быт. 22: 15–18).

84

Немецкий зоолог и эволюционист А. Вейсман в 1890-х годах предположил наличие в половых клетках особой «наследственной» («зародышевой») плазмы. Эта гипотеза легла в основу вейсмановской теории неодарвинизма.

85

Так у автора; вероятно, имеется в виду «народность» Л. Толстого, которая европейцу вполне могла показаться агрессивной приверженностью традиции. (Любопытно, что в конце XX столетия то же обвинение по аналогичным основаниям отдельные западные интеллектуалы выдвигали в адрес Д. С. Лихачева, которого называли «отцом русского национализма».) А реальные черносотенцы, как известно, регулярно обрушивались на Толстого с нападками.

86

Отсылка к алхимическому процессу трансмутации металлов.

87

Сонет 18.

88

Наверняка этот пример Расселу подсказали современные ему раскопки (1922–1934) в Уре, которые вела британо-американская экспедиция под началом Л. Вулли.

89

Имеются в виду уличные фокусники, а не аскеты (в прежнем значении слова «факир»).

Content

Бертран Рассел
Завоевание счастья

Предисловие

Часть I Причины несчастья

Глава 1 Что делает людей несчастными?

Глава 2 Байроническое несчастье

Глава 3 Конкуренция

Глава 4 Скука и возбуждение

Глава 5 Усталость

Глава 6 Зависть

Глава 7 Ощущение греховности

Глава 8 Мания преследования

Глава 9 Боязнь общественного мнения

Часть II Условия счастья

Глава 10 Возможно ли счастье?

Глава 11 Любовь к жизни

Глава 12 Любовь

Глава 13 Семья

Глава 14 Работа

Глава 15 Другие интересы

Глава 16 Решимость и смирение

Глава 17 Счастливый человек

Примечания