Ричард Ламберт

Дорога волка

© Кудрявцев Д., перевод, 2021

© Кривогина А., иллюстрации, 2021

© Издательство АСТ, 2021

Часть I

Глава 1. Конец всему

Дорога бежала через летние поля, и мы мчались по ней, как дикие животные. Дорожная пыль щекотала мне горло, а лобовое стекло, когда в него светило солнце, казалось туманно-белым. Кипрей на обочинах был уже дымчатым, а ежевика выглядела спелой, такой же спелой и сладкой, как та, которую папа любил собирать по вечерам. Мама тихо подпевала радио, пока папа нёс нас по изгибам сомерсетских дорог.

– О, обожаю её, – сказала мама, увеличивая громкость, когда заиграла новая песня. – Мы как-то раз были на их концерте.

– И как они, хороши? – спросил я, наклоняясь между их кресел.

– Они были прекрасны.

– Они были неплохи, – сказал папа, явно подкалывая маму, – не прекрасны.

Мама не повелась на провокацию, только посмотрела на меня и закатила глаза. Я засмеялся и откинулся обратно. Была суббота, и мы ехали в город: мама и папа чтобы присмотреть плитку для кухни, а я – чтобы встретиться с Митешем. Мамино лицо появилось из-за подголовника. Тихим голосом – но специально недостаточно тихим, чтобы папа не услышал, – она сказала: «они были прекрасны» и подмигнула. Мы прошли поворот, прядь волос качнулась около маминой щеки. Я кинул взгляд дальше на дорогу: посреди полосы стоял пёс. Папа резко затормозил. Мамино лицо исчезло. Меня рвануло вперёд. Нас повернуло, занесло, меня бросило в сторону. Папа закричал от страха. Моя голова столкнулась с окном. Другое окно разлетелось. Ветки ворвались в салон. Приблизился потолок машины с сотнями дырочек в его серой ткани. Меня с чудовищной силой вдавило в сиденье, подбросило, перевернуло и снова рвануло вниз – треск.

Всё затихло.

Я лежал на полу машины. Но теперь пол – это дверь, а надо мной в разбитое окно влез зелёный куст. Пахло жжёной резиной и, как ни странно, духами.

Безвольно покачиваясь на своём ремне безопасности, надо мной висела мама. К её щеке прилипли волосы. Кровь капала изо рта на водительское сиденье. На папу.

Папа не двигался. Он распластался на водительском окне, его голова была неестественно повёрнута.

Высвободившаяся ветка хлестнула потолок. Когда я пошевелился, на моё лицо посыпалось стекло. Я был покрыт белыми кристаллами.

– Мама?

Ни звука. Только капли падают с маминого лица на папино.

– Папа?

Он не ответил.

Заднее стекло было разбито. Я отстегнул свой ремень и выполз наружу. Я оказался в прохладной тени закрывшего солнце облака, но потом оно ускользнуло. Я был на насыпи. Я сполз вниз. Запах жжёной резины усилился, но теперь пахло ещё и бензином. Запах наполнил мой рот, и я хотел смыть его с языка.

Собака стояла посреди дороги. Она была цвета дыма или вечерних сумерек, когда весь свет исчез из мира и уже почти наступила ночь. Только глаза были оранжево-коричневыми, с крошечными чёрными зрачками. Похоже, она плохо меня видела, хотя и смотрела прямо на меня. Она смотрела на меня, может быть, как солдат, который вот-вот пойдёт в бой. Она стояла совершенно неподвижно. Длинноногая, с лапами размером с боксёрский кулак. Её грудь была широкой, шерсть растрёпанной, а плечи костлявыми. Внезапно она опустила голову, будто бы готовясь напасть.

Я вскарабкался на насыпь. В то же время краем глаза я видел, как животное сорвалось с места. Не в мою сторону, но всё же. Оно как будто плыло через дорогу. Оно проплыло вверх по противоположной насыпи и исчезло в кустах, и осталась только пустая загородная дорога с выжженными на ней суровыми следами шин.

Только когда начали петь птицы, я понял, что всё это время вокруг было тихо.

Сопровождаемый пением, из-за угла появился белый микроавтобус. Он затормозил и остановился. Сначала ничего не происходило, потом его двери распахнулись и из них выпрыгнули мужчины. Все с пивными животами, одетые в крикетную форму. Бородатые и усатые, все старше папы, все засуетились вокруг.

* * *

После того, как крикетчики не дали мне вернуться к нашей машине, после того, как приехала пожарная машина, после того, как меня увезли в не имевшей окон скорой, освещённой уродливым жёлтым светом, после того, как врач менял тему каждый раз, как я спрашивал про маму и папу, после того, как я долго прождал врача в отделении неотложной помощи, после того, как меня разложили на холодном столе, чтобы сделать рентген, после того, как доктор отказался отвечать на мои вопросы про маму и папу, после того, как я начал кричать на него и на других, после того, как я попытался уйти, после того, как мне вкололи тёмную жидкость, я провалился в сон. Это был странный сон. Даже не сон, а чернота.

Когда я проснулся, было темно. На кровати, где я лежал, тонкие простыни были заправлены так, что я еле мог двигаться. Я лежал на боку. Здесь стояли и другие кровати, белые силуэты, плавающие во тьме, и слышалось дыхание других спящих подростков и детей. В одном конце были окна без занавесок. Палата, похоже, находилась высоко, потому что в окнах виднелось небо. Только небо. Стояла ночь, очень далеко висела маленькая луна.

Я не мог в это поверить – я спал с середины дня. Как я мог, когда я был нужен моим родителям? Что бы доктор мне ни вколол, это оказалось что-то сильное, настолько сильное, что я не мог окончательно проснуться, и странная чернота не уходила. Я чувствовал её на краю сознания и знал, что в любой момент она может вернуться. Я должен был срочно найти маму и папу. Я должен был узнать, куда их дели доктора. Я попытался подняться, но простыни были слишком тугими, и когда я повернулся, чтобы ослабить их, то замер от неожиданности.

У другой стороны моей кровати стояла женщина.

Она стояла очень неподвижно и смотрела на меня. Серьёзная одежда и седые волосы делали её похожей на врача. Но она была такой неподвижной, что я задумался: не может ли она быть кем-то ещё? Лунатик, потерявшийся посетитель, сумасшедшая? Я решил, что она, должно быть, врач. Я спросил её, где мама и папа. Прежде, чем она могла ответить, и прежде, чем я мог повторить вопрос, чернота вернулась.

* * *

Когда я окончательно проснулся, было утро и палата наполнилась шумом. Меня всё ещё мутило. Команда санитаров клацала стальными крышками на большой тележке из нержавеющей стали, от которой шёл пар. Примерно за десять секунд они раздали всей палате завтрак и укатили. Две медсестры переходили от кровати к кровати, толкая тележку с лекарствами. Они скармливали таблетки в маленьких бумажных стаканчиках недовольным детям. Уборщица протирала пол, напевая на языке, которого я не знал.

– Где мои мама и папа? – прохрипел я медсёстрам, которые стояли около соседней кровати. Когда они ушли, я окликнул их. – Где мама и папа?

Я пинком сбросил заправленные простыни и встал. На мгновение у меня в глазах покраснело, и мне пришлось переждать слепоту, а потом я бросился за сёстрами. Я был в больничной рубашке, разрезанной сзади. Я не помнил, чтобы её надевал. Это значило, что кто-то раздел меня, пока я спал.

– Пожалуйста, – сказала уборщица с восточноевропейским акцентом, преграждая мне дорогу. – Ты скользит на мой пол. Вернись свой кровать.

– Я должен узнать, что случилось с моими родителями. Что случилось с моими родителями?

– Я не знаю. Откуда мне знать? Вернись свой кровать.

Она загородила мне путь своей шваброй.

Я обошёл её. Я бросился к дверям палаты. Когда я был уже близко, они открылись, и ко мне поспешила вчерашняя серьёзная седоволосая женщина. Врач в белом халате за её спиной кричал: «Стойте!»

– Где мама и папа?

– Лукас, – сказала она слабым, уставшим голосом. – Лукас.

– Что случилось с мамой и папой? Где они?

– Пожалуйста, – подоспел тяжело дышащий врач, – Вам нельзя здесь находиться.

– Что случилось с моими родителями? Я хочу знать, что случилось с моими родителями! – я был в панике, мой голос становился напряжённее и громче. – Где мама и папа?

Женщина с седыми волосами коснулась моей руки, и меня тряхнуло. В ней было что-то знакомое. Она была вчерашним доктором, но знакомым было не это: она напоминала мне маму.

Тихо, как будто ей трудно произносить слова, как будто они были грубыми предметами, которые она вынимала из своего нутра, сказала:

– Они мертвы.

У неё были серые глаза со множеством чёрных точек.

– Мне жаль, Лукас, – сказала она.

– Вам принести воды? – спросил врач.

Женщина отвела меня обратно в кровать. Моим ступням было холодно на свежепротёртом полу. Она села рядом со мной и положила свою загорелую руку мне на предплечье. На ней были часы с красным ремешком из потёртой кожи. Секундная стрелка двигалась по кругу, и было странно, что она продолжала двигаться. Как она могла, когда мама и папа остановились, просто остановились?

– Я оставлю тебя с твоей бабушкой, – сказал врач. – Если что-то понадобится – зайдите ко мне.

Мне потребовалось немного времени, чтобы переварить его слова.

Я повернулся к ней.

На ней были вязаная жилетка и рубашка с коротким рукавом. Один край воротника был заправлен под вырез жилетки, второй торчал наружу. Её короткие седые волосы были жёсткими. Её кожа была бледной, как у мамы. Её лицо было широким. Её маленький рот выглядел печальным. Она выглядела вымотанной.

– Ты помнишь меня? – спросила она.

Я говорил с ней по телефону каждое Рождество, но виделись мы лишь дважды.

Бабушка.

* * *

По коридору мы шли не рядом. Расстояние между нами увеличивалось, когда мы пропускали престарелых пациентов на колясках и идущих навстречу посетителей. Меня удивляло, что все они выглядели… не то, чтобы счастливыми, но какими-то бодрыми. Санитар катил на кровати-каталке старую женщину, настолько хрупкую и невесомую, что голова её, казалось, вообще не продавливала подушку. Старуха смотрела в потолок, к её ноздрям были приклеены трубки.

Автоматические двери раздвинулись, и мы вышли в тёплый сентябрьский день.

– Подожди тут. Я схожу за машиной.

До того момента будущего для меня словно не существовало. Мой мозг будто бы завис. Я не мог принять отсутствие мамы и папы. Факт не встраивался в мир. Мир не подходил факту. Мир стал бессмыслицей. Почему во двор въезжали скорые? Почему день был тёплым? Почему крутились гигантские вентиляторы на стене здания? Почему облака двигались по небу? Казалось невозможным, что они просто делают то же, что и всегда.

А я не мог думать ни о чём другом: мама и папа умерли.

Во двор въехала бабушка на маленькой красной машине и направилась ко мне. И я снова услышал треск, скрип металла и хруст пластика. В лобовом стекле отразилась стена госпиталя, бабушка остановилась, и я вспомнил, как тот странный пёс стоял посреди дороги, как смотрел на меня своими янтарными глазами с чёрными зрачками, как он, должно быть, стоял там во время аварии, потому что когда я выполз из машины, он так и стоял посреди дороги.

Бабушка вышла. В дневном свете она выглядела больной, её бледная кожа была почти серой. Щурясь от солнца и прикрывая глаза рукой, она сказала:

– Поехали домой.

Я не ответил. Внезапно, стоя рядом с безжалостным капотом машины, я ощутил ужас.

– Я не могу, – сказал я, умоляюще глядя на бабушку.

Выражение бабушкиного лица не изменилось.

– У меня нет на это сил, Лукас, – сказала она устало и вернулась в машину.

Вентиляторы на стене госпиталя гудели. Пассажирская дверь открылась.

Я не двигался. Я не мог.

Скорая, мигающая синими огнями, встала за бабушкиной машиной. Ручка двери блестела. Водитель скорой погудел и помахал мне, поторапливая.

У меня в груди что-то сжалось, но я шагнул вперёд и потянул широкую дверь. Садясь в машину, я отчётливо видел руль, огоньки на приборной панели, резиновый коврик. Они меня пугали. Бабушка повернулась ко мне, пока я вытягивал ремень безопасности. Её густые брови были похожи на мамины.

– Нормально? – спросила она уставшим голосом. Её дыхание пахло кофе и ещё чем-то кислым.

Я не ответил.

– Боже, ну и местечко, – сказала она, бросая взгляд на госпиталь.

Потом она повернула ключ, включила передачу и, выруливая, посмотрела через плечо назад. Бабушка давила на педали круглоносыми мартенсами[1], а я цеплялся за дверь. Мой желудок сжало.

Глава 2. Камень

Бабушка несла прозрачный целлофановый пакет, вроде тех, с которыми проходят досмотр в аэропорту. В нём были мамины сумочка, блокнот и ожерелье, папины кошелёк и перочинный ножик, и их обручальные кольца, телефоны и ключи. Она достала папины ключи и направилась к двери, и прежде, чем я успел сказать ей, что это не её дом, она открыла дверь и зашла. Я усилием воли заставил себя промолчать и прошёл за ней.

Она не сняла обувь, но уже была на кухне. Я стянул кроссовки в прихожей. Мне было противно смотреть, как она бросила папины ключи на кухонный стол, будто свои собственные. Они звякнули. Поставила пакет и прошла мимо меня в нижнюю уборную. Мне было противно, что она воспользовалась ею без спросу. Я смотрел на окровавленные папины ключи на кухонном столе. Я не хотел смывать кровь. Это было неправильно. Неуважительно. Как будто того, что случилось, не случилось.

Это случилось.

На стойке стояла миска с ежевикой, которую папа собрал на другом краю поля. Он собирался сделать ежевичный пирог.

Послышался звук смыва, и бабушка вернулась.

Она стала наполнять чайник.

– Сначала нужно спросить разрешения, – сказал я.

Она повернулась ко мне, её губы были плотно сжаты.

– Я проехала две сотни миль и не спала. Могу я выпить чашку чая?

Мы несколько секунд смотрели друг на друга, не желая уступать. Потом я ушёл, оставив её хлопать дверками шкафчиков.

Мама оставила открытую книгу на ручке кресла в гостиной. Книга была о морских приливах. Мамино присутствие расходилось от книги как невидимая, но ощутимая сила. Я аккуратно перевернул страницы. Я не знал, что делать теперь, когда мама и папа мертвы. Я не мог просто продолжать жить как обычно, как ни в чём не бывало. За окном приземлился ворон. Папа любил воронов, говорил, что у них хорошее чувство юмора. Ворон гордо расхаживал по саду.

– Я сделала тебе чай, – сказала бабушка за моей спиной.

Я повернулся к этой странной женщине в фиолетовых ботинках, мужской рубашке с коротким рукавом и вязаной жилетке. Она протягивала мне чашку чая, а её глазницы были отчётливо видны, как лунные кратеры.

– Мама не любит, когда по дому ходят в обуви, – сказал я, проходя мимо неё так близко, как только мог, не отталкивая её руку и не разливая чай.

Наверху в ванной из крана капало, и я закрыл его плотнее. На подоконнике лежала белая галька, которую мама подобрала на пляже. Когда я был младше, мы часто ходили с мамой к морю, хотя в последнее время прогулкам с ней я предпочитал встречи с Митешем и ребятами в городе. Но мама не уставала звать, и в конце концов мы пошли. Она собирала камни и ракушки у линии прибоя, мы лежали на песке, она читала свою книгу, и мы говорили, ни о чём конкретно и ни о чём, что я мог бы вспомнить. Я играл с мячом, не давая ему коснуться земли, а потом мы пошли купаться. Вода была ледяной. Камень был белым, гладким, почти идеальным, не считая складки с одной стороны. Я взвесил его в ладони.

Я смотрел в окно в своей комнате. Ворон разгуливал снаружи, будто бы ожидая друга. За вспаханным полем и тополями торчали скелеты электролиний, с которых свисали тонкие, как хлопковые нити, провода.

Я лёг на кровать и закрыл глаза рукой. Я хотел, чтобы всё это просто прекратило жить, существовать, раз теперь нет мамы и папы.

* * *

Я проснулся уже вечером, дома было тихо. Электролинии и обвисшие кабели были отчётливо видны на фоне яркого размытого заката. Я подумал о звере посреди дороги. После аварии он всё ещё был там. Значит, он не шелохнулся, когда на него мчалась машина. Когда он смотрел на меня, он будто бы смотрел на что-то неживое. И я тоже это почувствовал: я стал неживым, когда он посмотрел на меня.

Я открыл ноутбук и начал искать в интернете породы собак. Я пролистал несколько списков, но ни одна картинка не казалась мне похожей. Больше всего подходили хаски, но виновник аварии был выше и сильнее. Я щёлкнул по очередной ссылке и замер в напряжении. Потому, что нашёл его. Зверя на дороге.

Волк.

От чтения меня отвлёк шум. Хлопающий звук. Он шёл откуда-то снизу. Я подумал, что в дом забралось животное. Может, тот ворон. Я взял мамин камень вместо оружия и выскользнул из комнаты. Дверь в спальню родителей была распахнута. Хлопающий звук шёл оттуда. Я боком подошёл к порогу и резко открыл дверь. Босая, с мокрыми после душа волосами, в незаправленной блузке, бабушка снимала простыню с родительской постели. Он уставилась на меня, будто бы в полусне.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Мне нужна кровать, – ответила она, сгребая простыни.

Невероятно. Она собиралась спать в родительской кровати. Я подошёл к ней вплотную и сказал:

– Это их комната.

– Я спала два часа. Мне нужна кровать.

– Убирайся, – прошипел я. Капелька слюны упала ей на блузку.

Бабушкин сжатый рот открылся от удивления, но она вернула себе самообладание.

– Не глупи, Лукас. Мне нужно поспать.

Она подошла к корзине для белья, сбросила туда простыни и пошла к тумбочке.

«Это мой дом!» – мысленно орал я.

Она залезла в ящики, копаясь в мамином белье, папиных рубашках, раскидывая их. Я сжал кулаки и вспомнил, что всё ещё держу камень. Я сжал его. Когда бабушка нашла чистую простыню и повернулась, я заметил, что на её блузке были вышиты цветы. Мамина. На ней была мамина блузка.

Она подошла к кровати, развернула простыню и встряхнула её, так что та надулась, как парус. Я почуял запах недавно стираного хлопка и аромат кондиционера для белья. Простыня опала. Я знал, что если останусь, то буду в бешенстве, может быть даже заору и ударю бабушку. Я вылетел из комнаты.

* * *

– Я не собираюсь жить с тобой.

– Это не обсуждается, Лукас.

– Мне плевать: я не собираюсь жить с тобой.

– Ты не можешь остаться здесь.

– Я могу делать что захочу.

– Социальные работники не позволят.

– Ну так не говори им.

– Не глупи, Лукас. Это реальность, а не фантазия.

– Это не твоё дело.

– Ближайший год, пока тебе не исполнилось шестнадцать, пока ты не окончишь школу, я за тебя отвечаю. Я твой законный опекун. Так что это именно что моё дело. Ergo[2], ты будешь жить со мной.

– Нет, не буду.

Бабушка и я уперлись друг в друга взглядами поверх наших завтраков через кухонный стол, будто два шахматиста перед решающим ходом. Бабушка подняла свою кружку, отхлебнула чай, поставила кружку обратно и встала.

– Конечно, – сказала она.

Я победно улыбнулся.

– Едешь в место поинтереснее? – саркастично крикнул я, пока она надевала куртку. – Домой к себе, например?

– Я назначила встречу с директором твоей школы.

– Ты не можешь, – сказал я, вскакивая и выбегая в прихожую. – Это вообще не твоё…

– Потом у меня встреча с твоим соцработником, а после…

– У меня нет соцработника.

– Теперь есть. Она приходила, пока ты лежал в госпитале. Я сказала ей уходить. После я оформляю свидетельства о смерти твоих матери и отца. Хочешь поехать со мной?

Слова «свидетельство о смерти» были как удар в грудь – глухой, медленный, после которого совсем не остаётся сил.

Я не смог ответить.

Она молча подождала, а потом резко открыла дверь, впуская яркий день с его светом, пением птиц и далёким звуком торопливых машин. Дверь закрылась, и я остался один в пустом доме.

Глава 3. Фиат

Бабушка сделала ровно то, что сказала: разобралась со школой, соцработником и свидетельствами о смерти. Кладбищем, ритуальными работниками, священником. Людьми, которые собирались прийти на похороны. Банком, адвокатами, страховщиками. Бабушка была юристом и без труда справлялась с ними. Её голос не повышался и не понижался – она разбиралась с людьми быстро, но с какой-то угрозой в голосе.

Я не мог сказать, что именно в нём было угрожающего, но любой, кто это слышал, отчётливо понимал: если переступишь черту, она тебя уничтожит.

Мне она объяснила, что в завещании была указана как мой законный опекун и что мне придётся переехать на север Камбрии к ней и пойти там в новую школу. Она объяснила, что дом теперь принадлежит банку. Она объяснила, что будет дознание и что мне не обязательно на него являться. Она объяснила, что соцработник и врачи хотели, чтобы я пошёл к психологу, но я не обязан, если не хочу. Я всё понял, но не смог ответить. Как будто я не мог больше говорить, не мог больше чувствовать.

На похоронах ритуальные работники в чёрных костюмах опустили два сосновых гроба в землю на специальных верёвках. Жёсткие воротники сдавливали их шеи. Священник произнёс священнические слова – и всё. Мои родители покинули мир.

После кладбища, в баре отеля, люди разговаривали и ели криспы[3]. На маленькой лужайке, окружённой жуткими елями, яркий мёртвый дневной свет лежал, как толстый слизень.

* * *

Неделю спустя, тёплым сентябрьским днём, мы загрузили маленький красный Фиат. Бабушка собиралась вести его по магистрали на скорости семьдесят миль в час, мимо фур, грузовиков и мотоциклов.

Митеш пришёл помочь нам упаковать вещи и попрощаться.

– Йоу, братан, – сказал он, будто бы жил не в Сомерсете, а на самых опасных улицах Балтимора. – Чё-как?

Я попробовал сделать сложное рукопожатие, которому он меня научил. Как обычно, безуспешно.

– Я должен проехать двести миль в коробке смерти, чтобы жить со странной женщиной на севере, – сказал я. – А как твои дела?

– Твоя бабушка крутая. Помогает тебе, вот это вот всё.

– Она не крутая, Митеш. И вообще, как она собирается вести эту дурацкую штуку так далеко? – чтобы показать, что я имею в виду, я ткнул ногой колесо Фиата.

– Йоу! Бабушка Лукаса, чё-как? – Митеш улыбнулся подошедшей бабушке. Она несла заклеенную скотчем картонную коробку.

– Ты друг Лукаса, как я понимаю, – сказала Бабушка. – Ну, не стойте без дела, мальчики, у нас полно дел.

Мы начали выносить мои вещи. После каждого захода дом всё больше пустел, будто бы умирал. Его окна печально смотрели на бабушкин Фиат, который всё больше проседал под весом моих вещей. Он будто бы устал от путешествия, которое ещё не началось.

Вынеся последние вещи, я увидел, что бабушка прислонилась к машине и опустила голову.

– Ты в порядке? – спросил я с волнением.

– Всё нормально, – сказала она, нахмурившись и возвращаясь в дом.

Всё не было нормально. Она устала. Или была больна. Наверное, у неё было слабое сердце. Что, если посреди автомагистрали у неё случится обморок или сердечный приступ? Наша машина снова врезалась в насыпь как кулак, и мама снова повисла на ремнях, её волосы снова прилипли к щеке, а папина голова снова откинулась под неестественным углом.

– Я не поеду, – сказал я Митешу.

– Оу, – удивился он, – Почему?

– Она разобьётся.

Митеш набрал воздуха, будто собираясь что-то сказать, и закусил губу.

– Дай ей шанс, чувак, – мягко сказал он.

– Но Митеш, это мой дом. Я жил здесь всю жизнь. Здесь все мои друзья. Почему она не может переехать сюда? К тому же, это странно. Мама её ненавидела. Она её ненавидела. Каждый раз, когда они говорили по телефону, она ещё день отходила.

Пока я говорил, лицо Митеша приняло очень неловкое выражение, а его губы сжимались, будто бы он пытался найти способ сказать что-то, что мне не понравится.

– Неужели? – раздалось у меня за спиной.

Мы с Митешем переглянулись, я почувствовал, как покраснел. Она слышала меня. Но с какой стати мне извиняться за сказанное? Это была правда. Мама ненавидела бабушку. Я повернулся к ней. Её глаза были суровыми, как кварц.

– Я не поеду.

– Чёрта с два, мальчик, – её голос был едва громче шёпота.

Повисла тишина, нарушаемая только чириканьем птиц и чирканьем ботинка Митеша по шершавой дороге. Наконец, он сказал:

– Позвольте мне вставить здесь своё слово.

Я никогда не слышал, чтобы он говорил вот так. Обычно он пытался говорить как житель какого-нибудь Детройта. Он щурился на небо, закрыв один глаз. Бабушка проследила за его взглядом. Я тоже. Мне было интересно, на что он смотрит. Мы стояли тихо, втроём разглядывая белые облака, проплывающие высоко над нами.

– Бабушка Лукаса, – сказал Митеш, окинув её и меня серьёзным взглядом, как учитель, собирающийся прочитать серьёзную речь. – Вероятно, Лукас не склонен ехать на машине.

– Не склонен? – озадаченно переспросила бабушка.

– Ехать на машине, – сказал Митеш, сопровождая последнее слово кивком в сторону Фиата, прижатого к земле тяжёлыми коробками. – После автокатастрофы.

Бабушкина голова дёрнулась назад, как будто эта идея ударила её физически, и я увидел, как на её лице появляется новая мысль. Потом она посмотрела на меня, будто бы видя меня в новом свете. Наконец, она уставилась на столбы электролиний. Митеш и я переглянулись.

– Тогда согласишься ли ты на поезд? – спросила наконец бабушка.

Я был так удивлён, что она пошла на уступку, что согласился на компромисс.

– Хорошо.

– Тогда я подберу тебя вечером на станции Кендал.

– Йоу! Круто, бабушка Лукаса! – Митеш повернулся ко мне. – Лукас, мне пора валить, чувак.

Я снова попробовал сложное рукопожатие, и снова безуспешно. Вместо этого мы обнялись. Митеш больно хлопнул меня по спине. Мы кивнули друг другу на прощание, и Митеш вразвалочку ушёл по суровым сомерсетским улицам.

* * *

Поезда несли меня на север. Из Тивертон Парквей в Темпл Мидс в Бристоле, из Бристоля в Бирмингем, из Бирмингема в Престон. В Престоне я не слушал объявление о смене платформы и пропустил свой поезд.

Я написал бабушке, что опоздаю.

Последний поезд шёл медленнее.

Закат.

Ночь.

В окне я видел темноту, иногда с точками света, но в основном размытые отражения пассажиров: мать с двумя детьми, мужчину с банкой пива. Я прижал руку к холодному стеклу. Я знал, что снаружи были холмы, я чувствовал их набухшие формы во тьме, они возвышались над маленьким поездом. Но гораздо сильнее я чувствовал их холод.

* * *

Бабушка встретила меня на станции Кендал. Я собирался извиниться за то, что пропустил поезд, но она всё испортила, сказав:

– Ты заставил меня ждать полтора часа.

Она развернулась на пятках и зашагала.

Я пошёл за ней к Фиату. Северный холод пробирался под мою тонкую куртку.

Она стояла у водительской двери, её лицо было уставшим и каким-то безвольным. Она ждала, пока я сяду. Но я не мог.

– Ты тут заснул что ли? – рявкнула она, залезла в машину и громко хлопнула дверью.

Я не двигался.

Стёкла машины начали запотевать.

Мои пальцы онемели. Холодный воздух жёг мои лёгкие.

Я подумал, что не могу оставаться тут всю ночь.

Тогда я всё-таки открыл дверь и сел в машину.

* * *

Как-то раз папа нарисовал на листке бумаги двигатель машины, чтобы показать мне, как он работает. Рисунок изображал отделы двигателя, у отделов были поршни; поршни двигались вверх-вниз, когда бензин взрывался и толкал их, поршни толкали коленчатый вал, а он крутил колёса.

Двигатель, большой, железный, тяжёлый, расположен под капотом машины. Оттуда, из-под капота, он может на скорости шестьдесят миль в час влететь прямо через приборную панель в передние сиденья.

* * *

Дорога от Кендала то поднималась, то опускалась. Я держался за дверь и за сиденье, не сводя глаз с дороги, потому что я должен был не дать бабушке разбить машину и убить нас обоих. Она практически лежала на руле.

Через четверть часа езды она клюнула носом.

– Баб!

Она резко выпрямилась. Я открыл окно, чтобы не дать ей заснуть.

– Закрой, будь добр, Лукас.

– Ты засыпала.

– Закрой окно. Там мороз.

Я закрыл окно. Слева появился какой-то водоём. Дорога свернула в другую сторону, и мы въехали в длинную долину между гор с белыми шапками.

– Это снег? – я не ожидал увидеть его в сентябре.

– Вроде бы похож, да, – саркастично сказала она.

Я бросил на неё презрительный взгляд.

Она ответила тем же.

– Смотри на дорогу! – сказал я.

Мы молча ехали по долине.

Бабушкина голова снова начала клониться.

– Бабушка! – крикнул я.

Она подпрыгнула в кресле. Фиат резко мотнуло из стороны в сторону.

– Осторожно!

Она выровняла машину, замедлилась, потом ещё замедлилась, съехала на обочину и остановилась. Выключила зажигание, прикрыла рот рукой и застыла. Фары продолжали освещать яркую траву. Их свет рассеивался в тёмных полях, окружавших дорогу. Порыв ветра толкнул машину.

– Бабушка?

Она не ответила. Она будто бы превратилась в камень.

– Ты больна? Ты ведь больна, не так ли?

Я потянулся к ней. Я хотел потрясти её за плечо, но она отдёрнулась от моего прикосновения и заплакала. Она вздрагивала, как маленький ребёнок, поранившийся на детской площадке. Я не хотел, чтобы она плакала. Я не знал, как заставить её прекратить плакать.

– Аккумулятор разрядится, если не выключить фары, – сказал я.

В какой-то момент она перестала. Мы молча сидели в машине, покачивающейся от порывов всё того же ветра. Она выключила фары.

– У тебя есть платок? – спросила она хрипло.

– Нет.

Она вытерла нос рукой, как маленький ребёнок, сделала глубокий судорожный вдох, будто готовясь к серьёзному делу, потом выпрямилась, включила зажигание, включила фары, включила передачу, и, не глядя на меня, выехала на асфальт.

* * *

Мы свернули с главной дороги на просёлок. Он плавно поднимался меж каменных стен по холму, направляясь к тёмному лесу у подножия горы. Над лесом я видел складку хребта, по которому текла вода. Мы въехали в лес, и фары осветили золотисто-жёлтый проезд меж деревьев. Потом, внезапно, справа появился коттедж.

Глава 4. Коттедж

Когда мы въехали в ворота, шины издали странное жужжание. Фары осветили круглую подъездную дорожку, окружавшую небольшую горку земли. Потом они скользнули по стенам коттеджа, и я разглядел серый камень и чёрный шифер. Фары осветили забор, мы ехали прямо на него. Бабушка резко затормозила, и машина остановилась в нескольких дюймах от досок забора. Двигатель, а за ним и фары, отключились.

Я вышел навстречу пронизывающему холодному воздуху и глубокой тьме. Я слышал только шуршание ветра в листьях, шорох гравия под бабушкиными ногами, шорох сумки, в которой она искала ключи. Ветер стих, но я всё ещё слышал звук. Может, это текла вода в горах? В лесу хрустнула ветка.

– Бабушка?

Она всё ещё рылась в сумке. Я подбежал и схватил её.

– Это он? – я держал ключ от двери.

Я чувствовал: её раздражает, что я нашёл его. Она взяла ключ и ткнула им в замок.

– В лесу водятся животные?

Ключ мягко повернулся, яркий свет залил красную дверь, и она вошла внутрь.

Я оглянулся в темноту, а потом тоже вошёл.

Прямо напротив входа была лестница, а слева, сразу за корзиной с тростями, тёмная комната. Справа был короткий коридор, который вёл к открытой двери. Бабушка положила сумку на стол под лестницей, плотно закрыла другую дверь, справа, прошла по коридору и включила свет. Там была кухня.

– Хочешь что-нибудь съесть? – спросила она.

Я прошёл за ней и остановился у складного пластикового стола.

– Тарелки там, – она кивнула на шкаф, доставая хлеб.

Я достал видавшую виды посуду.

Она вскрыла консервную банку, вывалила и перемешала фасоль, положила на шипящий гриль хлеб.

– Можешь включить отопление? – спросил я.

– Нет.

Мы сели ужинать. Когда она откусывала хлеб, я слышал, как хрустит её челюсть. Не зубы, именно челюсть.

Потом она отвела меня наверх, в комнату, которая должна была стать моей.

Из огромного комода она достала полотенце и простыни, повидавшие не меньше, чем посуда на кухне.

– Это была комната твоей матери.

Она раскинула простыню на кровати.

– Давай, – поторопила она, и я обошёл кровать и заправил простыню, как учила мама.

Мы молча заправили кровать, а когда закончили, бабушка на секунду замерла. Она была так измотана, что мне стало её даже жаль.

– Спасибо, – сказал я.

Она вышла, не дав понять, слышала ли она меня.

Я стоял на месте и прислушивался к звукам нового дома. Я слышал, как включился нагреватель, когда в душе потекла вода, потом хлопнула дверь ванной, и, чуть позже, – дверь спальни. В коттедже было тихо. А ещё холодно. Куртка всё ещё была на мне, я выдыхал небольшие облачка.

Глава 5. Силуэт

Я проснулся от ужасной жары. В горле пересохло, я весь вспотел. На мне всё ещё была вся одежда. Я достал из кармана телефон – нет и четырёх.

Ветер шептался с каменными стенами.

Я долго лежал, не думая ни о чем. Я видел комод, сгусток темноты. Одеяло было бледным. Оно пахло не как моё – затхло. Простыни были мягче, чем дома, но не в хорошем смысле, а будто бы они вот-вот рассыплются от ветхости.

За коттеджем вдалеке слышался неясный звук воды. Бесконечный, глубокий, холодный шёпот. Дом прислушивался ко мне так же, как я к нему.

По главной дороге проехала машина и растворилась вдалеке, оставляя позади дом, бегущую по горе воду и… что-то ещё.

Там было что-то ещё.

Я напрягся. Потом зло отбросил одеяло и подошёл к окну. Темнота.

Я пересёк комнату и открыл дверь тишине. Послушав немного, я вышел к лестнице. Неясный стук слышался из одной из нижних комнат. Я походил по лестничной площадке и медленно спустился вниз. Через кружок неровного стекла над входной дверью светила луна. Она чуть освещала коридор и стоявшие, словно копья, зонты и трости. За открытой дверью в гостиную было темно. Я повернулся к кухне. Стук слышался оттуда. Я медленно вошёл. Не стук. Звук капель. Мама вновь висела на ремнях безопасности. Я крепко закрыл кран.

Тишина.

Послышалась ещё одна машина. Казалось, ей понадобилась вечность, чтобы добраться до конца переулка. Наконец она проехала мимо, и когда исчезла, коттедж, гора и поток показались более реальными.

Внезапно я понял: оно всё ещё тут, то, что я почувствовал наверху.

Я отпер замок на задней двери и открыл её. Пустой сад. Я вышел босиком на ледяной бетон.

Изморозь покрыла траву. Деревья стояли мрачно и недвижимо. Я поёжился.

А потом что-то выступило из тьмы.

Я вбежал внутрь, захлопнул дверь, запер её, пронёсся через коттедж и схватил из корзины трость.

Затем отступил в гостиную, в кресло. Поджал колени, закутался в плед и замер, слушая тишину.

* * *

Я не знал, что это было. Я отвернулся прежде, чем увидел. Я не хотел видеть. Но был уверен, что это то, чего здесь не должно было быть.

* * *

– Хочешь чашку чая?

Бабушка отдёрнула занавески в гостиной и повернулась ко мне в бледном утреннем свете.

Из-под розовой ночнушки, которая выглядела как полотенце, торчали щетинистые ноги в белых носках. Она вышла, и я встал. От холода всё занемело. Трость-дубинка упала на пол. Я подошёл к окну.

За окном виднелась овальная лужайка, окружённая лесом. Лес протягивал к ней свои пальцы, будто бы пытаясь коснуться краешка, но там были забор и поле, плавно поднимавшееся к подножью горы.

Коттедж был развёрнут к горе не прямо, а под углом, так что он смотрел ещё и на долину. Гора вздымалась высоко и почти вертикально, её нижнюю часть покрывал коричневый папоротник. Над ним были полянки с клевером, выше – трава, пробивающаяся между осыпей, и, на самом верху, зазубренный хребет, который тянулся вдоль долины. Из-за гладкости травы и зазубренного позвоночника она была похожа на чьё-то тело. Кое-где гранитно-серые камни стояли аккуратными блоками. Наклонив голову, я видел, как слева длинный хребет сворачивается внутрь, и получается складка. Наверное, оттуда вытекала белая вода, которую я заметил прошлой ночью.

В дальнем конце сада, на заборном столбе, сидел ворон, большой и блестящий, его клюв изгибался, как зуб дракона. Он взлетел в небо и пролетел над пустым полем.

* * *

Суетящаяся в свете кухни бабушка выглядела странно. Её седые волосы торчали как у мультяшного персонажа, который только что получил разряд тока. Лицо опухло, губы поникли. Рот у неё был похож на мамин, с такими же полными губами. Две вертикальные морщины пересекали лицо от уголков рта и до подбородка.

Гриль шипел.

Она положила на стол пачку масла, подошла к раковине и задумчиво уставилась в окно, наклонив голову, как мама.

– Я договорилась со школой, мы сейчас отправимся туда, – сказала она, выпрямляясь и глядя на меня.

Я вздрогнул. Если мне нужно было куда-то отправляться, то только в постель.

– Я плохо себя чувствую.

– Что с тобой?

– Меня тошнит.

– Так съешь что-нибудь.

Она принесла два тоста и положила их на пачку масла, грохнула на стол тарелки и ножи.

– Мне сначала нужно разобрать вещи.

– Разберёшь их, когда вернёмся.

Она взяла тост и намазала его маслом.

– У нас встреча с директором в полдень.

Я хотел сказать, что не поеду, и уже открыл было рот, но она наклонила голову и снова задумалась, как мама. Как будто в ней жил мамин призрак.

* * *

– Мы будем делать это каждый раз, когда нужно сесть в машину, Лукас?

Я стоял у двери коттеджа, глядя на Фиат. Бабушка ждала меня у водительской двери, держа в руках ключи. Яркая помада на губах, волосы аккуратно причёсаны. Она надела строгую шерстяную куртку и толстые чулки, которые скрыли её щетинистые ноги.

– Да, – ответил я.

– О, так ты говорить умеешь?

Дом она уже заперла, а ключа у меня не было, так что идти некуда, разве что в горы. Туда я идти не хотел.

– Торопись, у нас назначена встреча, и я не хочу из-за тебя опоздать.

– Но там должен быть я. Так что без меня ты не поедешь.

– Именно, – она открыла дверь машины. – Так что полезай.

Я рассердился на её мутную логику, а она села в машину и распахнула пассажирскую дверь.

Я залез внутрь.

Она несколько раз медленно повернула руль, а затем тронулась на слишком больших оборотах двигателя, что не внушало мне уверенности. Что-то в кармане мешало мне. Белый камень. Мамин.

Мы переехали закрытую решёткой канаву и на второй передаче выползли по проезду меж деревьев навстречу утру.

Глава 6. Школа

– Ты собираешься таскать это с собой? – спросила бабушка, указывая глазами на камень.

Я положил его в карман и бросил на неё очередной свирепый взгляд.

– Лицо попроще, – сказала бабушка, паркуясь.

Она вылезла. Я, помедлив, вылез тоже.

Школа стояла у склона под главной дорогой. Её как будто построили из нескольких бетонно-стеклянных коробок, слепленных вместе. Через стеклянный вход было видно просторный вестибюль и балкончик над ним. В кабинете со стеклянными стенами шёл урок. Я сунул руку в карман, чтобы почувствовать холодную тяжесть камня, и сжал его так, что почувствовал кости своей ладони.

* * *

– Мы зачислим тебя в одиннадцатый «Ф», класс мисс Эндрюс. Она уже назначила тебе проводника на первые несколько дней.

Директор, мистер Бонд, был лыс. Когда он говорил, то время от времени, откидываясь в кресле, прикрывал свой лысый череп широкой рукой и приглаживал утраченные волосы. Он делал это как-то нарочито. Я никак не мог понять этот жест.

– Сможет ли Лукас сдать выпускные экзамены в этом году? – спросила бабушка.

– Это зависит и от Лукаса тоже, – улыбнулся мистер Бонд, бросая взгляд на меня.

Хоть он и был доброжелателен, но взгляд его был таким, будто он изучал меня, как одно из насекомых, которых мы препарировали на естествознании. Я опустил глаза. Под столом на ковре бледнело какое-то пятно.

Мистер Бонд снова заговорил, но теперь вместо его слов я слышал какой-то мерный стук, будто что-то капало.

– Это зависит от Лукаса, м-м?

Я поднял голову. Он всё так же изучал меня. Мне даже захотелось послать его к чёрту.

– М-м, Лукас? – повторил он.

Внезапно я почувствовал, что моя злость пропала.

– Да, я буду учиться, – сказал я, снова глядя на ковёр. – Я сделаю всё, что от меня зависит, – краем глаза я смотрел на пятно. – Постараюсь, – сказал я уставшим голосом.

– Когда он сможет приступить? – спросила бабушка.

– В понедельник.

– Что ж, мистер Бонд, спасибо.

– Рад помочь, миссис Лэнсдейл.

Оба поднялись и обменялись рукопожатием так, точно я был каким-нибудь известным футболистом, а они заключили контракт, передав меня друг другу. Или продав меня дьяволу.

Встав, я заметил, что капающий звук ускорился, и я понял, что это мой собственный пульс отдаётся у меня в ушах.

– Что ты о нём думаешь? – спросила бабушка, когда мы шли по пустому коридору.

Я пожал плечами.

– А я думаю, что он самодовольный придурок. Будь его воля, он бы весь кабинет увешал своими портретами.

От удивления я сбился с шага и замер.

– Давай, Лукас, поторапливайся.

Глава 7. Понедельник

Теперь всё было по-другому. Холодный свет, запах горящего дерева в гостиной, запах выветрившихся духов в моей комнате, а в понедельник меня ждала другая школьная форма. Мы купили её на выходных в магазине в Кендале. Когда я собирался в школу утром понедельника, прежними на мне оставались только трусы и ботинки.

Перед тем как выходить из дому, я положил белый камень в карман.

Теперь я должен всё делать сам.

* * *

В тот день Малкольм постоянно вытягивал из кармана большой белый платок чтобы высморкаться. Или сжимал его в руке. И каждый раз, как я видел его с тех пор, он был простужен.

– Библиотека, – хотел сказать он, но из-за насморка получилось «бибиадегэ». – А вот опять площадка.

Мы остановились на асфальтовом прямоугольнике меж кабинетов, чьи стены отражали несколько сотен голосов, вздохи и крики примерно восьми теннисных матчей за раз. Футбольный мяч с оглушительным стуком ударялся о высокий сетчатый забор, окружавший поле. Они стояли у его четвертой стороны.

– Это Клетка.

Внутри носились мальчики в незаправленных рубашках. Они толкались, кричали: «Пасуй!» – «Сюда!» – «Хватай!»

Над долиной разнёсся гром, и, обернувшись, я увидел чёрный истребитель, скользящий над верхушками деревьев. Он прошёл так низко, что я разглядел рот и подбородок пилота в кокпите. Истребитель скрылся за елями.

– Что это, чёрт возьми, такое?

Мне пришлось кричать, потому что рёв истребителя заполнял всё небо, даже когда тот уже скрылся из вида. Никто на площадке, похоже, не обращал на это никакого внимания.

– Пилоты готовятся к Ираку, – сказал Малькольм, когда рёв затих. Его взгляд был мрачен.

– Не-е, – раздался чей-то голос.

Высокий черноволосый парень подошёл так близко, что мне пришлось слегка отступить. Кажется, его позабавило мое удивление, и он ухмыльнулся.

– Не, думаю, армия ищет новенького.

На волосах его лежал гель, брови были совершенно чёрными. Он сделал шаг в мою сторону и усмехнулся. А потом неожиданно протянул руку.

Я не был уверен, не разыгрывает ли он меня, но протянул свою в ответ.

– Что ж, как его зовут, Малки? – спросил он.

– Лукас, – ответил я.

– Откуда он?

– Из Сомерсета, – меня взбесило, что он обращается к Малкольму, но его это так развеселило, что он засмеялся.

– Чё ты здесь делаешь, приятель? – спросил он теперь уже меня.

Будь он Митешем, я бы сказал какую-нибудь глупость, типа «папа теперь выступает в кендальском цирке». Но этот парень застал меня врасплох, поэтому я просто ответил:

– Я переехал к бабушке.

– Почему? Твои родители развелись, или типа того?

Я не был готов к этому вопросу и не знал, что сказать. У этого парня как будто был талант зацеплять меня тем, о чём я не хочу говорить. Пытаясь придумать, как ему ответить, я открывал и закрывал рот, точно золотая рыбка.

– Жёваный крот, Малки, он даже не знает, что с его родителями.

Мне хотелось, чтобы он провалился.

– Он вообще говорить умеет? – снова осклабился он, глядя на Малкольма.

И прежде чем тот успел сказать хоть что-то в ответ, он хохотнул и ушёл, подмигнув и ткнув в меня пальцем.

– До скорого, Сомерсет, берегись охотников!

Я смотрел, как он неспешно идёт к Клетке. Непослушные пряди над его ушами торчали, несмотря на гель. Я подумал, а не достать ли мой камень и не запустить ли ему в голову.

– Со Стивом Скоттом шутки плохи, – прошептал Малкольм. – Можно и в больницу угодить.

Я бросил на него короткий взгляд.

– Серьёзно, – сказал он.

Но не успел я узнать о том, как Стив Скотт отправляет людей в больницу, к нам подскочили два парнишки. Судя по их росту, на несколько лет младше нас.

– Малки! – крикнул один, блестя распахнутыми невинными глазами. – Мы тебя везде ищем. У нас же война.

Малкольм взглянул на часы и нахмурился, будто принимал трудное решение, а потом спросил у меня:

– Ты играешь в ролевые игры?

– Нет.

Он печально кивнул, но вдруг скорчил такую гримасу, будто ему вдруг приспичило.

– Иди, если надо, Малки.

– Видишь ли, я гейм-мастер[4]. Можешь пойти с нами, если хочешь.

Немного подумав, я покачал головой. Они втроём скучковались и пошли прочь. Младшие разок обернулись, слушая, что Малкольм рассказывал им обо мне.

* * *

Впервые увидев Дебс, я решил, что она самодовольная корова. Она стояла около стойки выдачи в библиотеке, держала под мышкой книгу «Под стеклянным колпаком»[5] и жевала жвачку, широко открывая рот. Я пришёл сюда получить читательский билет, и ждал, пока библиотекарша отыщет что-то под стойкой. Дебс прижалась к стойке бедром и закатила глаза. Она смотрела мимо меня, точно я был пустым местом, но при этом стояла так близко, что мне пришлось отвернуться, чтобы не видеть её.

Светло-русые волосы до плеч. Ровные и ухоженные. Одна дырка для пирсинга в носу, две в ухе. Голубые глаза. Не небесно-голубые, а бледные, почти серые.

– Чё уставился? – спросила она.

Я посмотрел на её рот, издававший чавкающие звуки. Чавк-чавк-чавк. Это ужасно бесило меня.

– Я жду, когда мне выдадут читательский билет, – сказал я.

– Долго ждать придётся.

Библиотекарша зло взглянула на неё и продолжила ковыряться под стойкой.

– Я в одиннадцатом «Ф», – сказал я. – А ты в каком?

Она продолжала жевать, дыша мятой и сигаретами.

– Ты запал на меня что ли? – спросила она наконец.

– Нет, – ответил я, слегка покраснев. – Я новенький. Пришёл за читательским билетом и просто говорю с тобой.

Я повернулся к ней плечом.

– Вот она, – библиотекарь встала и протянула Дебс тонкую книжку. На обложке был нарисован волк. Книга называлась «Луперкаль»[6].

Дебс ненадолго застыла.

– Увидимся, – неопределённо сказала она.

Но моё внимание уже привлек волк на обложке. Он низко опустил голову и хищно смотрел на меня.

* * *

Мисс Эндрюс была моим классным руководителем и учителем английского. В её кабинете полки были заполнены книгами, а стены – украшены рисунками учеников. Было заметно, что мисс Эндрюс старалась навести здесь уют. Я выбрал место сзади, у стены, рядом с растениями. К счастью, она не спрашивала меня о книге, про которую рассказывала – «Зов предков»[7], но то и дело поглядывала в мою сторону, чтобы убедиться, что я слушаю. Я старался, но у меня не очень-то получалось. Не только на её уроке. На всех уроках. Когда она говорила, я слышал фразы, но не мог понять их. Я пытался разобрать сказанное по словам и понять значение каждого в отдельности, но к тому моменту, как я осиливал только одно, она уже уходила далеко вперёд. Раньше у меня не было такой проблемы. Я подумал, вдруг это могло быть как-то связано с катастрофой. Каким-то повреждением мозга.

На английском мы оказались вместе со Стивом Скоттом. Он заговаривал, только когда его спрашивали: выдавал что-нибудь саркастическое и смешил всех, кроме мисс Эндрюс. Но и она особо не сердилась: отпускала колкость в ответ и продолжала вести урок.

Снаружи были горы, зелёные с золотым. Облако отбрасывало на них свою тень.

– Лукас Петтифер, то, что ты не читал книгу, не значит, что ты можешь спать на уроке.

Я почувствовал, как краснею.

– Но мисс, – парировал Стив, – Эта книга такая скучная, что мы все спим. Новенький просто не умеет это скрывать, в отличие от нас.

Все засмеялись.

– Это точно, Стивен, на твоём лице не видно ни капли интереса. Кто мне скажет, изменился ли Бак после того, как покинул Калифорнию?

Стив Скотт саркастично ухмыльнулся мне и снова повернулся к мисс Эндрюс. Мне казалось, что он её провоцирует. Я не мог его понять. Он делал свои саркастические замечания назло или просто хотел пошутить? Может быть, когда он шутил надо мной на площадке, он просто пытался по-своему быть дружелюбным?

После урока мисс Эндрюс попросила меня задержаться. Я медленно подошёл к ней.

– Как твой день?

Я пожал плечами. Белые сандалии подчёркивали её загорелые и гладкие лодыжки.

– Вот, – сказала она, протягивая мне бланк. – Бабушка должна подписывать твои домашние задания, пока у неё не появится доступ онлайн.

Видимо, она знала, что бабушка мой опекун. А значит, знала и о моих родителях. Мне не нравилось то, что все учителя знают о моих родителях. Я взял бланк. В моей прошлой школе была такая же система, ясно, что теперь за такие вещи отвечает бабушка.

– Тебе надо много нагнать. Ты любишь читать?

Я пожал плечами.

Через открытые носы сандалий можно было разглядеть её ярко-зелёные накрашенные ногти.

– Если захочешь о чём-то спросить, если у тебя будут трудности, обращайся ко мне. Хорошо?

На её запястье болтался радужный браслет. Интересно, сколько ей лет. По лицу разобрать невозможно. Отчасти потому, что она была учителем, а у меня не получается угадывать возраст учителей. А отчасти потому, что она ждала моего ответа, а это мешало думать.

– Ну ладно, – она улыбнулась.

В каком-то смысле это означало конец разговора. Она собрала книги и бумаги, сложила в свой здоровенный чемодан с широкими челюстями. Наверное, он ел на завтрак наши домашки.

Я сложил бланк, который она мне дала, и сунул его в рюкзак.

Глава 8. Труп

Я спрыгнул с автобуса в деревне и отправился к бабушкиному коттеджу. Я шёл по дороге, а когда приближалась машина – по обочине. Каждый проезжающий автомобиль обдавал меня потоком воздуха, а я притворялся, что не боюсь быть сбитым металлическим боллидом, который несётся со скоростью шестьдесят миль в час всего в полуярде от меня.

День уже клонился к вечеру. Я почувствовал, как странно тихи деревья. Они как будто прислушивались ко мне. Или к чему-то ещё.

Бабушкиной машины во дворе не было. Я открыл дом ключом, который она мне дала, и сел с домашкой за кухонный стол. Но сконцентрироваться на «Зове предков» у меня никак не получалось. Главного героя, пса Бака, вырвали из его спокойной жизни в Калифорнии, привезли в Канаду и вместе с несколькими хаски впрягли в сани. Но я не мог сфокусироваться на нём больше, чем на минуту. Не было ни интернета, ни связи на телефоне, так что географию я тоже не сделал. Я сдался и подошёл к кухонному окну. На дорожке сидел певчий дрозд. Зажав в клюве улитку, он тюкал её об бетон, затем наконец разбил раковину, клюнул несколько раз и улетел, оставив ошмётки.

Я думал о том, как долго не будет бабушки. О том, не заснёт ли она за рулём и не разобьётся ли насмерть.

Под лестницей рядом с телефоном стоял стол с глобусом-светильником. Я включил глобус, и он засветился синим и пшенично-жёлтым. Я выключил его и снова включил. Выключил, включил. Если я позвоню, она подумает, что я веду себя странно. Я выключил глобус, подошёл к корзине у входной двери и вынул трость-дубинку. Один её конец был толстым, похожим на лимон. Я взмахнул ею пару раз, притворяясь, будто бью то, что видел во тьме. А потом открыл дверь, которую бабушка держала закрытой.

В комнате стоял тёмный обеденный стол, пахнувший полиролью, со множеством папок формата А4 на дальнем краю. У окна – письменный стол, заваленный бумагами.

На подъездной дорожке зашуршал гравий, и бабушкина машина въехала во двор. Я поскорей выскочил из тайной комнаты.

– Ты был в моём кабинете? – спросила бабушка, как только вошла в дом.

– Нет.

Она поставила чайник.

– Я не хочу, чтобы ты в него заходил.

– Я не заходил.

– Это личное.

– Мне нужен интернет.

– У меня нет интернета.

– Он нужен мне для домашнего задания.

– Ну, у меня его нет.

Пока чайник закипал, повисла тишина. Она налила себе кружку чая.

– Хочешь?

– Я не пью чай, – сказал я, собрал свои книги и собрался уйти.

Дома я рассказывал маме о том, как прошёл день в школе. Я замер в двери.

– В школе было нормально, – сказал я.

Из её кружки поднимался пар. Она повернулась ко мне.

– Ты узнал что-нибудь новое?

– Историю про собаку.

– Собаку?

– Ага.

– Как тебе эта история, понравилась?

Я пожал плечами.

Повисло молчание, бабушка отвернулась. Я вспомнил, как легко было рассказывать маме о том, что происходило. Она смеялась, когда я рассказывал.

Поднявшись наверх, я всё-таки попытался делать уроки, но вместо этого стал разглядывать большие деревья, листья которых окрашивались в жёлтый, золотой, ржавый, оранжевый – во все цвета спектра между жизнью и смертью. Я достал бланк, в котором должна была расписаться бабушка, и вернулся к домашке.

* * *

Я встал рано утром, чтобы почитать «Зов предков», но так и не смог. Я попытался прочесть предисловие. Там говорилось, что это книга о собаке, которая хотела быть волком, но смысл по-прежнему ускользал от меня. Как будто мой мозг сломался.

Бабушка окликнула меня снизу и велела собираться в школу.

Я взял бланк, в котором она должна была расписаться, взял ручку и написал бабушкино имя вместо неё.

* * *

В школе у всех были свои компании. Я не знал, к какой присоединиться, или даже как присоединиться хоть к какой-то. Как бы там ни было, я не хотел ни с кем говорить. Они все хотели знать, почему я переехал. Поэтому я общался с Малки и смотрел, как он и его друзья играют в ролевую игру. Они предлагали мне создать персонажа, но я отказывался. Иногда уходил в библиотеку и смотрел оттуда на золотые горы и истребители, с рёвом пролетающие над долиной. Иногда я видел там жующую жвачку симпатичную читающую Дебс. Она всегда была сама по себе. Однажды она меня заметила и усмехнулась.

* * *

В пятницу я узнал про волка.

Обычно мы ужинали за красным кухонным столом, а потом бабушка смотрела местные новости. Это было невероятно скучно, но тем вечером я больше не мог видеть свои учебники, поэтому уселся рядом с ней.

По телевизору как раз рассказывали про волка.

На экране расстилалась долина.

– Мы в горах Озёрного края, – говорил диктор новостей.

Камера пронеслась над горами, на экране появился репортёр, стоящий в поле и крепко сжимающий микрофон.

– Этот регион известен своим спокойствием. Но что-то нарушило этот покой, и опасность прокралась в мирный уголок Англии. Что-то стало убивать животных на местных пастбищах, – камера показала несколько чёрных овец, щиплющих траву. – На данный момент убито уже три овцы. Убийца, несомненно, – хищное животное. И, по словам местного фермера, это волк.

Это слово заставило меня напрячься.

На экране появился обветренный мужчина в очках и с суровым взглядом, одетый как обычный фермер: в непромокаемую куртку и клетчатую рубашку.

– Вы считаете, что этих животных убил волк? – спросил репортёр, пихая микрофон под нос мужчине.

– Им вынули внутренности. Лёгкие и сердце. Ничего не оставили. Только волки так делают.

– А что вы ответите на предположение тех, кто считает, что это просто одичавшая собака?

Мужчина на секунду замер, а затем тихо проговорил:

– Точно волк.

– Шеридан чёртов кретин, – сказала бабушка[8].

– Ты его знаешь? – спросил я.

– Все его знают. Уцепится за какую-нибудь идею, потом не выбьешь.

– Значит, это где-то рядом?

– Он дурак.

– Я видел что-то в лесу ночью, когда мы только приехали.

Она посмотрела на меня.

– Не глупи, – сказала она.

Солнце уже садилось, в лесу было темно. Густой туман, тоже тёмный, поднялся из долины.

* * *

В пятницу вечером дома я бы нашёл чем заняться. Пошёл бы в кино или к другу. Поэтому я позвонил Митешу. Сети здесь не было, так что я звонил по городскому телефону и стоял у столика под лестницей, крутя глобус, пока в трубке раздавались гудки.

– Йоу, – ответил Митеш.

– Эй.

– Кто это?

– Люк.

– Лукас! Чё как?

– Да так.

– Ты шутник, братан. Ну, как тебе там?

Глобус ярко светился.

– Тут горы, – сказал я. – И озёра.

Раздался приглушённый смех.

– Чувак, да ты жжёшь.

Судя по звуку, Митеш шёл по улице. Несколько секунд он молчал.

– Как дела? – спросил я.

– Братан, – прошептал он, будто бы рассказывая тайну. – Джоуи хипстер! Татуированный!

И захохотал так громко, что мне пришлось отодвинуть трубку подальше от уха. Я крутанул глобус и смотрел, как исчезает Финляндия.

– Не могу поверить, что его мама разрешила ему татуировку! – внезапно он оста-новился. – Прости, – сказал он севшим голосом. – Я не хотел напоминать…

– О чём напоминать?

– Ну, знаешь… о родителях. Ты в порядке? – его голос сорвался в конце, усугубляя неловкость.

– Ага, – ответил я, глядя на пролетающую Россию.

– Хорошо, – сказал он, снова зашагав куда-то. – В общем, мы сегодня идём на концерт одной группы.

– Да? Какой?

– The Vanguard.

– Никогда о них не слышал.

– Я уже почти там.

– Оу! – сказал я, поняв, что он торопится. – Тогда до скорого, Митеш.

– Окей, братан?

– Конечно. Окей. Окей.

– Я позвоню на выходных. Окей?

Но не успел я сказать, что уже выходные, как он повесил трубку.

Глобус остановился на Тихом океане. Я выключил его.

Бабушка сидела в кресле и читала.

– Как поживает твой друг?

Я сел в кресло напротив. В её книге с чёрно-белыми злыми лицами на обложке говорилось о забастовке.

Я смотрел на незажжённый камин. Такой теперь была моя жизнь. Такой теперь была моя жизнь? Я подумал о том, чтобы прогуляться в одиночку. Потом про лес. Там уже было темно.

– О чём эта книга? – я попробовал завести разговор.

Она посмотрела на меня поверх очков.

– О том, как правительство Британии объявило войну её жителям[9].

– Я пойду прогуляюсь.

Она перевернула страницу.

– Возьми фонарь, – сказала она. – В лесу темно.

– Я знаю, – сказал я и, взяв фонарь, который висел около тростей, вышел из дома.

Глава 9. Беседка

Торопливо выйдя из леса, я увидел свет в деревне, и поспешил в его направлении. Мимо меня пролетали фары, опасные, как собаки-убийцы.

Единственным открытым магазином оказался 7-11[10]. Двое работников обсуждали парня по имени Дэнни, которого обвиняли в нанесении тяжких телесных повреждений. Походив пять минут по магазину, я отправился изучать остальную деревню. Она была маленькой, и делать тут было нечего. Прямо сейчас Митеш и остальные слушают The Vanguard в тёплой компании. Я поёжился. Пальцы онемели. Ниже по улице я нашёл парк.

Он был огорожен стеной. В дальнем его конце виднелся тёмный павильон – наверное, самое интересное, что я видел в этой деревне. Было приятно погрузиться во тьму, выйдя из яркого света фар и фонарей. Как будто я был невидимым и мог притвориться, что меня и не было вовсе. Что произошедшее не произошло. Мама, папа, авария. Переезд. Школа.

У павильона маячили несколько фигур.

Я замедлился.

Они смотрели, как я приближаюсь, так что я решил медленно развернуться.

– Сомерсет! – позвали меня.

Я остановился.

Ко мне подошёл парень с саркастичной ухмылкой. Было темно, но по силе сарказма я понял, кто это.

– Всё в порядке, приятель? – спросил Стив Скотт.

Я кивнул.

– А ты неразговорчивый, да?

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Я здесь живу. А ты где?

Я неопределённо махнул рукой.

Он рассмеялся.

– Я жду брата, – он приобнял меня за плечо и пошёл вперед.

Я мне не хотелось сбрасывать его руку и лезть на рожон, поэтому пришлось пойти с ним в сторону павильона. Когда мы подошли ближе, я увидел ещё двоих.

Он наконец отпустил меня. Павильон оказался ничем иным как обычной парковой беседкой. Стив залез на скамейку и уселся на её спинку рядом с парнем помельче. Ещё один, крепкий и здоровенный, как профессиональный регбист, скрючился на скамейке так, будто у него болел живот.

– Это Зед.

Скрюченый парень поднял голову. Свой подбородок он прятал в спортивной куртке. Его голова казалась квадратной. Отчасти – из-за очень короткой стрижки.

– А это Алекс.

– Дарова, – прорычал Алекс.

– Как тебе здесь? – спросил Стив, доставая табак и бумагу.

– Нормально. Чем здесь можно заняться?

– Ничем. Это смерть при жизни.

Алекс выдавил смешок.

– Как там в Сомерсете? – спросил Стив.

– Да уж теплее, чем здесь.

Стив усмехнулся, пробегаясь пальцами по самокрутке. Алекс не сводил с меня взгляда.

– Тогда почему ты живёшь с бабушкой? – спичка осветила лицо Стива, гель сверкнул на его волосах.

Я не знал, как отвечать.

Он затушил спичку, помахав ею.

– Где твои родители?

– Когда твой брат придёт? – спросил я.

Стив, скручивая сигарету, вздохнул.

– Ты меня утомляешь, Сомерсет.

По моей коже пробежали мурашки. Я был здесь только потому, что он меня позвал. Сунув руки в карманы, я нащупал белый камень и сжал его в кулаке. Машина, свернув с главной дороги и ворча двигателем, приближалась к беседке.

– А вот и он, – сказал Стив. – Мы устроим тебе экскурсию.

Машина остановилась. Открылась дверь, в салоне в этот же миг загорелась лампочка, осветив человека внутри. Затем дверь захлопнулась, и он исчез. А через несколько секунд снова появился уже возле беседки.

– Стив? – мягко позвал он.

– Дэнни.

– Идиот, заставил меня приехать за тобой.

– Я говорил с нашим гостем.

Мужчина бросил на меня взгляд и молча направился к своей машине.

Стив спрыгнул со скамейки. Алекс нервно соскочил. Зед поднялся. И ещё поднялся. Он оказался не просто здоровяком, а каким-то гигантом.

– Пошли, Лукас, – позвал Стив.

Я решил, что в пятницу вечером в пустошах Камбрии заняться больше нечем, поэтому отправился с ними. Свет лампочки в салоне очерчивал их силуэты. Зед, садящийся в машину, напоминал носорога, который пытается втиснуться в телефонную будку. Алекс запрыгнул за ним, как гончая.

Стив ждал меня.

– Давай, приятель.

Двигатель рявкнул и взвыл.

Размётанные кристаллы стекла. Папина неестественно повёрнутая шея.

– Он идёт или чё? – скулил Алекс из машины. – Я сейчас коньки отброшу.

Стив заглянул в машину.

– Заткнись!

Алекс взвизгнул, Стив выпрямился и улыбнулся.

– Извини, он дегенерат. Ну так?

Я всё ещё глядел на машину.

Я посмотрел на Стива. Он смотрел на меня с любопытством.

Я покачал головой.

Стив пожал плечами и сел в машину. Дверь закрылась, и машина сорвалась с места. Её круглые задние огни светились как глаза дракона, задние колёса скрипели.

Ещё несколько минут было слышно, как рычит её двигатель, раздирая тишину долины.

Глава 10. Овца

Я не знал, что тьма может подобраться так близко. Дотянуться до самого лица, прикоснуться к нему. Сжать виски. Закрыть рот. Задушить.

В свете фонаря лес был похож на туннель. Вокруг стояла полная тишина.

Я шёл, притворяясь, что не боюсь.

* * *

В субботу я проснулся от скрежета когтей.

Я сполз с кровати, подошёл к окну и выглянул.

Бабушка убирала листья граблями. Я полностью раздвинул занавески, она подняла голову. Мы уставились друг на друга. Вскоре она вернулась к своему занятию.

Я съел быстрый завтрак и вышел наружу. Вершина горы пряталась за медленно ползущим серым облаком. Бабушка сгребала листья в небольшие кучки.

Дома у нас был симпатичный сад. Мама любила за ним ухаживать.

– Тебе помочь? – спросил я бабушку.

– Можешь привезти тачку, – она кивнула на сарай.

Сарай был обителью хаоса. В полумраке таились газонокосилка, вёдра с краской, кипы газет, поленница и прислонённый к столу ржавый велосипед. К стене привалилась тачка. Я поставил её на колесо и протолкнул через беспорядок.

Мы работали молча. Бабушка сгребала влажные листья, а я закидывал их в тачку и свозил в компостную кучу. Внезапно бабушка выпрямилась, схватилась за бедро и выгнула спину. Я почувствовал укол страха. Через несколько секунд она продолжила работу. Теперь она выглядела ещё старше.

– Тебе точно стоит этим заниматься? – спросил я.

– Почему нет?

– Вдруг тебе тяжело.

Она засмеялась и продолжила сгребать листья. Удивительно, как она похожа на маму, когда смеётся. Я отвернулся.

Гора решила сменить свои цвета: папоротник стал тёмно-коричневым, трава серо-зелёной, гранит – чёрным. Над деревьями я видел белую воду, которая издавала холодный ровный шум. Ещё я видел дорожку. Вероятно, она отходила от главной дороги.

– Куда она ведёт?

Бабушка смотрела хмуро. Сначала она даже не поняла, о чём я говорю.

– К холмам, – сказала наконец она. – И к ферме Бенедиктов.

Она продолжала сгребать листья.

– Что ты думаешь о волке? – спросил я.

– Я же говорила, это чушь.

– Но тот фермер в неё верит.

– Нет никаких волков, – сказала она, глядя на меня как на идиота. – Их не было здесь уже сотни лет.

– А что, если были?

– Ты фантазер, как твоя мать.

Я покраснел. Чтобы скрыть это, пришлось сесть и долго собирать листья по одному.

Грабли брякнули. Я поднял голову и увидел, что бабушка согнулась чуть ли не пополам.

– Бабушка?

Она не двигалась.

– Бабушка? – я подошёл поближе, и, не дождавшись ответа, положил ей руку на плечо.

– Я в порядке! – она отбросила мою руку.

Немного постояв так, она распрямилась, поморщилась и, схватившись за живот, ушла в дом. Через окно в кухне я смотрел, как она наливает себе стакан воды и уходит из поля зрения. Гладкая птичка мышиного цвета подлетела к коттеджу, спряталась под крышей, вылезла и снова улетела. Я не видел бабушку. Птичка вернулась и скрылась в дыре, где у неё, видимо, было гнездо. Я пошёл проверить, что с бабушкой.

– Ба-аб! – позвал я.

В коттедже было тихо.

Я спешно обошёл дом и увидел её в гостиной. Она полулежала в кресле с закрытыми глазами и поникшей головой. Морщинистая рука покоилась на коленях.

Она была мертва, я так и знал. Но вдруг её грудь поднялась и опустилась, а во рту её что-то как будто щёлкнуло, когда она вздохнула. Прямо как мама, когда та спала.

Когда ты умираешь, твоё тело больше не издаёт звуки. Ты всё теряешь. Даже вещи принимают это как должное. Например, сон.

Я снова вышел и обогнул дом снаружи.

По дороге струилась вода. С деревьев капало. Я пересёк подъездную дорожку и пошёл по дороге до того места, где она начинала подниматься вверх. Ветра не было. Я слышал только бурление воды в канаве и далёкий рёв потока.

Вскоре асфальт сменился травой. Через несколько минут я остановился. Я уже поднялся довольно высоко. Подо мной был лес, в котором прятался покрытый тёмным шифером коттедж. Где-то за деревьями бежала главная дорога. С одной её стороны была деревня, с другой – озеро. Я поднялся так высоко, что видел подножья гор на дальней стороне долины. Повернувшись, я отправился дальше. У края дороги стояли лохматые чёрные овцы. С их шерсти свисали комки грязи и навоза. Они были смелее обычных овец. Меня преследовали их подозрительные взгляды.

Дорога упёрлась в каменную стену с приставленной к ней деревянной лестницей. Шум воды усилился и был похож на шум водопада. Слева, где-то в миле от меня, стоял дом – видимо, ферма Бенедиктов. К ней из долины вела крутая дорога, но я не увидел, как до неё добраться отсюда. Каменистая тропинка за стеной вела наверх, внутрь облака.

Я взобрался по лестнице на стену и слез с другой стороны по другой лестнице. По влажной траве я добрался до потока, который срывался с утёса в чёрное озерцо. Тонкие голые деревья стояли по его краям. Из озерца поток торопливо бежал дальше.

Несколько минут я смотрел на водопад, но потом вернулся на тропинку. Чем выше я восходил по ней, тем холоднее становился воздух. Когда я вошёл в облако, свет внезапно померк. Обернувшись, я уже не мог разглядеть ничего дальше двадцати ярдов.

Начал падать снег. Снежинки легко ложились на мою куртку. Впереди стояли несколько чёрных овец. Когда я приблизился к ним, они отошли на безопасное расстояние. Кроме одной. Она лежала очень странно, и снег падал на неё.

Подойдя ближе, я заметил, что её шерсть была скорее тёмно-коричневой, чем чёрной, а на шее багровела отметина. Наверное, её поставил фермер, чтобы обозначить, что это его овца. Мне показалось, будто она спит. Или, может, больна. Я поискал палку, чтобы ткнуть её, но не нашёл. Поэтому я просто кинул в неё своим белым камнем.

Камень упал на овцу и скатился на землю, но она не шелохнулась. Её рот был распахнут. Жёлтые глаза остекленели. Несколько секунд я просто смотрел, потом поднял мой камень с земли. На шее багровела не метка, а кровь. Овца была мертва.

Снег медленно покрывал её лохматую шкуру.

– Эй!

Я резко развернулся.

По снегу ко мне быстро приближался длинноволосый мужчина. Я развернулся, чтобы убежать, но споткнулся об овцу и упал. Пытаясь встать, я проехался ладонью по её мокрой шкуре.

– Ты чо с ней сделал?

Я побежал.

– А ну вернись!

Я сбежал в туман. Минуту спустя оглянулся, но погони не увидел. Тогда я остановился. Воздух был ледяным. Я сложил руки, чтобы подуть на пальцы, и увидел овечью кровь. Снег падал на мои ладони и таял, смывая её.

Я присел и вытер руку о траву.

В тумане, совсем рядом, вырос силуэт. Я не двигался, даже когда он изменил направление и пошёл в мою сторону. А потом из тумана вынырнул он: большой пастуший пёс с белым пятном на глазу. Он двигался быстро. А я не мог двигаться, мог только смотреть. Тут я понял, что нужно что-то делать, иначе мне конец. Я встал и поднял руку, чтобы метнуть в пса камень. Пёс замер.

Я резко замахнулся, будто бы для броска, и пёс отскочил, но потом подпрыгнул вверх и гавкнул.

Я отступал, но он бегал вокруг и лаял, отрезая мне путь к отступлению, заставляя отходить в другую сторону. Он наступал, я отходил, пытаясь спуститься с горы.

Из тумана появился мужчина. Он замер, внимательно изучая происходящее, затем подошёл ко мне и, прежде чем я успел бросить в него камень, схватил меня за запястье так сильно, будто пальцы его были раскалёнными клещами.

– Полька! – рявкнул он.

Пёс замолчал.

У мужчины было лицо покойника в залитых водой очках.

– Чо ты сделал с моей овцой?

– Отпустите!

– Не тупи, парень! – сказал он, но отпустил меня.

Я побежал.

Но он рванул меня за воротник и схватил за горло. Пёс лаял как бешеный.

– Прекрати!

Я прекратил сопротивляться. Пёс прекратил лаять. Снег падал. Мужчина рассматривал меня. Потом, будто бы решив, что я не стою его хлопот, оттолкнул.

Я прокашлялся и потёр шею там, куда особенно больно упирался его палец.

– Я вас засужу за нападение! – сказал я.

– Прочь, – шепнул он так строго, что я сделал шаг назад. Но когда его пёс скрылся в тумане, я понял, что это мужчина сказал ему.

– Тебе стоит спуститься с холмов вниз, – сказал он мне, – если не хочешь, чтобы с тобой сделали то же, что с овцой.

– Я не трогал вашу чёртову овцу.

Я думал, он хочет меня ударить, но он отмахнулся и ушёл вслед за псом.

– Ненормальный! – крикнул я.

Он исчез в облаке. Я потёр горло и пошёл вниз. Мужчина что-то крикнул, но когда я обернулся, его не было видно. Только из тумана раздавался голос:

– Тут волк ходит, ясно?

Я предложил ему пойти насладиться обществом его овец, но не совсем этими словами.

* * *

Когда я вышел из облака, скрывавшего гору, воздух стал теплее. Всё произошедшее в нём казалось сном. Я обернулся и посмотрел туда ещё раз.

В коттедже бабушка разжигала камин, сминая газеты и засовывая их в решётку. Она бросила на меня взгляд через плечо, увидела, что я мокрый и грязный, и вернулась к своему занятию.

Выражение на её лице было таким пренебрежительным, что я даже не стал спрашивать, стало ли ей лучше. Я просто поднялся наверх, чтобы переодеться.

Мамина старая комната. Выветрившиеся духи. Потёртый ковёр. Мама была ещё совсем молодой, когда жила здесь. После того, как бабушка и её муж, мой дедушка, развелись.

– Я пойду прогуляюсь, – сказал я, быстро спускаясь. Натянув школьные ботинки, я хлопнул передней дверью.

Глава 11. Дебс

Деревня кишела туристами в ярких куртках и модных ботинках. Возле магазина велосипедов продавец что-то поправлял в своём товаре. Я стоял и смотрел на него, жалея, что не смог привезти свой велосипед сюда. В этот момент я заметил Стива Скотта и его вечно хнычущего подпевалу Алекса.

Какой-то автобус подъехал и остановился прямо возле меня, со вздохом открыв двери.

Алекс заметил меня и что-то сказал Стиву, тот повернулся в мою сторону. Я собирался ему кивнуть, но от его ухмылки меня охватил ужас, буквально в последний момент я вскочил в автобус. Двери закрылись. Я смотрел, как Стив и Алекс спешат ко мне, петляя между туристами. Автобус тронулся, они побежали. Нагнав его, Стив успел только хлопнуть по окну. Лицо его перекосил совершенно звериный оскал, но водитель не остановился.

* * *

Мы ехали по долине. Езда вернула воспоминания: серый волк посреди дороги, удар. Я вцепился в поручень на спинке сидения передо мной и закрыл глаза. Когда я их открыл, из-за угла на нас выезжала машина. Я остолбенел. Машина просвистела мимо. Я попытался сконцентрироваться на разговоре двух старух. Они говорили об овце, убитой на холмах.

– Собака какого-нибудь туриста, мне кажется, – сказала одна из них.

Автобус остановился в Кендале около станции. Я вышел на платформу и сел на скамейку. Небо было огромным и простиралось далеко над круглыми холмами. Мирный пейзаж помог, я начал успокаиваться. На платформе было всего несколько человек. Первый поезд шёл в Карлайл. Остальные пункты назначения тоже звучали неплохо: Ланкастер, Оксенхолм, Манчестер. Я представил, как сбегаю в одно из этих мест. Подальше отсюда, от проклятых машин и автобусов, школы, волка. Потом я подумал, чем бы я мог заняться, сбежав, и понял, что заняться было особо нечем. Поэтому я встал со скамейки и отправился в город.

В Кендале было несколько мощёных улиц, речка, закрытые магазины. Парни, которые учились со мной в одной параллели, собрались тесной кучкой возле игрового центра. Проходя мимо, я чувствовал на себе их взгляды. Здесь было так же плохо, как в школе, и я решил спрятаться в библиотеке. По крайней мере, там спокойно. Я сел в справочном отделе, поднял голову и уставился на старомодную стеклянную крышу.

Мама водила меня в детстве в городскую библиотеку. Там был большой деревянный корабль с мягкими скамейками. Мама любила читать. Папа любил гулять. Иногда по субботам он брал меня с собой на работу. Он осматривал растения и показывал мне разные вещи: упавший дуб, который дал новый побег и возродился к жизни, точно птица Феникс, сгнивший бук, весь заросший грибами. Если подумать, маме и папе гораздо хуже, чем мне. Они потеряли больше – свои жизни. А я всего лишь потерял их.

Я задумался о том, можно ли, умерев, почувствовать утрату собственной жизни. Или вообще хоть что-нибудь почувствовать. Или это просто конец, тебя больше не существует.

Я выпрямился.

Школьник склонился над заметками, потрёпанный человек читал газету. Оба были поглощены своими занятиями. Я прошёлся вдоль полок, добрался до отдела дикой природы и вытащил книгу про лес. Изображения больших деревьев. Это как раз то, с чем работал папа. Я почувствовал ком в горле и был готов расплакаться, но сдержался. И тут я увидел на корешке другой книги название. Волки. Я подумал о звере посреди дороги, и одна часть меня порывалась сбежать отсюда прямо сейчас и бежать так далеко, как это возможно. Но другая часть – хотела встретить этого зверя и убить его. Поэтому я, чувствуя, как колотится моё сердце, протянул руку, положил большой палец на книгу и стянул её с полки. На обложке были изображены два волка – серый и белый. Корешок скрипнул, когда я открыл книгу. Волчья стая в глубоком снегу. Волк плавает в озере. Волк ест добычу.

Чего хочет волк?

Я захлопнул книгу и понёс её к стойке.

– Билет, пожалуйста, – сказала библиотекарша.

Я смотрел на неё.

– Пожалуйста, дайте ваш читательский билет.

– У меня его нет.

Она беспомощно развела руками.

– Похоже, тебе не везёт с библиотеками, – сказал кто-то.

Обернувшись, я увидел Дебс. Только теперь в её носу был пирсинг, в ушах серьги, а на глазах – кривая подводка. Ещё на ней было ожерелье из ботиночных шнурков, длинный дождевик поверх чёрной футболки и драные чёрные джинсы. Она походила на помесь гота, панка и бомжа. Её дыхание пахло перечной мятой и сигаретами, а челюсть ходила туда-сюда, жуя жвачку.

Она забрала у меня книгу про волков и протянула библиотекарю вместе со своим билетом.

– Вы не можете выписать книгу для него, – сказала библиотекарша.

– Я и не собиралась. Мне очень нравятся, – она прочитала обложку, – волки.

Библиотекарша поджала губы, почти готовая спорить, но всё же выдала книгу.

– Спасибо большое, – сказала Дебс, мило, но саркастично кивнула и вышла.

Я отправился за ней.

Книга ударила меня в грудь, и мне пришлось схватить её, чтобы не уронить. Дебс шагала, не замедляясь.

Я не знал, идти мне за ней или нет, так что просто крикнул ей вслед: «Спасибо!» Но получилось слишком громко, и единственное, что я получил в ответ от Дебс – это поднятую руку с зажатым кулаком и выпрямленным средним пальцем.

Она определённо была странной.

Я бесцельно бродил по улицам, пока не наткнулся на какую-то забегаловку, где и решил почитать мою книгу, и в которой за столиком сидела единственная клиентка. Дебс, в наушниках и с книжкой.

Несколько секунд я раздумывал, не уйти ли мне. Всё равно она меня пока не видела. А потом я подумал: с какой стати? Ожидая, когда мне подадут мой напиток, я смотрел, как она читает. Но даже если она заучка, всё равно она помогла мне.

– Хей, – сказал я, подходя к её столику.

Она подняла глаза и угрюмо уставилась на меня из-под чёлки.

– Почему ты взяла для меня эту книжку? – спросил я.

Она смотрела мне в глаза.

Я повторил вопрос.

Она уткнулась взглядом в свою.

Я сорвал обёртку с трубочки, пробил ею крышку стакана, уселся напротив Дебс и открыл «Волков».

– Что ты, позволь узнать, делаешь? – спросила она, выпрямляясь на стуле и выдёргивая наушники.

– То же, что и ты. Как тебе… Сильвия Плат[11]?

– Я разрешала тебе подсаживаться?

– Почему ты взяла мне книжку?

Дебс открыла рот так широко, что я увидел посеревшую жвачку. А потом начала жевать с открытым ртом. При этом она смотрела мне в глаза, будто бы подначивая меня сделать ей замечание.

– Почему? – настойчиво повторил я, игнорируя её жевание.

– Потому что мне не нравятся, когда люди говорят другим, что им можно, а что нельзя. Как эта библиотекарша. Теперь можешь идти.

Я улыбнулся. Это, похоже, её раздражало, поэтому она надела наушники, увеличила громкость и вернулась к Сильвии Плат.

– Меня зовут Люк, – сказал я.

Она перелистнула страницу.

– А тебя?

Она не отрывалась от книги.

– Как тебе Сильвия Плат, интересно?

Она не ответила. Я отхлебнул напиток и поставил его на стол, наклонился вперёд и выдернул наушники из её ушей. Она подскочила, будто током ужаленная. Её глаза вспыхнули, лицо вытянулось. Заметив мой стакан, она схватила его и держала так, будто собиралась бросить в меня.

Я прикрылся своей книгой.

– Брось, иначе книге тоже достанется. Она в твоём читательском билете, так что штраф будет на тебе.

Она взвесила стакан, будто принимала решение и крепко сжала губы. Глазами она метала искры так, будто собиралась взорвать здесь всё вокруг.

Но внезапно она, пожав плечами, поставила мой стакан обратно на стол и, плюхнувшись на место, вернулась к Сильвии Плат.

– О чём она пишет? – спросил я.

– Ты не поймёшь.

– Ну давай, расскажи.

– Это про боль. И страдание.

– Так вот что тебе нравится?

– А тебе что нравится, Люк?

– Так ты запомнила моё имя?

– Что тебе надо?

Я окинул взглядом забегаловку, потом её.

– Как тебя зовут?

Она не ответила. Я отхлебнул.

– Дебс, – сказала она. Потом, помолчав, добавила: – Так почему ты перешёл в нашу школу?

– Мои родители умерли и я переехал к бабушке.

Сначала она ничего не ответила, только внимательно рассматривала меня.

– Какая у тебя бабушка? – спросила наконец она.

– Немного асоциальная.

– А ты в неё пошёл, что ли? – спросила она.

– И это ты мне говоришь?

Она проигнорировала мою поддёвку.

– А зачем тебе нужна эта книга про волков?

Я отхлебнул из стакана.

– В горах волк убивает овец.

Это её почему-то удивило.

– Все говорят, что это бешеная собака, – осторожно сказала она.

– Это волк.

Казалось, она задумалась. Атмосфера немного изменилась и стала менее напряжённой. Она вернулась к своей книге, а я открыл свою.

– Что ты слушаешь? – спросил я, погодя.

– The Young Savages.

– Можно я послушаю?

– Нет.

– Ну давай.

Она протянула мне один наушник, я вставил его в ухо. Жуткий визг. Я отдал наушник. Она внимательно посмотрела на меня и усмехнулась. Как мне показалось – с презрением.

– Ну, – сказала она, вставая и протягивая руку, – мне пора.

Я пожал её, хоть это и выглядело очень официально, будто мы сидели с ней не в кафе, а на деловых переговорах.

– Пока, Дебс, – сказал я.

– Пока, Люк, – сказала она одновременно равнодушно и озадаченно.

Глава 12. Стекло

До деревни я добрался уже на закате. К дому шёл опять по дороге. Машины неслись мимо, сверкая фарами. Несколько золотых солнечных лучей ещё падали на долину, но в лесу было уже темно. Я решил пройти лес как можно быстрее, не позволяя ему снова напугать меня. Но очутившись в его глубокой тишине, я снова ощутил её тяжесть. Держи темп, говорил я себе, держи темп.

Папа всегда чувствовал себя в безопасности в лесу, но мне было страшно. Пластиковая обложка на твёрдом переплёте книги громко шуршала об мою ногу. Я миновал забор коттеджа и пересёк подъездную дорожку.

Бабушкиной машины там не оказалось.

– Привет! – крикнул я, входя в дом.

В коттедже было тихо.

Я включил центральное отопление и начал вычищать из камина вчерашнюю золу, представляя бабушку, которая опять клевала носом за рулём. Я крепко зажмурился и когда открыл глаза, то подумал, что пепел на каминной решётке пропитан одиночеством. Я направился в холл, чтобы позвонить бабушке, но едва начал набирать номер, послышался какой-то звук.

Я замер.

Положил трубку. Вошёл в кухню. Закрутил кран на случай, если это он.

Тук.

Какое-то время я прислушивался, но было тихо. Я прокрался из кухни в холл, где из корзины у входной двери вытянул дубинку.

Тук.

Я замер.

Звук раздавался из кабинета.

Я шёл по коридору, едва дыша и держа дубинку наготове. Где-то с полминуты я стоял у двери и слушал. Потом шагнул вперёд и открыл её. Она распахнулась, я зашёл. Слабый луч солнца упал на стену. Синяя бабочка пролетела через комнату и ударилась о стекло. Тук. Несколько секунд я стоял и смотрел, как она стучится в стекло. Потом я поставил дубинку и подошёл ближе. Бабочка села на стекло, складывая и расставляя крылья. Я попытался поймать её сложенными лодочкой руками, но она выпорхнула и снова села на стекло. Я открыл окно. Бабочка улетела в холодный закат. Лёгкий ветерок пошевелил бумаги на письменном столе. Листья на подъездной дорожке шуршали. Я запер окно. На бабушкиных бумагах лежал толстый конверт. В свете уже почти зашедшего солнца я прочитал написанное на нём от руки имя.

Рейчел.

Мамино имя.

Конверт был распечатан, внутри оказалось много разных бумаг.

Гравий на подъездной дорожке зашуршал, на пару секунд кабинет осветился фарами.

Я поспешно вышел. Появилась бабушка и начала раскладывать покупки. Она молчала. Прошла мимо меня и выключила отопление. Разложила покупки, взяла упаковку фарша и воткнула в неё длинный нож. Упаковка громко хлопнула. Бабушка повернулась ко мне. Я чувствовал, что должен что-то сказать, только не знал, что.

Она отвернулась, достала огромную сковороду, брякнула её на плиту и вытряхнула туда фарш. Фарш начал шипеть, а бабушка начала резать его на части.

– Я сказала тебе не входить в мой кабинет.

Я хотел знать, почему она никогда не говорила о маме.

Хотел спросить её, но не смог. И тогда я пошёл наверх.

Глава 13. Автобус

Раннее утро. В доме всё ещё темно и тихо. Деревья снаружи тоже замерли во тьме, будто бы собираясь начать двигаться с первым светом. Я быстро оделся. Ноги быстро замёрзли на тонком ковре. Я включил лампу на тумбочке, поморщился от света. Почистил зубы, сполоснул лицо. Горячую воду не включал: бойлер был рядом с бабушкиной комнатой и сильно шумел. К тому же бабушка сказала, что нам надо экономить. Мне это показалось странным: я думал, у юристов полно денег. Бабушка уже проснулась и читала какой-то скучный документ. Перед ней на столе стояла её зелёная кружка, из которой шёл пар. Она бросила на меня взгляд поверх очков. Я достал глубокую тарелку. Быстрый завтрак и четверть пинты молока уже стояли на столе. Я начал наливать.

– Оставь немного.

Я вылил всё молоко.

Я чувствовал её взгляд, хрустя завтраком. Она вернулась к документу, делала заметки карандашом на полях. Хлебала чай.

Я подумал о том, что не сделал домашку по математике.

– Я приготовила тебе сэндвичи.

Я замер.

Впервые она приготовила мне сэндвичи.

– Спасибо, – пробормотал я.

Она не ответила. Встала и поставила чайник.

Я доел и положил хлеб в гриль.

Она поставила чашку рядом с моей тарелкой.

– Я не пью чай, – сказал я, роясь в шкафчике.

– Что ты ищешь?

– Ничего, – ответил я, всё ещё роясь. – У тебя есть ещё джем?

– Нет, – ответила она. – Как тебе спалось?

Я пожал плечами. Мне не хотелось рассказывать ей про сон, от которого я проснулся. Подробностей не запомнил, зато запомнил ужас, который охватил меня.

Я почуял запах и вытащил из гриля сгоревшие тосты.

– Держи, – она отскребла с тостов угольки и протянула мне.

Позавтракав и собравшись, я замер у входной двери, не зная, стоит ли мне попрощаться с ней или нет. Я видел, что она стоит у порога кухни, будто бы слушая меня.

– Пока! – крикнул я.

– Пока, – напряжённо ответила она.

Лесная дорога была темна, как тоннель. Но при свете солнца она всё-таки выглядела не так жутко, как в субботу, поэтому я почти не боялся. Страх не исчез до конца, просто держался на расстоянии, на краю сознания, пока я спускался к главной дороге.

В деревне было две автобусных остановки: одна в центре и одна на окраине. Я всегда ждал автобус на окраине, где мог побыть один и подготовиться. К тому времени, как я подошёл к остановке, автобус, должно быть, уже подобрал детей со всей долины, и ему оставалось проехать ещё несколько миль. Он будет почти полон. Сначала я услышал старческое ворчание, с которым автобус входил в деревню. А потом в лучах бледного расвета появился и он сам. Причудливые фигуры двигались за запотевшими окнами.

Замигал поворотник, автобус замедлился, затем остановился, скрипнув тормозами. Пневматические двери с шипением открылись, и я погрузился в животный хаос.

В автобусе уже не оставалось сидячих мест. Разговоры слышались со всех сторон. О футболе, музыке, о том, чем занимались на выходных. Одни говорили громко, другие тихо, некоторые отгородились от шума наушниками. По салону мне пришлось проталкиваться. Страх надо было сдерживать. Автобус качнулся и поехал. Я пошатнулся и схватился за поручень на спинке сиденья. Моё тело горело. Я расстегнул куртку и закрыл глаза.

Кто-то коснулся моей руки, я резко убрал её с поручня.

– Господи, какой ты сегодня нервный.

Дебс.

Без пирсинга и без косметики.

– Ну, – сказала она, – Как выходные? Читал какую-нибудь интересную книгу о волках?

– Эм, да. А ты как?

– Читала Теда Хьюза[12]. Поругалась с папой. Эй, а что едят волки?

– Ну… Мышей.

– Мышей?

– Ну и животных побольше, разумеется. А что?

– Мой папа говорит, что на холмах волк убивает стада.

– Эй, Яйца Бенедикт! – крикнул кто-то. – У тебя новый парень?

Дебс вытянула руку и показала средний палец дружно смеющейся компании.

Я поискал в толпе кричавшего. Стив Скотт. Волосы от геля стали чернее чёрной воды, кожа была белой, как тесто.

– Эй, Лукас, приятель! – он раскинулся на сиденьи, как король, по бокам от него сидели Алекс и гигант Зед. – Присоединяйся к нам. Ну, подвинься.

Он столкнул Алекса в сторону и похлопал по освободившемуся месту.

Я бросил беглый взгляд на Дебс. Она смотрела на меня, ожидая моего решения.

Автобус проехал поворот, я пожалел, что отпустил ручку. Автобус пополз вверх, меня отбросило назад. Я смотрел на лица, меня начинало мутить.

– Ну давай, приятель! – сказал король Стив. На мгновение в автобусе были только он и я, все остальные расплылись.

Из толпы выделился красноносый Малки. Наши взгляды встретились, и он едва заметно покачал головой.

Водитель переключил передачу, автобус тряхнуло, и я почти упал между Алексом и Стивом.

– Отлично, приятель, как дела?

Локоть Стива давил мне на рёбра. Не нарочно, наверное, просто было тесно.

– Ты болен? Ты выглядишь больным.

– Я в порядке.

– Он тебе кажется больным, Алекс?

Лицо Алекса оказалось рядом с моим, от него воняло жареной картошкой. Я впервые видел его при свете дня, и смог разглядеть его прыщи, мелкий проваленный вглубь подбородок и узкое лицо. Он был похож на хорька.

– Мне он малость кажется козлом, – сказал Алекс.

– Эй! – Стив ударил Алекса по плечу. – Что с тобой случилось в субботу? Мы тебя видели в деревне. Ты даже не захотел поздороваться?

– Мне нужно было в город.

– О как? За чем-нибудь интересным?

– Ну… просто посмотреть.

– Скучно, скажи? Я тебе говорил, это как смерть при жизни.

Автобус ехал, задевая крышей и стёклами ветки. Какая-то девочка протёрла стекло рукавом, и я увидел озеро прямо у края дороги. Мой желудок скрутило, я отвернулся. Огромный Зед, спрятавший подбородок под курткой, посмотрел на меня. По его ничего не выражающему лицу было невозможно понять, о чём он думает. Я уставился в пол с чёрными следами старой жвачки.

– Похоже, тебя укачивает, – сказал Стив Скотт.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Я знаю такие вещи, – его голос звучал убедительно. Стив показал на Малки, который искал свой носовой платок в карманах куртки. – Вот он, к примеру. Ему нравится тихая жизнь. Он хочет, чтобы его не трогали. К тому же он фантазер, как и ты.

Бабушка так и сказала: я провожу всё время в фантазиях.

– А у неё, – Стив показал на Дебс, – Нет ни одного друга, и она себя за это ненавидит.

Он повернулся ко мне. Его лицо было в паре дюймов от моего. Я старался не показать страха.

– Не волнуйся, приятель, – сказал он. – Я никому не скажу, чего ты боишься.

Теперь я хотел в туалет.

– Ну так почему ты живёшь с бабушкой?

Автобус тяжело застонал, поднимаясь на крутой холм. Я хотел закрыть глаза и выйти на свежий воздух.

– Твои родители разводятся, или что?

Я чувствовал, как правда поднимается, будто из глубины омута. И вдруг я захотел сказать это. Сказать ему.

– Они мертвы.

– Как они умерли? – спросил Стив, не моргнув и глазом, будто бы умереть самое пустячное дело для родителей – что, в общем, так и было.

– Автокатастрофа, – сказал я.

Он отвернулся и какое-то время смотрел в окно, ничего не говоря. Я смотрел прямо. Смотрел, как зомби, без единой мысли в голове.

– Это хреново, приятель, – снова повернувшись ко мне сказал Стив без следа сарказма или веселья. Я был за это очень благодарен ему, потому что уже начал дрожать, будто вот-вот расплачусь. – Это очень хреново.

Я кивнул. Так и было. Так и было.

Глава 14. Ели

Дни проходили, как в тумане. Я не слышал, что говорили учителя. Будто мои мысли были слишком громкими. Вот только мыслей у меня не было. Нет, скорее, мой мозг стал вдруг похож на программу, которую никак не может загрузить компьютер. Я занимался в основном тем, что рисовал круги в книгах, а потом закрашивал их. Уроки мисс Эндрюс были исключением. На них я даже не мог рисовать круги. Мой взгляд ползал по стенам кабинета. С них сняли яркие рисунки, и теперь там осталась только красная картонная полоса, ждущая новых.

Единственное, что было хорошо, просто потрясающе – ни один учитель не спрашивал, где моя домашняя работа.

* * *

Во время ланча Стив Скотт подошёл ко мне и спросил, не хочу ли я поиграть в футбол в Клетке. Я согласился. Чтобы ни с кем не разговаривать.

Стив сражался за мяч безжалостно. Почти с бешенством. Некоторые игроки отступали, когда он перехватывал мяч, и даже не пытались его отобрать. А когда пытались, это походило на локальные взрывы. Один коренастый парень отхромал в сторону, получив пинок в голень, и до конца игры бросал на Стива мрачные взгляды. Мы хорошо поиграли. Алекс вышел за другую команду. Один раз, когда я перехватил мяч и бежал в атаку по краю поля, он подсёк меня, и я полетел головой вперёд. Стив разразился хохотом. Поднявшись, я заметил, что Алекс смотрит на меня так, будто подсечка была местью за что-то. Но я не знал, за что.

Звонок объявил о конце ланча.

– Хорошая игра, приятель, а? – Стив улыбался и обнимал меня за плечи, мы шли к выходу из Клетки.

– Да.

Коренастый парень, которого пнул Стив, надевал толстовку и поднимал сумку.

– В настоящей игре тебя бы убрали с поля, – сказал он.

– Умей проигрывать, приятель, – ответил Стив.

Лицо коренастого закаменело, и он заступил нам дорогу.

– Тебе нельзя находиться на поле, – сказал он. – Тебе место в…

Я так и не узнал, где место Стиву Скотту, потому что он резко ударил коренастого в живот. Тот согнулся пополам. Повисла напряжённая тишина. Стив пошёл дальше, снова кладя руку мне на плечо.

– Короче, я и Дэнни собираемся кое-куда вечером в четверг, хочешь с нами?

Мы шли через площадку. Кажется, Стив так сильно ударил коренастого, что тому было очень плохо. Ученики толпились, спеша на уроки. Я оглянулся. Несколько друзей коренастого собрались вокруг него. Алекс и Зед шли за нами.

Я вынырнул из под руки Стива.

– Мне пора, – сказал я, – а то опоздаю.

– Увидимся, приятель, – крикнул мне вслед Стив, и это звучало чертовски саркастично.

* * *

После уроков я пошёл в компьютерный класс. Он был почти пуст, так что я сел у окна. Дальше по коридору ученики хлопали дверями, торопясь домой. Я вышел в соцсеть и прочитал всё, чем Митеш и остальные занимались с тех пор, как я уехал. Ничего необычного: школа, тусовки. Но теперь их жизни были жизнями незнакомцев, к которым я не имею никакого отношения.

Я поискал волков в интернете.

Двери в коридоре хлопали.

«Волки очень внимательно выбирают добычу», – прочитал я. «Никто не знает, от чего зависит их решение».

Я поднял голову. За окном кто-то из школьников шёл по тропинке, которая пересекала поле за школой, в сторону елей. Машина проползла по гравийной площадке и быстро свернула.

«Когда волк выбирает добычу, иногда случается странное: добыча чувствует, что её выбрали. Если животное пытается бежать, волк атакует. Если оно сохраняет спокойствие и не двигается, волк отступает».

Школьник исчез. Тропинка вела в тёмный промежуток между елями. В коридоре раздавалось низкое пыхтение полотёрной машины.

«Если жертва пытается бежать, чаще всего волку нужно лишь несколько секунд, чтобы поймать её. Если погоня длится дольше нескольких минут, волк обычно сдаётся. Но в редких случаях волк будет преследовать свою цель часами. В самых редких случаях – днями. Один учёный с помощью ошейника с датчиком следил за волком, который преследовал северного оленя больше ста миль. По лесам. Через реки».

Кто-то вышел. Я поднял голову и увидел, что класс пуст. Промежуток между елями стал похож на рот. А тот странный тусклый свет, которым светит послеполуденное солнце, закатившееся за горы, сложил деревья в сильно вытянутое лицо.

Я думал, как долго волк-пёс ждал нас на дороге – меня, маму и папу. Несколько минут? Полчаса? Дольше? Потом я подумал о той овце на холмах, о внезапной ране на её шее. Далёкий стук шагов, потом хлопанье дверей, стук каблуков. Топ, топ, топ.

А я думал о волке.

Топ, топ, топ.

Шаги достигли компьютерного класса. Ворон вылетел из-за елей. Шаги простучали мимо. Что-то двигалось там в темноте.

Так осторожно, как только мог, я собрал вещи и ушёл.

* * *

К тому времени, как автобус въехал в деревню, солнце уже скрылось за горами. Я стоял в нерешительности у перекрёстка. Дул ветер, протяжно и тоскливо выла собака. Я пошёл по лесной дороге.

Ворон прыгал по пустому полю и смеялся каркающим смехом.

Я держал темп.

Затем вошёл в лес, часто дыша. Мой живот свело от страха.

Когда я подходил к подъездной дорожке, что-то сзади меня мягко плюхнулось на асфальт. Я больше ничего не слышал, я бежал, мои подошвы шлёпали по дороге. Я перепрыгнул канаву, мои одежда и рюкзак шуршали. Гравий хрустел, пока я бежал по подъездной дорожке. Я спешно шарил по карманам в поисках ключа.

Я так сильно захлопнул дверь, что дверной молоточек стукнулся об неё.

Кастрюли негромко бренчали. Пахло говядиной и рисом.

– Ты поздно, – крикнула бабушка.

Я взбежал по лестнице.

Из окна бабушкиной комнаты я видел, как по дорожке кружат осенние листья.

Больше ничего там не было.

Когда мои мысли успокоились, а сердце перестало стучать так бешено, я спустился. Кухонные окна запотели. В ящике для приборов я нашёл нож – шестидюймовый серебряный клинок с чёрной пластиковой рукоятью. Я спрятал его в рукав, поднялся наверх и сунул его под подушку.

После ужина я увидел в новостях ещё один репортаж об убитых овцах.

Глава 15. Стул

Звёзды в ледяном небе. Горы покрыты изморозью, точно шерстью.

Что-то хрустнуло. Как будто замёрзшая трава под ногой.

Я слышал только абсолютную тишину пустого неба и шум воды на горе…

Хруст.

Я сжал пластиковую рукоять ножа и сполз с кровати. Медленно прошёл по холодному ковру. Просунул голову между занавеской и подоконником.

Всё было тихо и ярко. В саду пусто. Я внимательно смотрел на лес, поле, холм.

Холодок пробежал по моей спине. Я вернулся в кровать, но сначала взял стул и подпёр им дверь.

* * *

Остаток второй недели был мрачным, тёмным. На перерывах я вместе с Малки играл в его фэнтэзи, избегая Стива Скотта и его друзей-идиотов. Дебс не появлялась. Только однажды Стив в автобусе крикнул: «Эй, Яйца Бенедикт, твой папаша совсем с катушек съехал?», и все засмеялись.

По вечерам я сидел с бабушкой. Она либо читала свою книгу о забастовке шахтёров, либо работала в кабинете. Я думал о конверте с маминым именем. На той неделе бабушка приезжала домой раньше меня, поэтому я не мог попасть в её кабинет. Разве только под покровом ночи, но я не хотел, чтобы бабушка меня застукала.

В те редкие дни, когда небо было чистым, я видел снег на вершинах. Я нёс вахту у окна. Лёгкий холод, нож в руке, стул подпирает дверь.

Глава 16. Велосипед

В конце второй недели, в субботу, бабушка разбудила меня стуком в дверь. Она вошла, стул упал на пол.

– Для чего это? – спросила она.

– Ммм?..

Она поставила стул и резко отдёрнула занавески.

– Уже десятый час. Я не дам тебе валяться тут весь день. Вставай.

– Ээ…

– Я не шучу, – она вышла, хлопнув дверью.

* * *

Паутины в тумане и солнечном свете. Они были везде: между растениями, на заборе, на окнах. Осень – время пауков. Толстые пятна, сбившиеся посреди больших мишеней, ждущие еду. От росы паутины блестели. Лужайка сверкала серебром. Я пошёл в сарай. У меня были планы на автобус.

В сарае стояла темнота. Я перешагнул коробки, валявшиеся на пути к моей цели – велосипеду. Глубокая корзина. Громоздкие грязевые щитки и защита передач. Руль в пятнах ржавчины. Сиденье порвано, набивка торчит наружу. Шины спущены. Я вытащил его и перевернул вверх колёсами. Принёс ведро мыльной воды, тряпки и старую зубную щётку, почистил его и смазал. Я надавил на педали. Заднее колесо закрутилось, спицы холодно блестели.

– Это твоей матери.

Бабушка стояла в дверном проёме и следила за мной.

Я вспомнил, как учился кататься на велосипеде: мамина ладонь на моей спине, мягкий толчок, шатание. Мы втроём иногда выезжали на велосипедах.

– Ну что, ты привёл его в порядок?

– Шины спущены.

Бабушка сложила руки, будто ожидая интересного зрелища.

– Мне не нужны зрители, – сказал я.

– Что? Мне интересно.

– Мне нужны насос и ремонтный набор.

Бабушка неохотно вошла в сарай. Она долго копалась там, но затем всё-таки вернулась, держа в руках длинную грязную белую трубку и маленькую жестяную коробку.

Я не мог понять, как работает насос, пока она не вытащила шланг из одного его конца.

– Он же древний!

Бабушка усмехнулась.

Вскоре она перестала следить за мной и вернулась в дом.

Наконец всё было готово. Пробоины заклеены, сиденье поднято, тормозные приводы затянуты. Синий велосипед.

Я постучал по стеклу гостиной и продемонстрировал бабушке победную улыбку. Она открыла окно и осмотрела велосипед. Потом взглянула на меня и спросила:

– Ты уже сделал домашнюю работу?

Она умела испортить момент.

– Для этого нужен интернет.

– У меня нет интернета.

– Ну, а без него я не могу ничего сделать, ба.

Она посмотрела на меня.

– Тогда я его достану.

Она со стуком закрыла окно.

* * *

Бабушка сказала, что собирается в город, чтобы отвезти что-то в пищевой банк[13], и спросила, не хочу ли я с ней. Я сказал, что не хочу.

– Как хочешь, – сказала она.

Когда она выехала на дорогу, я пошёл в кабинет, чтобы найти конверт с маминым именем.

Мне внезапно пришло в голову, что мама – единственное, что связывало нас с бабушкой. Если бы не она, я бы никакого отношения не имел к бабушке, а бабушка ко мне.

В кабинете было темновато. Ворох бумаг на обеденном столе вырос. На письменном столе, там, где я его заметил, конверта не было. Я покопался в бумагах. Дорогой мистер Такой-то, дорогая мисс Такая-то. Большие папки. Ноутбук. Её зелёная чашка. Конверта нет.

Я открыл ящички письменного стола.

Ещё бумаги. Некоторые связаны. Но в нижнем были документы другого рода. Папку «Медицинское» я решил не открывать. Письма из банка. Выписки из банка. Похоже, бабушка работала за гроши. Никакого толстого конверта с именем Рейчел.

Лишь один запертый ящик.

Я искал ключ на подносиках, стоявших на столе, но нашёл там только скрепки, кнопки и степлерные скобы.

Я поднялся в бабушкину комнату. Она была аккуратной. Только тяжёлая книга о забастовке шахтёров лежала на прикроватной тумбочке, расчёска на комоде и розовая ночнушка на спинке кровати. Простыни были тщательно заправлены. Я открыл один из ящиков тумбочки. Серебряные таблетки в пачках и баночках. В шкафу пиджаки, сумки, несколько пар обуви, ящики с её бельём, футболки и джинсы. Конверта не было.

Ключа тоже.

Глава 17. Заброшенная хижина

Когда я съехал на синем велосипеде с холма к школе, там все собирались группками. Наверное, чтобы обсудить новое убийство. Проезжая мимо одной из них, я чётко слышал, как какая-то девочка сказала: «А вот и Смертник». На специальной стоянке я пристегнул велосипед новым замком и направился к главному зданию.

Стив появился из ниоткуда и обнял меня за плечо.

– Не слушай её, – сказал он. – Люди говорят жестокие вещи.

На его лице не было саркастичной ухмылки, но рука на плече ощущалась саркастично. Под его чёрными от геля волосами, на его белом лице были ничего не говорящие глаза. Мерзкий Алекс, как всегда, маячил рядом. И Зед, который выглядел в школьном свитере так глупо, точно на самом деле он был вышибалой в ночном клубе. А может, он и был вышибалой по выходным.

Стив остановился, так что потоку людей пришлось огибать нас.

– Ты был там, когда они умерли?

Его глаза еле уловимо блестели.

– Наверное, было тяжело, – продолжил он, и я не понимал, с издёвкой или нет.

Я пожал плечами.

– Ну, тогда ты видел – ты видел их мёртвыми.

– Мне пора, – сказал я и быстро пошёл прочь.

До каникул оставалось всего две недели. Если я всё же доживу до них, то обязательно отдохну. От Стива и его тупых дружков, которые всегда ходили вместе, точно стая зверей. Или племя из далёкой страны Стазакстана: Стив, Зед и Алекс, стазаки из Стазакстана.

Влившись в людской поток, я думал о том, как буду свободен ото всех вообще. От этого плотоядного убийственного цирка.

* * *

Поле между школой и полосой елей, которые пугали меня, заросло высокой некошеной травой. Посреди поля была заброшенная хижина. Я начал уходить туда, чтобы избегать стазаков. И однажды утром, заходя за угол, я увидел привычную стопку мокрых паллет[14], а на ней – Дебс со жвачкой и сигаретой.

Она подскочила при моём появлении, но взяла себя в руки и кивнула в знак приветствия.

Я тоже кивнул.

– Присоединяйся, если хочешь, – сказала она.

Я чуть не сказал ей, что мне не нужно её разрешение, чтобы здесь находиться, но решил, что это будет неразумно. На верхней паллете рядом с Дебс лежала книга какой-то Эмили Бронте[15].

– И как она?

Дебс не ответила, только затянулась сигаретой.

– Ты знала, что волк может услышать тебя за пять миль и учуять за милю? – спросил я.

– Да?

– Да.

Я начал думать, что тишина повисла навсегда. Я потыкал пальцем в книгу Эмили Бронте.

– Значит, ты дочитала Сильвию Плат?

В ответ она длинно затянулась. Когда курила, она держала сигарету прямо у лица и двигала только запястьем, совершая резкие пренебрежительные рывки к губам и от них. Теперь она рванула сигарету от губ, сжала их и выдохнула длинную струйку дыма. Я глубоко вздохнул.

– Почему ты увлёкся волками? – спросила она.

Я смотрел на ели.

– Я видел волка там, где жил раньше.

– Я думала, в Британии их уже давно нет.

– Их нет.

– Как он выглядел?

– Как собака, но по-другому.

– Как по-другому?

– Хэ зэ.

Она пренебрежительно усмехнулась.

– Собака ленивая, – сказал я, – а волк серьёзный.

Она задумчиво кивнула.

– Что он делал, этот волк?

– Ушёл в кусты.

Я взял её книгу. На форзаце зелёными чернилами и был нарисован смайлик и написано её имя: Дебора Бенедикт. Что-то знакомое слышалось в нём.

Она вырвала у меня книгу.

И, больше не опираясь на паллеты, стояла точно напротив меня.

– Не трогай мои вещи!

– Ладно, – сказал я. – Где ты живёшь?

– Что?

– На ферме над деревней?

– Ты сталкер что ли?

– Нет. Дом моей бабушки дальше в долине, и твоя фамилия Бенедикт, получается, мы сосе…

– Уйди!

– Но мы соседи! Ив Лэнсдейл моя бабушка.

– Я не просила тебя меня утомлять. Уходи.

– Это моё место. Я хожу сюда каждую перемену.

– Слушай, чудила, просто уходи!

Её лицо было таким злым, что даже глупым.

– Ты знаешь эту Сильвию Плат? – спросил я.

Она жевала и курила, курила и жевала, но я продолжал смотреть, и в конце концов она ответила.

– При чём тут она?

– Если ты её встретишь, то будешь вести себя так же по-идиотски, как сейчас?

Она покраснела, и я ушёл.

– Сильвия Плат мертва, ты, придурок! – крикнула она мне вслед.

Я резко развернулся.

– Я больше не хочу с тобой общаться, – крикнул я.

– Это что, шутка?

– Нет. Ты сама шутка.

Она щелчком бросила в меня сигарету. Несколько маленьких оранжевых искорок с шипением упали на мокрую траву.

Я ушёл, показывая ей палец через плечо, в стиле Яйца Бенедикт.

* * *

После этого разговора я натыкался на Дебс везде: в библиотеке, в холлах. Один раз я сидел за длинным столом в столовой и смотрел вперёд, а она подошла с другой стороны, пытаясь найти свободное место. Наши глаза встретились на миллисекунду. Она покраснела и отвернулась.

Прошёл остаток недели. Началась следующая – последняя перед каникулами. У меня появилась своя рутина: мрачный завтрак с бабушкой в тени гор, потом поездка на велосипеде в школу, где на переменах я слушал, как Малки шмыгал и гундосил об орках, великанах, гоблинах и эльфах.

Я ничего не запоминал на уроках. У меня были трудности со словами, не получалось понимать их, записывать на бумаге. Я всё ещё подделывал бабушкину подпись на листе для домашних заданий. Мисс Эндрюс всё ещё ничего об этом не говорила. И другие учителя, похоже, не замечали. Как будто они только-только узнали о моём существовании. Меня терпели, или, может, меня на самом деле не было, я был призраком.

Я думал, не умер ли я. Может, я умер в автокатастрофе и стал призраком, только сам этого ещё не знал.

Как-то вечером бабушка зашла в гостиную, где я копался в её книгах, и попросила помочь ей разжечь огонь. Я поставил обратно роман Эмили Бронте, на который смотрел, и пошёл с бабушкой.

Она встала на колени у очага, тяжело вздыхая при этом. Она отлично умела разжигать огонь. Она показала мне, что сначала надо класть скомканную газету, потом мелкую растопку, а уже потом дерево побольше.

– Почему ты не пользуешься отоплением? – спросил я.

– Я начну, когда получу банкирский бонус.

– Но ты же не банкир?

Она недоверчиво посмотрела на меня и протянула коробок спичек.

– А, так это шутка? – я зажёг камин. – Вообще я думал, что адвокаты гребут деньги лопатой.

– Я адвокат другого рода.

Огонь разгорался.

– Когда мама жила здесь, она это делала? – спросил я, повернувшись к бабушке.

На мгновение она растерялась, потом уставилась на огонь.

– Пока не уехала в университет.

Огонь сожрал бумагу.

– Она что, не возвращалась на каникулах?

– Ненадолго. Потом вовсе перестала.

– Почему?

Она смотрела на огонь. Я открыл рот, чтобы спросить про конверт на столе, но она со стоном встала с коленей.

– Я старею.

– Почему ты не говоришь о ней?

Она ушла, не ответив, и оставила меня наедине с трещащим огнём.

Глава 18. Смертник

Я почти дотянул до каникул без происшествий.

В последнюю пятницу после ланча был английский. На стене в кабинете теперь висели изображения хаски и волков. Видимо, другие классы мисс Эндрюс тоже проходили «Зов предков». Они нарисовали собак, тянущих повозки по снегу, или дерущихся и воющих на луну волков. Я чувствовал их. Повсюду вокруг, их хищные зубы. Я хотел, чтобы урок кончился. Дождавшись, я ринулся к двери.

– Лукас, можешь задержаться, пожалуйста?

Я пытался удрать, но в дверях столпились ученики.

– Лукас Петтифер!

Я подошёл к её столу.

– Ты не сдал очень много домашних заданий, – сказала она. – Почему?

– Я плохо себя чувствовал.

– Достаточно хорошо, чтобы ходить в школу.

– Нет, мне сейчас плохо. Мне нужно идти.

На уголке её стола была вырезана слеза.

– Как прошёл твой первый месяц?

Я крепко сжал зубы. Почувствовал волчью стаю на кроваво-красной стене.

– Хочешь поговорить со школьным психологом?

– Зачем? – мой голос прозвучал слишком громко.

– Поговорить о школе. О том, как ты приспосабливаешься к новому месту, – тут её голос изменился, стал добрее. – О родителях.

У цветного браслета на её запястье один уголок был истрёпан.

– Твоя ситуация с домашней работой показывает, что у тебя что-то не так. Ты часто отвлекаешься. Как дела дома?

– Мой дом в Сомерсете.

– Как дела в доме твоей бабушки?

– Нормально.

– Твоя бабушка расписывалась в том, что ты делаешь домашнюю работу. Но ты её не делал.

– Я нагоню за время каникул. Ладно? – я рискнул встретиться с ней взглядом.

– Мне придётся поговорить с ней о твоей ситуации.

– Но мисс, я только что приехал. Как вы и сказали, нужно время, чтобы освоиться в новом месте.

Я ненавидел свой плаксивый голос, но продолжал смотреть ей в глаза.

Мне показалось, она всё-таки подумала о том, что я сказал, и приняла решение.

– Пожалуйста, мисс.

Она сжала губы и сдержанно кивнула.

– У тебя будут все каникулы, чтобы нагнать. Если нет – я поговорю с ней.

* * *

Я вышел из школы вместе с потоком учеников, но почти тут же остановился. Там, где дорога спускалась к велосипедным стойкам с навесами из стекла, стояли два стазака: Стив со своей саркастичной улыбкой и Алекс.

– Смертник! – крикнул Алекс.

– Эй, – оскалился Стив и стукнул Алекса по руке.

Я вошёл под навес.

– Это твоё? – ухмыльнулся Алекс, когда я выкатил велосипед.

Стив преградил мне дорогу.

Сзади взвизгнула тормозами чёрная машина. Окно с жужжанием опустилось. За ним сидел брат Стива, Дэнни. Он, оценивая, задержал на мне взгляд. И отвёл его.

Я попытался провести велосипед мимо Стива, но мне помешал Алекс. Я повернул в другую сторону, но он встал там. Стив потянул его толстовку, она надулась, как парус, и они оба расхохотались.

– Прости, приятель.

Я толкал велосипед вверх по склону.

– Не будь таким, приятель!

Алекс выкрикнул самое страшное слово, которое знал, и оба со смехом сели в машину.

Взбираясь на холм, я заметил Дебс, которая вместе со всеми ждала автобуса. Она кивнула мне, будто бы в знак одобрения того, как я разделался со Стивом и Алексом.

Чёрная машина Дэнни проехала мимо с таким рёвом, что я чуть не упал с велосипеда. Через опущенное стекло я слышал их смех.

– Увидимся после каникул, Смертник! – крикнул Алекс, и они исчезли из виду.

Глава 19. Каникулы

На каникулах я читал про волка. Я слушал холодный поток, шумящий на горе. Я искал конверт с именем Рейчел. Я даже попытался взломать замок ящика стола. Не получилось. А потом наступил последний день каникул, и я ощутил холодный ужас. Последнее воскресенье октября ощущалось слишком последним. Но впервые за много недель горы не скрывались за облаками. Был прекрасный светлый день. Я решил навестить Дебс.

Свернув рабочую тетрадь и сунув её во внутренний карман, я вышел на дорогу. Я отправился по ней вверх, и вскоре оказался так высоко, что увидел ферму Бенедиктов: большой каменный дом и постройки поменьше. Туда вела узкая тропинка, протоптанная в траве, которую качал ветер. Я видел деревню внизу и небольшие озёра на холмах на другой стороне долины.

Я шёл около получаса, потом продирался вниз по склону через жёсткий сухой папоротник. Пастушья собака появилась из передней двери и пробежала через грязный двор к оливковому внедорожнику. За ней шёл мужчина. Собака запрыгнула в машину, и они уехали. Я подошёл к дому и постучал в дверь.

Ожидая, когда мне откроют, я заглянул в ближайшее окно и разглядел на подоконнике блюдце с грязным кусочком мыла и кувшин с цветами. Дверь открылась.

За ней стояла женщина, похожая на Дебс. У неё были такие же волосы, такое же овальное лицо, такой же маленький нос. И хмурилась она очень похоже.

– Дебс дома? – спросил я.

– Кто ты? – широкая улыбка выглядела абсолютно незнакомо.

– Люк.

Она оставила дверь нараспашку и подошла к лестнице. На ней были джинсы, толстый свитер и толстые шерстяные носки.

– Дебс! – позвала она. А потом к моему удивлению сказала, – входи.

Я вошёл, вытер ноги и прошёл за ней в кухню. Там царил хаос: нераспечатанные письма, упаковки быстрых завтраков, валяющиеся кошки. Пахло жареным беконом. Ещё одна кошка лежала на огромной печи. По радио играла воскресная утренняя попса.

– Она щас спустится.

Я сел у стола и прижался к горячему радиатору. Бабушка никогда не включала отопление дольше, чем на несколько минут.

– Ты из класса Дебс?

– Нет.

Она удивилась. Я пытался придумать, как объяснить наше знакомство.

– Она одолжила мне книгу.

Это тоже удивило маму Дебс.

– Где ты живёшь? – спросила она.

– Там, – я ткнул пальцем.

Она нахмурилась.

– Знаешь Ив Лэнсдейл?

– Она моя бабушка.

Она смотрела со всё большим удивлением. Наверное, она слышала про маму и папу. Я читал надписи на коробке с завтраком.

Она вышла в холл.

– Дебора! – крикнула она в тишину. – Пришёл Люк.

Стало ещё тише.

– В общем, я пойду, – сказала она, снимая пальто с вешалки и подходя к двери. – Развлекайтесь.

Дверь захлопнулась.

Я ждал. Моё сердце билось сильнее. Радиатор излучал тепло. Пачка масла, хлебные крошки, чайные чашки. Здесь было почти как дома. Я представил себе маму и папу утром воскресенья. Мы гуляли по воскресеньям. Завёлся двигатель, машина выехала из двора и скрылась вдали.

Шаги раздались сверху, потом с лестницы, а потом тишину нарушила она – Дебс.

На ней были драные джинсы, чёрная футболка, ожерелье из ботиночных шнурков, серые шерстяные носки, натянутые до голеней. Её волосы держала заколка с бабочкой.

– Здоро́во! – сказал я, вставая, задевая стол и проливая чай на всё вокруг и на себя тоже.

С плиты спрыгнула кошка.

– Можно попользоваться твоим интернетом? – спросил я. – Я не могу больше не сдавать домашку, и мне очень нужно почитать про золотую лихорадку.

Я держал свою тетрадь высоко, как люди в фильмах держат библию в суде.

Она оглядела меня с ног до головы.

– Выглядишь, будто обмочился, – сказала она.

Я глянул вниз.

– Это чай.

– Ты не собираешься вытереться?

– Не, само высохнет.

В повисшей тишине потянулась кошка.

– Так что, можно попользоваться твоим интернетом?

Она совершила самый длинный выдох в истории человечества.

– Жди здесь.

Я так и поступил. Она потопала вверх по лестнице, кошка пошла за ней. Дебс вернулась с ноутбуком и отвела меня в гостиную, которую обогревала печь. Поставив ноутбук на диван, она открыла печь, бросила в неё полено, напоминающее кусок пирога, и со звоном захлопнула её. Пламя облизывало стекло изнутри.

– Позови меня, когда закончишь, – сказала она и вышла, громко топая.

Минуту спустя сверху раздались яростные звуки гитары – The Young Savages. Четверть часа я пытался прочитать про золотую лихорадку в Юконе, но наконец сдался. Я встал у лестницы и крикнул. Она не ответила. Я поднялся и пошёл на атональные неприятные звуки к двери, на которой было написано её имя. Я постучал.

Дебс резко открыла дверь и сердито посмотрела на меня.

– Можешь сделать музыку потише? – спросил я. – Я не могу сосредоточиться.

– Чей это дом? – она перекрикивала гитарное соло.

– Э… Твой.

– Тогда почему я должна делать тише?

– Я не могу сосредоточиться. Я вообще не могу сосредоточиться.

Она сжала губы, решая, что делать дальше.

– Можешь помочь? – спросил я.

– Что ты делаешь?

– Домашнюю работу?

– В смысле, о чём?

– Мне нужно написать что-то об историческом… контексте, кажется, «Зова предков». То есть, о золотой лихорадке в Юконе. Это на северо-западе Канады, в конце девятнадцатого века. – Я постучал по лбу указательным пальцем. – Там ничего не остаётся.

Её лицо оставалось бесстрастным.

– Я не дебил, честно.

Она захлопнула дверь перед моим носом. Музыка выключилась, дверь открылась, и Дебс пронеслась мимо меня. Как мне показалось, в ярости.

– Спасибо, – сказал я, спускаясь за ней.

Она сидела рядом со мной на диване поджав ноги и ничего не говоря, то заглядывая мне через плечо, то читая свою книгу (Эмили Бронте).

Почему-то слова начали проникать в мой мозг. Не без труда, но они пробивались. Будто мой мозг снова начал работать, как старый часовой механизм, работающий несмотря на грязь. Я писал одно за другим несвязные предложения в тетради, пока, сорок минут спустя, задание не было выполнено.

– Спасибо, – сказал я.

Дебс не ответила. Она всё ещё сидела на диване, поджав под себя ноги и глядя мне через плечо. Её рука лежала на моей.

– Тогда давай, – она протянула ладонь.

Она положила ноутбук на кофейный столик, а потом присела у печки. Её майка немного задралась, открывая спину с чётко видными позвонками. Дверца печки с лязгом закрылась.

– Ты рассказывала кому-нибудь в школе про моих родителей? – спросил я.

Она обернулась через плечо.

– Что?

– Меня начали называть Смертником.

Её лицо скривилось.

– Выродки! – её внимание переключилось куда-то ещё, потом снова на меня. – Кому ещё ты про них рассказал?

– Стиву Скотту.

Она усмехнулась.

– Ну вот тебе и ответ.

Она повернулась обратно и уставилась на янтарное пламя.

Какое-то время мы смотрели на них вместе.

– Волк вышел на дорогу, – сказал я. – Из-за него случилась авария.

Она снова повернулась.

– Мой папа пытался объехать его, и мы разбились.

Её лицо изменилось. Недовольство исчезло из глаз, они стали влажнее.

– Мы… перевернулись. Я видел… маму и папу, понимаешь? – мой голос сорвался. Я слышал, как огонь поглощает дерево. – Потом пришли люди.

Она надавила на свою ступню большим пальцем. Молчание слишком затянулось.

– Почему ты всегда одна в школе? – спросил я.

Она подтянула колени к груди и положила щёку на одно колено. Выражение её лица вдруг стало отвлечённым.

– У меня с ними ничего общего, – сказала она, будто бы в полусне.

Тишину, долгую тишину нарушил звук двигателя, поднимающегося по холму.

– Это мой папа.

Она встала и запрыгнула в кресло, положила руки на подлокотники и сложила пальцы пирамидкой.

– Он тебе понравится, – сказала она ехидно.

Вскоре открылась задняя дверь. Почти тут же в дверь гостиной открылась, и чёрная пастушья собака улеглась у кресла. У неё на глазу было белое пятно. Потом вошёл отец Дебс: безумный фермер в очках с толстыми линзами и с красным от холода носом.

– Ты! – сказал он и перевёл взгляд на Дебс. – Это твой друг?

– Да, – она скрестила руки в защитном жесте. – И что?

Я не был уверен, всерьёз ли она назвала меня другом. Скорее, она сказала это чтобы позлить отца. Но всё равно это было приятно слышать.

– Должен был догадаться, – он потянул носом и снял свою брезентовую куртку. Потом наклонился, чтобы развязать ботинки. – Волчий дружок, вот он кто.

– Я не дружу с волками.

Он медленно выпрямился.

В наступившем молчании он смерил меня семейным неодобрительным супервзглядом Бенедиктов, потом начал двигаться. Резко, почти агрессивно вышел из комнаты.

– Он останется на ланч! – крикнула Дебс ему вслед.

Она встала, закрыла дверь и снова села.

Дверь распахнулась.

– Раз он остаётся, то вы оба будете помогать.

Дебс скривила рот и закатила глаза к небу.

– Какая тяжёлая жизнь, – сказал её отец. – Потрудись принести овощи, если только это не испортит твоему величеству воскресенье.

Глубоко вздохнув, Дебс выбралась из кресла, и мы вышли на грязное заднее крыльцо.

– Держи, – сказала она, протягивая мне картошку, морковь, пастернак, лук и цветную капусту.

Отец Дебс склонился над раковиной на кухне и тёр лицо. Он вытерся кухонными бумажными полотенцами, скомкал их и бросил в корзину с такой силой, будто играл ими в боулинг.

Дебс вместе с ним ходила по кухне, расчищала поверхности, доставала приборы, мыла. Печь так сильно нагревала кухню, что окно запотело.

– Сколько волков убил сегодня, пап?

– Одного или двоих.

– Он думает, что на холмах завёлся волк, – пояснила мне Дебс.

– Он там точно есть, без сомнения.

– Все думают, что ты сбрендил, папа.

– С каких пор тебя волнует, кто там что думает? Вот он мне верит, – отец Дебс указал на меня ножом для овощей.

– У него есть имя, знаешь ли, – сказала Дебс.

Её отец смотрел на меня. У него лучше всех получалось странно замирать.

– Люк, – сказал я.

– Он мне точно верит, да, – сказал её отец и развернулся, чтобы порезать овощи.

Дебс покрутила пальцем у виска.

Машина поднялась по холму и остановилась во дворе.

– Слава богу, ещё один здравомыслящий человек, – сказала Дебс.

Минуту спустя вошла её мама.

– Привет, милая. О, вы уже начали.

– Люк остаётся на ланч. Папа пугает его волками.

– Шеридан, – упрекнула его мама Дебс.

Шеридан Бенедикт. Фермер из телевизора, тот, кого бабушка назвала кретином. Я не связал человека в телевизоре с безумцем на холме. А должен был. Теперь это было очевидно. Мой мозг определённо работал плохо.

– Как твоя встреча? Хорошо? – спросил Шеридан Бенедикт свою жену.

– Да. Там была твоя бабушка, Люк. Она пойдёт к местному члену Парламента.

– Зачем?

– Насчёт закрытия деревенских аптек. Внук Ив Лэнсдейл, – пояснила она мужу.

– Вот как? – сказал он. – Жаркое в печи. Чашку чая, дорогая?

– Пожалуйста. Я сделаю йоркширский пудинг. У нас осталось мороженое?

– Не уверен, – с женой он был другим. Мягче.

– Можешь проверить? У нас же гость, – она улыбнулась мне.

Шеридан Бенедикт налил жене чашку чая.

– Пошли, поможешь мне с мороженым, волчий мальчик. Я тебе кое-что покажу.

– Его зовут Люк, – сказала Дебс.

Я глянул на Дебс. Она состроила гримасу, чтобы показать, что ничего не может поделать со своим отцом. Я вышел за Шериданом Бенедиктом наружу. Я старался держаться от него подальше.

Мы вошли в мрачную пристройку с бетонным полом. Я остановился у двери. Белый холодильный ларь в углу напоминал большой гроб. Отец Дебс с хлопком открыл его и нагнулся, двигая внутри коробки и пакеты.

На стене висела карта округа. На ней горы простирались, как растопыренные пальцы руки, а между ними лежали большие озёра. В карту были воткнуты цветные кнопки. Красные и синие. Как точки, тут и там.

– Красные это убийства, синие это где его видели.

Шеридан Бенедикт держал обеими руками коробку с ванильным мороженым.

– Вот что я хотел тебе показать. Я найду этого волка и пристрелю его. И я не успокоюсь, пока не убью его.

* * *

Пока жаркое готовилось, мы с Дебс смотрели дурацкий американский сериал про серийных убийц. Потом пришёл её отец. Он снял свою рабочую одежду, побрился и теперь выглядел почти нормальным, читая газету. Потом мама Дебс позвала её помочь накрыть на стол. Я остался наедине с Шериданом Бенедиктом и кровавыми сценами убийств. Когда я больше не мог выносить его странное молчание, я пошёл помочь Дебс.

Глава 20. Ланч

Это было лучшее, что я ел за последние месяцы: ростбиф, овощи и йоркширский пудинг с подливкой. Дебс оказалась вегетарианкой.

Пока мы ели, все молчали. Наконец, заговорил Шеридан Бенедикт.

– Аукцион на следующей неделе.

– Будешь что-то покупать? – спросила Дебс.

– Барашка, можбыть.

Тишина. Звон посуды.

– Как тебе эта книга? – спросила мама Дебс.

– Нормально, – ответила Дебс.

Снова тишина. Не плохая и не хорошая, просто тишина.

– Как школа, Люк? – вдруг спросила мама Дебс. – Привыкаешь?

– Да.

– Нужно время, – сказал Шеридан Бенедикт. Первая нормальная вещь, которую он мне сказал. – Учителя дураки. Большинство учеников дураки.

– Спасиб, папа, – сказала Дебс.

– Не принимай то, что они делают, близко к сердцу. Если б я принимал близко к сердцу всякое с этими двумя, – продолжал Шеридан Бенедикт, покачивая ножом в мою сторону, – Я бы не выжил.

– Да я уж не знаю, как это мы с тобой выживаем, – рассмеялась мама Дебс.

Шеридан Бенедикт усмехнулся.

– Как тебе живётся с бабушкой?

– Нормально, – я пожал плечами. – Хотя немного трудно.

Шеридан Бенедикт рассмеялся.

– Как ты прав, волчий мальчик, – он постучал своими большими кулаками по столу.

– Боже, ты как будто в прошлом веке, – сказала Дебс.

– В середине прошлого века, – поправила её мама.

– Ну, эта чёртова женщина.

– Шеридан! – одёрнула его жена. – Ты говоришь о бабушке Люка.

– Ну… – проворчал он.

– Они вечно спорят, – объяснила Дебс.

– О чём? – спросил я.

– О политике в основном.

Мама Дебс наградила мужа взглядом Бенедиктов.

– Извини, волчий мальчик, – сказал он. – Не хотел обидеть.

– Его зовут Люк!

– Всё нормально, – сказал я.

Отец Дебс подмигнул мне.

Мама Дебс закатила глаза, Дебс засмеялась.

– Вы знаете о волках? – спросил я, хотя не был уверен, что собираюсь сказать. – У них нет одного лидера, стаю возглавляют самец и самка.

Все взгляды, похоже, устремились на меня.

– Правда? – спросила мама Дебс.

– Ага, – ответил я, ощущая себя странно, будто бы они ждали продолжения. Поэтому я продолжил. – А когда рождаются щенки, о них заботится вся стая, самки и самцы.

Дебс что-то пробормотала.

– Ты уверен? – спросил Шеридан.

– Да. У них повышается этот гормон, который заставляет их ухаживать за щенками. Даже у самцов.

– Вот, – сказала Дебс, будто нашла все ответы, – Только у людей всё неправильно.

– Ну, – сказал её отец, точно эта новость его удивила, но он не мог заставить себя молчать.

– Расскажи нам ещё о волках, – сказала мама Дебс.

Я начал вспоминать интересные факты о волках. Кошки храпели на печи, пастуший пёс Полька сонно моргал на своей подстилке, положив голову на лапы, а радио тихо играло какую-то дневную музыку. Я собирался рассказать о том, что волк, который покинул стаю, чтобы завести семью, должен пройти огромное расстояние и найти новую территорию, но тут по радио заиграла знакомая песня. Песня, которая звучала во время автокатастрофы. Все мои чувства куда-то пропали.

– Ты в порядке? – спросила меня мама Дебс.

– Так расскажи нам что-нибудь про волков, – с интересом попросила Дебс.

Я не мог говорить. Повисла жуткая тишина, в которой все ждали, пока я что-нибудь скажу. А потом они продолжили разговаривать.

Но я как будто был очень далеко и смотрел на то, что происходит не со мной.

* * *

После ланча, когда я собрался идти, Дебс сказала:

– Увидимся в школе.

– Да, – сказал я. – Спасибо за помощь.

Она спрятала руки в задние карманы, пожала одним плечом и прикусила губу, как будто это для неё ничего не значило.

– Обязательно приходи снова, Люк, – сказала мама Дебс.

Я кивнул.

– Тебя точно не подбросить? – спросил Шеридан. Бенедикт. – Скоро стемнеет.

– Тут недалеко.

– Иди по дороге. Ты не хочешь оказаться на холмах ночью. Этот волк загрыз двух моих овец.

– Ради бога, пап, – Дебс развернулась на пятках и забежала наверх.

– Говорю тебе, ты не хочешь тут гулять после заката.

Я попрощался и поспешил уйти.

Облака нависли угрожающе низко. Я прикинул, что у меня есть ещё добрый час до заката. Я обернулся, чтобы убедиться, что Шеридана Бенедикта не видно, и пошёл к горе.

Глава 21. Гора

День сделался на удивление тёмным. Облака не опустились, но определённо стали мрачнее. Хотя для заката было ещё слишком рано. Я не мог этого понять.

Продираясь сквозь папоротник, я вспотел и тяжело дышал. Холодный ветер был облегчением. Где-то в долине жужжала бензопила и лаяла собака. Начинало темнеть.

Внизу впереди я видел, как светятся окна в бабушкином коттедже. Надо мной тёмная гора почти сливалась с тёмным небом. Я с трудом мог различить длинную линию хребта. Бензопила стихла.

Я посмотрел на часы. Ещё не ночь, ещё слишком рано. И тут я вспомнил: сегодня последнее воскресенье октября, а значит надо перевести стрелки.

Я чувствовал, как медленно прирастаю к месту.

Я прикинул, что у меня есть ещё полчаса до того, как окончательно стемнеет. Я начал карабкаться наверх.

Вскоре я преодолел папоротник, но теперь не мог найти тропинку, по которой шёл утром. И хотя трава была не очень высокой, дорогу я не видел. На полусогнутых ногах и выставив руку для баланса, я побежал по склону. Я бежал быстро, но склон постепенно становился всё отвеснее, и мне приходилось быть всё осторожнее. Один раз я поскользнулся. И вцепился в землю, чтобы не съехать вниз по горе. Было ужасно страшно свалиться с невидимого уступа. Моё сердце билось о склон холма. Я услышал тихий собачий лай. Немного выше земля пряталась, будто склон становился положе, и я полез туда. Там я нашёл что-то вроде ровного уступа. Я шёл, иногда спотыкаясь, не видя дороги в гаснущем свете. И вдруг резко остановился.

И замер. Он тоже. В темноте мы стояли лицом к лицу. Потом он опустил голову и порвал что-то зубами. Будто показывая, что сделает со мной. Звук оказался таким, точно он порвал землю, саму гору. И тут я понял, что он рвал.

Траву.

«Он» оказался овцой.

– Бееее! – крикнул я, бросаясь на овцу. Она сбежала.

Она галопом побежала вверх по горе. Я поспешил дальше, ворча на тупых овец Шеридана Бенедикта.

Через двадцать ярдов я нашёл её компанию. Овцы не реагировали на меня. Точно обратились в камень. Ветер стих, и я слышал, как беснуется собака в долине. С какой дикостью. Её цепь звякнула, и лай превратился в испуганную мольбу. Гора нависала всё больше. Но было и что-то ещё. Такое цепкое ощущение, будто кто-то следил за мной. Собака прекратила шуметь, и в наступившей тишине меня сдавило нехорошее предчувствие.

А потом оно случилось.

Передо мной появился силуэт.

Овцы разбежались, грохоча копытами о землю.

Силуэт подошёл. Медленно.

Я рванулся вниз. Почти сразу же споткнулся, моя спина врезалась в землю, и я поехал. Проехал, может, пятнадцать ярдов. А когда остановился, то увидел, что он меня преследует.

Я вскочил, и тут же мои ноги снова подкосились, я снова поехал по склону. Только в этот раз я не остановился. Я выехал на осыпь. Подо мной щёлкали маленькие камешки. Ниже, в тридцати ярдах, был край, за ним – ничего.

Ничего.

Осыпь больно била по спине, но я вытянул руки в стороны, чтобы затормозить и распластался, прижавшись ладонями к ней. И плавно остановился.

Камни стучали. Пыль с шипением поднималась. Маленький камень отскочил от моего рукава, подпрыгнул в воздух. Я не слышал, как он падает на землю.

Я набрался смелости и поднял голову. Обрыв был в десяти ярдах. Надо мной широко раскинулась осыпь, а на её краю притаился силуэт. Он не мог подойти ко мне, не рискуя скатиться вниз. Я снова посмотрел вниз. До бабушкиного коттеджа недалеко. Я с усилием сфокусировался на пути вниз. В нескольких ярдах по диагонали шла тонкая полоска травы.

«Спокойствие», – сказал я себе.

Между мной и обрывом были только коварные камни осыпи. Я двигал широко раскинутыми руками и ногами, осторожно пробираясь к траве.

Спустя вечность, я дополз. Было приятно ощутить твёрдую землю под ногами. Я шёл по травяной полосе как по канату. Когда она стала шире, я побежал. Добежал до широкого склона, который спускался к самому лесу, где уже припустил изо всех сил. Гравитация придавала мне скорости, но потом тело начало перевешивать, ноги перестали успевать за ним, я взмахнул руками и перевернулся.

После неожиданного сальто я ударился о кочку и полетел. Полёт, казалось мне, длился вечность, хотя на самом деле, наверное, не продлился и секунды. Вдруг в меня воткнули десятки пальцев. Я вскрикнул. Какое-то время я просто висел, а мир крутился вокруг меня. Потом я выпутался из куста боярышника, встал и обнаружил перед собой стену сухой кладки. Голова кружилась, но я перебрался через неё и начал продираться сквозь лес.

Я так тяжело дышал, а сердце так громко билось, что я не слышал, преследовал ли меня силуэт. Несколько раз я натыкался на деревья, один раз упал, и мне пришлось перекатиться и опереться на руки и колени, чтобы встать. Голова ужасно кружилась. Пошатываясь, я брёл к бабушкиному коттеджу, а потом шагнул в никуда.

Я приземлился на дорогу, мои колени тряслись, челюсти крепко сжались.

До коттеджа было тридцать ярдов. Я бежал к нему как пьяный робот. Каким-то чудом я держался на ногах. Что-то стукнуло по асфальту за моей спиной. Щёлкнули когти, и я побежал. Я перепрыгнул сточную канаву. Я пробежал по подъездной дорожке и врезался в дверь.

– Бабушка! – кричал я, стуча дверным молоточком.

Зверь приземлился на гравий за моей спиной. Похоже, он перепрыгнул канаву.

Дверь открылась. Я упал внутрь.

– О! – сказала бабушка, стоя надо мной.

– Закрой дверь! – крикнул я.

– Зачем? Что происхо?..

Я пинком закрыл дверь. Дверной молоточек брякнул.

– Что это ещё за игра?

– Он там!

Я заполз в гостиную и встал.

На подъездной дорожке было пусто. А в лесу?

Мой пот остыл. Моё дыхание выровнялось. Я поёжился.

Ничего. Но я его видел. Я же его видел?

И он преследовал меня, так? Я же слышал его, да?

Бабушка включила свет, окно превратилось в зеркало. Я резко вдохнул и задёрнул занавески. Я стоял, уткнувшись в занавеску, пахнущую дымом. На неё текли мои сопли.

Бабушка положила руку мне на плечо. Я подпрыгнул. Она попыталась развернуть меня. Я не давался. Она потянула сильнее. Я повернулся к ней. Мой взгляд упал на доски пола, их сучки и чёрные точки, в которых были гвозди.

– Я приготовлю тебе ванну.

Она ушла наверх. Я услышал, как вода шумит в трубе. Я обхватил голову руками.

Я долго оставался в такой позе. Вдруг моего подбородка коснулось что-то мягкое. Я открыл глаза и увидел прижатое к моей груди полотенце. Я чувствовал бабушкину сухую руку на моей голове. А потом что-то прошло через меня, и я начал всхлипывать.

Я всхлипывал, пока у меня не заболел живот.

– Давай, Лукас. Не то простудишься.

Я не двигался. Она гладила меня по голове. Наконец я взял полотенце и пошёл наверх.

Горячая вода лилась в ванну, и облачка пара перекатывались в электрическом свете.

Я разделся и ждал, когда наполнится ванна.

Я думал о том, ждёт ли до сих пор этот силуэт, это нечто, этот зверь.

Глава 22. Молитва

Той ночью, когда я лёг в постель, я не мог избавиться от волка. Он бродил снаружи, в холоде, под плывущими облаками, скрипящими деревьями и шумным потоком.

Я взял нож. Лезвие бледнело в темноте. Я сжал рукоять. Холодный металл прижимался плоской стороной к моей груди.

Тогда волк вошёл в сад.

Если бы я подошёл к окну и просунул голову меж занавесок, я бы увидел его. Он бы поднял голову и посмотрел мне в глаза своими янтарными глазами. Но я не подошёл к окну. Я держал нож. Я сильно сжимал его. Я напряг все мышцы своего тела. Я плотно зажмурил глаза. Я беззвучно повторял молитву: «Не подходи, не подходи, не подходи». Сухой язык касался сухих губ.

Потом я услышал его.

Под моей комнатой, где-то в задней части дома.

Долгий царапающий звук, будто кто-то провёл лапой по двери.

Он пытался войти.

Глава 23. Клетка

Ноябрь. Заморозки. Голые деревья. Слабый дневной свет. Настроение мира совпадало с моим.

Однажды утром, когда я ехал в школу, большая стая птиц пролетала клином по ясному синему небу навстречу восходу. Я слышал их гоготание – гуси. Все покидали эти места. На голых деревьях виднелись гнёзда – чёрные чаши из мокрых прутиков. Пустые. Казалось, на сонных горах двигается только поток. Так и было, потому что фермеры увели свои стада с холмов: погибли уже восемь овец. Почти каждый вечер в новостях говорили об убийствах скота. Фермеры требовали принять меры. Не только Шеридан Бенедикт, другие тоже. Однажды вечером я видел их в новостях, за плечами у них висели черные чехлы. Бабушка сказала, что в чехлах были ружья. Я вспомнил, что сказал Шеридан: он не успокоится, пока не убьёт волка.

Иногда я чувствовал его. Зверь наблюдал за мной из-за елей в школе. Или, когда я ехал домой в темноте, он бежал рядом, мелькая между деревьев.

Я встречался с Дебс у заброшенной хижины. Мы прислонялись к паллетам, она курила и говорила, я слушал. Она любила говорить обо всём подряд: учениках своей параллели, учителях, родителях, бабушке, музыке, книгах, фильмах. Иногда она молчала. Мы прислонялись к паллетам, лицом к елям. Она читала свою книгу.

И вдруг однажды, заходя за угол и ожидая встретить Дебс, я наткнулся на Стива Скотта, Алекса и Зеда. И других. Всё племя стазаков. Они стояли большим кругом.

– Смертник! – взвизгнул Алекс.

Круг открылся и сомкнулся вокруг меня. Стив Скотт ничего не говорил. Пучки волос торчали над ушами, где гель не работал, в остальном его причёска была идеальной.

Зед содрогнулся от кашля, все засмеялись. Он держал особенно вонючую самокрутку.

– Давай сюда, Зед, – сказал Алекс.

Зед отдал самокрутку другому парню.

– Эй, – сказал Алекс, толкая Зеда. – Сейчас моя очередь.

Зед ухмыльнулся. Его глаза были точно стеклянные.

– Он обдолбался, – сказал Стив.

– Дай мне, – сказал Алекс парню с самокруткой.

Но он не отдал. Алекс сердито толкнул Зеда. Зед медленно повернулся. Массивная рука как анаконда обвилась вокруг шеи Алекса. Тот начал медленно опускаться, пока не согнулся пополам.

– Прославитесь до обеда, – сказал Стив, вытаскивая телефон и снимая их.

Все засмеялись, даже Зед, который никогда не смеялся.

Внезапно и резко Алекс был отпущен. Он выпрямился, его лицо покраснело. А потом он увидел камеру. Он быстро заморгал, борясь со слезами. Его глаза метались в панике, потом остановились на мне. Он подошёл, обхватил меня рукой за шею, и мне пришлось согнуться, чтобы он не сломал её. Другой рукой он схватил меня за запястье, чтобы я не вырвался.

– Как тебе такое, Смертник? – проныл он.

Я не мог дышать. Я видел его нелепые чёрные ботинки с потёртыми носами, один шнурок длиннее другого и сползает в грязь. Его куртка надулась на пояснице как спасательный жилет. Я ударил его между ног.

Он вскрикнул и отпустил меня.

Я упал на колени. Повисла странная тишина. Я не хотел двигаться. Шея странно саднила.

Я медленно покрутил головой. Потёр её. Выпрямился, дрожа.

Они все смотрели на меня.

– Смертник чуть не умер, – сказал Алекс, всё ещё держась за промежность, но никто не смеялся.

– Ты в порядке, приятель? – спросил Стив.

Я быстро ушёл прочь.

– Эй! – крикнул Стив. – Приятель!

Я слышал, он бежит за мной по траве.

Он догнал меня.

Рука легла на моё плечо.

Я резко развернулся.

– Держись от меня подальше.

– Приятель, – сказал он, подняв раскрытые ладони. – Он ничего такого не имел в виду. Он просто подпевала.

Я проигнорировал его.

Он догнал меня снова. Дойдя до одной из крытых дорожек, я толкнул двери и вошёл в людный коридор.

– Приятель, – Стив потянул меня за рукав.

Я остановился и повернулся к нему. Он улыбался, но не саркастично. Моя шея болела.

– Ты им нравишься. Давай, присоединяйся к нам после уроков. Мы пойдём к моему брату.

– Нет.

– Я знаю, каково это, – сказал он.

Я смотрел на него пустым взглядом.

– Я знаю, каково это, когда от тебя уходят люди.

Он говорил о моих родителях. Он же говорил о моих родителях?

– Мой отец ушёл от нас. От меня и моего брата. Это то же самое.

Кровь ударила мне в голову и застила глаза. То же самое? Это то же самое? Я шагнул вперёд, поднял руки и толкнул его обеими ладонями в грудь.

Он не столько отшатнулся, сколько отступил и ударился об стену так громко, что две девочки, стоявшие неподалёку, прекратили разговаривать и обернулись на нас.

– Болт я клал на твоего папашу, придурок.

Я впервые видел на его лице такое потрясённое выражение. Потрясение почти сразу же сменилось диким страхом, который я не понимал, потому что Стив был крупнее меня и привык к дракам. Потом его лицо потемнело, как горы на закате.

– Зря ты это сделал, – сказал он.

Я отмахнулся и пошёл прочь.

– Зря ты это сделал, – крикнул он мне вслед. Меня пугали не его слова, а то, как мягко они были сказаны.

* * *

Я обыкновенно ехал домой при бледном свете и оборачивался через плечо, когда чувствовал взгляд волка. В сумерках я ходил из комнаты в комнату, осматривая лес и горы через окна. Я слушал, как ворон кружит, садится в поле. Слушал его вечерний шум. Я звонил бабушке на работу и напоминал об опасностях, которые ждут на дороге.

В школе я старался не привлекать внимания. Сидел в библиотеке или у входа. Я не подходил ни к заброшенной хижине, ни к площадке.

Однажды ночью меня разбудила буря. Коттедж трясся под её ветряными кулаками. Я чувствовал холод, проникающий через щели в оконной раме, вокруг двери, в полу. Деревья скрипели. Треснула ветка.

Волк вошёл в дом.

Под мою дверь прополз свет. Я подскочил к двери и рывком распахнул её.

– Бабушка!

Она стояла, одетая в ночную рубашку, и сонно хмурилась на меня из ванной.

– Извини, что разбудила, – сказала она.

Она зашла в ванную.

Я поёжился.

Зашумел туалет, свет на лестнице погас. Волк отступил в темноту коттеджа, в бурю, в сон.

* * *

Наутро после бури, на перемене я искал Дебс. Вместо неё я нашёл Малки, одетого в длинный чёрный плащ, похожий на спальник. Он предложил мне поискать на Травяном Холме.

– Где это?

Он, шмыгая, объяснил, как туда пройти. Я вышел из школы, поднялся на холм, миновал автобусную остановку и вышел к главной дороге. На другой её стороне к каменной стене прислонилась приставная лестница, а оттуда грязная тропинка, которая бежала наверх, к деревьям. Она и привела меня к большому покосившемуся дубу, на гигантском корне которого сидела Дебс в военной куртке и читала.

– И как оно? – спросил я, подходя.

Она не ответила. Видимо, уже дочитала Эмили Бронте: эта книга называлась «Доброе утро, полночь»[16]. Дебс жевала и курила.

Я шмыгнул носом.

Она протянула мне мятый запачканный платок.

– Ээ… нет, спасибо, – сказал я.

Она выдохнула облачко с примесью сигаретного дыма.

– О чём она?

Она повернула книгу так, чтобы я видел аннотацию сзади. Слова мне не давались, так что я просто сказал:

– А.

Она бросила на меня взгляд и вернулась к чтению. Я сел на корень.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня.

– Если ты собрался меня отвлекать, то уходи.

Я подтянул колени к груди. Мы не говорили. Последние бронзовые листья шуршали на ветру. Было слишком холодно, чтобы сидеть на улице. Она перевернула страницу.

Призрачный силуэт. Иногда он был во мне.

Она, наверное, почувствовала, что что-то не так.

– Ты в порядке? – спросила она.

По моей ноге полз паук. Его чёрное брюхо блестело на солнце, лапки мелькали.

– Глянь на него! – сказал я.

Он сполз на траву.

Я ничего не говорил.

Она ничего не говорила.

– Мне страшно за себя, – сказал я.

Она отложила книгу. Страницы мягко шуршали.

Я почувствовал её запах – мята и сигареты.

– В чём дело, приятель? – спросила она мягко, мягче, чем страницы.

Мягче, чем когда-либо.

– Волк пришёл прошлой ночью.

– А.

– Он вошёл в дом.

Она трижды аккуратно постучала по моей спине между позвоночником и плечом, будто стучала в дверь.

Потом толкнула меня лбом в плечо.

Раздался звонок.

– Опоздаем, – сказала она.

– Ага.

– Опять.

– Ага.

– Ну тогда пошли.

Мы спустились по грязной тропинке к стене.

* * *

– Почему ты опоздал? – спросила мисс Эндрюс, когда я вошёл.

Я сел на свободное место. Могучая тишина.

– Почему, Лукас?

– Я обсуждал «Доброе утро, полночь».

Её глаза на секунду расширились.

– Будь добр, обсуждай Джин Рис в свободное время, а не на уроках. Итак, скажите, почему Торнтон не позволяет Халу и другим поехать с Баком через замёрзшую реку?

– Потому, что лёд растает и Бак утонет, – сказал кто-то.

– Потому, что они тупые, – сказал кто-то ещё.

– Почему они тупые? – спросила мисс Эндрюс.

– Спросите Лукаса, – сказал Стив Скотт низким голосом. – Он многое знает о тупых поступках в опасных ситуациях.

– Оставьте свои разногласия снаружи, Стивен. И отвечайте на вопрос. Почему автор думает, что они тупые?

– Мисс, это просто шутки.

– Охренительные шутки.

– Мисс, вам нельзя произносить слово «охренительные».

– Ну так засуди меня, когда оправишься от эмоциональной травмы. Но сначала ответьте на вопрос: почему они тупые?

Надменная тишина.

– Потому, – сказал Малки в забитый нос, – Что они слишком цивилизованные и не понимают природу. Автор говорит, что природа опасна и если ты её не понимаешь, то умрёшь.

– И как же понять природу?

Малки что-то сказал, но из-за его насморка это звучало как «доб бьедгоб». Все смеялись.

– Кажется, вы имели в виду «предков», Малкольм.

– Я это и сказал, Мисс. Сов бьедкоб.

Все хохотали. Кроме Стива. Кроме меня.

* * *

Волки живут стаями. Охотятся стаями, ходят стаями. И остаются в стае, пока их не выгонят или они не уйдут сами. У стаи есть структура, как у любой группы – школы, семьи. У каждого животного в стае своя роль. Эти роли выстраиваются в иерархию с лидерами на вершине. Лидеры не всегда самые большие и сильные, но они принимают все решения. Их поддерживают телохранители, которые зачастую крупнее лидеров и обычно дерутся вместо них. Ещё есть разведчики, которые следят за безопасностью стаи – сторожа. И, наконец, в самом низу, – самый маленький, тот, над кем издеваются остальные, на ком они вымещают злость, жертва всех их шуток. Пока он не решит драться или уйти, он останется на этой роли, в самом низу. Дерись. Или уходи.

* * *

Неделю спустя, во время обеда, я на мог найти себе места: на Травяном Холме были парочки, за хижиной группа курильщиков, в библиотеке собрание насчёт закрытия общественных библиотек. Я решил походить по шумной площадке.

Стив Скотт играл в футбол в Клетке.

Когда ты ходишь сам по себе, ты становишься лёгкой добычей для стаи. Я ушёл с площадки туда, где в кустах радостно чирикала стайка воробьёв. Они замолчали при моём приближении, но не улетели. Они внимательно смотрели на меня, ждали, когда я уйду, чтобы можно было вернуться к пению.

Кто-то схватил меня за руку.

– Не нужно бояться, приятель.

Я хотел отстраниться, но не хотел показывать страха. К тому же если придётся драться – моя вторая рука свободна.

– Сыграем? – спросил Стив, кивая на футболистов в Клетке.

– Не.

Он ослабил хватку.

– Да ладно тебе. Прости за недавнее. Потерял самообладание, понимаешь?

Я направился прочь, но он пошёл за мной. Я ускорился – он тоже. Чтобы не сталкиваться с ним, мне приходилось немного сворачивать, и таким образом он вёл меня к Клетке. Остальные прекратили играть и смотрели. Там были Алекс, Зед и прочие. Мы дошли до входа в Клетку. Она со скрипом открылась. За моей спиной хихикали воробьи. Уморительно.

Пять-на-пять и я.

Стартовый удар.

Я был на фланге. Играли молча и серьёзно. Внезапно, когда я завладел мячом, Стив взбесился. Бросил меня в забор, специально толкнул меня руками, даже не пытался отобрать мяч. Я сполз по забору, прижимая мяч к груди. Тогда он пнул меня. Я подтянул руки и колени, чтобы защититься, но он наступил мне на руку. Самые сильные удары пришлись на мои голени. Подключился кто-то ещё – Алекс. Кто-то смеялся. Кто-то тяжело дышал. Стив мягко сказал: «продолжай». Дрожащим от ударов голосом я сказал «хватит». Они ушли. Они играли в тишине, только изредка кто-то кричал «пас!» или «гол!». Я пытался встать. Потом пошёл вдоль забора Клетки. Меня трясло. Рука болела и не слушалась, и открывать дверь пришлось другой.

– Увидимся, приятель! – крикнул Стив. – Спасибо за игру!

Я проковылял через площадку и оставался в туалете до звонка, потом пошёл к велосипедным стойкам. Я вернулся в коттедж и лёг в кровать. Приехала бабушка. Я сказал ей, что болен. Она сказала, что позовёт меня, когда заварится чай. Я сказал, что не хочу чая.

Глава 24. Нож

Я проснулся от боли и услышал собачий лай.

Я перекатился на бок, резкая боль ударила по рёбрам. Замереть. Не двигаться. Лай стих.

Тишина. Такая глубокая тишина, что я слышал за много миль, как замерзает вода на траве, лёд покрывает шифер, холод обхватывает деревья.

Шли минуты. Вдруг раздался мягкий скрип, будто чьи-то шаги по инею.

Я перестал дышать.

Что-то пыталось открыть заднюю дверь. Послышался мягкий стук.

Я взялся за нож.

Минуты шли, я слышал только тишину.

Волк исчезал медленно. Он не ушёл окончательно, только ушёл куда-то ещё.

Я резко вдохнул и сел. Я знал, куда он ушёл. Внутрь.

Я выскочил из кровати, пробежал через комнату и распахнул дверь.

Сонная темнота лестничной площадки.

Я вдохнул, чтобы позвать бабушку – и замер. Не было ни звука, кроме, разве что, едва различимого шума горного потока.

Вдруг я почувствовал волка. Он был здесь. Я выставил вперёд нож и обошёл лестничную площадку, шаг за шагом. Остановился.

Бабушкина комната.

Блестящая белая дверь.

Я смотрел, как мои бледные пальцы тянутся к ручке, обвиваются вокруг неё и опускают вниз.

Я открыл дверь.

Я прислушивался, но не слышал ничего, даже дыхания. Я вошёл, держа нож наготове.

В темноте я с трудом видел бабушку. Недвижимую, лежащую на спине.

Я подошёл.

Я наклонился.

Я ничего не слышал. Даже дыхания.

Я поднёс ладонь к её губам, чтобы проверить, дышала ли она.

Её глаза открылись.

– Шт…

Я замер.

– Вон! – волна несвежего дыхания. – Вон!

Включилась прикроватная лампа. Её глаза сощурились от света, затем остановились на ноже. Она закричала.

Я смотрел на нож.

– Вон!

Я не двигался.

– Вон!

– Ба…

– Вон! – кричала она.

Я выбежал вон.

Оказавшись в своей комнате, я положил нож на комод.

Она вышла на площадку, спустилась вниз. Я слышал, как она что-то делает на кухне. Она позвала снизу:

– Лукас.

Я подошёл к двери. Скрипнула половица.

– Лукас.

Она стояла внизу лестницы. Её волосы были в беспорядке, лицо опухло.

– Где нож, Лукас?

– Я пытался тебя защитить.

– Можешь принести нож?

– Я пытался тебя защитить.

– Можешь ли ты принести нож, Лукас, будь добр.

Я взял его и, сжимая в руке, спустился. Всё это время она, не отрываясь, смотрела мне в глаза. Потом протянула руку. Я остановился на последней ступеньке и положил нож в её раскрытую ладонь.

Она долго молча смотрела на меня. Потом сказала:

– Надень куртку.

– Мы идём наружу?

– Нет, холодно.

Я снял куртку с вешалки. Она сняла свою. Затем она включила отопление. Тогда я понял, что это серьёзно.

Мы пошли в кухню. Я не видел, но слышал, как открылся и закрылся ящик для приборов, а когда бабушка повернулась, у неё больше не было ножа.

Она вскипятила чайник и налила две чашки чая. Холодильник заворчал, когда она влезла в него за молоком. Она достала ложку, помешала чай и подождала, пока заварится. У меня не хватало смелости снова сказать, что я не пью чай.

Я знал, что случилось что-то ужасное, но не знал, что именно.

Она выбросила чайные пакетики в мусорку, поставила чашки и села. Я сел напротив.

– У меня была клиентка со шрамом.

Она прочертила пальцем линию от брови до щеки и загнула её к подбородку.

– Его оставил мужчина. Стеклом.

Я не понимал, почему она мне это рассказывает.

– Иногда мужчины впадают в ярость, Лукас.

Моё сердце перевернулось.

– Я должна позвонить кое-кому.

– Бабушка.

– Что?

– Я не… – пробормотал я.

– Ты не что?

Я встал, оттолкнув стул.

– Я пойду.

Я поднялся наверх. Я побросал вещи в школьную сумку, не глядя. Я даже не знал толком, что она имела в виду. Только понимал, что сделал что-то ужасное.

Повеяло горьким дыханием и мылом. Я повернулся.

– Зачем ты вошёл ко мне в комнату с ножом?

– Я пытался спасти тебя, – сказал я неожиданно севшим голосом.

– От чего?

Я сжал кулаки и прикрыл ими голову. Я чувствовал, что она стоит за мной, кладёт руку мне на спину.

– Присядь, – мягко сказала она.

Я сел на край кровати, она рядом.

– Я приношу смерть, – сказал я.

– Ничего подобного. Расскажи, что случилось.

Моё воображение нарисовало картину: тощая маленькая собачка прыгает под стеной тюремного двора, пытаясь выбраться наружу. У неё не было шансов, но она продолжала бросаться на стену. Снова и снова.

– От чего ты пытался меня спасти?

– Мне показалось, что я что-то услышал.

– Что?

– Мне показалось, что я что-то услышал внутри дома.

– Что ты хочешь сказать?

– Я думал… что ты умерла, и, и в, в… был там с тобой.

Я смотрел на свои колени. Внезапно я почувствовал, что обессилел.

– В – что? Кто был со мной?

Я не хотел отвечать.

– Нам нужно что-то с этим делать, – сказала она медленно, будто думая вслух.

Я смотрел на неё, ожидая услышать, что она отправит меня куда-нибудь. Вместо этого она сказала:

– Я не уделяла этому должного внимания.

Я смотрел, ожидая пояснения, но его не последовало. На прикроватном столике лежал мамин камень. За ним была занавеска. А за ней…

– Мы поговорим об этом утром.

– О чём?

– Тебе нужна помощь, Лукас.

Голова начала болеть.

– Со мной связались из школы, – сказала бабушка.

– В смысле?

– Мисс Эндрюс рассказала, как ты ведёшь себя в школе.

– Со мной всё нормально.

– Не концентрируешься. Не делаешь домашнюю работу. На следующей неделе я встречаюсь с мисс Эндрюс и директором.

К моему потрясению, она рассмеялась.

– Не волнуйся об этом. Он такой самовлюблённый придурок, ты согласен?

Я вроде как посмеялся. Издал скорее кашель, чем смех.

Она резко встала, и я внезапно ощутил, что мне не хватает её рядом. Я хотел, чтобы она села обратно и обняла меня. Как обняли бы мама или папа.

– Если сможешь поспать, это будет очень кстати. Утром тебе в школу.

Она подошла к двери.

– Тебе оставить свет включённым?

Я лёг.

Она стояла в двери.

– Ты идёшь обратно в кровать? – спросил я.

– Не прямо сейчас, нет.

– Можешь выключить свет, но не закрывать дверь?

Какое-то время я слышал, как она ходит внизу, разжигает камин в гостиной. Я выключил свет на лестнице и вернулся в кровать. Через открытую дверь проникал бледный свет снизу. Я слышал, как трещит и шипит дерево. Я ощущал волка на улице, спрятавшегося за деревьями, наблюдающего и ждущего. Наблюдающего и ждущего.

Наблюдающего и ждущего.

Глава 25. Вой

Утро. Мир скован льдом. Водосточные желоба отрастили ледяные бороды. Я со стоном сел. Их пинки будто пробили меня насквозь.

Клянусь богом, когда я отдёрнул занавески, я увидел звериные следы на траве.

За завтраком я старался не слишком много двигаться. Бабушка сделала полный завтрак[17], но я едва к нему притронулся.

Я гонял помидор по тарелке.

– Лукас?

– Мм?

– Как ты?

Мышино-коричневая тонкая птица с маской как у Зорро вылетела из своего дома в стене коттеджа. Некоторые птицы остаются. Не все улетают на зиму.

– Что это за птица? – спросил я.

Бабушка подошла к окну, но птица улетела раньше, чем бабушка её увидела.

– Не знаю, – сказала она.

Папа бы знал.

– Всё хорошо, – сказал я, внезапно осмелев, внезапно наполненный счастьем. Я улыбнулся, и это застало бабушку врасплох. – Школа всё равно не так уж важна, есть вещи поважнее экзаменов.

Кажется, бабушка не знала, что ответить. Я сложил нож и вилку и встал, поморщившись.

– Ты уверен, что всё хорошо?

– Ага.

– Кажется, что тебе…

Рёв, как у газовой конфорки, но в сотню раз сильнее, наполнил воздух. Я вскрикнул от испуга.

– Что это? – прокричал я.

– Британия практикуется в убийстве, – сказала бабушка, и я понял: это обычный рёв истребителя.

Я поднялся наверх и собрался. Всё болело. Когда я мылся, то заметил, что кое-где моя кожа стала чёрной или фиолетовой. Часть меня хотела пойти на кухню и взять нож, однако после произошедшего я знал, что не смогу. Но я взял белый камень.

Было слишком больно, чтобы ехать на велосипеде, так что я отважился сесть в автобус. К чёрту Стива, Алекса и Зеда, к чёрту всё стазацкое племя. Я не буду бегать от этих идиотов.

Белый камень в кармане стучал по моему бедру. Уши горели от холода.

Я перешёл канаву и пошёл через лес.

Изморозь таяла. Капала. С плоских крыш некоторых магазинчиков в деревне она поднималась паром. На фоне золотого солнца деревья выглядели оборванными силуэтами. Пустые гнёзда были почерневшими костями. Наконец прибыл недовольно скрипящий автобус. Двери зашипели, и я вошёл.

* * *

Стазаки захватили задний ряд и возвышались на нём как судьи. Я втиснулся на двойное сиденье. Протерев небольшой круг в запотевшем окне, я смотрел, как мимо несётся белый мир.

– Эй.

Появилось озеро. Лёд у берега, чёрная вода. Меня не волновало, упадём мы в него или нет. Если упадём, то умру я, стазаки, и все прочие.

– Эй!

Деревья царапали ветками окна на другой стороне автобуса. Через протёртые окна были видны чёрные голые деревья, мокрые холмы.

Что-то ударило меня по голове. Взрыв мальчишеского смеха. Я не знал, что произошло. Тёплая жидкость стекала под воротник, по спине. Пакетик сока лежал на полу, выплёвывая в проход тёмную жидкость.

– Эй, Смертник.

Я медленно повернулся к ним. Мне пришлось это делать медленно, потому что моему телу было больно двигаться.

– Он двигается как голубой, – крикнул Алекс.

– Ты голубой, Смертник? – крикнул Стив.

Я посмотрел на них, как на сидячие трупы, и улыбнулся, представив их мёртвыми. Они этого не ожидали, это было видно по их лицам. Я отвернулся.

Ещё какое-то время они кричали. О том, как в следующий раз мне сломают ноги. И на мгновение я ощутил что-то странное. Будто я больше не был там. Будто меня вынули из меня. И я больше не ощущал страха. Я огляделся и увидел.

Чёрная тень. Иногда она пряталась за конденсатом, иногда за деревьями, но она бежала. Она не бежала как пёс или конь, она текла как вода. Скорость, вес, объём. Иногда она отставала, но когда автобус замедлялся, карабкаясь на холм, появлялась снова.

Волк может бежать со скоростью сорок миль в час. Легко догоняя автобус.

Холодно, тихо, с задних рядов, над головами пронеслись слова Стива.

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, это его вина, что они умерли.

– Ага, я думаю, ты прав, – проныл Алекс. – А как они умерли?

– В автокатастрофе, – громко крикнул Стив.

Они будто были на сцене и обращались к зрителям.

– Из-за него они разбились.

Взрыв смеха сзади.

Я повернулся.

Я не смотрел на Алекса, Зеда или кого-то ещё. Я смотрел на Стива Скотта.

– Он убийца, – сказал Стив, глядя на меня.

Я встал. Я шёл по проходу. Я осознал, что у меня в руке белый камень, и я знал, что с ним делать. Бросить.

Разбилось стекло. Я пробежал по проходу. Стив поднялся, но я ударил его прежде, чем он меня пнул. Плеснула кровь. Я бил и бил, и бил. Раздавались крики. Меня оттащили за одежду, руки, волосы.

Автобус со скрипом остановился. Двигатель заглох. Безумные.

И тогда я точно знал, что делать. Впервые в жизни я знал, что делать.

Я завыл.

Я выл воем боли, крови и смерти.

Часть II

Глава 26. Иэн

Внутри горел яркий электрический свет. Снаружи было темно. Он не задёрнул занавески, поэтому видел небо над Кендалом в оранжевом свете фонарей. Час пик. Машины шуршат по мокрой дороге. Голоса детей. Скоро Рождество, но ничто здесь не говорит об этом. Пустые полки. Ваза с засохшими цветами. Три низких кресла. Между креслами место для наших ног: бабушкины мартинсы, моя школьная обувь и пара новых синих кроссовок с белыми шнурками. Кроссовки принадлежат Иэну. Он так представился, без «мистер», просто Иэн. Ненавижу когда старшие представляются по имени, будто хотят быть друзьями.

– Ты точно не хочешь снять куртку, Лукас?

Я притворился, что не слышал.

Бабушка сняла куртку и повесила на вешалку у двери. Было жарковато, и я уже жалел, что не разделся. Но Иэн предложил это, как только мы вошли, и если бы я снял её теперь, то выглядел бы дураком.

Иэн был одет в джинсы, свитер с V-образным вырезом и яркую клетчатую рубашку. Плюс эти дурацкие кроссовки. У него были седые вьющиеся волосы. Его улыбка была ложью. Как и нарочито тёплый голос – голос лжеца.

Он объяснял, что происходит в этой комнате, как психолог должен мне помочь, но я не слушал. Я думал о маме и папе и о том, что было не важно, что случится со мной, им всё равно хуже, потому что они мертвы.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать, Лукас? – спросил Иэн лживо-тёплым голосом.

Радиатор булькнул.

– Лукас? – позвала бабушка с нотками усталости в голосе.

Я кивнул Иэну.

– Итак, Лукас, может быть, расскажешь мне, что привело тебя сюда?

Я бросил взгляд на бабушку.

Она ждала, пока я заговорю.

– Я должен сюда ходить, или мистер Бонд исключит меня и ваши люди упекут меня в детдом.

Машины неслись мимо, в радиаторе капала вода, я начал потеть.

– Лукасу приходится тяжело с тех пор, как…

Тишина длилась вечно.

– С тех пор, как?..

– Его родители умерли.

Он, наверное, уже знал. Просто был лжецом, который притворялся, что не знал.

– Погибла ваша дочь или сын? – спросил Иэн у бабушки, и я хотел попросить его не лезть в чужие дела.

– Моя дочь, – сказала бабушка.

– Они умерли в одно время? – спросил он мягким лживым голосом.

– Да, – ответила бабушка, – несчастный случай на дороге.

– Бабушка! – сказал я.

Она посмотрела на меня.

– Это не его дело. И вообще, это был не случай.

– То есть? – спросила она.

Я хотел рассказать ей про волка. Но не стал.

Повисла долгая тишина.

– Лукас, это ужасное событие, – сказал Иэн, озабоченно хмурясь.

Он был настолько омерзительно ненастоящий, что мне захотелось его стукнуть. Вместо этого я начал считать капли дождя на окне. Падали новые.

– Ты перенёс огромную утрату.

У радиатора будто бы случилось несварение, и он пытался переварить много еды разом.

– Как ты себя чувствуешь, Лукас?

Я посмотрел ему в глаза и пожелал, чтобы он умер.

– Он не сразу привык, – сказала бабушка. – Новая школа. Новое место… Всё поменялось.

Её голос звучал забавно, как будто она простудилась.

– А вы, Ив? – было непривычно слышать её имя. – Как вы это перенесли?

– Я? – она звучала удивлённо.

– Наверное, вам было трудно, должно быть, вам трудно быть опекуном Лукаса. При том, что приходится справляться с утратой дочери.

– Мы здесь не ради меня, Иэн, – сказала бабушка недовольно.

Иэна бабушкино раздражение не волновало, он смотрел на неё безмятежно.

– Мы здесь ради Лукаса, – продолжила бабушка, – насчёт его проблем. Насчёт… Он не делает домашнюю работу. Попадает в неприятности. Я не могу, я хочу, чтобы вы что-нибудь сделали.

– Чем вы занимаетесь, Ив?

– Занимаюсь?.. Лукас ходит в школу, я на работу, мы…

– Кем вы работаете?

– Я адвокат, я думала, мы здесь ради моего внука.

– Всё верно. Лукас будет приходить ко мне сам после этой встречи, если он захочет, конечно…

– О, он захочет.

– …Так что я хочу использовать эту возможность узнать о том, как дела у вас. Но вы правы, Ив, давайте послушаем Лукаса, – он повернулся ко мне. – Лукас, ты хочешь мне что-нибудь сказать? Или спросить?

– Нет.

Пузырёк воздуха пробивался по радиатору. Слушая, как нарастает там давление, я понял, что мне очень жарко. Теперь я очень жалел, что не снял куртку.

– Можете открыть окно? – спросил я.

– Тут бывает очень холодно. Особенно зимой. К тому же идёт дождь.

– Нет, не идёт.

Он повернулся к окну, потом ко мне.

– Ты прав, – сказал он. – Почему бы тебе не снять куртку?

– Мне так удобно, спасибо.

Радиатор загудел от натуги.

– Можно у тебя кое-что спросить, Лукас?

Я бросил на него взгляд, полный ненависти.

Кажется, он ждал от меня ответа, так что я пожал плечами.

Радиатор тяжело дышал, словно после пробежки.

– Если бы ты мог завтра изменить что-то одно, Лукас, – сказал Иэн супермягким голосом, будто читал мне сказку на ночь. – Если бы завтра, когда ты проснёшься, что-то одно изменилось бы, что бы это было?

Мои родители были бы живы.

Я впился пальцами в ручки кресла.

– Лукас? – спросил он.

Я чувствовал, как во рту собирается слюна, и когда я открыл рот, чтобы ответить, я издал дурацкий чпокающий звук.

Он смотрел на меня.

– Я бы открыл чёртово окно, Иэн, – только я сказал не «чёртово».

Затем я встал. Я не думал о том, чтобы встать, это просто случилось. Перед глазами всё поплыло. Придя в себя, я бросился к двери, по пути толкнув кресло коленом. У двери был чертовски мощный доводчик, поэтому она хлопнула. Жаль, потому что я сам хотел ей хлопнуть.

* * *

Вокруг Кендала были холмы, и я чувствовал на них волка. Он сошёл с гор, пришёл за мной сюда, и теперь стоял, наблюдая. Он чего-то хотел. Убить меня? Чтобы закончить начатое? Я потёр виски. Нужно держать это под контролем.

Я решил, что что бы я ни делал, я никогда не расскажу никому, у кого есть какая-то власть надо мной, о волке. Потому что они решат, что я спятил. Может быть, я спятил. Фары на обоих берегах реки блестели. Несколько школьников шли домой, один за лямку раскручивал сумку над головой, его друзья смеялись.

– Лукас? – бабушкин голос.

Я думал, что она скажет что-то резкое, злое. Но она не стала. Она спросила:

– Зачем ты это сделал?

Мы слушали машины и чёрную реку.

– Чем ты хочешь заняться? – спросила она, не дождавшись ответа.

– Вернуться в коттедж.

– Нет, я имела в виду, после школы.

Мама работала в школе. Папа занимался охраной природы.

Его всегда можно было спросить, как называются деревья, цветы, птицы, или как защитить леса – это его специальность. Немногие знают эти вещи. Я не знал, кого мне спрашивать теперь.

– Лукас.

Вода и машины текли.

– Лукас.

– Что?

– Нам нужно что-то делать с твоими оценками.

Появилась её рука, сжала перила. Под старой, пятнистой кожей проступали кости.

– Есть вещи важнее алгебраических уравнений, – сказал я.

– Но они тоже важны, Лукас.

– Как их важность сравнится с важностью жизни и смерти? Вот что важно.

– Я знаю, но…

– Но что?

– Я хочу, чтобы ты понял. У тебя впереди целая жизнь.

– Что это вообще значит?

– Чем ты займёшься после школы?

– Охраной природы, как папа.

– Тогда тебе нужно образование.

– И?

Она вздохнула. Мама и папа разочарованно смотрели, как я ушёл от Иэна, как устраивал бабушке неприятности.

– Тебе нельзя вылететь. Тебе нужно сдать экзамены. Они через шесть месяцев. Даже меньше. И всё. Тебе просто нужно походить к этому Иэну.

Она произнесла это имя так насмешливо, что я прыснул.

– Ты попробуешь это сделать?

Я в раздражении наклонил голову к оранжевому свету уличных фонарей.

– Так что?

* * *

Иэн держал толстую папку под одной рукой и коричневую двухцветную кофейную кружку в другой. Он стоял в дверях между приёмной и кабинетом и умудрился не выдать удивления, увидев нас.

– Лукас, – сказал он. – Ты вернулся.

Мне начало надоедать, что он всё проговаривает словами.

– Мы можем побеседовать? – бабушка усердно улыбалась ему. Её глаза блестели. Я не знал, от холода и ветра или от чего-то ещё.

– У нас была запланирована только вводная сессия, и у меня следующий клиент через… – он беспомощно оглянулся в поисках часов.

– О, Иэн, – сказала бабушка, подходя к нему и касаясь его локтя. – Это всего на несколько минут, правда, Лукас?

Она бросила на меня острый взгляд.

– Ээ, да, – подтвердил я.

– Видите ли, Иэн, мы всё обговорили. Не так ли, Лукас?

– Да.

Бабушка улыбалась ему в лицо, её рука была на его локте. Я постарался принять заинтересованный вид.

– Ну… – сказал Иэн, приходя к решению, – я могу дать вам десять минут до следующего клиента.

Я пошёл за ними наверх. Бабушка задавала ему массу личных вопросов, на которые он не отвечал.

На лестничной площадке он повернулся, прижал свою толстую папку к животу и объяснил, что не может выдавать клиентам свою личную информацию, это непрофессионально.

– Ну разумеется, это я сглупила, – сказала бабушка. – В моей работе так же.

В кабинете Иэн положил, наконец, свою папку. Бабушка сняла свою куртку.

Я тоже.

– Итак, Лукас, – сказал Иэн, когда мы сели. – Хочешь на наших встречах проговорить всё, что с тобой происходило в последнее время?

Я кивнул.

– Скажи мне, почему ты ушёл в прошлый раз? Я пожал плечами.

– Лукас, это будет работать только если ты этого сам захочешь. Ты хочешь ходить сюда, ко мне, и разговаривать?

– Да, хочет.

Он не сводил с меня взгляда.

Когда я открыл рот, он тут же пересох и снова издал тот забавный звук.

– Э-э, да, – сказал я.

– Видите, он хочет, – сказала бабушка. – Так что он придёт к вам на следующей неделе в то же время.

Она уже наклонилась, чтобы встать.

– Подождите минутку, Ив.

Бабушка замерла.

– Я тебе не верю, Лукас.

Он благостно смотрел на меня.

– Я думаю, Лукас, что ты вернулся только потому, что тебя убедила твоя бабушка.

– Иэн, он согласился…

Иэн поднял руку, останавливая бабушку.

– Если хочешь прийти сюда и поговорить, Лукас, я с радостью выслушаю. Ты пережил большую потерю. Я думаю, что смогу помочь тебе. Но если ты не хочешь, то толка не будет.

– Он придёт. Это всё, что вам нужно знать.

Иэн, похоже, ждал, когда я отвечу.

– Не расскажете мне, как здесь подать жалобу, – потребовала бабушка.

– Чуть позже, Ив, – сказал Иэн, не сводя с меня взгляда. – Сначала я хотел бы услышать Лукаса.

Я смотрел на соединения ковролиновых плиток.

Тишина продолжалась, наверное, с полминуты.

– Давай остановимся здесь, а ты обдумаешь это за Рождество? – сказал наконец Иэн. – Если захочешь прийти, когда мы откроемся после праздников, мы будем рады. Но если ты не хочешь принимать участия в процессе, лучше не начинать.

Повисла тишина. Я чувствовал, что бабушке стоит усилий её не нарушить.

– Как тебе такой вариант? – спросил Иэн.

– Да, нормально, – ответил я.

Бабушка хотела что-то сказать, но Иэн взял свою толстую папку, достал ручку и сделал запись в своём блокноте. Она ждала. Он вырвал лист из блокнота и протянул ей.

– Подать жалобу можете по этой ссылке, – сказал он.

Мы подошли к вешалке, я снял свою куртку, бабушка сняла свою, и мы ушли.

Глава 27. Сельдерей

Мистер Бонд отстранил меня от уроков на последние десять дней семестра за то, что я напал на Стива Скотта в автобусе. Ещё он позвонил в Службу помощи детям и подросткам, и она послала ко мне социального работника. После случая в автобусе бабушка, похоже, сильно заволновалась, потому что когда соцработник спросил её, как она справляется со мной, она ответила не сразу. Это меня напугало. В конце разговора соцработник сказал, что мы оба не справляемся, и что он поможет мне найти психолога. Я сказал, что он мне не нужен. Соцработник сказал, что тогда они, вероятно, отправят меня в приёмную семью. И вот из-за всего этого я не сказал бабушке про волка. Она бы решила, что я спятил. А если узнают соцработники, они тоже решат, что я спятил, и тут же отправят меня в детдом или психбольницу. Но местное телевидение верило в волка. Как и местная газета. И фермеры, на чьи стада он нападал. Он был там, на горе, дикий, свободный. И убивал.

* * *

В субботу бабушка крикнула от входной двери: «К тебе пришли!»

Я спустился и обнаружил Малки в наглухо застёгнутой чёрной зимней куртке. Его лицо было белым. А нос, как всегда, – ярко-красным.

– Решил зайти посмотреть, как у тебя дела, – сказал он простуженным голосом.

– Да никак, – сказал я.

Мы стояли друг напротив друга на декабрьском морозе.

– Хочешь зайти? – предложил я.

Он пожал плечами и вошёл. Бабушка была в гостиной, так что я повёл его наверх. Он оглядел мою комнату.

– У тебя нет ни одного плаката?

– Есть, дома.

Он кивнул так, будто бы и не предполагал, что мой дом где-то ещё.

– Ну, – сказал он. – Что случилось после твоего, эм… нападения на Стива Скотта?

Я рассказал, что меня отстранили до следующего семестра, и что мне придётся ходить к Иэну. А Малки рассказал, что Стива отстранили за то, что он ударил меня. Потом Малки заговорил об эпической ролевой игре, в которую играл уже третью неделю.

Я предложил поиграть в видеоигры, но Малки это было не интересно. Поэтому я выкопал мамины настолки из нижнего ящика комода. Мы решили сыграть в «Четыре в ряд» и начали бросать цветные фишки в пластиковую рамку.

А потом я решил рискнуть и рассказал ему про волка и о том, как он бежал рядом с автобусом, когда я напал на Стива Скотта.

– Как он выглядел? – спросил Малки.

– Как волк.

– А, – сказал Малки разочарованно. – Значит, не как варг?

– Мы не в Средиземье, Малки.

– Ну тогда как он выглядел?

– Как леопард.

– Что, прямо с пятнами?

– Нет, он двигался как леопард. Он был серый или чёрный.

– Ты рассказал этому Иэну?

– Нет. «Привет, Иэн, я вижу волков»? Он решит, что я спятил.

– Ну это же его работа, да, говорить со спятившими?

– Можбыть, – я опустил фишку в рамку.

– Какой он?

– Ему под семьдесят, и он носит кроссовки.

Мы опустили оранжевую и красную фишки в рамку.

– Ты думаешь, я спятил, да, Малки?

Он окинул меня взглядом.

– Немного, – сказал он, опуская фишку. – Ряд!

Он, торжествуя, потянул рычажок, и фишки вывалились наружу в весёлую пластиковую кучу.

Мы посмеялись.

После ланча Малки сказал, что ему пора. Он влез в свою куртку-спальник и зашуршал прочь. У него была запланирована встреча в магазине игр в Кендале с четырьмя другими игроками. Они собирались поговорить об орках, воинах и эльфийских принцессах.

Большую часть уик-энда бабушка провела в кабинете над рабочими бумагами. Когда она не занималась ими, она сидела в кресле у камина и читала книгу про забастовку шахтёров. Она почти закончила её. Снаружи было дикое голубое небо. Голые деревья яростно раскачивались на ветру.

Той ночью, когда я лёг в кровать, ветер усилился. Деревья стонали. Телеантенна скрипела, как ржавая петля. И что-то скребло по стене снаружи.

Я подошёл к окну.

Я не видел его.

Но вот! Он скребётся.

Я подбежал к комоду и начал толкать его к двери. Это было тяжело. Раздался стук в дверь.

– Лукас?

Моё сердце сделало двойной переворот.

– Ты в порядке?

– Да.

– Судя по звуку, ты двигаешь мебель.

– Уронил кое-что за комод.

Бабушка не ответила.

– Доброй ночи, – сказал я.

Я слышал её шаги на лестничной клетке.

Я лёг в кровать. Я слушал ветер, скрипящую антенну, стонущие деревья.

* * *

К следующему утру ветер стих. Я осмотрел то, что он раскидал по двору: сломанные ветки и кусок крыши сарая.

В тот день бабушка не поехала на работу. Она засела в кабинете, но оставила дверь открытой. Я сидел в кухне и пытался делать математику, естествознание, географию, английский. Я не мог сконцентрироваться.

В полдень бабушка решила приготовить суп, но обнаружила, что нет сельдерея. Она дала мне денег и отправила в магазин.

– У велосипеда шина проколота, – сказал я. Так и было.

– Твои ноги ещё работают, да?

– Твои тоже.

– Первое: ты в лучшей форме, чем я. Второе: я работаю.

– Нет, ты готовишь суп.

– И третье: для него мне нужен сельдерей.

– Ты не можешь приготовить суп без сельдерея?

– Нет, это сельдереевый суп.

Мне пришлось надеть ботинки.

* * *

Голые ветви. Солнечный свет на их пыльно-зелёных конечностях. Стволы, увитые плющом. Дренажная канава, забитая коричневыми листьями. Маленькие квадратики цвета и света, в которых так просто спрятаться волку.

Бабушка следила за мной из окна кабинета.

– Да-да-да, – пробормотал я почти неслышно.

Я шёл мимо канавы, решётка за решёткой.

Я шёл по земляной полосе в середине дороги, ожидая услышать прыжок на асфальт, клацанье костей, рычание оскала.

На склоне горы дымилась труба фермы Бенедиктов. Я представил Дебс в школе, гордо жующую жвачку, дерзко курящую. Лёгкий звук её волос. Звук, с которым она моргает. Я остановился, пропуская машину. Она просвистела мимо. Я перешёл дорогу. Шёл по обочине. Деревня была пуста. Я вошёл в 7-11.

Гигантские белые холодильники жужжали и вздыхали. Я нашёл упаковку сельдерея на искусственной траве, которой были покрыты полки с фруктами и овощами. Там же я увидел себя в зеркале. Я был бледен, как Малки, мои волосы отросли и лежали неаккуратно. Мои взгляд был пронизывающим, глаза больными. Я взял сельдерей и пошёл на кассу.

Хрупкий старик передо мной купил лотерейный билет. Его руки тряслись, ему было трудно отсчитывать монеты. Скучающая кассирша собрала мелочь и отдала ему карточку. Он сразу принялся тереть монеткой защитный слой. Зажужжал дверной звонок. Старик отошёл.

Я заплатил за сельдерей и собрался идти.

– Привет, приятель, – ухмыльнулся Стив Скотт.

Он и его брат, Дэнни, загораживали мне выход. На лице Стива Скотта играла идиотская саркастическая улыбка. На глазу, там, куда я его ударил, у него красовался синяк, похожий на пиратскую повязку.

Дэнни Скотт шагнул вперёд. Я поднял руку, чтобы защититься, но он оттолкнул её и сгрёб мой ворот кулаком, от которого несло сигаретами. Его вторая рука скользнула мимо моих глаз в сторону, и он отвесил мне подзатыльник. Мне показалось, что от этого у меня вылетит всё – зубы, скулы, сопли. Меньше, чем на секунду, мы пошатнулись (Дэнни пах подмышками), столкнулись с рождественской витриной с шоколадом, он потерял равновесие и отпустил меня.

Дверной звонок жужжал мне вслед. Перебегая дорогу, я чуть не сбил старика. Автомобильный гудок ехидно усмехнулся, машина резко свернула. Стив крикнул – я не услышал, что, – затем Дэнни: «Мы подождём!»

Я бежал к коттеджу. Не по обочине, а через поля, белые с чёрными пятнами замёрзших луж.

Глава 28. Манчестер

В пятницу, в последний день семестра, я попросил бабушку отвезти меня в Кендал по пути на работу. Я больше не мог сидеть в коттедже. Я даже готов был поехать на машине.

Пока мы ехали, она спросила, что я решил насчёт Иэна.

Я не ответил.

Мы проехали школу, кишащую животными.

В городе я бесцельно бродил мимо магазинов с рождественскими подарками на витринах. Они были покрыты блёстками и искусственным снегом. Мимо шли работники магазинов. Деловые люди. Пенсионеры. Было так холодно, что мочки моих ушей и кончики пальцев горели, поэтому я зашёл в библиотеку. Я листал книгу о деревьях, когда женщина начала истошно орать. Все смотрели, а мужчина с засаленными волосами пытался успокоить её, выставив ладони. Это не помогало, она продолжала орать. Будто её ор был самостоятельным и уже захватил власть над ней. Её рот был дырой, её глаза не видели ничего. Я ушёл.

Теперь мне было странно на главной улице, будто бы ор женщины вселился во всё. Я подумал о том, чтобы пойти вдоль реки, найти Иэна и сказать ему, что я буду к нему ходить. Может, так бы я и поступил, но именно в тот момент я увидел нытика Алекса.

Он меня заметил.

Я вошёл в ближайшее здание – торговую галерею. Я шёл. Двери за мной застучали. Я рванулся на лестницу, затем во тьму многоэтажки, в которой отдавался эхом скрип шин. Пандус вниз, Алекс топал за мной. Под открывающийся шлагбаум парковки, через три гудящих проезжих части. Когда я обернулся, его не было.

Пот остывал. Я стоял, уперевшись руками в колени. Я был в парке на берегу реки. И тут я увидел Алекса: уродливого, тощего, рыщущего. Он стоял на дороге. Повернётся – и увидит.

Я не дышал.

Он зашёл за дома. Я помчался в противоположном направлении, добежал до станции, взлетел на платформу.

Следующий поезд должен был прийти через несколько минут.

* * *

Манчестер. Холод, глубокий, как Англия. Такси, чёрные как вороны. Высокий вход на станцию, а вокруг – город. Движущиеся толпы. Толпы, текущие по пандусам. Больше людей, чем я видел за много месяцев. Я подошёл к парапету. В темноте город выглядел бледным и мрачным, как сон.

Я спустился по пандусу. Никто не обратил на меня внимания: ни люди в пиджаках, ни посетители магазинов, ни бездомный мужчина в слюнявчике, свёрнутом из газеты. Я был невидимкой. Я ждал на светофоре. Дизельные двигатели рычали. Машины остановились, задвигались люди.

Рождественские гирлянды. Человек продаёт светящиеся браслеты. Ярмарка в маленьком парке. Запах жарящихся каштанов и кебабов. Мои родители вышли из магазина и влились в толпу, смотря друг на друга. Я бы уверен, что это они: мамина наклонённая голова, папина расслабленная походка. Мама и папа.

Они свернули в переулок.

На мгновение я застыл, а потом побежал, боясь, что они пропадут, пока я добегу до угла.

Они не пропали. Его расслабленная, медленная походка, будто бы задумчивая. Как она открыла дверь, выходящую на пустой тротуар, то, как папа вошёл, держа руки в карманах – это точно были они. Я побежал быстрее.

За дверью, в которую они вошли, был китайский ресторан. Мои родители сидели за столом, официантка принесла им меню. Они сидели боком, склонив головы, читая. Я открыл дверь.

Уютное тепло. Они сидели за рядами пустых столов с красными скатертями, немного скрываясь за колонной.

Откуда-то звенела негромкая музыка. Я слышал приглушённый звук моих шагов, пересекающих ресторан.

– На сколько человек столик, сэр? – спросила симпатичная официантка.

Я показал на маму и папу. Официантка не уходила с дороги, и мне пришлось её обойти.

Колонна закрывала их лица. Но я обошёл колонну и оказался прямо перед их столиком.

Мама оторвалась от меню.

Она была другой. Всё её лицо. Я не знаю, как я увидел в нём сходство.

Я повернулся к папе.

– Ты в порядке? – спросил он.

Это был не папин голос. Это был чужой голос. Этот человек был ни капли не похож на папу.

– В чём дело, дорогуша? – спросила женщина.

В этот ужасный момент они смотрели на меня, я на них. Из колонок играли флейты.

* * *

Я сидел в бургерной до самого закрытия. Начался дождь, я встал в дверях и смотрел на него. Ветер играл с ним, срывая со сточных труб, бросая на землю. Стёкла автобусов запотели. Толпа кричащих Санта Клаусов, промокших до нитки, перебежала улицу.

В глубокой тени здания время перестало существовать, и я снова стал невидимым. Я был ничем.

Мне было интересно, как понять, спятил ли ты. Был ли специальный тест для таких вещей.

Мёртвые люди. Преследующие меня волки.

Я включил телефон. У меня было пять пропущенных звонков, а ещё сообщения, текстовые и на автоответчике. Я решил, что мне стоит вернуться на станцию. Но когда я туда пришёл, последний поезд уже уехал.

* * *

Поздней ночью в кафе я сжимал в руках раскалённую чашку с чаем, который я не пил. Мужчины с грубыми голосами покупали чипсы.

Команда поваров гремела сковородами и фритюрницами, а у старой женщины, принимавшей заказы, была такая грубая кожа на лице и такие чистые грустные глаза, как будто внутри неё сидел кто-то другой и пытался выбраться наружу. Когда она подошла, чтобы протереть столики, я всмотрелся в её глаза. Но она резко перевела взгляд.

Я ушёл, когда кафе закрылось. Дождь прекратился, земля покрылась льдом. Он хрустел и звенел под моими ногами. От холода у меня разболелся позвоночник. Холод усиливался, приближаясь к крещендо. Было так холодно, что я был уверен: коснись я чего-нибудь – например, бокового зеркала машины – и оно отвалится.

Станция открылась в шесть утра.

Поезд тронулся в темноте, и я провалился в сон. Я проснулся только когда контроллёр потряс меня за плечо. Розовый свет полз по полям, на которых пятнами лежал снег.

До Кендала я доехал уже не ранним утром. Холмы белели. Из автобуса я видел, как птицы стоят на ледяном озере.

От деревни я пошёл пешком.

Ничего не изменилось.

Я был опустошён. Я слышал только свои шаги по замёрзшей земле, рёв машин, тихое бурление воды на горе. Крик ворона, повторяющего свои ужасные шутки. Волк молчал.

* * *

Бабушка сидела в кабинете. На её плечах лежала шерстяная шаль. Она смотрела, как я перехожу канаву. Её лицо было непроницаемым. В коттедже было холодно. Она вышла в холл. Я ожидал, что она будет злиться, но в её глазах было что-то умоляющее. Потом её лицо посуровело, она осмотрела меня, будто незнакомца. Подошла к телефону. Я скинул кроссовки.

– Дайте констебля Стрэнга, пожалуйста.

Вспышка ужаса. Она хотела послать меня в детдом. Она повернулась ко мне.

– Здравствуйте, констебль Стрэнг? Это Ив Лэнсдейл, насчёт моего внука… Да, верно… Лукас вернулся… Да. Только что вошёл… С ним всё в порядке… Говорю вам, с ним всё хорошо. Спасибо вам за ваше время и за время ваших коллег. Я очень благодарна, но с ним всё хорошо. Дело закрыто. Всего доброго.

Не дав констеблю Стрэнгу шанса ответить, бабушка повесила трубку и вернулась в кабинет.

– В доме мороз! – крикнул я и включил центральное отопление.

Я вскрыл банку запечённой фасоли и пожарил несколько кусков хлеба на гриле. Потом пошёл в кровать.

* * *

– Где ты? – спросил я у пустого сада.

– Я до тебя доберусь, – сказал я лесу.

– Я тебя поймаю, – сказал я горе. – Ты не на того напал.

– С кем ты говоришь?

Я резко развернулся.

Бабушка стояла в гостиной, сжимая очки для чтения в одной руке и увесистую книгу в другой.

– Ни с кем.

– Лукас, – её голос не предвещал ничего хорошего.

Я сжал кулаки. Настало время поговорить.

– Ты становишься неуправляемым.

Я хотел выйти из комнаты, но бабушка меня опередила. Она протопала по лестнице и хлопнула дверью, будто хотела добежать до комнаты прежде, чем расплачется.

* * *

Мне приснилось, что у меня есть волчонок. У него был ошейник из проволоки, я держал поводок. Ему не нравился поводок, он пытался вырваться. Мне было тяжело его удержать, и проволока врезалась в шею волчонка. Я чувствовал, как она режет всё глубже, отдаваясь вибрацией мне в руки до самых плеч. Была кровь. И я хотел отпустить, но держал.

Глава 29. Гость

Я дождался, пока бабушка уйдёт на работу, и только потом встал. Она оставила свою зелёную кружку с чаем на кухонном столе. На поверхности плавали маслянистые пятна. Я сунул несколько кусков хлеба в гриль и смотрел, как серая птичка в маске Зорро, названия которой я не знал, то пряталась в кустах, то снова появлялась. Наконец, она окончательно улетела, и её место заняла банда воробьёв. Папа говорил, что воробьи как мальчишки, любят драться. Но хотя бы в их группе нет лидеров. Их стая совсем не похожа на волчью.

После завтрака я решил починить колесо велосипеда. Было холодно, моё дыхание превращалось в маленькие облачка. Воробьи хихикали. И вдруг замолчали. В кустах двигалось маленькое коричневое существо. Маска Зорро чернела. Нет, не птица: из-под куста выползла длинная, потрясающе чистая крыса. Розовые когти сжали ветку, длинный хвост волочился сзади. Она аккуратно съела ягоду и вернулась в куст. Воробьи вернулись и начали петь, и снова разбежались, когда вернулась крыса. Крыса поела и скрылась в кусте. Воробьи вернулись. И так по очереди.

– Эй! – сказала Дебс, появляясь из-за угла дома. – Я стучала.

Я распрямился над велосипедом.

– Я не слышал.

– Что делаешь?

– Ничё.

Она засмеялась.

– Учишь язык, значит?

Повисла тишина, кажется, я должен был что-то сказать, поэтому спросил:

– Как школа?

– Ээ… – сказала Дебс, – …кончилась?

– Ах да, – сказал я, и добавил низким голосом, – меня отстранили.

– Слышала про это.

Мне было нечего больше сказать.

– Ну как, пригласишь меня войти?

Я отёр с рук велосипедную грязь и провёл её в кухню.

– Малость холодно, не?

– Бабушка не пользуется отоплением.

– Папа тоже.

– Правда? – я думал, только бабушка.

Она вышла в холл.

– Где Ив?

– На работе, – сказал я, смывая грязь с рук, а когда повернулся, Дебс не было.

Я нашёл её в кабинете. Она разглядывала картину на стене. На ней была шапочка, руки он засунула в карманы облегающей куртки, которые были так высоко, что её локти торчали в стороны. Кажется, она заметила, как я на её смотрю, потому что отвернувшись от картины, посмотрела мне прямо в глаза. Мы смотрели друг на друга слишком долго.

– Так что, включишь отопление? – спросила Дебс.

Она подошла ко мне, моё сердце дрогнуло. Я почувствовал запах мяты, она прошла мимо.

Я отправился за ней. В гостиной она присела, чтобы покопаться в бабушкиных пластинках. Волосы свисали на лицо.

Было немного странно стоять за ней, поэтому я подошёл к камину и начал его разжигать. За спиной хлопали обложки пластинок.

– Как эта штука работает? – спросила она, запихивая пластинку в проигрыватель.

Мы стояли на коленях бок о бок, наши плечи соприкасались. Она играла с кнопками и колёсиками.

– Вот так, – я нажал большую кнопку и бросил на Дебс ехидный взгляд.

Она усмехнулась. Выстрел. Мы вздрогнули. Потом гитара. Кто-то осыпал нас потоком насмешливой ругани[18]. Дебс громко хлопнула в ладоши.

– Это прекрасно! – сказала она, прыгая и кружась, а потом рухнула в кресло.

Я вернулся к камину, сложил дрова, зажёг спичку и поднёс к газете. Огонь зашипел. Растопка затрещала. Я сел на ковёр, опираясь на руки, чувствуя жар на лице. Дебс сложила пальцы шпилем и глядела на меня поверх них, будто злой гений. Я лёг. Группа на пластинке будто пыталась куда-то доехать, но их это не сильно заботило.

Топ-топ.

Она сбросила свои мартинсы и поджала ноги.

Когда запел хор, я присоединился, ухмыляясь, как солист.

Я завыл бесконечно длинную ноту. Дебс рассмеялась. Её нога в фиолетовом носке вытянулась и аккуратно ткнула меня.

– Хватит!

– Неу-у-у-у-у-у-у-у-у!

Она снова засмеялась, но ноги оставила на месте. Я замолчал, мы стали слушать. Теперь в комнате было другое настроение. Огонь лизал сухое дерево. Дебс просунула ноги между моей спиной и ковром.

Моё сердце забилось быстрее. Я смотрел на ковёр, но всё моё внимание было сконцентрировано на ней. На её ступнях под моими рёбрами. Моя грудная клетка расширяется, сужается. Я надеялся, что она не почувствует, как быстро бьётся моё сердце. Она вытащила одну ступню и прижала пальцы к моим рёбрам.

Я протянул руку и схватил её за лодыжку.

Может быть, секунду мы не двигались. Потом она отдёрнула обе ноги.

– О! – сказала Дебс, вставая и подбегая к проигрывателю.

Она снизила громкость.

– Чуть не забыла.

Она достала сложенную бумажку из заднего кармана и показала мне.

На пятнистом чёрно-белом флаере был нарисован волк. Сверху было написано: «Камбрийский волк!», а снизу: «Вечер местных историй», и январская дата.

– Мы должны пойти.

Теперь из колонок доносился ужасный белый шум, а не музыка.

– Ты в порядке? – спросила она.

Он был во мне. Он преследовал меня.

Я встал и подошёл к проигрывателю. Раздался щелчок, когда я поднял иголку.

– Что случилось?

Воробьи в кустах делили ягоды с потрясающе чистой крысой. С веток капало. Весь мир жил. Только я не жил, бесполезный, остановившийся.

– Люк.

Я повернулся к ней.

– Нам стоит пойти, – сказала она. – Разузнать что-нибудь.

Её глаза были большими и яркими.

Я кивнул и повернулся к окну.

– Я думала, тебе будет интересно, – сказала она с нотками разочарования.

Я смотрел на коричневый склон горы, чёрные камни, снег.

Раздался стук. Я обернулся и увидел, как она надевает мартинсы, затягивая шнурки так, будто она душит свои лодыжки.

По дороге ехала машина.

Она встала и натянула шапочку. У меня появилась страшная мысль, что наша дружба – если она вообще была – закончилась. Я хотел сказать что-то, чтобы она осталась, чтобы мой мозг остановился, но я мог только смотреть, как она собирается уйти.

Бабушкин Фиат пересёк канаву.

Дебс подошла к двери.

– Постой.

Она не остановилась. Прежде, чем я вышел в холл, она уже столкнулась с бабушкой в дверях. Я остался в гостиной и слушал.

– Дебора!

– Здравствуйте, Ив, я как раз ухожу.

– Ох, какая жалость.

– До свидания.

– Не хочешь остаться на чашку чая?

Я не двигался.

– О, останься на чашечку, Дебора. Я давно тебя не видела.

Дебс, видимо, согласилась, потому что бабушка сказала:

– Я поставлю чайник.

Бабушка пошла на кухню, а Дебс вернулась в гостиную и села в кресло, не глядя на меня. Я пошёл помочь бабушке.

– Вы поссорились? – спросила бабушка, заваривая чай.

– Нет.

Бренчала посуда. Булькало молоко.

Чайник вскипел.

– Так, – сказала бабушка, коротко улыбнувшись.

Мы вернулись в гостиную.

Дебс листала бабушкину книгу про забастовку шахтёров.

– Как дела в школе, Дебора?

– Спасибо, – сказала Дебс, откладывая книгу на ручку кресла и принимая чашку. – Хреново, на самом деле. Как работа? Есть хорошие клиенты?

– Трудные клиенты, – сказала бабушка.

– Придурочные клиенты, – сказала Дебс.

– Верно подмечено, – засмеялась бабушка.

Дебс разглядывала фотографию на задней обложке книги. На ней полицейские лошади мчались на строй людей, раздетых до пояса. Я стоял у камина и тыкал горящие дрова кочергой.

– У вас когда-нибудь были проблемы с законом, Ив? – спросила Дебс.

– Один раз.

Я обернулся. Бабушка была серой, серьёзной.

– У тебя?! – переспросил я недоверчиво.

– Это прозвучало не как комплимент, Лукас, – сказала бабушка.

– Что вы натворили? – спросила Дебс.

– Мне грозил арест за управление повозкой с пони.

Дебс громко рассмеялась.

– За что именно? – спросил я. – За опасное вождение?

– Нет, – сказала бабушка. – К тому же я и не подумала бы, я должна была заботиться о твоей матери.

Моё сердце дрогнуло. Почему она упомянула маму? Она никогда не говорила о маме.

– Так что произошло? – спросила Дебс.

– Это было примерно в одно время с Бинфилдской Битвой[19]…

– Что это?

– Когда полиция напала на путешественников у Стоунхенджа.

– На вас напала полиция? – спросила поражённая Дебс.

– Нет, но они думали, что мы часть стоунхенджской группы. Подруга путешествовала через всю страну, и у неё не было машины, так что она поехала на повозке с пони. Ей нужен был компаньон, и я вызвалась. Моему ребёнку тогда было всего несколько месяцев.

Моему ребёнку? Она говорила про мою маму. И я не мог поверить, что она всё равно взяла ребёнка – мою маму – с собой. Она сошла с ума? Она была худшей матерью в истории?

– В конце концов, полиции пришлось нас отпустить.

– Почему? – спросил я уныло.

– Наверное, – сказала Дебс, – потому, что они не готовы были нарваться на женщину, которая знала, как с ними разговаривать.

– Именно так, Дебора, – сказала бабушка строго, но ей явно было приятно. – С этим сборищем громил надо всё время быть настороже.

Дебс хохотнула.

– Мама тебя ненавидела, – сказал я тихо.

В комнате повисла ужасная тишина. Даже Дебс, которая никогда не проявляла слабости, сконфузилась.

– Как поживают твои родители, Дебора? – спросила бабушка после паузы.

– О, – произнесла Дебс, которую перевод темы застал врасплох. – Хорошо. Мама хорошо. Папа хорошо. Ну… вы знаете, какой он.

– Всё ещё носится со своим волком, не так ли?

Поведение Дебс изменилось.

– Ты же не веришь в это, Дебора, с твоим-то умом?

– Ну, в каком-то смысле верю.

– В Англии нет диких волков.

– Ну, он его видел, – она кивнула на меня.

Бабушка строго взглянула на меня и уставилась куда-то между мной и Дебс, что разозлило её ещё сильнее.

– Если оно выглядит как волк, – сказала она, – звучит как волк и ведёт себя как волк, то вероятно это волк.

– Если только этот молодой человек не ошибся, а это запросто.

– Но видел же не только он, да? Ещё папа. Другие фермеры.

Бабушка взмахнула рукой, будто отгоняя муху.

Дебс залилась краской.

– Почему ты не на работе? – сердито спросил я.

– Рождество, – ответила бабушка.

Ещё одна долгая неловкая тишина. Дебс поставила чашку и как будто опять собиралась уйти.

– Почему у вас нет ёлки? – спросила вдруг она.

Бабушка удивилась. Я удивился. Ещё я понял, как пренебрежительно и странно бабушка относилась ко всему: у нас даже не было ёлки. Я уставился в свою кружку.

– Ну, – сказала бабушка, – мы ещё не решили, хотим ли мы её.

– Я не люблю чай, – сказал я. – Я не знаю, почему ты мне всё время его делаешь.

– Мне пора, – Дебс встала. – Я просто забежала поздороваться.

Я не хотел, чтобы она уходила.

– Я пойду с тобой на вечер историй, – выпалил я.

Дебс уставилась на меня.

– Вам нужна ёлка, – сказала она. – И украшения.

– Ладно, – выдохнул я.

– Ладно.

Но она не ушла, а попыталась выудить что-то из внутреннего кармана.

– Кстати, я вот тебе принесла.

Это был свёрток в рождественской подарочной бумаге, перетянутой серебряной лентой с бантом. Дебс протянула его так, будто это ничего особенного не значило.

– Спасибо, – сказал я, принимая подарок горячей рукой.

Она избегала моего взгляда.

– А что он тебе подарил? – спросила бабушка.

Дебс пожала плечами.

– Я это ещё не завернул, – солгал я.

Когда Дебс ушла, бабушка сказала:

– Тебе стоит купить ей что-нибудь, – в её голосе слышалось мрачное предостережение.

Бабушка отнесла чашки на кухню. Я пошёл за ней и стоял в дверях, пока она стояла над раковиной.

– Как тебе было с мамой? – спросил я наконец. – Когда ты ездила по стране в повозке с пони? Почему ты взяла её?

Было непривычно говорить слово «мама». Оно провалилось в пропасть в моём желудке.

– Она была младенцем. За ней надо было ухаживать. Выбора не было. Ей вроде бы нравилось.

– Где был её отец?

– Работал, наверное.

– Ты скучала по ней, когда она совсем от тебя уехала?

Бабушка застыла, точно превратилась в камень.

Потом она коротко кивнула и продолжила мыть посуду, но при этом согнулась, просела под весом моего вопроса.

– Нам стоит купить ёлку, – сказал я.

Она стояла ко мне спиной, и я не мог понять, что она чувствует.

Она кивнула ещё раз, будто и это ей было тяжело.

Глава 30. Рождество

Утро накануне Рождества я провел в Кендале в попытках купить подарки. Для бабушки я нашёл коробку разных особых чаёв. А вот подарок Дебс не мог придумать, пока меня не озарила идея зайти в музыкальный секонд-хенд, который продавал и новый винил тоже. Я купил двенадцатидюймовую пластинку с новейшим альбомом The Young Savages. Наверное, Дебс уже слышала его, но у неё не было пластинки, и я думал, что она ей понравится, даже если не на чем будет слушать. Бабушка подвезла меня до дома Дебс, но там никого не было. Я прислонил завёрнутый подарок к стене и оставил так.

Ещё я пошёл в лес и нарезал остролиста. Папа обычно нарезал омелы и остролиста и приносил домой. Дом на Рождество был полон зелени. Бабушка пошла на уступки в честь праздника и начала включать отопление с четырёх вечера.

* * *

Вечером позвонил Митеш, чтобы пожелать счастливого Рождества. Митеш не отмечал Рождество, но ему нравилось всё рождественское.

Я не знал, что сказать. Обычно мы не так уж много разговаривали, просто играли на компьютере или в футбол, слушали музыку. А в этот раз он начал рассказывать мне про новую группу, которой увлёкся: The Vanguard. Моё внимание постоянно переключалось на треск огня в гостиной, где бабушка читала новую толстую книгу – на этот раз про войну в Ираке. То, что говорил Митеш, казалось ребячеством, я не знал, могло ли меня такое вообще когда-то интересовать.

Митеш замолчал. Я пытался найти что бы сказать. В моей голове внезапно оказалось пусто.

– Как школа? – спросил Митеш.

– Прекрасно.

Мой ответ вызвал взрыв шипящего смеха в трубке. Он думал, что это сарказм. Нет. Это была просто ложь. Я сказал: – Много уроков, новые учебники и другая программа. Так что дел полно.

– Завёл друзей?

– О да. Малки, Дебс… Стив, Зед, Алекс.

Молчание.

Я собирался сказать, что должен пойти помочь бабушке с ужином, но Митеш сказал:

– Твой голос изменился.

– То есть?

– Ты звучишь по-северному.

Я не знал что ответить, кроме того, что Митеш звучал по-американски.

Мы снова помолчали. Потом он рассказал о пробных экзаменах, которые собирался сдавать после Рождества. Он сказал, что сдаст без труда.

Всё, что говорил Митеш, было не важно. Абсолютно всё. Ерунда по сравнению с человеческой смертью.

– Как там тебе учится? – спросил он.

– Экзамены не важны, – сказал я. – Они бессмысленны.

– Ну, для меня они важны, – сказал Митеш обиженно.

Опять молчание.

– Бабушка хочет, чтобы я помог с ужином. Мне нужно идти, Митеш.

– Ладно, чувак, – он как будто взвешивал что-то в уме. Так и не закончив взвешивать, он просто сказал: – до скорого.

Я вернулся в гостиную.

– Как твой друг? – спросила бабушка, не отрываясь от книги.

– Нормально, – сказал я.

Я смотрел на огонь. Она перевернула страницу. Ветер со свистом носился вокруг коттеджа.

– Когда мы вернёмся и вывезем всё из моего дома?

Она оторвалась от книги.

– Ну, – сказал я, – нам нужно всё вывезти, не так ли?

– Это подождёт до следующих каникул. Или до Пасхи.

– Почему не сейчас, раз ты не работаешь?

– У меня недостаточно сил.

Она вернулась к чтению.

– Какой была мама, когда была девочкой?

Она отложила книгу и сняла очки, молча рассматривая меня.

– Как ты, – сказала она.

– То есть – как я?

Её взгляд завис на мне, потом переполз на камин и танцующее пламя.

– То есть – как я?

– Упрямая. Волевая. Фантазёрка.

Я попытался вспомнить, когда мама могла проявлять силу воли, но вспомнил только, как она смеялась. Она любила веселиться. Любила выигрывать, когда я был маленьким и мы играли в футбол. Бабушка имела в виду это?

– Ты и выглядишь как она, – сказала бабушка.

Это меня поразило.

– Я вижу её в тебе, – сказала она.

– Ты мне тоже её напоминаешь, – сказал я.

Её глаза расширились.

– Если подумать, – продолжил я, – ты тоже настойчивая и упрямая.

Она продолжала смотреть блестящими глазами. И вдруг поморщилась.

– Что такое, бабушка?

Она покачала головой.

Трещал огонь. Мы смотрели на его танец.

Глава 31. Стрэнг

После Рождества погода испортилась.

Снег не прекращал сыпаться. Гранитные утёсы чернели на его фоне. Расщелины заполнялись им. Газон превратился в одинокое белое поле, которое навещала только птичка в маске Зорро.

Главную дорогу посыпали песком и солью, поэтому по ней можно было ездить, но по радио постоянно рассказывали про заносы и аварии. Какой-то идиот, решивший в одиночку сходить в горы, потерялся. Его нашли на следующий день замёрзшим насмерть.

Как-то днём, между Рождеством и Новым годом, бабушка решила отвезти что-то в продовольственный фонд в Кендале. Был мрачный синий день. Я сказал, что ей стоит подождать до оттепели, но бабушка ответила, что людям еда нужна срочно. Она спросила, хочу ли я поехать с ней, я отказался. Тем не менее я взял лопату и почистил дорогу ото льда, чтобы бабушке было проще выезжать. Мне понравилось делать это. Мне нравилось покалывание на коже, холодный воздух, обжигающий лёгкие. Я с удовольствием сражался с холодом, сковавшим мир.

Спускаться по лесной дороге к главной было опасно. Я стоял наверху и смотрел, как бабушка едет. Иней на воротах торчал, как намагниченная железная стружка. Бабушка съезжала по склону. Маленький Фиат испускал волны белого дыма. В одном месте он заскользил, но бабушка справилась с управлением и скрылась из виду.

Когда бабушка уехала, я решил сделать что-нибудь полезное, например, приготовить суп. У нас было полно овощей. Я поставил пластинку, которая понравилась Дебс, и музыка доносилась до кухни из гостиной. Я подпевал, где мог, неразборчиво поющему солисту. Время от времени меня начинал мучить страх: вдруг бабушка мертва? Я слышал металлический удар, хруст. Тогда я начинал петь громче, и резал, и кипятил, и мешал. Полчаса спустя я услышал, как она подъезжает.

Я пошёл в кабинет, чтобы посмотреть, нужна ли ей помощь со въездом по льду. За деревьями показалась белая крыша машины, потом сине-жёлтые шашечки, и полицейский универсал[20] съехал с дороги и затормозил около дома.

Из меня как будто выкачали всю кровь.

Из машины вылез офицер.

Он наклонился и просунулся внутрь. Когда выпрямился, на нём была фуражка. Он захлопнул дверь и поскрипел к коттеджу.

Бабушка умерла.

Я ушёл в кухню.

Застучал дверной молоточек: тук-тук-тук.

У гробов по бокам ручки, похожие на дверные молоточки.

Тук-тук-тук зазвучал молоточек. Но на микросекунду медленнее. Это звучало как ехидный комментарий к первому стуку.

Я не двигался. Скрипнул почтовый ящик.

– Здравствуйте? – позвал глубокий хриплый голос.

Крышка кастрюли дрожала от накопившегося под ней пара.

– Здравствуйте?

Почтовый ящик скрипнул.

Вскоре он должен был завести двигатель и уехать. Я ждал звука двигателя.

Появилась тень, я обернулся. За кухонным окном стоял крупный полицейский. Его рубашка была настолько же белой, насколько его галстук чёрным.

Секунду мы просто смотрели друг на друга. Потом он указал на заднюю дверь.

Я приношу смерть.

Он потыкал пальцем.

Я пересёк кухню и открыл дверь.

– Ты Лукас Петтифер? – медленно спросил он.

Я кивнул.

– Внук Ив Лэнсдейл?

– Да, – прошептал я.

– Разреши войти, пожалуйста?

Я отступил назад. Он вошёл, закрыл дверь и снял фуражку.

– Мы можем сесть здесь?

Его фуражка легла на стол околышем кверху. У неё внутри была коричневая кожаная лента с тёмным пятном посередине. Он сел. Я сел.

Большие плечи. Большие руки. Светлые волосы примяты там, где давила кожаная лента.

– Ты знаешь, что твоя бабушка звонила нам на прошлой неделе?

Крышка кастрюли дрожала.

– В пятницу перед Рождеством. Самая занятая ночь в году. И нам пришлось бегать искать некоего подростка, который поссорился с бабушкой. Ты знаешь, о чём я?

– Нет, – сказал я, но снова вышел шёпот.

– Это издевательство, Лукас.

Я сглотнул.

– Что случилось с бабушкой?

– Ближе к делу, Лукас, что случилось с тобой? Ты знаешь, о чём я?

– О чём вы?

– Не играй со мной в дурачка, мальчик.

Я смотрел на него.

– Я не…

– Заткнись!

Я подскочил.

– Вы не объяснили, что именно имеете в виду, – тихо сказал я. – Я не знаю, о чём вы говорите. С моей бабушкой всё хорошо?

Огромная фигура наклонилась вперёд. Огромные руки открылись, как древняя книга.

– Трата времени полицейских. Вот о чём я говорю.

Почему он не говорил про бабушку?

– Я говорил с твоей школой этим утром. И знаешь, что?

– Нет.

– Ты у них на плохом счету.

– Им разрешено это рассказывать?

Глаза полицейского сузились.

– Ты шутки шутишь, мальчик?

В лесу заворчала машина.

Полицейский не сводил с меня взгляда. Я не знал, что он имеет в виду. Или почему он издевался надо мной, не говорил, что случилось с бабушкой.

Решётка сточной канавы брякнула под колёсами, взгляд полицейского переполз в сторону входной двери. Через несколько секунд раздался звук замка.

– Лукас! – крикнула бабушка.

Я подскочил. Бабушка вбежала с выражением ужаса на лице.

Меня окутало ощущение её присутствия, её короткие седые волосы, её мягкая морщинистая кожа, её возраст. Несмотря на возраст, она излучала живость. Она была живее, чем кто-либо. Она крепко сжала меня. Она пахла мылом и мягкой кожей. Я потёрся щекой об её грубую шерстяную куртку. Она шагнула назад и заглянула мне в глаза.

– Ты в порядке?

Я кивнул.

Она оттолкнула меня и переключила внимание на полицейского. Это стоило видеть. Она замерла, как футболист перед пенальти, и сказала чётко, тихо, медленно:

– Что вы здесь делаете?

– Я разговариваю с вашим внуком насчёт недавнего инцидента, о котором вы…

– Как вас зовут?

– Стрэнг. Констебль Стрэнг. Я здесь, чтобы поговорить с вашим…

Он осёкся, потому что бабушка вышла из комнаты. Она вернулась, вооружённая блокнотом и ручкой. Она прочитала вслух цифры на его плече и записала их.

– Вы знакомы с законом, касающимся допроса несовершеннолетних, констебль Стрэнг? – спросила бабушка, заканчивая записывать.

Она ждала ответа. Я ждал. Констебль Стрэнг хлопал светлыми ресницами. Кончик его языка показался между губами.

– В каком смысле?..

– В том смысле, что вы не имеете права допрашивать несовершеннолетнего, констебль Стрэнг, в отсутствие опекуна или другого подходящего взрослого.

Голова наклонена, губы плотно сжаты. Бабушка ждала ответа. Констебль Стрэнг беззвучно пошевелил губами. Затем заговорил.

– Это была неформальная…

Бабушка закрыла глаза, будто бы не могла больше ни секунды смотреть на него, и выставила ладонь, останавливая полицейского.

– Кто ваш непосредственный начальник?

– Мадам, я не собираюсь…

– Сержант Туэйт?

Нет ответа.

– Прочь, – сказала бабушка.

Секунду спустя полицейский взял свою фуражку со стола, прошёл мимо бабушки по холлу и вышел в переднюю дверь. Бабушка проследовала за ним до двери и встала там, скрестив руки. У машины констебля Стрэнга было немного места для манёвра, поскольку теперь на подъездной дорожке запарковалась бабушка. Ему пришлось под нашими взглядами несколько раз сдавать вперёд-назад, пока он, наконец, не вырулил из двора, не звякнул решёткой канавы и не скрылся.

– Идиот, – прошипела бабушка, потом резко вдохнула и взялась рукой за бедро.

Я хотел обнять её ещё раз, но она спросила:

– Чем это пахнет, горелым?

Она прошла мимо меня в кухню, и я отправился за ней спасать суп.

Глава 32. Рассказчики

Я ходил туда-сюда по кухне, пока ждал Дебс. Мы собирались в паб на вечер историй, её отец должен был нас подвезти.

– Прекрати ходить! – крикнула бабушка из кабинета.

Волк выйдет на дорогу. Отец Дебс слетит с асфальта, мы разобьёмся.

– Ты нервничаешь, – крикнула бабушка. – Это нормально, она тебе нравится.

– Что? – крикнул я, остановившись.

Она не ответила. Я пошёл в кабинет. Она сидела за столом в свете лампы, укрыв плечи шалью и копаясь в бумагах.

– Нет, не нравится, – сказал я, вернулся на кухню и продолжил ходить.

Вошла бабушка.

– О чём ты думаешь? – спросила она.

– Мы разобьёмся.

– Маловероятно.

– Но не невозможно.

– Нет, не невозможно.

Я хотел что-то сказать, но сдержался.

Послышался звук двигателя. Мы с бабушкой переглянулись. Машина проехала по решётке над канавой, я подошёл к двери. Деревья шумели на ветру. Фары серебряного универсала яростно светились.

– Хорошего вечера!

Я захлопнул дверь.

– Привет, – сказала Дебс, когда я сел в машину.

– Привет, – сказал я.

Шеридан Бенедикт ничего не сказал.

Мы вырулили на дорогу и поехали по ней вниз. Дебс высунулась из-за подголовника переднего сиденья. Её глаза блестели от восторга.

– Хорошее Рождество?

– Ага. А у тебя?

Она скорчила рожу и ехидно сказала:

– Восхитительное.

– Вы слишком молоды, чтобы ходить в паб, – сказал её отец.

Дебс повернулась вперёд.

– А, ну да, ты ни разу не был в пабе, пока тебе не стукнуло восемнадцать, так?

Мы выехали на главную дорогу. Что-то дохнуло мне в шею, я вскрикнул.

Дебс снова обернулась.

– Полька! – засмеялась она.

Пастушья собака стояла в багажнике, положив голову на задние сиденья и тыкая мокрым носом мне в ухо.

– Оттолкни её.

Мне не пришлось, потому что Полька исчезла. И снова появилась. Она заглядывала мне через плечо, желая знать, куда мы едем в такое позднее время. Её дыхание было горячим и вонючим. Я выставил ладонь и легонько толкнул. Полька не сдвинулась. Я толкнул сильнее. Она закрыла пасть, но не сдвинулась, продолжая серьёзно смотреть вперёд. Я решил, пусть лучше так, чем дышит мне на ухо. В этот момент собака снова открыла пасть и продолжила громко дышать. Я наклонился между передними сидениями.

– Я читал книгу, которую ты мне подарила, – сказал я.

– Тебе нравится?

– Да. Очень нравится.

– Я так и думала.

– О чём она? – спросил Шеридан Бенедикт.

– О волках, – ответила Дебс.

Шеридан Бенедикт повернул голову и наградил меня странным взглядом, который ему так хорошо удавался. Я резко вернулся на своё сиденье.

Мне было интересно, как долго нам ехать. Доедем ли мы живыми. Я видел только светящуюся приборную панель и капот, глотающий белые линии разметки. Я слышал только звук двигателя и дыхание Польки.

Десять минут спустя щёлкнул поворотник. Мы свернули и поехали вверх.

– Вас всё равно не пустят, – сказал Шеридан, – вы несовершеннолетние.

Ответа не последовало.

Через несколько минут он снова включил поворотник, и мы плавно подъехали к каменному зданию. Снаружи торчала вывеска. Из трубы шёл дым.

– Я заберу вас в одиннадцать.

Мы остановились. Дебс вышла из машины. Когда я открыл дверь, Шеридан схватил меня за рукав. Салонная лампочка освещала бесцветные костяшки его пальцев и сустав, заклеенный грязным пластырем. Он резко наклонился ко мне, линзы очков блеснули.

– Если будешь вести себя плохо, парень, мы с тобой ещё поговорим.

Лямка ремня безопасности скрутилась у Шеридана Бенедикта на горле.

На секунду перед моим взглядом снова предстал папа с вывернутой шеей. Я вырвал рукав из хватки Шеридана и выбрался наружу, стукнувшись коленом об дверь.

– Одиннадцать ча… – крикнул он, но я захлопнул дверь и оборвал его.

Я хромал через парковку, потирая ушибленное колено. Дебс подпрыгивала.

– Что он сказал?

Я начал что-то бормотать.

– Потрясающе! – сказала Дебс, и мы вошли.

Нас встретило помещение с длинной стойкой и горящим камином. На стенах висели старые карты, рисунки с оврагами, водопадами и вершинами. Но никого не было. Не считая скучающей девушки за стойкой, которая листала что-то в телефоне.

– Где рассказчики? – озадаченно спросила Дебс.

Девушка оторвалась от телефона и смерила нас взглядом, в котором было больше скуки, чем я испытал за всю жизнь.

– Сзади, – протянула она, возвращаясь к светящемуся экрану.

Мы вошли в единственную дверь, кроме входной, и оказались в задних помещениях. Они сильно отличались от основного зала. В освещённом флюоресцентной лампой коридоре с бетонным полом и белёными стенами было холодно как в морозилке. Мне внезапно расхотелось узнавать ещё что-то про волка.

– Э-э… Может, нам… сначала взять попить или типа того?

Дебс направилась дальше по коридору и исчезла за плотной занавеской в конце. Я пошёл за ней, и, преодолев занавеску, очутился в темноте. Светились здесь только блестящие синие точки на широкой сцене и стойка микрофона. Из темноты соткалась фигура, наклонилась к Дебс и отвела нас к забитому зрителями ряду стульев. Мы протолкнулись по нему, стукаясь коленями с сидевшими людьми. Воздух был не ледяной, как в коридоре, а тёплым и влажным, дышать было трудно. Извернувшись и сняв куртку, я встретился взглядами с каким-то бородачом сзади. Он смотрел прямо мне в глаза. Локоть Дебс развернул меня вперёд.

Первым делом мне в глаза бросились невероятно толстые ноги. Они принадлежали низенькой женщине в клетчатой юбке, которая глубоким официальным голосом объявила первого рассказчика.

Мой желудок свело.

Мужчина в анораке поверх пиджака подошёл к микрофону. Он начал рассказывать, но меня отвлекала комната, давление воздуха и плотность толпы вокруг. Я ничего не понимал. Но потихоньку куски его рассказа начали проникать в мой мозг. Что-то про женщину, мужчину и ребёнка. Но то, как он рассказывал – или сама история – не давало мне слушать внимательно. Я будто снова был в школе, где ничего не укладывалось в моей голове. Рассказчик остановился. Дебс напряглась. Он продолжил, но начал запинаться. Запнувшись несколько раз, он замолчал. Дебс тряслась, потом будто что-то проглотила. Мужчина продолжил рассказ снова, но через несколько секунд окончательно умолк. Единственным звуком теперь было жужжание тишины в микрофоне. Рассказчик мычал высокую нервную ноту. Дебс дёргалась, точно хотела в туалет или пыталась сдержать чих. Мычание сменилось ещё одной долгой жужжащей тишиной. Вдруг мужчина непроизвольно булькнул. Дебс расхохоталась.

Она закрыла рот руками и несколько секунд сдерживала таким образом смех. Потом нервно хихикнула и снова расхохоталась, но в этот раз смогла остановиться, только когда женщина с огромными ногами протопала по проходу к нам и прошипела неожиданно громким голосом:

– Прошу вас покинуть помещение!

Мы встали, постучались коленями и поспешили к лестнице. Я споткнулся, Дебс снова расхохоталась. Мы почти выбежали прочь, через паб, прямо на холодный воздух.

Дебс не могла остановиться. По её лицу текли слёзы. Наконец она унялась, но взглянула мне в лицо и снова рассмеялась.

Я пнул каменное крыльцо паба. Я не знал, почему она смеётся.

Я не знал, почему не смеюсь я.

В конце концов она смогла остановиться.

– Холодно, – сказал я жёсткому воздуху.

Её широко открытые глаза блестели. Она покачивалась из стороны в сторону. На сто процентов живая, будто бы после пробежки, Дебс развернулась ко мне. Я не хотел слушать про волка, я не хотел идти в зал к рассказчикам. И я не знал, почему теперь я жалел, что нас выкинули. Наверняка, мне просто было обидно, что Дебс может радоваться так, как я не могу. Я оставил её на холоде, вернулся внутрь, заказал газировку и сел у окна.

Спустя несколько минут вошла Дебс. Она тоже купила газировку и подошла ко мне.

– Боже, это было очень смешно, – сказала она.

Я мрачно кивнул.

– Живот болит, – сказала она. Потом бросила на меня неловкий взгляд и добавила, – я не могла остановиться.

Она пыталась сдержать улыбку, но не смогла.

Я выдавил улыбку в ответ. Я хотел бы относиться к происходящему так же, как Дебс. Может, когда-нибудь у меня это и получится.

– Ну, чем займёмся? – спросила наконец Дебс.

– Хэ зэ.

– Не хочу тут сидеть.

– И я.

Она позвонила родителям, но они не ответили.

– Твоя бабушка может нас довезти?

Я позвонил бабушке, но она не ответила.

– Значит, мы застряли здесь до одиннадцати, – сказала Дебс.

Я подавил стон.

* * *

Во время перерыва рассказчики заполнили бар. Женщина с огромными ногами косилась на нас.

– Чудила, – пробормотала Дебс.

– У неё наверняка волосатые ноги, – сказал я.

Дебс посмеялась.

Женщина увидела, как смеётся Дебс, и так разозлилась, что я подумал, она подойдёт к нам. Но её опередил бородач с большим стаканом пива. Его обтянутый джинсами живот выглядел, как большой пляжный мяч.

– Прощенья просим, – сказал он с американским акцентом, – Мы любители.

Дебс покосилась на него.

– Неужели, – сказала она, брызжа ехидством.

– Значит, вам нравятся истории? – спросил бородач.

Дебс открыла рот – вероятно, чтобы сказать что-то обидное. Поэтому заговорил я.

– Мы пришли послушать про волка.

– Вы, детишки, интересуетесь волками? – уточнил бородатый, присаживаясь.

Дебс бросила на меня встревоженный взгляд. Повисла неловкая тишина.

– Я как-то раз встретил волка, – сказал он.

– Где, в зоопарке? – спросила Дебс.

– Нет, в Сибири.

Мы с Дебс переглянулись.

– Это было в лесу во время похода.

– Неужели? – спросила Дебс.

– Да.

Больше он ничего не сказал.

– Так что случилось? – спросила Дебс.

– Это конец.

– Хорошая байка, – сказала Дебс.

– Это не байка, – улыбнулся бородач. – Каждую ночь они собирались на хребте. Смотрели на меня. И всё. Просто смотрели. И как-то ночью один волк просунул голову в мою палатку.

Я уставился на него.

– Ну конечно, – сказала Дебс. – Вы не застегнули палатку?

– Он просунул нос через молнию внизу и открыл её.

– Ну конечно, – повторила Дебс.

– Есть одна история про волков, – невозмутимо сказал он, – Но я не знаю, правдивая или нет. Она из моей части мира.

– Неужто вы встретили оборотня? – спросила Дебс.

– Хотите услышать? – весело спросил мужчина, будто не замечая потока оскорблений.

– Да, – ответил я.

– Это история о мальчике по имени Шим.

– Я думала, она о волках, – съязвила Дебс.

– Заткнись, Дебс, – сказал я.

Она покосилась на меня, но замолчала.

– Продолжайте, – попросил я, – мы слушаем.

– Итак, история началась, когда Шим был маленьким. Он жил с родителями и сестрой недалеко от большого северного леса. Это был очень большой и очень тёмный лес. И в нём водились волки. Пока нормально? – он улыбнулся.

– Да, – сказал я, бросая взгляд на Дебс.

– Шим был совсем ребёнком. Он был весёлым мальчиком, ему всё нравилось: лес, трава, небо. Однажды из леса вышел медведь. Его приманил запах еды. Семью Шима это удивило. Его отец попытался прогнать медведя, но только разозлил его, да так сильно, что медведь напал на семью. Он одним ударом убил отца Шима. Мать схватила детей и побежала в лес. Но медведь – быстрый зверь, он догнал мать и убил её. Просто. Одним ударом. Он убил бы Шима и его сестру, но тут появился отряд воинов. Они охотились в лесу и услышали крик матери и плач детей. Воины сразились с медведем. Это был огромный медведь, дикий, и битва длилась долго. Но храбрые и сильные воины одолели медведя. И спасли сестру Шима. Но самого Шима и след простыл.

– Что с ним случилось? – спросил я.

– Воины искали его много часов, но стало слишком темно, и им пришлось вернуться в деревню. Они забрали сестру Шима с собой.

– А что с Шимом?

– Помните, что в лесу жили волки? – спросил бородач.

– Как мы могли забыть, – ответила Дебс.

– Она нашли Шима. Он заполз глубоко в лес, и его нашли волки.

– И съели? – предположила Дебс.

– Нет, вырастили как одного из своих детей.

– Волчий младенец, – сказала Дебс.

– Именно, – сказал мужчина, – волчий младенец. Потом волчий мальчик. Прошли годы, сестра Шима выросла. Она всё так же жила с племенем, которое её спасло. Но они были кочевниками, и теперь жили в другой части страны. Однажды сестра Шима стирала одежду в реке. Это было ранней весной, во время оттепели, лёд только начинал сходить.

Я вспомнил, как в «Зове предков» люди пересекали замёрзшую реку. Лёд сломался под их ногами, и они утонули.

– По реке плыли огромные льдины. Как острова или плоты. Сестра Шима стояла на берегу, отдыхая от работы, и вдруг увидела на одной из льдин мальчика. Она не поверила своим глазам. Мальчик смотрел на неё. А она смотрела на него. Она так удивилась, потому что узнала его. Это был Шим. Но он вырос. Он стал уже почти мужчиной. Но это несомненно был Шим, она знала это. Он прыгнул с одной льдины на другую. Но он двигался уже не как человек, а как волк. «Шим!» – звала она, – «Шим!» Он ничего не сказал, но перепрыгнул на другую льдину. Казалось, он хочет переправиться через реку. Вдруг сестра Шима заметила движение на другом берегу и увидела, что там на снегу собрались волки. И она поняла, что Шим пытается добраться по льду не до неё, а до волков. Он начал меняться. Он был уже не мальчик. И не мужчина. Он становился волком. И когда он совершил последний прыжок, его превращение закончилось. На берег приземлился уже настоящий волк. «Шим!» – крикнула она, но волк присоединился к стае и вместе с ней ушёл по заснеженному берегу в лес.

– Что было дальше? – спросила Дебс.

– Ничего, – сказал я. – Это конец. Она больше его не видела.

Мужчина посмотрел мне в глаза, улыбнулся и кивнул.

– Что думаете? – спросил он, внезапно развеселившись и отпивая из своего стакана.

– Ну, неплохо, – сказала Дебс. В её устах это было высокой похвалой.

– Спасибо, – сказал бородатый. – Как я сказал, мы любители. О, идут обратно.

Он кивнул, залпом допил пиво – почти полстакана – вытер бороду и вернулся с остальными в комнату рассказчиков.

Несколько минут мы сидели в тишине. Я смотрел в окно на холодную чёрную ночь.

– Можем пойти домой пешком, – предложила Дебс.

Кусочек льда ударился в окно, сотрясая раму.

Дебс позвонила родителям, я позвонил бабушке, но они не ответили.

– Я знаю короткую дорогу, – сказала Дебс.

Глава 33. Тьма

Двадцать минут мы спускались по дороге, извивающейся на склоне горы. Ветер ревел в ушах. Потом Дебс свернула под деревья. Под ними темнота была почти полной. Я врезался в Дебс.

– Осторожнее! – сказала она.

– Ты уверена, что знаешь дорогу?

Дебс пошла вперёд по грязной тропинке. Я шёл за ней, но когда она крикнула, чтобы я торопился, её голос звучал далеко впереди. Я поспешил на голос, открывая глаза шире, но всё равно ничего не видя. Мне приходилось прощупывать дорогу ногами, потому что я не видел, куда иду.

Я врезался во что-то одновременно мягкое и твёрдое. Мои зубы щёлкнули, я издал тихое «ох!»

Оно издало тихий скрежет, и вспыхнувшее пламя зажигалки высветило Дебс.

– Осторожнее! – сказала она.

– Сама осторожнее!

Зажигалка потухла. Светился кончик сигареты. Дебс пошла дальше.

Я стоял и смотрел на оранжевый огонёк.

– В Юконе люди умерли, когда выбрали дорогу, как дураки! – крикнул я, следя за плавающей оранжевой точкой.

– Ню-ю-ю-ю, кон-ечно ты можешь пойти другой дорогой, если тебе эта не нравится, – парировала она.

– Ха. Ха.

– Хотя бы лучше твоих шуток.

– Я не шучу шутки.

– Я знаю.

Мы шли в тишине. Я вспомнил историю, которую мне рассказывала мама. Про нечисть, которая завела пьяного в болота и утопила.

Такое вполне могло случиться со мной.

– Шевелись, – Дебс была дальше, чем я думал, ориентируясь на свет сигареты.

В кронах деревьев стенал ветер. Я наступил в глубокую лужу и выругался.

Сигарета описала полукруг, опускаясь на уровень бедра.

– Зачем ты добилась, чтобы нас выставили? – спросил я у сигареты. – Вот же фигня.

Тишина. Оранжевая искра поднялась, засветилась ярче, опустилась.

– Знаешь, кто ты? – спросил я, подходя.

– Нет. Но спорю на косарь фунтов, что ты мне скажешь.

– Ты идеальный мизантроп.

– Ты хотя бы знаешь, кто такой мизантроп?

– Да, – сказал я. – И ты мизантроп.

Сигарета поднялась, засветилась ярче, побледнела и улетела в сторону.

Тьма. Хлюпанье обуви.

– Эй! – я старался рассмотреть хоть что-нибудь.

Я пробежал несколько шагов, остановился.

– Не бросай меня!

Я слышал шипение ветра между деревьев.

– Дебс! Это не смешно!

Ветер шумел.

– Дебс!

Из тьмы раздался её голос, далёкий и еле различимый.

– Сам ищи дорогу домой, дитё, если тебе надоели мизантропы!

– Дебс!

Нет ответа.

– Ох, да ЛАДНО!

Я сорвался в медленный бег, боясь снова врезаться в Дебс или сорваться с обрыва. Но ещё больше боясь потерять её.

Вдруг она закричала.

– Дебс!

Нет ответа.

– Это не смешно! – крикнул я.

Ветер носился между крон.

– Хватит прикалываться!

Я бежал вперёд вслепую.

– Дебс!

Ничего.

– Дебс!

Землю сотряс грохот. Всё дрожало так, будто на меня летел истребитель. Грохот расползался, усиливался, перешёл из земли в моё тело. В тот же момент раздалось грубое рычание, будто завёлся двигатель. В воздухе мелькнуло что-то, что было больше человека. Оно неслось на меня. Времени не было. Оно коснулось моей руки и пропало.

– Дебс! – крикнул я что было силы.

Нет ответа.

Я бежал туда, откуда слышал её последний раз.

– Дебс!

Я сильно ударился обо что-то головой.

– Э-эй! – крикнул я.

– Ау! – сказала Дебс.

Я резко сел. Голова кружилась.

– Дебс?

– Э-э-р-р-р-р-р.

– Дебс!

Я схватил её.

Она закричала.

– Дебс, всё нормально, это я!

Она вцепилась в меня.

– Господи, – выла она. – Господи.

– Что случилось? Ты в порядке?

Она пахла землёй, её губы – мокрыеи как будто восковые – упирались мне в щёку. Она сжала меня крепче и застонала мне в шею. Потом оттолкнула меня, с трудом поднялась и зашлёпала прочь. Я бросился за ней, но поскользнулся.

– Дебс!

Мои пальцы зацепили её куртку, и тут что-то ударило меня по голове сбоку. Из моих глаз посыпались искры.

– Не бей меня!

Её дыхание дрожало от слёз. Я ждал.

Она стала успокаиваться.

Деревья – судя по звуку, ели и сосны – вздыхали.

– Что случилось, Дебс?

Дебс стояла недвижимо, и вдруг побежала.

Я побежал за ней, догнал её.

– Ты видела? – спросил я.

Она не останавливалась.

– Что случилось?

Дебс не ответила. Она полностью сконцентрировалась на ходьбе.

Несколько минут спустя мы вышли на асфальт. Теперь я кое-как видел силуэт Дебс. Она всё ещё шагала. Мы дошли до деревни, и в свете фонарей я наконец увидел Дебс. Грязь на щеке, остекленевшие глаза. Случилось что-то плохое.

Мы почти дошли до места, от которого должны были пойти в разные стороны, но я не хотел оставлять её. Поэтому перекрёсток я прошёл вместе с ней. Она резко повернулась ко мне. На её лице было выражение, которого я раньше не видел: настоящий страх.

– В чём дело? – спросил я.

Она шагнула назад, и я понял, это был самый настоящий ужас.

– Не подходи ко мне!

Мёртвые листья прилипли к её куртке, её одежда была в грязи. Её глаза расширились, и я понял, что источник её ужаса – я. Она боялась меня.

– Но я должен убедиться, что ты в порядке.

– Не. Подходи.

Она поспешила прочь по улице. Я смотрел, как она механически шагает. Потом пошёл за ней.

Она услышала мои шаги и развернулась.

– Уходи! – крикнула она во весь голос. – Уходи!

– Дебс, я просто хочу…

– Я его видела. Я видела волка.

Я смотрел на неё.

– Ты привёл его, – сказала она. – Ты привёл смерть.

От этих слов я застыл как столб, как статуя.

Секунду она раскачивалась, будто сошла с ума, будто была кем-то ещё, а не Дебс, а потом побежала по улице.

Глава 34. Кроссовки

Эта дурацкая ужасная комната с вешалкой, растениями и издающим желудочное бурчание радиатором.

Иэн в своём низком кресле и своих дурацких синих кроссовках. Золотое обручальное кольцо блестит в свете электрической лампы. Снаружи зимняя темнота.

– Прежде всего я должен сказать, Лукас, – говорит Иэн мягко, – что эти сессии конфиденциальны.

Я думал о том, что констебль Стрэнг знал про мои проблемы в школе. Школа ему это рассказала. Хотя не имела права. Вся эта конфиденциальность – просто ложь.

– То есть, – сказал Иэн, – я не расскажу бабушке. Или твоим учителям. Важно, чтобы ты это понял.

– Она что, ваша бабушка?

– Прости?

– Почему вы назвали её «бабушка»? Она не ваша бабушка, правда ведь?

Иэн коротко обдумал мои слова.

– Твоя бабушка, – поправился он.

Желудок радиатора начал издавать забавные звуки. Третье кресло – бабушкино – было сдвинуто назад. Я смутно ощущал его, сбоку и сзади от себя.

– Итак, ты решил вернуться, – сказал Иэн.

Он что, хотел награды за указание на очевидные вещи? Он слишком широко раскинул ноги, очень самодовольно. Руки расслаблены. Руки, лживые, как эти синие кроссовки, детская обувь на старике.

За Иэном было окно, за окном была темнота. Какое-то время я вглядывался в неё.

Тишина становилась неловкой.

– Я полагаю, вы хотите поговорить о том, за что меня отстранили? – спросил я.

– Можешь говорить о чём хочешь.

Это было неожиданно.

– О чём ты хочешь поговорить?

Компьютерные игры. О них мы обычно говорили с Митешем. Или… всякое. Разное. Об этом, кажется, мы говорили с Дебс. Я не видел её с волчьей ночи, и она не отвечала на мои сообщения.

– О чём ты только что думал? – спросил Иэн.

– Ни о чём.

– Ты вроде бы внезапно погрустнел.

Я пожал плечами.

– Если ты не уверен, о чём хочешь говорить, давай поговорим про твои каникулы? Как прошли твои рождественские каникулы?

– Нормально, – я пожал плечами.

– Наверное, тебе было… трудно.

– Почему?

– Это же твоё первое Рождество без родителей?

Он ждал моего ответа.

Я пожал плечами.

– Первое в одиночку, – подтвердил он.

– Со мной была бабушка.

– И как это тебе?

– Нормально.

– Хорошо.

Это меня почему-то разозлило. Будто бы он меня на чём-то подловил. Он молчал, поэтому и я ничего не говорил. Тишина загустела, точно весь воздух состоял из вязкой невидимой субстанции.

– Можете открыть окно?

– Здесь станет очень холодно.

Радиатор булькнул.

Иэн внезапно встал и зашёл за своё кресло. Он открыл окно, и через него, как вода через шлюз, хлынули шум машин и холод.

Иэн сел обратно.

– Так лучше?

Я надеялся, что ему дует.

– Да.

Я разжал кулаки. Я был рад зимнему воздуху. В ушах у меня звенело, пульс отдавался в черепе. Я хотел закрыть глаза, но вместо этого уставился в открытое окно.

Потом посмотрел на Иэна. Он ждал. Я почувствовал, что моё дыхание, которое, похоже, я уже какое-то время сдерживал, стало легче.

Наверное, я должен был что-то сказать, или тишина бы продолжала висеть. Я не мог придумать, что сказать. Я думал про вечер с Дебс и как ужасно он прошёл. Она не отвечала на мои сообщения. Она больше не хотела меня видеть.

– Учёба начинается на следующей неделе, – сказал я.

– И какие эмоции у тебя это вызывает?

– Бр-р! – мне надоело то, что он докапывался до меня.

– Тебя раздражают мои слова.

– Нет.

– Ничего страшного, если так.

Это было похоже на боксёрский поединок. Иэн только что нанёс удар и отошёл прежде, чем я успел ответить. Я скрестил руки.

– Ты часто чувствуешь раздражение?

Я пожал плечами.

– Что из того, что я сказал, тебя раздражает?

– Хватит задавать эти вопросы. Вы сказали, я должен говорить о том, о чём хочу. Но вы продолжаете спрашивать. Это ведь не школа, да?

– Нет, это не школа.

Тишина. Холодный воздух не разряжал её. Он только делал комнату холоднее.

– Что ещё тебя раздражает?

Я смотрел на дурацкие ярко-синие кроссовки Иэна, самодовольно развалившегося в кресле и раскинувшего ноги. Если бы у меня был мой камень, я бы запустил его в Иэна. Вместо этого я сжал деревянные ручки кресла и сказал:

– Ваши дурацкие кроссовки.

– Тебя раздражают мои кроссовки?

– Вы несёте ерунду. Вы в курсе?

– Ты зол.

– Откуда вам знать? Вы не я, так ведь?

– Нет. Я не ты.

– И вы не мой папа. Вы просто лжец с седыми волосами, который думает, что может носить кроссовки как будто он ребёнок. Но вы же не ребёнок, верно? Вы мужчина. Вы женаты, верно? У вас есть ребёнок?

Он ничего не сказал. Тишина становилась глубже, громче. Радиатор снова издал чпок.

– Я думаю, что могу тебе помочь, – произнес наконец Иэн.

Радиатор поднатужился.

– Вы лжец, – ответил я еле слышно.

Я ненавидел его. Он, наверное думал, что у него всё есть. Это его фальшивое счастье, эти синие кроссовки, жена и ребёнок. Откуда ему было знать, каково мне? Если бы со мной был мой камень, я бы убил Иэна.

Я встал, взял свою куртку с бабушкиного кресла и вышел. Суперсильный доводчик быстро закрыл дверь. Это была напрасная трата времени. Всё было напрасной тратой времени.

Глава 35. Травяной Холм

В понедельник начался новый семестр. Я поехал в школу. Не доезжая до центрального входа, я остановился, поднял велосипед (он был тяжёлый), переставил за каменную стенку и пристегнул к ветке дерева. Прошёл через поросшее травой поле и вошёл в здание со стороны заброшенной хижины.

Никто со мной не разговаривал. Наверное, боялись, что я вцеплюсь в них зубами.

Я увидел Зеда в коридоре. Я был уверен, что он заметил меня, но его взгляд не задержался на мне ни на мгновение. Зед прошёл мимо, огромный и непроницаемый.

Первым уроком было естествознание. Потом география. Слова учителей пролетали мимо моих ушей, оставляя за собой белые следы, как самолёты.

На перемене я попытался найти Дебс. Её не было за хижиной. И на Травяном Холме. И в библиотеке. И на площадке. Она всё ещё не отвечала на сообщения.

После перемены был английский у мисс Эндрюс, и там сидел Стив Скотт. Он не сказал ни слова. Даже не смотрел на меня. Но я чувствовал его.

Мисс Эндрюс позволила мне сидеть молча, не спрашивала. Мы почти закончили «Зов предков», она подводила итоги. Я начал думать, что Стив решил забыть о нашей вражде. Но когда мисс Эндрюс отвернулась, чтобы что-то написать на доске, он посмотрел на меня и провёл указательным пальцем по горлу.

Не отрывая взгляда от его глупого ехидного лица, я зевнул. Закончив писать, мисс Эндрюс повернулась обратно. Она посмотрела на нас, уверенная, что что-то произошло. Но что именно, она не знала.

* * *

Ланч. Я ищу Дебс. Остерегаюсь Стива и его волчьей стаи. Глава стаи решает, кто что ест. И он возглавит атаку. Дебс нигде нет.

Я боялся, что она не хочет меня знать.

Её не было ни в столовой, ни в библиотеке. Её не было в классной комнате. Не было на площадке или у заброшенной хижины. Я пошёл длинным путем к Травяному Холму, вверх по склону к главной дороге, через стенку и по узкой тропинке.

На Холме я увидел несколько парочек. Они группой сидели на камнях, съёжившись, выдыхая облачка. А на извивающихся корнях, расползавшихся по земле, стояла Дебс. С мальчиком.

Я решил вернуться обратно. Мальчик заметил меня, что-то сказал Дебс, и она тоже глянула в мою сторону. Пока я подходил, она повернулась ко мне спиной. Мальчик слегка улыбнулся: должно быть, она скорчила ему рожу. Я не знал, как его зовут, но он был в её параллели. Светловолосый.

Парочки затихли, будто знали, что мы с Дебс поругались, и ждали представления. Мне пришлось идти вперёд, потому что идти назад было слишком страшно. На ней была военная куртка, но в её причёске что-то изменилось. Я не знал, что.

– Увидишь, – произнесла она.

– Привет, Дебс.

Она повернулась ко мне.

– Оу, я тебя не заметила. Чем могу помочь?

Чем могу помочь?

– Ты получала мои сообщения? – спросил я.

– Я немного занята.

Мальчик сдавленно хихикнул. Я не знал, что делать.

– Ну?.. – ехидно спросила она, кривя рот и бросая взгляд на Прекрасноволосого. Будто я был чем-то незначительным и смехотворным.

– Я хотел знать… – начал я и задумался: что же я хотел знать? Может, почему мне так жарко в такой холодный день, когда дыхание превращается в облачка? Вдруг я понял. – …Что произошло, когда ты увидела волка той ночью?

– Я занята, – сказала она с ненавистью и отвернулась.

Прекрасноволосый снова усмехнулся.

– Ты умеешь говорить, или только издаёшь животные звуки? – спросил я у него.

Он шагнул ко мне, выпячивая грудь и расправляя плечи. Как горилла.

– Не угрожай мне, придурок, – сказал я.

Прекрасноволосый бросился на меня. Я отошёл. Рука Дебс обхватила его, распластав пальцы по его куртке.

– Он этого не стоит, Сэм, – сказала она, будто всё время только смотрела ужасные дневные сериалы и цитировала их.

– Господи, ты иногда такая идиотка, Дебора.

– Проваливай, Лукас, – она произнесла моё имя так, будто оно вызывало отвращение.

Я развернулся и спустился с холма. Я слышал, как парочки – воркующие птицы – смеются. На полпути вниз я показал кому-то из них палец.

Один из парней завыл, как морской котик, и захлопал руками как ластами. Остальные залились смехом.

Я не слушал. Но слышал.

* * *

Когда я вернулся из школы, бабушка ещё провели на работе. Теперь у нас был интернет. Я вышел в сеть и посмотрел, чем занимались Митеш и остальные. На выходных они все были на вечеринке.

Я положил в камин несколько слоёв бумаги и растопки, потом несколько маленьких полешек. После этого пошёл в сарай принести пару поленьев побольше, чтобы они просушились. Птичка-Зорро то влетала в своё гнездо в стене, то вылетала из него.

Бабушка вернулась уставшая и замёрзшая. Её лицо выглядело мягче обычного. Её сумка, набитая папками, тянула к земле. Она бросила её на пол, потёрла голову и сжала живот.

– Хочешь чашку чая? – спросил я.

Она кивнула.

Я разжёг камин и пошёл ставить чайник.

– Как прошёл твой день? – спросила она, вглядываясь в меня, будто в тумане.

– Иди присядь, я принесу тебе чай.

Я принёс чай и сел в кресло у камина напротив бабушки. Она сидела с чашкой в руках и смотрела на огонь.

– Как-твои-дела-сегодня? – спросила она. Она произносила слова странно, как компьютер.

– Ты в порядке, бабушка?

Она медленно кивнула из своего тумана.

– Если тебе нехорошо, надо сходить к врачу.

Я не был уверен, что она меня слышала.

– Пожалуй, я прилягу перед тем, как пить чай, Рейчел.

Моё сердце стукнуло сильнее обычного.

Она попыталась встать, но замерла, глядя в сумерки за окном.

– Что такое? – спросил я.

– Просто каменка, – сказала она.

Я выглянул и увидел птичку-Зорро, прыгающую по веткам в тусклом свете. Бабушка вышла, забрав кружку, и вздохнула, ставя её на лестницу, чтобы снять свои мартинсы. Потом медленно потопала наверх затянутыми в чулки ногами.

Глава 36. Зима

Кендал. Темнота. Час пик на дорогах. Школьники у реки. Здание Национальной Службы Здравоохранения, в котором работает Иэн. В темноте светлые комнаты. Женщина в тёплой одежде, склонив голову, поднимается по лестнице. С ней девочка. Я, уже опоздавший и невидимый во тьме, смотрел, как они проходят в стеклянные двери и снова появляются в комнате ожидания за ними.

Школьники идут мимо. Болтают. Ушли.

Глубокий зимний холод.

* * *

Я постучал.

– Входите!

Я вошёл.

– Здравствуй, Лукас.

Я сел.

Тишина.

– Хочешь снять куртку?

– Нет.

Радиатор по-прежнему страдал животом.

Ещё немного тишины. А потом ещё много.

Прежде, чем нарушить тишину стало слишком уже невозможно, Иэн заговорил.

– Как прошла твоя неделя?

Это меня удивило.

– Так что, вы не начнёте меня отчитывать за опоздание?

– Нет. Хотя мне интересно, – спокойно сказал он.

«В таком случае, – подумал я, – не скажу».

Тишина продолжалась.

– Как прошла ваша неделя? – на этот раз тишину нарушил я.

Он ответил не сразу.

– Ну, по идее ты должен говорить. Это твоё время.

– То есть, вы не говорите.

– О себе – нет. Это должно быть твоё время.

Снова эта тишина.

Радиатору всерьёз стоило обратиться к кому-нибудь насчёт несварения.

– Тогда что насчёт прошлого раза? – спросил я агрессивно.

Иэн помолчал. Потом переспросил:

– Что насчёт прошлого раза?

Я покраснел.

– Вы знаете, о чём я.

– Ты имеешь в виду твою вспышку гнева? Хочешь поговорить о ней?

– Это не была вспышка гнева.

Снова тишина.

– Тогда о том, что ты ушёл.

Я попытался подавить победную улыбку, но лицо Иэна ничего не выражало, так что победа была пустой. Я окинул комнату взглядом: пустые книжные полки, ковролиновые плитки. Сегодня Иэн был в туфлях. В коричневых туфлях.

Его лицо выглядело утомлённым. Его вьющиеся волосы были более тёмного оттенка, чем бабушкины.

– О чём ты думаешь? – спросил он.

– Ни о чём.

Он кивнул.

– Твоё лицо изменилось.

Я поёрзал в кресле. Его рука с кольцом праздно лежала на подлокотнике. Мне было интересно, как долго он был женат.

– У вас есть дети? – спросил я.

Иэн ответил не сразу. Я вообще не ожидал, что он ответит, раз ему нельзя говорить о себе.

– Да, – сказал Иэн. Я был поражён.

– Мальчик или девочка?

– Почему ты задаёшь этот вопрос?

Я пожал одним плечом.

– У вас бывают психи? – спросил я.

Пауза.

– У некоторых людей бывают острые психиатрические проблемы. У некоторых людей слабо выраженные расстройства. Или фобии. Но не стоит это патологизировать, просто некоторым людям сложнее. Их жизнь – это борьба.

Долгая тишина. Радиатору какое-то время удавалось пропускать тёплую воду свободно, как долгий выдох.

– Что насчёт людей, которые тут ждали? Этой девочки внизу?

– Я не видел тебя внизу. Ты ждал снаружи?

Я густо покраснел.

Иэн помолчал, потом сказал:

– Я не знаю ничего про этих людей. Это не мои клиенты.

– Так вот кто я, клиент?

– Да.

Почему-то этот ответ меня тоже удивил.

Я посмотрел в угол. Там была пара розеток, которые я раньше не замечал.

– О чём ты думаешь?

Я не мог ему признаться, что думаю о розетках, поэтому сказал:

– Ни о чём.

Я подумал про волка, который ждал на холме, смотрел оттуда. Ждал, что я скажу.

– Вы хотите поговорить об аварии, я угадал? – спросил я.

– А ты хочешь?

Я прикрыл рот рукой.

Время шло.

– Тебе больно? – спросил Иэн.

Я сжал губы пальцами.

– Ты выглядишь встревоженным. Можешь рассказать об этом?

Он сказал это так мягко, что меня чуть не стошнило.

Я резко опустил руку.

– Боже, Иэн, как ты вообще дышишь, ты же насквозь фальшивый!

Похоже, мои слова его не удивили.

– Сегодня без кроссовок, а, Иэн?

Слова на него не действовали. Я жалел, что со мной нет камня. Я хотел врезать ему, как врезал Стиву Скотту.

– Ты иногда очень сильно злишься.

Радиатор издал булькающий смешок.

Волк ждал. Наблюдал.

– О чём ты думаешь?

Волк. Волк на дороге. Щёлканье когтей.

– О чём ты думаешь?

О чём ты думаешь? О чём ты думаешь?

Через радиатор прошла вереница пузырьков.

Тишина давила, близилась к крещендо, воздух словно застыл. Тишина в комнате стала бесцветной, из меня вытянули всё.

– Ни о чём, – сказал я. – Ни о чём.

Глава 37. Фотографии

Я не мог вспомнить маминого лица. Старался, но не мог. Когда я вспоминал папу, он всегда склонялся над чем-то, будто работал, но когда я пытался заставить его поднять голову – не получалось. Были вещи, которые я мог вспомнить чётко. Камни на камине. На каминной полке фарфоровый кролик с приглаженными назад ушами. Почти протёртая ручка кресла. В папиной мастерской на крючке висел чехол с биноклем. Синие тиски на рабочем столе.

Минула полночь, но я не мог спать. Я вылез из кровати, включил свет и открыл нижний ящик комода: мамины игры, кукла. Они пахли как старые вещи, которые слишком долго лежали в комоде.

Я выключил свет и вернулся в кровать. Темнота была осязаемой, и я вытянул руку, как будто мог её разогнать.

Время шло. Я снова встал и спустился в гостиную. Свернулся в кресле, завернулся в плед, взял свой ноутбук, вышел в сеть и увидел лица родителей. Я коснулся экрана, но он только потемнел от моего касания. Я увидел их, но это ничего не вернуло. Как будто пропал кусок моего мозга. Я не мог соединить фотографии с воспоминаниями, или людей с фотографиями.

Наверху щёлкнул выключатель. Тапки прошлёпали по лестнице, в гостиную вошла бабушка. Её дыхание пахло горше обычного. Я оставил маму и папу на экране.

– Хочешь чаю? – спросила бабушка.

– Нет, – ответил я.

Чайник долго не закипал. Бабушка вернулась с двумя чашками, одну протянула мне. Мне не хватило духу снова отказаться. Она села в другое кресло.

Потом с мягким стуком поставила чашку на ковёр, встала и вышла. Открылась дверь кабинета. Бабушка вернулась с конвертом. Тем конвертом. С именем Рейчел.

Я взял конверт. На мои колени высыпались выцветшие фотографии. Так вот, что было внутри. На некоторых фотографиях виднелись мутные отпечатки пальцев. Будто их часто брали в руки.

На первой был весенний день и, несомненно, молодая бабушка. С другой молодой женщиной. Они улыбались, обнимая друг друга за плечи. На бабушке была перевязь, в которой висел ребёнок.

– Это твоя мама, – сказала бабушка. – Во время поездки по Британии.

Я не видел ребёнка, только кулачок, поднятый будто в коммунистическом приветствии. На следующей картинке бабушка и другая женщина сидели друг напротив друга за столом. Похоже, они разговаривали как старые друзья. Между ними за столом сидела маленькая девочка с собранными в два хвостика волосами. Она с трудом доставала до стола. Она положила голову на руки, явно утомлённая взрослыми разговорами, и прикрыла глаза, будто боролась со сном. На следующем фото та же девочка – мама – примерно в том же возрасте, с широко открытым ртом стоит около резинового детского бассейна в саду. Из зелёного шланга в полусдутый бассейн льётся вода. Девочка явно что-то радостно выкрикивает, может быть «Я!» Следующее фото было заправлено в коричневую картонную рамку. Школьная фотография мамы в чёрном свитере на синем фоне. Блестящие карие глаза. Потом фото на пляже. Но на нём был мужчина, похожий на грушу. Его внушительное пузо свешивалось через резинку плавок, а ноги были очень тонкими. Длинные усы, вытянутое лицо, всклокоченные волосы. Он улыбался скромно, но радостно. А за ним, в море, в объятьях волн и с поднятыми руками – мама, когда она была девочкой. Полная радости.

– Это твой дед.

– Когда это было?

– Мы ещё были женаты. Рейчел тут, наверное, лет девять.

На следующей фотографии была та же девочка, но уже тинейджер. Она сидела в каком-то кафе, одетая в комбинезон. Рядом сидела её мама с сигаретой. На столе лежала стопка учебников. Девочка и её мама смотрели в камеру, не улыбаясь, каждая думала о своём. На следующей фотографии те же двое на низком оранжевом диване. Маме тринадцать или четырнадцать, на ней полосатая футболка, руки скрещены, голова закинута назад. Она улыбается камере. Бабушка сидит на подлокотнике, серьёзная и отрешённая. Следующее фото сделано несколько лет спустя. Маме лет семнадцать, она опирается на свой синий велосипед (мой синий велосипед), всё её счастье пропало. Руки скрещены, волосы коротко подстрижены, мрачная одежда – тёмный свитер аргайл[21] и тёмно-синие джинсы. Дальше – мамин выпускной. В её руках – перевязанный лентой свиток. Мантия, академическая шапочка, ничего не выражающее лицо.

Зачем это было? Вся эта жизнь. Это нельзя забрать, вернуть.

– Я была не очень хорошей матерью, – сказала бабушка.

Повисла тишина.

– Она приезжала на выходные, когда начинала учиться в университете. Но потом перестала приезжать. Бабушка смотрела куда-то вдаль, наклонив голову, как мама.

– Наверное, тебе было одиноко.

Она отвернулась.

На последнем фото была мамина свадьба. Толпа молодых людей. Мужчины с закатанными рукавами и распущенными галстуками. Девушки с растрепавшимися причёсками. Блестящие лица. Не дышащие. Папа с торчащими волосами. Мама рядом с ним, сверкает улыбкой в камеру.

– Каким был папа тогда?

– Я впервые увидела его в день свадьбы.

Это меня поразило. Я хотел сказать что-нибудь доброе.

– Он бы тебе понравился.

Бабушка издала всхлипывающий смешок.

– Почему вы с мамой не ладили?

– Иногда у нас получалось. Помнишь, когда вы приезжали?

– Ага.

– Хорошее было время. И она назначила меня твоим опекуном, это тоже что-то значит, – бабушка замолчала. – Она сказала, что я не поддерживала её, когда она была ребёнком.

Она снова наклонила голову, будто уйдя в собственный мир – как мама. Я подумал, может быть, это у них было общее: грусть. И обе не знали, что с ней делать.

– Мне жаль, бабушка, – сказал я.

Она вернулась из своего мира.

Потом поморщилась и взялась за живот.

– Ты в порядке?

Она закрыла глаза и замерла в напряжении.

– Ба?

Она расслабилась, открыла глаза.

– Ты в порядке?

– Каким он был? – спросила бабушка. – Твой отец.

Внезапно я представил его – он медленно, тихо шёл. По лесу. Улыбался, дурачился. Смешил маму.

– Он был просто папой, – сказал я.

Я положил фотографии обратно в конверт и протянул его бабушке.

– Оставь себе, – сказала она.

– Но они твои.

– Оставь себе.

– Они твои, – я вытянул руку с конвертом.

Она не приняла конверт. Я положил его себе на колени и снова вынул фотографии. Та со свадьбы: мама и папа, а вокруг их друзья, кучно и жарко, будто именно в этот момент они прекратили танцевать.

Я засунул остальные фото в конверт. В одной руке я держал фотографию со свадьбы, второй снова протянул конверт бабушке. Она взяла его. Наши руки соприкоснулись. Её кожа была очень мягкой.

Глава 38. Огонь

Закат. Январь. Мёртвое сердце года. Скелеты чёрных деревьев тянутся к небу. Я закутался в куртку, развожу огонь.

Через деревья перед домом пробивается последний бледный свет с запада. Шипят резаные овощи на сковородке, доносится их сочный запах.

– Как работа сегодня? – спросил я, войдя в кухню.

– Нормально, – ответила бабушка, моя руки. Она не любила говорить о работе. – А у тебя как?

– Нормально.

Бабушка пустила меня к раковине, встала рядом. С её вытянутых рук капала вода, она мечтательно наклонила голову.

– О чём ты думаешь? – спросил я.

– Просто устала.

Она вышла из кухни, села на табурет около телефона под лестницей, сняла фиолетовые мартинсы и поднялась. Хлопнула дверь ванной. Она включила душ, пробудив ото сна бойлер. Она забыла свой чай. Я помешал овощи, поглядывая в окна.

Говорят, в сумерках можно не заметить волка даже стоя от него в десяти ярдах и глядя прямо на него.

Я закрыл сковородку крышкой, открыл заднюю дверь и прямо в носках вышел на край лужайки. С горы падала белая вода. Вода вытекала по трубе из ванной.

Я засмотрел темноту до дыр.

Ничего.

Я вернулся в кухню. По подъездной дорожке ехала машина. Я пошёл в гостиную чтобы посмотреть, кто это.

Это была чёрная машина Дэнни Скотта.

Я отошёл от окна и поспешил к телефону под лестницей. Положил палец на девятку.

Полиция не успеет вовремя.

На кухне, на разделочной доске лежал нож для овощей. Я вспомнил ночь ножа, оставил его на месте и вернулся в гостиную.

Машина всё ещё была там, низкая, чёрная, она урчала в темноте.

Включились фары, осветили деревья. Двигатель рявкнул. Снова рявкнул.

– Кто это? – крикнула бабушка, спускаясь по лестнице в своём розовом халате. Её волосы были мокрыми после душа. Она прошла мимо меня.

Я прикусил губу.

Машина рыла землю, как бык, готовящийся рвануться вперёд.

– Ну, у него…

Я не слышал конца предложения, потому что машина снова взревела. Бабушка села на табуретку и начала натягивать мартинсы.

– Бабушка!

Она подошла к двери, подняла руку к щеколде.

– Они тебя побьют!

– Кто?

Не было ничего даже близко настолько ужасного, как бабушкин взгляд.

В конце концов, мне пришлось взглянуть ей в глаза.

– Дэнни и Стив Скотт.

Бабушка открыла дверь и уверенно вышла наружу.

Я схватил дубинку из корзины с тростями и поспешил за ней.

Без обуви я шёл медленно. Бабушка уверенно подошла к машине и постучала в окно.

Двигатель взревел, грязь полетела брызгами. Бабушка вскрикнула, когда машина сорвалась с места, слегка уйдя в занос и чуть не проехав по её ногам. Мне без обуви пришлось переступать канаву аккуратно. Машина затормозила, развернулась на углу и повернулась к нам. Летящая грязь, рёв двигателя. На секунду бабушкины халат и мартинсы светились ярче летнего дня в свете приближающихся фар. Я схватил бабушку и оттащил назад. Машина пронеслась мимо нас, ревя, как бензопила. Взметнулись мёртвые листья, бабушка упала на меня. Всё утихло, листья замерли. Мы слушали, как машина спускается по дороге, выворачивает на главную и исчезает.

– Что происходит, Лукас?

Я не ответил.

– Мы не можем терпеть подобные угрозы.

Она пошла к дому.

– Бабушка! Что ты собираешься делать? – я робко пошёл за ней по гравию.

Она влетела в дом.

– Пожалуйста, не надо!

Когда я вошёл, она уже поднялась по лестнице.

– Бабушка!

Хлопнула дверь спальни.

Я вернулся в гостиную и стал ждать, когда она спустится.

Я ходил по комнате, бабушка не возвращалась. Я сел на колени у камина. Почиркал тремя спичками, пытаясь разжечь камин. Загорелась бумага, потом растопка.

Я подошёл к окну, чтобы задёрнуть занавески, и замер. На лужайке стоял волк.

Голова низко опущена, верхушка черепа и позвоночник слились в единую горизонтальную линию. Он смотрел на меня. Он смотрел на меня так, как животное смотрит на другое животное. Моё сердце яростно забилось. Стеклянная преграда между нами ни капли не успокаивала. Всё замерло, и я знал, что если я двинусь – случится что-то ужасное.

Его ноздри расширялись и сужались. Миндалевидные глаза на огромной голове были неожиданно маленькими. И янтарными. В остальном он был серым с парой белых пятен на щеках и ногах. Вдруг огонь отразился в стекле между нами, а с ним книжные полки, мебель и я. Я стоял один, посреди комнаты, тонкий и бледный, встревоженный, будто очевидец ужасной катастрофы. Темнота снаружи скрылась за отражением огня. Газета прогорела, и теперь в камине полыхали низкие языки пламени. Отражение побледнело, я снова увидел сад. Он был пуст.

Я рванулся вперёд, сложил руки на стекле и наклонился поближе, чтобы свет камина не мешал.

Ледяное стекло на моём лбу.

Тьма.

Холод.

Ночь.

Глава 39. Месть

– Ты думаешь, я свихнулся, Малки?

Малки высморкался и пробормотал что-то неопределённое.

– Спасибо огромное, приятель.

Мы прислонились к перилам балкона над проходной у стеклянного входа и смотрели на вестибюль. Мы не обращали внимания на подъём к парковке или кусочек Травяного Холма, торчавший из-за деревьев.

– Ну, ты ходишь к психиатру.

– К психологу.

Малки мрачно осмотрел меня и снова опёрся на перила.

– Ты же проводишь время за всякими выдумками, да? – спросил я. – Ну и какая разница между ними и моим волком?

Малки свесился с перил и задумался. Снизу ходили люди. Малки выпрямился.

– Разница в том, что я знаю, что мои игры это фантазии. Но ты думаешь, что волк настоящий.

– Я его видел. Его даже в новостях показывают. О нём говорят люди.

Малки скривился и зажмурился.

– Ну давай, – проворчал я, – Скажи мне правду, Малки.

Он открыл глаза, его лицо стало спокойнее. Я думал, что без самовыродка мудрости не обойдётся. Малки потряс головой как вылезшая из воды собака.

– Что? – спросил я.

– Ничего. Думал, что сейчас чихну. Так вот, ответ на твой вопрос: то, что об этом говорят люди, ещё не значит, что это правда. Люди говорят о пришельцах, но пришельцев же не существует, так?

– Ну, никто не знает, существуют они или нет, так?

Он посмотрел на меня так, будто я и в самом деле сошёл с ума. Я покраснел. Малки вновь облокотился на перила.

По дороге приближалась полицейская машина.

Она подъехала ко входу и остановилась.

Открылась дверь. Из неё вышел констебль Стрэнг.

Мы смотрели, как он входит в школу. Входит, осматривается и подходит к проходной. Обменивается парой слов с секретарём, пересекает вестибюль. Я не двигался. Стрэнг остановился прямо под нами. Я молился, чтобы он не посмотрел вверх. Он снял фуражку, мы с Малки увидели его макушку. Появилась секретарша директора, поздоровалась со Стрэнгом и они исчезли из поля зрения.

– Интересно, что ему нужно, – сказал Малки.

Я не ответил. Мне стало страшно, что Стрэнг пришёл отомстить мне.

* * *

Звонок обозначил конец перемены. Малки в своей куртке-спальнике ушёл, я отправился на урок мисс Эндрюс, с ужасом ожидая констебля Стрэнга.

Теперь, когда мы дочитали «Зов предков», мисс Эндрюс хотела устроить дискуссию. О чём бы она ни была, я не мог на ней сосредоточиться: я мог думать только о констебле Стрэнге. Я не обращал внимания даже на Стива Скотта.

Если Стрэнг устроит мне неприятности, то мистер Бонд выгонит меня из школы, как он обещал. Служба помощи детям исполнит свою угрозу забрать меня от бабушки.

Я осознал, что в классе стало тихо, и осмотрелся, чтобы понять, почему. Почти все таращились на меня.

– Лукас? – позвала мисс Эндрюс.

Я моргнул.

– На случай, если ты не слушал, я повторю вопрос. Какая у автора точка зрения на общество?

Стив повернулся на своём стуле в мою сторону. Он двигался нарочито размашисто, будто бы сгорая от нетерпения услышать мой ответ.

– Как думаешь, он считает, что общество слабо? Что природа намного сильнее?

Стив ехидно ухмылялся.

– Я не знаю.

Но мисс Эндрюс ответ не удовлетворил.

– Ну давай, Лукас. Он предпочитает общество или природу?

Мой мозг заело. Я отвернулся и увидел гору.

Автор считал, что природа тебя убьёт.

Или это сделает общество.

Одно из них тебя убьёт.

Открылась дверь. За ней стояла секретарша мистера Бонда.

– Прошу прощения, мисс Эндрюс, – сказала она, – но директор вызывает вашего ученика.

Во рту пересохло.

– Стива Скотта.

Все уставились на Стива.

Стив непринуждённо встал. Его волосы были залиты гелем до совершенства, не считая дурацких прядей над ушами. Он вышел, сверкая своей ухмылочкой.

Когда дверь закрылась, класс зажужжал. Мисс Эндрюс хлопнула по столу.

– Тихо!

Жужжание не прекращалось.

– Эй, вы, а ну молчать!

* * *

Следующий урок уже почти начался когда появился Стив Скотт. Он шёл на меня с каменным лицом. Я так усердно игнорировал его, что даже задрожал. Проходя мимо, он толкнул меня плечом. Когда я вошёл в класс, моё сердце стучало как пинбольный флиппер, чеканящий шарик.

Я не мог понять, что значило выражение на лице Стива.

Но что бы оно ни означало, это было не к добру.

Глава 40. Щенок

Бывает так, что у тебя есть проблема, но ты ничего с ней не делаешь. Это может быть дырка в ботинке, на которую ты не обращаешь внимания, хотя и стоило бы, потому что каждый раз, как идёт дождь, у тебя промокает носок. Или это может быть тот факт, что ты всю зиму ходишь в школу без дождевика. Или что в твоей жизни есть волк.

– Сегодня ты много молчишь, – сказал Иэн.

Мы сидели друг напротив друга в этой дурацкой комнате, в тех же дурацких креслах. Иэн ждал, я откусывал заусенец, радиатор мучился желудком. В небе ещё оставалось немного дневного света. Впервые за всё время, которое я сюда ходил.

– Ты о чём-то думаешь?

Мне было интересно, что Иэн подумает, если я расскажу ему про волка. Малки, похоже, думал, что я мог спятить. Бабушка в волка не верила. Шеридан Бенедикт верил, но хотел его убить. Дебс… Дебс видела его, но после этого она не хотела иметь со мной ничего общего.

– Вы видели в новостях про волка? – спросил я после долгого молчания.

– Ты о каком волке?

– О том, который убивает животных на холмах.

Иэн кивнул.

Я ничего не добавил.

– Тебя интересует этот сюжет? – спросил Иэн.

– Не особо, – сказал я.

– Нет, – подтвердил Иэн.

– Что вы о нём думаете? – спросил я.

– Что ты о нём думаешь? – спросил Иэн.

Боже, как с ним было трудно.

– Нет, я первый у вас спросил. Что вы о нём думаете?

– В каком смысле?

– В смысле, что вы, блин, о нём думаете?

– В смысле, волнуют ли меня волки? Или то, что фермеры теряют скот? Или призыв убить то, что убивает скот?

– Если не волк убивает овец, то кто?

– Я не знаю, – сказал Иэн. – Я не думал, что в Британии водятся дикие волки.

– Он мог сбежать из частного зоопарка. Некоторые люди их держат. Или он мог приплыть. В Европе водятся волки.

– Я не знал, что волки умеют плавать.

– Ну, конечно, они могут. Собаки же могут плавать?

– Ты прав, – кивнул Иэн.

Снова затянувшееся молчание.

– Тебе нравятся волки? – спросил Иэн.

– Нет.

– Ты их не любишь?

– Мне на них плевать, – я чувствовал, что моё сердце забилось сильнее.

Иэн медленно кивнул.

– Ты думаешь, что это волк?

Я пожал плечами.

Он не ответил.

– Нет причин думать, что это не волк.

– Ты прав. Нет причин так думать.

Почему-то этот ответ меня обрадовал.

Я первый раз чувствовал радость, находясь в этой комнате с Иэном.

Самый первый раз.

– Вы знали, что у волков есть гормон, который заставляет всю стаю заботиться о щенках? Даже самцов. Всю стаю.

– Нет, я этого не знал.

– И что у стаи не один лидер, а два: альфа-самец и альфа-самка. Как семья.

– Это интересно. Ты много знаешь о волках.

– Не особо.

– Но выглядит так.

– Не важно.

Долгая тишина.

– Интересно, – сказал Иэн, – Что делает щенок, если что-то случилось с альфа-самкой и альфа-самцом? Например, если они заболели или умерли.

От этого вопроса все мои мышцы напряглись. Я скрестил руки.

– Как он справляется?

– Наверное, тогда щенок становится лёгкой добычей для хищников, – ответил я. – Или умирает с голоду, потому что некому научить его охотиться.

– Или, возможно, он принимает новую роль. Или другие члены стаи принимают новые роли и заботятся о щенке.

– В смысле?

– Какие-то другие члены стаи становятся альфа-самцом и альфа-самкой.

– Да, может быть. Но на самом деле, – сказал я, – меня это не волнует, потому что мне это не интересно. А волки прирождённые хищники. Они убивают. Так что, знаете, надеюсь, они умрут. Я надеюсь, что кто-нибудь выследит их и истребит.

Иэн не выглядел поражённым. Или грустным. Или злым и полным ненависти.

И это меня огорчало.

Глава 41. Приманка

Бабушка вела машину, клюя носом. Она устала после работы.

Я открыл окно.

– Прохладно, – сказала она, выпрямляясь в кресле.

– Я скоро закрою.

Мы ехали.

– С Иэном прошло нормально?

– Ага, – сказал я. – Ты веришь, что на холмах завёлся волк?

Фары ехавших навстречу машин освещали её лицо. Эти машины проезжали мимо без аварий.

– Нет, – сказала она, – не верю. Можешь уже закрыть окно?

Я нажал на кнопку. Окно с жужжанием закрылось.

Неровная дорога повторяла плавные изгибы озёрного берега. Голые деревья на обочинах были похожи на стены тоннеля. Ни одной машины на встречной. Бабушка включила дальний свет. Дорога отклонилась от озера и устремилась в долину. Фары выхватили что-то чёрное, лежащее на обочине. Мы проехали этот безжизненный силуэт.

Волк?

Я развернулся в кресле.

– Что это было? – спросила бабушка.

Слишком маленькое для волка. Слишком большое для кошки или лисы.

– Фиг знает.

Мы ехали молча.

– Сбили, – сказала она.

* * *

– Можешь высадить меня в деревне? – спросил я, когда мы подъезжали к повороту в сторону дома.

– Зачем?

– Хочу кое-что купить.

– Я могу тебя отвезти.

– Не, не нужно.

Бабушка не настаивала.

– Если увидишь Скоттов, немедленно звони мне, ладно? – сказала она, когда мы остановились.

– Ба.

– Ладно?

Я вздохнул. Бабушка почему-то улыбнулась.

Я смотрел, как она уезжает. Когда её машина скрылась из виду, я вышел из деревни и пошёл по дороге в сторону озера.

* * *

Дождавшись полуночи, я встал, залез в рюкзак и вынул содержимое. Взяв его в руки, я медленно спустился вниз. Не включая света, я переложил свой груз в раковину. Потом вышел в прихожую и тихо снял куртку с вешалки. Я просунул руки в рукава, открыл заднюю дверь. Потом вернулся к раковине, вынул из неё свой груз и вышел наружу. Было жутко холодно. Бетонная дорожка так замёрзла, что ходить по ней было больно. Я присел у края газона. Жёсткая от изморози трава хрустела как бьющиеся кристаллы, когда я опустил на неё свою ношу. Моё дыхание превращалось в облачка. Вытянув руки в стороны, чтобы не заляпать кровью пижаму, я вернулся в кухню к раковине. Я рискнул даже включить свет, когда мыл руки. Несколько красных капель упали на линолеум. Я вытер их тряпкой и отнёс её наверх, чтобы спрятать в рюкзаке. Отдёрнув занавески, я подтащил к окну стул и сел, опустив голову на подоконник.

* * *

Запищал будильник. Я проснулся в своей кровати. Я не помнил, как в ней оказался. Наверное, сам лёг. Я не должен был спать, поэтому злился сам на себя за то, что разрушил свой же план. Я подскочил к окну. Всё вокруг немного плыло: наверное, я ещё не до конца проснулся. Потом я увидел: мёртвый барсук лежал на бетонной дорожке в лучах утреннего солнца.

Приманка не сработала.

Глупо было надеяться, право. Если волку и было что-то нужно, то это была живая добыча. К тому же волк – скрытное животное. Зачем ему спускаться в долину, где можно наткнуться на людей? И зачем рисковать, приближаясь к чему-то, что пахнет человеком, пахнет мной.

Если только он не хотел найти меня.

Я окинул взглядом холмы и плывущие над ними облака. Пора готовиться к школе. Я зевнул, пошёл в ванную, почистил зубы, и только тогда понял.

Я сбежал вниз.

Барсук лежал на дорожке. Но я оставил его на траве.

Я присел рядом с барсуком. Он лежал в тёмной луже. Кровь? Я опустился на четвереньки и понюхал. Не кровь. Моча.

Собака бы съела барсука. Только дикое животное не стало бы. Только волк. Он пришёл, осмотрелся и помочился на труп. Но зачем?

Это было предупреждение. Или насмешка.

Неожиданный шум заставил меня обернуться. В ванной горел свет. Я побежал в кухню, нашёл там пакет, выбежал обратно и сунул в него барсука. Шурша пакетом, я взбежал по лестнице прежде, чем вышла бабушка.

Глава 42. Долина

Под ногами шуршали мёртвые листья, но на ветках над моей головой уже появлялись почки. Когда бабушкин красный Фиат выехал на дорогу, я бросил приманку в лесу и прокрался обратно в коттедж. Я переоделся, взял из корзины у двери дубинку, налил воды из-под крана в бутылку и сунул нож за пояс. Мягкая линия тени сползала по горе, прячась от встающего за холмами солнца. Я пошёл навстречу ей.

Моё сердце стучало об рёбра, моя дубинка стучала об землю.

Он чего-то хотел.

Волк может услышать сердцебиение за милю.

Почуять адреналин.

Я был добычей.

Дубинка стучала об землю. Каменки летали над зимней травой. Свежие побеги папоротника, свернувшиеся, как кулачки младенца, готовились распуститься. Вода с грохотом спускалась с горы.

Волки любят высокие хребты. С них просто заметить добычу внизу. Мне на ум пришли красные точки на карте Шеридана. На хребтах над двумя долинами.

Я добрался до лестницы через каменную ограду и пошёл по тропинке дальше, к водопаду.

До того места, где я видел мёртвую овцу, и дальше. Выше, чем прежде. Деревня за моей спиной. Ферма Бенедиктов. Ясное, чистое небо. Далеко в долине низкое солнце отражалось в озере.

Впереди – вершина холма. Снег покрыл её и заполнил расщелины на склонах. Здесь просто увидеть и быть увиденным.

Гора как будто навалилась на меня всем своим весом, пока я поднимался. Полчаса. Час. Тропинка стала тоньше. Ничего не двигается, только полосатые жаворонки мелькают в воздухе и пропадают, садясь в траву.

Я остановился. Передо мной лежали экскременты. Прямо на дороге – нарочно. Облепленные пушистой шерстью, ни следа пыли. Я присел и ткнул их ножом. Волки метят территорию, как предупреждение для других волков. Помёт – их язык. Я разрезал его ножом. Пошёл пар. Значит, недавний. И его точно оставил хищник: внутри был непереваренный кусок шершавого овечьего копыта.

Это было приглашение. Отметка на карте.

Я пошёл дальше. Путь к вершине преграждали высокие валуны. Я понял, что мне придётся карабкаться, а не идти. Кратчайший путь к хребту был справа от меня. Я свернул с тропы и пошёл по крутому, почти вертикальному склону. Двадцать минут спустя я, вспотевший и тяжело дышащий, стоял у хребта.

Другая сторона была ещё круче той, по которой я поднялся. Вертикальная и каменистая. Я шёл по хребту как по лезвию бритвы.

Утро перешло в день. Вершина горы надо мной становилась тем больше, чем ближе я подходил. Я вспомнил Бака из «Зова предков», который тянул сани через заснеженные перевалы.

Я дошёл до подножия вершины и полез вверх. Здесь было много надёжных мест, за которые можно было зацепиться. За спиной раздался рык реактивного самолета. Я обернулся и через плечо наблюдал за чёрным истребителем. Блеснув кокпитом в лучах солнца, он скрылся из поля зрения. За ним следовал режущий уши рёв.

Щёки болели от ледяного воздуха. Перед вершиной закружилась голова. Мои кроссовки сцепились со сланцем, заскользили по льду. Секундная неустойчивость, и я стою на вершине мира.

Зелёные и гранитные горы. Огромные. Внизу, в долине, я был в их тени, в плену. Здесь, наверху, я как будто нашёл путь к свободе. Я нашёл путь к свободе. На западе блестело море. На юге – залив. На востоке виднелись Пеннинские горы, а на севере терялась в морской дали ветряная ферма.

Теперь, если я был ему нужен, – он увидит меня, услышит меня, учует меня.

Я стоял на вершине, и воздух холодил меня.

В горах звук путешествует дальше. Может быть, воздух здесь реже из-за тишины. Теперь я слышал разговор двоих, идущих по хребту за моей спиной. Между нами добрых полмили, но слышно так, будто они стоят от меня в нескольких ярдах. Я не разбирал слов, но, судя по постоянному быстрому щебетанию, они говорили о ерунде. А потом я услышал другой звук, точно он был близко.

Вой.

Я не был уверен, откуда он исходил. Не из бабушкиной долины, но, может быть, из другой, за ней. Я пытался понять, из которой. От вершины расходилось несколько хребтов, как спицы в колесе.

Снова вой.

Я выбрал.

Я нашёл протоптанную тропинку. В животе заурчало, и я пожалел, что не взял еды. Я стукнул дубинкой по камню.

Полчаса спустя хребет превратился в широкое поросшее травой плато. Солнце немилосердно жарило. У меня начала болеть голова, я прикончил воду.

Потом передо мной встал выбор. Идти направо, по тропинке, или налево, в долину поменьше, где были ручей и лес. Там над лесом в воздухе кувыркался ворон. Он упал, будто забыл, как летать, и исчез за деревьями.

Туда я и пошёл.

Спуск занял больше времени, чем я ожидал. Трава была скользкой. Дважды я поскальзывался и падал на землю. Теперь пригодилась трость-дубинка. Я спускался и спускался, пока наконец не достиг долины. Ручей был чистым и чёрным. Я присел на корточки, сложил руки, зачерпнул холодной воды и выпил. Утолив жажду, я сел на траву.

Вокруг было тихо и спокойно. Мои глаза начали слипаться.

Коренные племена Америки верили, что волки могут перемещаться между нашим миром и миром духов. Что Млечный Путь – это Волчья Дорога, по которой путешествовал первый волк. И когда люди убили первого волка, тогда в мире и появилась смерть. Христиане верят в загробную жизнь. Я ни во что не верю. Не знаю, почему, просто не верю. Да и какая разница? Даже если я поверю, мои родители всё равно останутся мертвы.

Солнечные лучи падали на поверхность ручья, пузырьки сверкали в них, а камни вниз по течению были сухо-серыми.

На одном из этих камней сидела маленькая жёлтая птичка. Я не знал, как она называется, никогда таких не видел. Тонкая и длинная, она то и дело слетала с камня, точно собираясь сбежать от ручья, но потом возвращалась. Я видел, как она делает это два или три раза. А потом я понял: она ловила насекомых. Мне стало от этого радостно и грустно. Радостно потому, что я смог догадаться. Грустно потому, что я знал, что папа смог бы мне рассказать это, будь он жив.

Грусть не уходила. Я думал о том, какую взбучку мне устроит бабушка, когда я вернусь. Сколько прискорбных неприятностей я ей доставил. Именно прискорбных: я напоминал ей о её мёртвой дочери. Я думал о школе, о Дебс и о том, как она оттолкнула меня – так же быстро, как эта жёлтая птичка ловила насекомых. Я думал, что будет лучше поселиться здесь, жить вот так, среди зелени и воды, с жёлтой птичкой. А потом будто бы говоря: «Да, всё верно, приятель, тебе стоит тут поселиться», толстая тёмная птица выпорхнула из-под берега и понеслась вниз по течению, к лесу. Там она села на воду, как утка-недоросток, и нырнула. Я ждал, пока она вынырнет. В это время из-под берега вылетела вторая птица, за ней третья, все сели в разных местах и нырнули. Первая птица вынырнула и понеслась вниз по ручью, вторая и третья – за ней. Они вместе исчезли под ветками деревьев.

Я лёг и закрыл глаза.

А потом уснул.

* * *

Когда я проснулся, солнце уже скрылось за горами, я был в тени. Стало холодно. В голове пульсировала начинающаяся головная боль. Я наполнил бутылку водой из широкого мелкого ручья и выпил, надеясь, что это поможет. А потом пошёл вдоль него. Жёлтая птичка пропала, как пропала магия журчания воды. Я вошёл в лес, в котором начинало темнеть. В гаснущем свете было трудно разобрать очертания. Ручей отклонялся в сторону, и сбоку от меня земля вздымалась так высоко, что образовывала короткий крутой обрыв на берегу. Другой берег был покрыт камнями. Я полз по обрыву, поворачивая вместе с ручьём. А когда остановился, на другом берегу, на каменном пляже, стоял волк.

Увидев меня, он закрыл пасть и навострил уши.

Папа однажды рассказал мне про южноамериканского орла, самую опасную птицу на планете. Он живёт в джунглях, на верхушках деревьев. Даже чтобы приблизиться к нему, нужно носить полную броню и шлем с защитой шеи. Один учёный залез на дерево, чтобы снять орла на камеру. Птица спокойно смотрела на него. Учёный добрался до ветки неподалёку, начал распаковывать оборудование, и как только он отвернулся, орёл напал. Его когти, острые как шампуры, пробили защиту шеи в том месте, где она переходила в плечо. Учёный потерял много крови, но когти не задели артерии на шее. Если бы задели, учёный бы умер. Орёл улетел. Папа говорил, что он специально прицелился. Орёл внимательно изучил человека, нашёл слабое место – там, где защита шеи крепилась к защите плеча – и ударил туда.

Теперь меня, как того учёного в джунглях, изучали, выискивая мои слабые места.

А потом волк молниеносно пересёк ручей, издавая громкий плеск. Он сократил дистанцию между нами, как будто её и не было вовсе, исчез под крутым обрывом и появился в ярде от меня. Я даже не успел пошевелиться. Волк прыгнул, я вскинул дубинку, держа её обеими руками.

Было поздно. Его морда с огромными обнажёнными клыками оттолкнула дубинку в сторону. Волк врезался в меня, мы упали на землю. Придавленный его весом, я выпустил весь воздух из лёгких. Волк весил как человек. На моё лицо капала вода. Я не мог дышать. Шуршали листья. Волк отпустил меня и отошёл на ярд. Задними ногами он пренебрежительно копнул землю, забрасывая меня листьями.

Наконец я снова мог дышать. Затем пришла боль. Сначала в груди, потом в спине. Боль была ужасной. Волк был абсолютно неподвижен. Как и лес. Я чувствовал, как поднимается тьма, и жадно вдыхал воздух.

Волк начал нюхать землю. Было очевидно, что это самец с огромными лапами и мощными плечами. Когда волк повернулся ко мне, я увидел, его широкую и длинную голову. Его пасть была по-прежнему открыта, клыки блестели в темноте. Он будто бы улыбался. Дышать стало легче. Я невредим, так я сказал себе. Дыхание сбилось, но я невредим.

Я попытался нащупать нож, но его не было. Дубинка лежала в нескольких ярдах от меня. Волк мягко ступал по листьям. Остановился, чтобы понюхать упавшее дерево.

Нужно было что-то делать. Я попытался подняться. Либо волк не слышал меня, либо слишком заинтересовался найденным запахом, потому что мне удалось встать незаметно для него. Я неуверенно шагнул к дубинке. Ещё шаг. Но стоило мне наклониться, чтобы поднять дубинку, как он снова навалился на меня. Я упал лицом в землю. Он сидел на мне, придавив своим весом к земле.

Я ждал, когда он вцепится в меня.

Но он просто встал.

Запах мокрых разлагающихся листьев и земли наполнил мои ноздри. Холодные листья липли к лицу. Влага с них просачивалась через одежду, и холод расползался по телу. Последнее, что я чувствовал перед тем, как волк нападёт, но знал, что это важно, и что это сейчас кончится, но мне не хотелось, чтобы оно кончалось. Так, как кончилось для мамы и папы.

Прошла, наверное, минута. Когда я, наконец, покрутил головой, волка уже не было. Я сел.

Лес был пуст.

Он ушёл.

Я кое-как поднялся и побежал к обрыву над ручьём, съехал вниз, тормозя локтями, остановился у края воды. С плеском вошёл в ледяной горный ручей и пересёк его. Вверх по каменному пляжу. Между деревьев.

Я остановился так резко, что чуть не упал.

Он стоял передо мной, низко опустив голову.

Я сделал шаг назад. Он – вперёд.

Так мы шли по лесу: я отступал, он преследовал меня. Я добрался до каменного пляжа и вошёл в воду. Поскользнулся, упал.

Потом снова поднялся. Промок весь до нитки. Я опёрся одной рукой о дно ручья, чтобы не упасть снова. Волк вошёл в воду. Моя рука лежала на камне. Волк медленно подошёл, низко опустив голову, глядя на меня янтарными глазами. Моя опущенная в воду рука занемела. Волк подошёл ближе. Между нами было меньше ярда. Я перенёс вес на ноги и поднял камень. Мы с волком смотрели друг на друга. Он аккуратно вытянул шею ко мне.

Я поднял камень. Волк, наверное, знал, что я собирался ударить его этим камнем, поэтому не сводил с меня взгляда. Я размахнулся. Волк шагнул и оказался вплотную ко мне. Я видел его ресницы и длинные серебряные усы на огромной морде. Собирался наконец ударить его камнем. Наверняка он это знал, но всё равно подставлял голову. Затем он шагнул вперёд и взял меня передними зубами за джинсы. Он не зацепил кожу, только джинсы. Я видел, как раздуваются и сужаются его ноздри. Я не опускал камень. Аккуратно, туго натянув ткань джинсов, волк потянул меня вперед.

Затем отпустил и обошёл сзади, не сводя с меня взгляда, всё время в полуприседе, пока не добрался до берега под обрывом. Там он широко раздвинул лапы и опустил голову.

Моё сердце бешено билось.

Он стоял так неподвижно, как не может ни одно животное и почти терялся во тьме. Я видел только белые пятна на его морде и лапах. Он уже почти слился с лесом, но вдруг резко развернулся и вскарабкался на обрыв, то плавно двигаясь, то резко прыгая на своих мощных лапах, и наконец в финальном прыжке достиг вершины.

Он стоял наверху, свесив огромную голову с края, уставившись на меня своими маленькими глазами. Они не отрывались от меня. Они ничего не говорили.

А затем исчез за краем обрыва.

Ледяная вода журчала вокруг меня.

Он чего-то хотел.

Моё сердце билось внутри грудной клетки. Я глубоко вдохнул носом холодный вечерний воздух.

Он чего-то хотел.

Я добрался до берега и начал карабкаться по крутому обрыву.

А когда достиг вершины, волк уже ждал. Заметив меня, он развернулся и пошёл куда-то. Я за ним.

Мы шли по лесу вместе, но всё же на расстоянии друг от друга. Он двигался напряжённо, но в то же время легко. Время от времени мне приходилось бежать, чтобы не потерять его из виду. Иногда я даже переставал его видеть, так плавно он двигался. Но его выдавали мелькающие белые пятна на лапах или хвосте, и я снова находил его.

Иногда волк останавливался, и с ним останавливался я, пытаясь понять, что привлекло его внимание. Но ни разу не понял. Наконец он побежал, и мне пришлось бежать тоже. Мы добрались до крутого склона на краю леса. Волк начал подниматься. Он двигался куда быстрее меня и быстро достиг вершины. Я карабкался, тяжело дыша, а когда выполз на ровную поверхность, он снова ждал. Волк миновал последние деревья на краю леса. Дрожа – теперь от холода – я вместе с ним ступил на небольшую полосу травы перед каменной стенкой.

Какое-то животное издавало звуки. Что-то тянуло, будто ботиночный шнурок кто-то продевал через маленькую дырочку. Неужели ещё один волк? Чёрная птица, громко хлопая крыльями, с недовольным карканьем приземлилась на стенку.

Ворон.

Волк подошёл туда. Его атака была быстрой, яростной. Мокрый звук смешался с другими: скрежет костей, хруст, звук разрывающейся плоти, рвущихся мышц, сухожилий. Быстрое и безжалостное поедание. В этот момент я увидел, что такое волк. Он убивает. Вот и всё. Он убивает живое.

Волк развернулся, подошёл ко мне и бросил что-то к моим ногам. Оно глухо упало. Я не двигался. Он опустил голову и носом подтолкнул это что-то ко мне. Затем вернулся к добыче и продолжил рвать. В какой-то момент он остановился. Казалось, что он устал и от усталости пригнулся к земле. Покачав головой над тем, что он ел – овцу, оленя? – он подобрался к стенке. Там непринуждённо поднялся на задние лапы, опёрся передними о стенку и заглянул за неё, как заглянул бы человек. А потом одним лёгким прыжком перелетел её и оказался с другой стороны. На мгновение я потерял волка из виду, потом белое мелькнуло в сумерках, и осталась только чёрная гора. Ворон, громко хлопая крыльями и каркая, улетел.

Подул ветер. Я подошёл к тому, что ел волк, и в темноте увидел кости, жир и внутренности животного. Прекрасную, нетронутую оленью голову.

В темноте, вдали, за подъёмом, появился свет. Он становился всё ярче, и наконец из темноты вынырнула машина. Она проехала по виляющей дороге, сверкнула красными тормозными огнями у поворота, а потом исчезла, и я остался один.

Я смотрел в темноту. После падения в ручей я остался насквозь мокрым. Пульсирующая боль превратилась в настоящую мигрень. Я поёжился.

Волк не появлялся. Я перелез через стену и пошёл в сторону дороги.

Глава 43. Смерть

Когда я вернулся, была уже ночь.

Мне пришлось идти по тёмным дорогам. Моя одежда стала жёсткой от инея. Ноги болели. Голова болела так сильно, что я плохо видел.

Я бы вернулся ещё позже, но пара немецких туристов на внедорожнике затормозила рядом со мной, слепя фарами. Они развернулись и провезли меня последние несколько миль в тёплом удобном салоне машины под звуки джаза.

– Ти льюбиш Орнетта Колмана, м-м? – спросил у меня немец средних лет.

– Тише, – ответила его жена, которая всю дорогу смотрела на меня с пассажирского сиденья. – Ти льюбиш Орнетта Колмана, м-м?

Когда я вошёл в коттедж, бабушка, не поднимая головы от книги, произнесла:

– Тебе придётся объясниться.

Она повернулась в кресле и увидела меня. Книга выпала из её рук и прокатилась колесом в сторону камина.

– Ты цел? – бабушка подошла, схватила меня, обняла. Я впервые понял, что я выше неё. – Кто это сделал? Братья Скотты?

Я подошёл к камину.

– Люк?

Огонь лениво лизал дрова.

– Лукас, посмотри на меня.

Я посмотрел через плечо.

– Боже мой, – сказала бабушка. – Что случилось?

– Я видел волка.

Сначала бабушка не ответила. Потом мягко похлопала себя по животу. Её глаза дико блестели, отражая свет камина. Она подошла, взяла меня за макушку своей костлявой рукой и положила мою голову себе на плечо.

– Люк, – пробормотала она.

А потом отвернулась и побежала наверх, будто пытаясь скрыть слёзы.

В ванной полилась горячая вода. Бабушка спустилась, держа полотенце и чистую одежду.

Я взял их.

В ванной я содрал с себя мокрые вещи. Опуститься в воду сразу я не смог: моё тело слишком остыло.

А когда я наконец залез, то просидел там очень долго, пока мои пальцы не сморщились, как у старика.

Он бросил кусок оленя к моим ногам. Будто я волк. Как в той истории про Шима. Вот в чём было дело?

Я превращался в волка?

Я становился частью смерти?

Я встал, бледный, голый, с кружащейся головой. Я посмотрел на себя, на свою промежность, на редкие волоски на груди. Волчьи? Я надел чистую тёплую одежду.

Внизу у камина на полу сидела, поджав колени к груди, бабушка.

Я не мог понять, почему она на полу. Она плакала?

– Бабушка?

Она не ответила.

– Что случилось? – я подошёл поближе.

Я присел и положил руку ей на спину.

– Вызови врача, – сказала она.

Я замер.

– Вызови чёртова врача!

Я набрал 999.

Бабушка вскрикнула, будто кто-то её ударил.

Я дал диспетчеру наш адрес и встал в дверях. Бабушка часто тихо дышала. Она качалась вперёд-назад.

Я приношу смерть. Я есть смерть.

Бабушкин крик заставил меня действовать. Я подбежал к ней и обнял её.

– Всё в порядке, – сказал я, – Они скоро приедут.

Больница была в Кендале. Долгий путь для скорой. Очень долгий.

Я выбежал из гостиной и позвонил Дебс. Я слышал гудки, но меня перекинуло на автоответчик.

Я попробовал ещё раз. Снова автоответчик.

Третья попытка.

– Чего тебе?

– Мне нужно поговорить с твоим отцом. Срочно.

Тишина.

– Бабушке плохо.

В трубке зашуршали.

Тишина.

– Алло? – Шеридан Бенедикт.

– Бабушке плохо. Я вызвал скорую.

– Ты дома?

– Да.

– Жди там.

– Что вы?..

Он бросил трубку.

Я взял с кресла бабушкин плед и закутал её в него. Я гладил её жёсткие волосы. Я говорил ей, что всё будет хорошо. Я говорил, чтобы она держалась, скорая едет.

Не прошло и пяти минут, как на дороге заревела машина, переехала канаву и зашуршала по гравию. Я открыл дверь Шеридану Бенедикту.

– Что случилось? – спросил он, врываясь в дом. – Ив? – он подошёл ближе. – Что случилось?

– У неё болит живот.

– Ив, доктор Кейд скоро будет, – Шеридан Бенедикт бросил на меня взгляд. – Что случилось?

– Я был в ванной. А когда спустился, она сидела вот так.

На дороге появилась другая машина. Шеридан подошёл к двери. На пороге появился высокий лысый мужчина. Занавески развевались от сквозняка. Мужчина спрашивал, где болит, как давно, какой болью.

Бабушка еле могла отвечать.

– Ты вызвал скорую? – спросил доктор Кейд.

Я кивнул.

– Когда?

– До того, как позвонил ему.

– Около десяти минут назад, – сказал Шеридан Бенедикт. – Меньше даже.

– Вы поведёте, – сказал доктор Кейд Шеридану.

– А скорая? – спросил я.

– Забудь про неё. Как тебя зовут?

– Лукас.

– Так, Лукас, помоги Шеридану посадить её в машину.

Мы помогли бабушке выйти наружу. Она то и дело вскрикивала. Потребовалось немного времени, чтобы посадить её на заднее сиденье. Когда я вернулся в дом, доктор Кейд заканчивал разговор с госпиталем.

– Что с ней?

– Пошли, – сказал доктор, выходя на улицу.

– Не дайте ей умереть, – у меня в груди заболело, я готов был расплакаться.

Я сидел на переднем сидении. Шеридан вёл, доктор Кейд был сзади, с бабушкой. Все молчали, кроме доктора, который пытался успокоить бабушку.

– Лукас! – крикнула она. – Проверьте, что с ним всё в порядке!

– Я тут, ба, – я заглянул за сидение назад.

Бабушка вытянула свою тонкую руку, я сжал её.

* * *

Люди говорят о нити жизни. Я всегда думал, что это ничего не значит. Что это одна из тех ничего не значащих фраз, которые говорят в кино. Но жизнь – это нить.

Как та нить, которую ел ворон, этот шнурок или кишка или что он там вытащил из оленьей туши. Сухожилие? В общем, нить. Ещё вены тоже нити. Много маленьких нитей. То, что бабушка называет «филигрань». Как тонкий узор рек на глобусе. Они текут, и кажется, что будут течь вечно. Но нет, они могут оборваться. Так кончается жизнь.

С дорогами точно так же. Это нити, по которым ползут фары, когда темно и нет фонарей. И всё, что связывает нас с жизнью, с дорогой, – это знания, навык и свет. Руки водителя на руле. Руки папы Дебс, Шеридана Бенедикта. Он держал руль мощными руками, покрытыми нитями шрамов. Я держал бабушкину костлявую тёплую руку. Он цеплялся за дорогу. Я цеплялся за бабушку. Мы держали нити.

* * *

Буфет в больнице, закрытые ставни. Одна маленькая ребристая коричневая чашка перед ним, одна передо мной.

Я не притронулся к своей. Он взял мне чай.

Шеридану позвонила жена. Он встал и начал ходить по помещению.

Бабушку отвезли в операционную. Доктор Кейд давно ушёл.

Шеридан закончил разговор, вернулся за столик, отхлебнул чай и скривил лицо. Он весь повернулся в сторону, и теперь сидел на своём пластиковом стуле боком.

– Как думаешь, сколько придётся ждать? – Шеридан наклонился вперёд, положил руки на колени, сцепил пальцы. И поднял голову. Как будто сидел на унитазе.

С чего он взял, что я знаю? Шеридан снова встал, посмотрел, что ещё есть в автомате с напитками. Вернулся за столик.

– Знаешь, какая дорогая тут парковка?

Может, бабушкину болезнь принёс волк? Или я?

– Двадцать фунтов. Они наживаются на людях в тяжёлой ситуации, вот что. Спекулянты. Ты знаешь, кому идут эти деньги?

Может, мне стоило уйти. Сбежать так далеко, как только можно. Так далеко от бабушки, как получится. Может, тогда она выживет.

– Не чёртовой службе здравоохранения, точно тебе говорю. От этого и заболеть недолго.

Шеридан был небрит, его волосы торчали ещё больше обычного. Ему нужно было отвлечься.

– Дебс родилась здесь? – спросил я.

Шеридан уставился на меня, линзы его очков блестели под флуоресцентными лампами.

– Ты осознаёшь, что сейчас происходит?

– Я пытался отвлечь вас, вы немного на взводе.

Шеридан смотрел на меня с такой смесью непонимания и злости, что я думал, что он ударит меня по лицу. Но он просто тяжело выдохнул, будто сдуваясь.

Мы сидели тихо. По коридору кто-то шёл. Мы оба хотели знать, кто. Какой-то медик, который прошёл по коридору и исчез.

– Да. Она родилась здесь. Это были тяжёлые роды.

Шеридан снял очки и протёр их краешком рубашки.

– Они думали, что она умрёт.

Он осмотрел буфет, как будто услышал какой-то звук, и мрачно взглянул на меня. Без очков, часто мигая, Шеридан выглядел каким-то уязвимым.

– Она раздулась, – он надел очки.

Я кивнул.

– Была как дирижабль. Как чёртов Гинденбург.

Я кивнул.

– Доктора сказали готовиться к худшему. А когда я вернулся домой с Деборой, я думал, как, чёрт возьми, я буду ухаживать за ребёнком? А я не знал, как ухаживать за ребёнком.

Он посмотрел куда-то вдаль.

– Но ваша жена не умерла, – сказал я.

– Ага, – Шеридан бросил на меня свирепый взгляд.

Автомат с напитками задумчиво погудел.

– И твоя бабушка тоже не мертва, – сказал Шеридан Бенедикт.

– Не мертва, – согласился я.

Но я не был уверен.

* * *

Появился врач.

У него было круглое здоровое лицо.

Мы с Шериданом встали.

Я знал, что он скажет, ещё до того, как он открыл рот.

Меня точно озарило, и я понял, что американские индейцы имели в виду, когда говорили, что волк принёс смерть из мира духов.

– С твоей бабушкой всё будет хорошо, – сказал врач.

Сначала я не понял, что он сказал. Потом у меня в глазах закололо, грудь что-то сжало.

– Операция прошла успешно. Сейчас она отдыхает. В реанимации.

Я проглотил всхлип.

– Я могу её увидеть? – выдавил я.

– Она ещё под анестезией.

– Что с ней? – спросил я.

– Ты знал, что у неё язва желудка?

– Нет.

– Её в последнее время ничего не беспокоило?

Я молча смотрел на врача.

– Её язва открылась. К счастью, её быстро привезли. Ещё бы немного, и… Она останется здесь на несколько дней. Если не будет осложнений… – врач не закончил предложение, только улыбнулся.

– Она поправится? – спросил я.

– Ну, скажем так: ситуация обнадёживает, – врач улыбнулся.

– Но наверняка сказать вы не можете, – горько заметил Шеридан Бенедикт.

Врач улыбнулся.

– Никогда нельзя сказать точно, мистер?..

– Мистер Бенедикт. Доктор?..

– Доктор Партиган, – улыбнулся тот.

Я думал, что Шеридан его ударит.

– Так что, парень может повидать свою бабушку?

– Ближе к концу дня, – врач посмотрел куда-то между мной и Шериданом. – Езжайте домой. Вы сделали, что могли. Вы быстро её привезли. Это было самое важное.

Шеридан Бенедикт хотел что-то сказать врачу, но просто положил мне руку на плечо, и мы ушли.

* * *

Все машины на парковке госпиталя были покрыты изморозью. Шеридан включил обогрев на полную мощность и соскрёб с машины лёд.

Город был пуст. Волк теперь казался не реальнее сна. Горячий воздух разморил меня, и я уснул, уронив голову на пассажирское окно.

– Эй, волчий мальчик!

Я дёрнулся и проснулся. За горами маячил рассвет.

– Ив Лэнсдейл хорошая женщина. Она много чего делает для людей. Она много сделала для тебя.

Двигатель мощно ревел. Шеридану пришлось почти кричать.

– Так что думай о том, что делаешь.

Я смотрел через окно на горы, золотые с красными вершинами.

– Ты слыхал что я говорю?

– Вчера я видел волка.

– Где? – Шеридан старался скрыть свой дикий интерес.

– В долине за горой. В лесу, у ручья.

Шеридан смотрел на меня.

Её в последнее время ничего не беспокоило? Я должен был сказать доктору: да. Да, да, да.

– И какой он? – спросил Шеридан Бенедикт.

Он то и дело бросал на меня взгляды.

– Это моя вина.

– Что?

– Что бабушке стало плохо.

Он вёл машину. Двигатель сухо шумел.

– Я прогулял школу, чтобы охотиться на волка. Он убил оленя. Я вернулся поздно. Бабушка за меня волновалась. Поэтому ей стало плохо.

Шеридан уставился вперёд.

Мы въехали в долину. На лесной дороге Шеридан надавил на газ и резко затормозил уже во дворе. Несколько секунд он смотрел вперёд. Я решил выйти.

– Слушай, – Шеридан повернулся ко мне. – Ты думаешь, что мир такой, – я не понял, что он имел в виду, – но он не такой. Он другой. Опасный.

Я вроде бы понял, что он хотел сказать. По крайней мере, я так думал.

– Твоя бабушка чуть не умерла этой ночью.

Я отвернулся к лесу.

– Забудь о нём, – сказал Шеридан. – Оставь волка людям, которые знают, что с ним делать.

Я вышел из машины.

Коттедж был пустым и холодным. Я хотел включить отопление, но вместо этого налил себе стакан воды. Он был прав. Я должен держаться подальше от волка. Ради бабушки.

Глава 44. Попытка

Облако цвета сланца. Сланец цвета облака. Линия облаков аккуратно обрезала горы, скрывая их вершины. Истребители с рёвом носились через долину на неразумно малой высоте. В кокпитах было видно пилотов. Грохот их мощных двигателей приходил позже. Британия практикуется в убийстве. Я скучал по бабушке. В коттедже стояла тишина. Шеридан Бенедикт был прав. Облако потемнело, теперь оно было цвета угольного дыма. Потом начался дождь. Он скрёбся в окна. Барабанил по стенам. Хлестал голые деревья и почки на них. Волчья шкура не пропускала дождь.

Я шёл на автобусную остановку, чтобы поехать в больницу. Навстречу мне ехала машина-универсал, её дворники двигались со скоростью секундной стрелки.

Я уступил дорогу. Универсал остановился, окно опустилось. В машине сидела мама Дебс, а за ней и сама Дебс.

– Мы хотели проведать тебя, – сказала мама Дебс.

– Я собирался уйти.

Дебс смотрела вперёд. Я видел только её подбородок, рот и нижний край носа.

– Ты собирался съездить к бабушке? – спросила мама Дебс.

Я кивнул.

– Мы можем тебя подкинуть, если хочешь.

Я посмотрел на дорогу. Лило как из ведра.

– Не, но спасибо за предложение.

Дебс наклонилась к окну. Мы встретились взглядами.

– Залезай, – сказала она, не отводя глаз.

Я залез.

* * *

Бабушка была как пьяная, почти спала. Я держал её за руку. Я обещал, что забуду про волка и перестану причинять неприятности. Я говорил, что люблю её. Что доктора велят мне уходить. Бабушка слабо сжала мою руку. Еле-еле. Металлическая стойка, увешанная пакетами с кровью и другими жидкостями, паутина трубок. Что я натворил?

* * *

Я сдержал обещание. Рано утром я приехал в школу на велосипеде, пошёл в учительскую, постучал и спросил мисс Эндрюс. Она ещё не пришла, так что мне пришлось ждать. Она прибежала, потому что уже опаздывала, но выслушала моё объяснение. Я не ходил, потому что болела бабушка. Я буду трудиться. Я не стану причинять неудобства. Мисс Эндрюс сказала, что поддержит меня.

Я ездил к бабушке каждый день. Я держал дом в идеальной чистоте. Я ел с семьёй Дебс. И бабушка вернулась из больницы через три дня.

Когда её выписали, я был в школе. Я хотел остаться дома и встретить её, но решил, что будет лучше, если я пойду в школу. Иначе опять будут неприятности. Поэтому я высидел целый день, пытаясь сконцентрироваться. А когда вернулся, бабушка спала в кресле у холодного камина. В коттедже, как обычно, было холодно, но я решил не включать отопление, потому что оно раздражало бабушку. Я разжёг камин, в котором сложил дрова ещё вчера, и разогрел вчерашнюю еду: баранье жаркое, которое привезла мама Дебс. Когда я пошёл проверить камин, бабушка уже не спала.

Я сделал ей чашку чая и сел в кухне с домашней работой. Мы поели в гостиной, перед огнём, включив телевизор. Когда в новостях заговорили про волка, я тут же сменил канал. Бабушка ничего не сказала. Она вообще мало говорила. Я помыл посуду, подложил дров, закончил домашку, принёс бабушке чай и книгу. И сидел с ней, пока она не уснула. Я сказал, что иду спать, и спросил, нужно ли ей что-нибудь. Бабушка попросила бутылку горячей воды и помочь ей подняться наверх. Раньше бабушка никогда не просила помощи, и это меня испугало. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы подняться по лестнице. Она дважды останавливалась, чтобы отдохнуть. Ей и вправду была нужна помощь: она опиралась на меня всем весом.

Тогда я понял, что мне придётся много трудиться, потому что бабушка на меня рассчитывает. Если она не поправится и не сможет вернуться на работу, то ей нужна будет помощь с покупками, со счетами. У неё больше никого не было – только я. Поэтому я должен был сдать экзамены и получить работу, чтобы помогать ей.

Волк, конечно же, никуда не ушёл. Только был вытеснен в какие-то дальние закоулки моего сознания. В горы, где ему и место, как я надеялся.

Погода испортилась, весна будто отступила. Иногда долина становилась белой, точно кто-то рассыпал по ней огромную коробку перьев. Ездить в школу на велосипеде стало невозможно, и мне пришлось пересесть на автобус. Я садился на верхнем этаже, чтобы не сталкиваться со стазаками. Они на меня не охотились: Малки рассказал, что констебль Стрэнг приходил в школу чтобы поговорить об этом со Стивом Скоттом. Как выяснилось, бабушка пожаловалась в полицию после того, как к нам приехал Дэнни Скотт на своей чёрной машине. Стив и его приятели всё равно иногда что-то кричали, но я их игнорировал. Я выстроил между ними и собой силовое поле, как в тех играх, в которые мы с Митешем играли миллион лет назад, когда были детьми. Я уже не был ребёнком, я был почти старик, и сидел с такой же полуулыбкой, как у Йоды. Я не обращал внимания на дурачков-стазаков даже в тот раз, когда кто-то из них толкнул меня в толпе на входе в школу, а я врезался в того, кто шёл передо мной, и упал на колени.

Как-то вечером Дебс приехала вместе со своей мамой. Бабушка была рада гостям. Наверное, когда ты старый, сидеть дома с тинейджером не очень-то весело. Мама Дебс села в кресло, я пошёл делать им с бабушкой чай.

Дебс вошла, когда я доставал кружки. Я ничего ей не сказал, просто опустил в кружки пакетики, достал молоко и сахар. Сложил руки, ожидая, пока закипит чайник, и облокотился о столешницу.

– Ладно, – сказала Дебс.

– Ладно? – переспросил я и, помолчав, добавил, – теперь ты со мной разговариваешь?

Дебс покраснела, бросила на меня злой взгляд и на секунду мне показалось, что сейчас она выйдет из кухни. Она сунула руки в карманы военной куртки, скривила рот, будто бы хотела что-то сказать. Или, может быть, просто счищала что-то губами с дёсен.

– Как поживает твой парень? – спросил я.

– Осторожно, Лукас, – голос Дебс зазвучал серьёзнее. – Так вышло, что он и вправду мой парень, но он тут ни при чём.

Я отвернулся от Дебс и залил кипяток в кружки, а когда повернулся обратно, держа две кружки, Дебс всё ещё была тут.

– Я хочу дружить, – сказала она.

Если бы я в этот момент пил чай – а этого не могло произойти, потому что я не пью чай, – то от удивления поперхнулся бы.

– Почему ты перестала со мной разговаривать? – спросил я.

Дебс шумно выдохнула.

– Я испугалась.

– Почему?

– Из-за волка.

– Ты очень плохо со мной обошлась: не отвечала на звонки, проигнорировала меня на Травяном Холме.

Она снова покраснела.

– Извинись за это, и я подумаю о том, чтобы снова дружить.

Она опять что-то счистила губами с дёсен.

– Забей, – сказал я, проходя мимо Дебс.

– Люк.

Я остановился.

– Извини, – сказала она.

Я чувствовал её тепло. Не запах жвачки или сигарет, только тёплый запах её кожи и её мягких волос. Хорошо, что я держал кружки, потому что меня тянуло к ней.

– Ладно, – сказал я.

Когда Дебс и её мама уехали, бабушка осталась тихо сидеть у камина.

– Значит, вы с Дебс помирились?

– Не понимаю, о чём ты.

Впервые за последние недели она попыталась рассмеяться. Это был даже не смех, а отрывистые выдохи.

– Ты покраснел! – весело заметила бабушка.

Я встал и потыкал в огонь кочергой.

– Здесь стало жарковато, да?

Я не смог сдержать улыбку, вернулся в кресло и откинулся в нём.

– У неё есть парень, – сказал я.

– В этом возрасте парни долго не задерживаются.

Полено хлопнуло, от огня к трубе взвились искры.

– Я рада, что ты снова начал учиться, – сказала бабушка через какое-то время.

Она смотрела на огонь.

Потом она откинулась головой на спинку кресла и сказала:

– Я была плохой матерью. Я не могу позволить себе быть плохой бабушкой.

Она закрыла глаза. Её дыхание становилось всё медленнее, грудь поднималась и опускалась. Наверное, она уснула. Я думал, разбудить её или оставить тут спать. И вдруг бабушка сказала:

– Твоя мама гордилась бы тобой.

Я сердито упёрся взглядом в камин и пожалел, что она это сказала. Внезапно я возненавидел это место, захотел исчезнуть отсюда. Долина, горы, чужая земля, к которой я не имел отношения.

Я не знал, смогу ли ещё когда-нибудь назвать что-то домом.

Бабушка сидела, закрыв глаза. Её веки были как будто бумажными, бледнее остального лица. Рот немного открылся, вертикальные морщинки от уголков губ до подбородка придавали ей сходство с мамой. Бабушка дёрнулась, её пальцы на секунду взметнулись, как жаворонки из травы, и снова сели.

Глава 45. Щелчок

Был холодный мартовский день. Изморозь покрыла траву и сделала её жёсткой, одела каменные склоны глазурью. Я собирался в школу, когда услышал на дороге машину. Бабушка уже уехала на работу: она начала ездить в офис, но пока что не на полный день. Я сразу же подумал про Дэнни и Стива Скоттов.

Я сбежал вниз, выглянул в окно кабинета и ничего не увидел. Тогда я надел ботинки и куртку и вышел наружу.

Меня окатило морозным воздухом. Машины не было видно, поэтому я подошёл к воротам. На дороге стоял белый грузовик. Двое мужчин копошились у открытых задних дверей. Я направился к ним. Мужчины в тёмных охотничьих куртках вынимали из машины маленькие рюкзаки. У обоих были длинные кожаные чехлы на плечах. Хлопнули двери грузовика. Один из незнакомцев повернулся, скользнул по мне взглядом, и оба пошли к горам по тропинке, неся эти странные длинные чехлы.

Прежде, чем они исчезли за поворотом, я окликнул их. Они остановились.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– А тебе какое дело?

– Я здесь живу. Что в этих чехлах?

– Удочки, – ответил один. Второй засмеялся.

– Значит, у вас есть на них лицензия?

– Пошёл ты, – ответил незнакомец и двинулся дальше. Второй махнул мне рукой и последовал за своим другом. Я вспомнил, что у фермеров в новостях были похожие чехлы: для ружей.

– Там оружие! – крикнул я. – Я звоню в полицию!

Мужчины остановились.

– Мы и есть полиция, – сказал один из них низким голосом.

И они ушли в сторону гор.

Пока я ехал к школе, представлял себе, как эти двое всходят на холм со своими тёмными длинными чехлами, с холма всходят на гору, ложатся в траву. А по земле несётся волк. Один выстрел за милю от него – и волк мёртв.

* * *

Во время ланча меня нашла Дебс. Я сидел в библиотеке и пытался делать задание по английскому, но только волновался из-за тех двух полицейских. Я надеялся, что пойдёт снег или они заблудятся в тумане. Я надеялся, что волк почует их и будет держаться как можно дальше.

Я рассказал Дебс про полицейских.

– Это папа, – ответила она.

– В смысле?

– Он постоянно звонил в полицию. Они даже несколько раз выезжали охотиться на волка. Папа показал им свою карту, все дела. Полицейские уже прочесали лес на другой стороне горы, теперь взялись за эту.

Я молча смотрел на Дебс. Полицейские шли в тот лес, где я видел волка. И рассказал об этом Шеридану Бенедикту.

– В чём дело? Ты будто призрака увидел.

– Ни в чём.

Это всё моя вина: то, что мама и папа умерли, то, что бабушка почти умерла, теперь волк.

Над долиной заревел истребитель. Мы ждали, пока он пролетит. Острые крылья сверкали, в кокпите можно было разглядеть пилота в шлеме. За самолётом следовал громкий рёв двигателя.

Смерть. Она всегда была рядом, выискивала жертву.

Но я больше не собирался ей помогать.

* * *

Днём у меня был сеанс с Иэном. Чтобы попасть туда вовремя, я ушёл в самом начале обеденного перерыва и поехал на велосипеде на станцию. Но я думал, что мне не стоит ехать. Что на самом деле мне нужно быть с волком. Даже если он принёс смерть моей семье. Потому что он всё равно живое существо. Но я отметал эти мысли каждый раз, как они приходили мне в голову. Я должен был. Ради бабушки.

Я поднимался на холм, встав на педали и покачиваясь при каждом их повороте. Думал, как мне лучше поступить, когда услышал рык знакомого двигателя за спиной. Мимо меня пронеслась чёрная машина Дэнни Скотта. Я смотрел, пока она не скрылась из виду, и только тогда почувствовал облегчение.

Машина вернулась по другой стороне дороги, замедлилась, поравнявшись со мной, а потом взвыла, как бензопила, набирая скорость.

Я ехал вверх, покачиваясь на педалях.

Вой бензопилы послышался сзади. Машина проехала, может быть, в футе от меня. И, что ещё хуже, она затормозила через несколько ярдов, так что и мне пришлось затормозить, чтобы не врезаться в неё. А потом и вовсе остановиться.

Одной ногой я стоял на педали, другой на асфальте. Несколько секунд ничего не происходило, только музыка гремела в машине. Потом пассажирское окно опустилось, из него высунулась голова Стива Скотта.

– Здоро́во, приятель, – осклабился он. – Катаешься?

Двигатель взревел, раздался смех, машина Дэнни умчалась к вершине холма и исчезла там.

Я стоял, ждал.

Они не возвращались.

Я понял, что опоздаю к Иэну, если продолжу стоять и ждать, и поехал дальше.

Холм состоял из нескольких подъёмов, как лестница. За каждым был небольшой плоский участок, на котором дорога вела в сторону и снова вверх, с каждым подъёмом всё больше уходя в сторону от озера, и в конечном итоге выводя к магазинам и станции.

На одном из плоских участков я вновь увидел чёрную машину Дэнни Скотта. Она неслась мне навстречу.

Я слышал только своё тяжёлое дыхание, скрип цепи.

Отражения деревьев замелькали на капоте и лобовом стекле, когда машина пришла в движение. Она летела прямо на меня как ракета, набирая скорость. Я спрыгнул с велосипеда прямо перед тем, как мы столкнулись.

Громкий, чёткий щелчок, потом металлический скрежет и визг колёс.

Я лежал лицом вниз среди маленьких сине-жёлтых цветов. Когда я перевернулся на спину, над дорогой клубилось облако дыма и витал запах жжёной резины. Машина Дэнни уже была на середине спуска.

Переднее колесо моего велосипеда смялось, как бумажное.

Я бросил велосипед на цветы и пошёл. Но не вверх, к станции, а вниз. Я чувствовал мрачную сосредоточенность.

* * *

Я прошёл через проходную, под балконом, по широкому коридору. На игровой площадке я шёл прямо через стоящие там группки, чьи весёлые крики отражались от стен школы. Я прошёл насквозь через это всё.

Говорят, волки любят играть. Что их игры – когда они бросают друг друга на землю, кусают за морду или за шею – только кажутся нам жестокими. Но с людьми же всё наоборот, не так ли? То, что мы зовём играми, – на самом деле жестокость.

Подшучивание – буллинг. Игры – убийство.

Стив Скотт со своими идеально прилизанными – за исключением дурацких прядей над ушами – волосами вернулся со своих покатушек и теперь играл в Клетке.

Дверь Клетки крякнула, когда я её открыл.

Они были увлечены игрой. Шуршали подошвы. «Пасуй!» – крикнул Стив Скотт меньше, чем в десяти ярдах от двери. Он стоял боком ко мне, вытянув руки и опустив голову, ожидая какого-то поворота игры.

Он почувствовал меня, когда между нами было около ярда.

Он обернулся через плечо. Я ещё двигался. Потом двигался мой кулак. У него не было времени понять, что я делаю, поэтому последнее, что я увидел на его лице – удивление. Забавно. В нём не было ничего человеческого, скорее, животное. Чистая мысль, за которой пока не последовало ни решения, ни эмоции. Мой кулак соприкоснулся с его щекой. Она издала такой звук, какой издаёт крикетный мяч, когда его бьют битой. Стив стоял ко мне боком, и отшатнулся в сторону. Он пытался удержать равновесие, но запутался в своих же ногах и упал. Он не успел ни за что-нибудь уцепиться, ни подставить руки. Пожалуй, ему повезло, что он стоял ко мне боком. Развернись Стив ко мне лицом, он упал бы назад и ударился головой о землю. И, наверное, умер бы. Я бы его убил. А так он упал на плечо.

А я ушел.

Ничего не сказал, просто ушёл.

Какой-то парень, стоявший поблизости – я его не знал, – даже не пытался меня остановить.

Дверь одобрительно крякнула и захлопнулась за моей спиной.

Входя в главное здание, я услышал топот.

– Эй! Смертник!

Алекс и банда футболистов.

И тут в двойных дверях передо мной показался Зед.

Его взгляд задержался на мне, потом переполз на Алекса.

– Хватай его, Зед!

Зед снова посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Он подмигнул и пошёл дальше. Мы прошли друг мимо друга. Я не понимал. Он просто шёл. Не пытался меня остановить. И я миновал двойные двери, проходную, выскочил наружу и взбежал наверх, к главной дороге.

Почему-то они не вышли сразу за мной. Единственным объяснением, которое я мог придумать было то, что Зед их как-то задержал. Я не знал, зачем, но, судя по всему, он это сделал.

Подъехал, медленно мигая поворотником, автобус. Из него вышла старая дама в фиолетовом пальто и повернулась, чтобы спустить тележку с клетчатой сумкой. Я помог ей и поднялся в салон.

Вздох дверей – и мы тронулись.

Глава 46. Удачи

Поездка до Кендала была недолгой. За окном мелькали ровные поля, пологие холмы и подножия гор. Я опаздывал к Иэну.

Я думал про волка, которого больше не защищала зима. Я думал про двух полицейских, которые охотились на него.

Я думал, что должен быть там.

* * *

Иэн был в своих синих кроссовках.

– Я должен быть не здесь, – я нарушил невероятно долгую тишину.

Снова длительное молчание.

– А где ты должен быть?

– В горах.

– Зачем?

– Люди пытаются убить волка.

– И что это заставляет тебя чувствовать?

Я вздохнул, как будто Иэн был маленьким ребёнком, который в миллионный раз сделал что-то очень тупое. Иэн решил побить олимпийский рекорд по игре в молчанку.

Мировой рекорд.

– О чём ты хочешь поговорить? – спросил он наконец.

Я осмотрел комнату: пустые книжные полки, ковролиновая плитка, отодвинутое кресло, на котором бабушка сидела, когда мы пришли сюда впервые. Отопление было выключено и радиатор не бурчал животом на всю комнату.

Иэн сидел, слегка расставив ноги. На нём были серые холщовые штаны, ярко-синяя рубашка дровосека со слишком длинными и слишком узкими манжетами. Золотое обручальное кольцо. И эти кроссовки. Жаль, Иэну нельзя говорить о своей жизни.

– Иэн, – сказал я, – Не поймите меня неправильно, но эти кроссовки вам не идут.

Сказав это, я встал. Глаза Иэна расширились от удивления. Впервые за всё то время, которое я его знал. Но это не принесло мне удовлетворения. Иэн явно думал, что бы ответить, но не мог сообразить. Я даже проникся к нему какой-то симпатией.

– Удачи со всяким, Иэн.

– Подожди, может, тебе стоит…

– Спасибо, что пытался помочь мне, – я протянул руку.

Молчание. Иэн встал и пожал мою руку.

– Слушай, – сказал он, – я буду здесь на следующей неделе. В то же время. Ладно?

Я сочувственно улыбнулся и ушёл.

Глава 47. Охота

Середина дня. Жаворонки разлетаются из-под моих ног. Высоко вверху, неразличимые, они поют свои песни. Лохматые овцы, которых пас какой-то неосторожный фермер, смотрели на меня так, будто никогда не видели человека. Длинное худое животное, хорёк или горностай, встало на задние лапы, осмотрелось, снова припало к земле и скрылось в дыре каменной стены.

Далеко внизу на краю леса стоял белый грузовик.

Если полицейские знали, что делают, то наверняка они сидели где-то в засаде.

За несколько часов я по тропинкам поднялся на гору. Дул ветер. Русла, которые пробили горные потоки, были похожи на морщины на лицах гор. Торчащие гранитные скалы были похожи на кости.

Послышался сердитый звук двигателя. Красный квадроцикл приближался со стороны долины. Ездок на нём трясся, как кукла.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы доехать до меня.

На его спине висел длинный чёрный чехол. Я знал, что в нём.

Шеридан Бенедикт остановил свой квадроцикл и слез с него.

– Я вроде говорил тебе держаться подальше от гор, – сказал он, но без своей вечной злобы.

Он устало рассматривал меня.

– Твоя бабушка только что вышла из больницы. Ты об этом пожалеешь. Если что-то с ней сейчас случится, ты будешь об этом жалеть всю жизнь, – голос Шеридана был гораздо спокойнее и мягче, чем обычно.

Я открыл рот, чтобы ответить, сам не знаю что. Шеридан Бенедикт повернулся ко мне спиной и сел на квадроцикл. Мотор взревел, квадроцикл понёсся дальше, подпрыгивая на ухабах.

– Чёрт возьми, не смейте его убивать! – крикнул я вслед.

Я ещё долго наблюдал, как квадроцикл карабкается по заросшим травой склонам, цепляясь за землю как паук за стену. Я пошёл в том же направлении, в котором уехал Шеридан Бенедикт, хотя уже и потерял его из виду.

* * *

Было уже около пяти часов дня. Я шёл весь день, но так ничего и никого не нашёл. Солнце уже опускалось, за дальними горами блестело море. Ветряные генераторы на берегу крутились. На других склонах я видел гуляющих людей, которые стремились спуститься до наступления ночи. Но я должен был идти дальше.

Выстрел.

Я остановился и прислушался.

Ничего. Ни обрывков разговоров гуляющих, ни чириканья жаворонков. Только ветер.

Я шёл быстрым шагом, осматривая склоны.

Снова выстрел.

Я побежал.

* * *

Я не слышал ветра, только своё тяжёлое дыхание, стук пульса. Где-то, может, в одном из ущелий ближе к вершине, мог лежать раненый, умирающий волк. Мёртвый.

Оранжевый свет расползался по небу с запада. Моя длинная бледная тень лежала на траве.

Я стоял там, где горы спускаются к пологим холмам, идущим до самого Кендала. Внезапно впереди взлетел, мигая красными и зелёными огнями, вертолёт. По земле скользнул прожектор. Я неуверенно пошёл к его лучу.

Свет прожектора как гигантский палец метался по склону где-то в полумиле от меня. Потом вертолёт скрылся за горой и перестал жужжать. Я вышел на дорогу и остановился, чтобы отдышаться и сориентироваться. Моё сердце билось, как птица в клетке. Становилось всё темнее. Через десять минут я уже не смогу найти дорогу.

Слева за скалой что-то засветилось, неясный свет превратился в два отдельных луча, и из-за поворота выехала машина. Она неслась ко мне по длинной дороге. Я смотрел, как она приближается. Пройдя последний поворот, машина ослепила меня фарами.

Наверное, ветер дул в сторону машины, потому что только когда она прошла последний поворот, я услышал звук двигателя: вой бензопилы.

Я прыгнул в высокие заросли вереска и побежал.

Я пробежал секунд десять, а потом что-то ударило меня в спину.

На спину меня перевернул Стив Скотт. За его плечом появился другой силуэт. Его брат.

Я не мог дышать. Сердце лихорадочно билось, я пытался вдохнуть, но воздуха не было.

Они тащили меня по вереску обратно к дороге.

Я хватал воздух ртом, но в лёгкие он не попадал. Спина глухо болела.

Они вытащили меня на асфальт и собрались вокруг. Я видел, как мелькают их джинсы и спортивные штаны.

– Он помирает.

– Паническая атака небось.

Поставили на ноги. Я шатался, мою куртку зажали чужие руки.

Воздух!

Воздух.

Я жадно глотал его.

Трое: Стив, его брат Дэнни, и Алекс.

На щеке Стива большой красный след там, куда я его ударил.

Дул ветер.

– В машину, – сказал Стив.

Дэнни засмеялся. Я пытался вырваться из его хватки, но ощутил боль в боку, и мои руки метнулись к телу, защищаясь.

Ладонь на спине подтолкнула меня вперёд, другая опустила мою голову, и меня бросили головой вперёд на пол вдоль задних сидений. За мной кто-то залез. Хлопнула дверь, машина сорвалась с места.

* * *

Я лежал на полу поперёк оси, которая шла по середине машины.

Куда мы ехали?

Я с трудом поднялся и сел на заднее сиденье. Рядом с Алексом.

Тяжёлый удар в грудь. Из темноты выплыл кулак. За ним – Алекс.

Лицо Стива показалось из-за переднего сиденья. Длинное и бледное.

– Всё хорошо, приятель? – я не видел улыбку, я её слышал.

Я не ответил. Было больно дышать.

– Мы собираемся убить… – начал Алекс.

– Заткнись, – оборвал его Стив. – Мы охотимся на волка.

Я ничего не сказал.

– Вот, – Дэнни хлопнул брата по руке. – Поглядывай по сторонам, ладно?

Лицо Стива исчезло.

Какое-то время мы ехали молча, слышался только низкий звук двигателя. Дэнни не сбрасывал скорость на поворотах. Стив наклонился вперёд и высматривал что-то в чёрном небе.

– Пока что его не видно.

– Мы убьём тебя, – прошептал Алекс мне на ухо.

Радио зашипело, потом по нему заговорил голос, похожий на голос диспетчера такси. Я не смог разобрать слова.

– Это на юге, – сказал Дэнни.

Мы спускались с гор, то тормозя, то снова набирая скорость. Я не двигался. Если бы я попробовал выпрыгнуть из машины на этой скорости, я бы разбился. Время шло. Мы выехали на большую дорогу, Дэнни вдавил педаль в пол. Меня вжало в сиденье.

Снова появилось лицо Стива.

– Нормально себя чувствуешь, приятель?

– Да, спасибо, приятель, – ответил я.

– Заткнись, – Алекс ударил меня локтем в грудь.

Я вскрикнул от боли.

– Мы слушаем радио копов, – сказал Стив.

Стив так и сидел, обернувшись, но какое-то время ничего не говорил.

– Копы подстрелили волка, – сказал он наконец.

Голос по радио забормотал что-то, что было слышно только на передних сиденьях. Стив отвернулся, чтобы лучше слышать. В темноте что-то засветилось – фонарик телефона.

– Это около Картмела.

Мы поднимались по склонам и спускались с них. каждый раз, как машина подпрыгивала на ухабах, у меня внутри всё подпрыгивало вместе с ней.

После особенно неожиданного прыжка Стив усмехнулся.

Алекс сжал зубы и шумно втянул воздух. Стив, видимо, его услышал и снова обернулся.

– В чём дело, Алекс? Испугался что ли?

– Нет.

– А ты? – спросил Стив.

Я смотрел ему в глаза.

Резкий поворот. Глаза Стива расширились от страха, я оскалился.

Он оскалился в ответ.

Мы немного сбросили скорость, проехали несколько поворотов, выехали на прямую дорогу, и меня снова вжало в сиденье.

Дэнни резко затормозил и так же резко свернул на другую дорогу. Меня бросило в сторону. Под колёсами шуршал гравий, мы потеряли сцепление с дорогой. Я почувствовал страх, но мы тут же снова вернулись на асфальт.

Мы неслись вдоль кустов по обочинам узкой дороги. Если кто-то выедет навстречу, мы врежемся.

Я нащупал ремень безопасности.

– Можешь притормозить, приятель? – попросил Алекс.

– Что, трусы перепачкал? – крикнул Дэнни и надавил на газ.

Стив засмеялся.

Алекс вцепился мёртвой хваткой в верхнюю ручку, прижался к двери и молчал.

Я пристегнулся и наклонился вперёд, просунув голову между передними сидениями.

– А что, быстрее не можешь?

Братья Скотты промолчали.

Я откинулся обратно и рассмеялся.

Дэнни надавил на газ.

– Господи, Дэнни, – умоляюще проныл Алекс.

– Он движется к мысу, – сказал голос по радио.

– Ты знаешь, где это?

Слова диспетчера я разобрать не смог.

Мы молча мчались вперед. Когда въехали в деревню, Дэнни немного притормозил. Перед нами появился белый силуэт: девушка в поварской одежде с глубоким контейнером.

Дэнни резко повернул.

В лобовом стекле показалась припаркованная машина, Алекс закричал, девушка выронила контейнер, из него выплеснулась вода, мы сбили боковое зеркало припаркованной машины, пронеслись мимо девушки и вылетели из деревни. Несколько секунд мы молчали, радуясь, что избежали аварии. Потом Дэнни издал смех, похожий на автоматную очередь.

– Ну как ты, Люк? – лицо Стива снова появилось из-за кресла.

– У тебя отличный синяк, Стив, – ответил я.

– Ну ты даёшь, брат, – сказал Дэнни, – Ты позволяешь ему так с собой разговаривать?

– О, он за это получит, – ответил Стив, глядя на меня.

– Посмотрим, как ему такое, – Дэнни снова надавил на газ.

Стрелка на бледно светящемся спидометре миновала середину.

– Подтверждаю: он движется к мысу, – сказал голос из радио.

– Быстрее, – сказал я.

– Вот же мелкий… – двигатель взревел, перекрыв голос Дэнни.

Стрелка спидометра перескочила семьдесят[22].

Серый волк бежал.

Мама и папа ушли навсегда.

Я умер ещё тогда, в той катастрофе. Я мёртв.

Или нет. Сейчас я жив. Пульс прощупывается на моём запястье, я чувствую его слева на языке, кровь несётся через мой мозг как поток, стекающий с горы. За кустами несётся серый силуэт.

Столько возможностей проносится мимо. Ничего ещё не решено.

Я наклонился вперёд.

– Разгонись перед поворотом.

Страх нельзя услышать. Но я слышал их страх. Дэнни и Стива.

– Разгонись.

Дэнни сбросил скорость перед поворотом. Я рассмеялся.

Мы повернули.

Он сбросил недостаточно.

Посреди полосы стоял волк.

Стив истошно заорал. Мы наклонились, раздался грохот, переходящий в рёв. Я ударился о спинку пассажирского сиденья, об окно. Клочья земли, меня рвануло…

Вверх ногами.

Всё остановилось.

Все окна побелели.

Тишина. Никто не двигался. Двигатель заглох и только иногда щёлкал. Я слышал монотонное жужжание.

Отстегнул ремень, выбил стекло несколькими ударами ноги и выполз наружу.

Потом сполз по насыпи и встал.

Волк сидел посреди дороги, низко опустив голову.

– Привет, – сказал я.

Кто-то бился в окно. Жужжание полицейского вертолёта стало громче.

Волк не сводил с меня взгляда.

Я подошёл к нему. Неуклюжей походкой, шаркая по асфальту. Я чувствовал вкус крови во рту.

Волк пересёк дорогу. Скрылся в кустах.

Я пошаркал за ним. В бедре было какое-то странное ощущение.

Под кустом был узкий лаз. Я встал на четвереньки и обернулся через плечо.

Машина перевернулась на крышу. Дэнни пытался вылезти. Стив уже выбрался и теперь стоял на коленях. Его рвало. Алекс выползал через заднее окно. Вертолёт был уже близко. Его прожектор осветил эту сцену. Ярко, как дневной свет.

Я повернулся к тьме.

Я полз за волком.

Глава 48. Мыс

Я следовал за волком по перепаханной земле. Он уже не летел над землёй, а просто шёл. Но он всё равно был быстрее меня. Я спотыкался о борозды, и к тому времени, как он уже дошёл до дальних кустов и обернулся, я был только на полпути. Волк спрыгнул в канаву.

Я хотел побежать, но ноги не слушались меня. Я потерял равновесие и упал. Вертолёт жужжал ниже. Его прожектор замер там, где лежала разбитая машина Дэнни Скотта. А потом начал ползать как палец по полю, описывая широкие дуги. Я встал и снова побежал. Трава засияла от яркого света, луч прожектора поймал меня. И пополз дальше. Рёв пропеллеров наполнил воздух, прожектор высветил что-то на другом поле, и вертолёт улетел.

Я добежал до кустов. Под ними был ещё один лаз. Я заполз в него. Моя куртка за что-то зацепилась, а когда я дёрнул – порвалась.

За кустами земля была абсолютно плоской, если не считать холма в полумиле от меня. Он темнел на фоне неба как огромный клин посреди вспаханного поля. Вертолёт летел к нему. Слева я увидел мелькание фар нескольких машин, синие полицейские мигалки. Они тоже двигались к холму, по дороге, параллельно которой я шёл.

Я добрался до холма через несколько минут. Там стояли четыре автомобиля: две полицейских машины, видавший виды Лэнд Ровер и белый фургон. Рядом спиной ко мне стоял полицейский. Его внимание было приковано к лесу, который покрывал всю дальнюю сторону холма от поля и до вершины. Над этим лесом висел вертолёт, по этому лесу рыскал прожектор. Полицейский подвинулся. Я узнал его: констебль Стрэнг. За шумом вертолёта он не услышал, как я прокрался между их машинами на холм. А потом, пригнувшись так низко, как только мог, я побежал по склону в сторону леса.

Из темноты появились два силуэта. Так близко, что я растерялся.

Очки, щетина.

– Какого?.. – удивлённо воскликнул Шеридан Бенедикт.

Я попытался обойти его, но увесистая ладонь опустилась мне на плечо и схватила меня за рукав. Я попытался сбросить куртку. Мне на секунду показалось, что я вырвался, но меня дёрнули за рукав и я отшатнулся назад. Меня поймали, и как я ни старался, вырваться из куртки уже не мог. Огромная рука схватила меня за ворот.

– Хорош дрыгаться!

Между нами возник мощный кулак. Может быть, он бы влетел мне в лицо, но две маленькие бледные руки остановили его.

Дебс. Она встала между мной и своим отцом. Секунд десять мы боролись за мой драный рукав, пока нас не разняли. Мой ворот и рука Дебс были в огромных каменных кулаках её отца.

– А ну хорош, вы оба, а то так тресну, что улетите!

– Отстань!

Через рёв вертолёта пробился звук выстрела.

Несколько фонарей мелькнули в лесу.

Шеридан вскрикнул. Я обернулся и увидел, как Дебс вцепилась зубами в его руку, поджав губы. Её рот был в крови.

Дебс разжала челюсти и побежала.

На мгновение мы с Шериданом замерли, глядя на его бледную руку с кровоточащими следами зубов. Потом я вырвался из его ослабшей хватки и со всех ног рванул за Дебс.

Мы добежали до деревьев, стали прорываться через подлесок.

– Стойте! Стойте! – кричал сзади слабым голосом Шеридан Бенедикт.

Мы бежали.

– У них ружья! – кричал Шеридан.

Но мы бежали.

Фонари исчезли. Вертолёт взмыл, прожектор метался. Мы припали к расстелившемуся по земле плющу.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Дебс.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь спасти волка. Папа хочет его убить.

– А ты хочешь убить своего отца?

Дебс недоумённо нахмурилась.

Я указал на её рот.

– Обхохочешься, – сказала она без тени улыбки и вытерла рот. – Ну, эксперт по волкам, что будем делать?

Ниже по склону лежало огромное дерево. Над головой во тьме ревел вертолёт. Как найти волка?

– Слушай, – Дебс встала. – Я не буду ждать и надеяться, что на тебя снизойдёт озарение, пока полицейские…

– Молчи! – я схватил её за руку и потянул вниз. – Я думаю.

Мы молча сидели на плюще.

Он может меня учуять. Может, даже услышать. Но нужно дать ему знак. Я встал. А потом запрокинул голову и завыл.

– Шшш!

– Ау, ауууууууу!

– Заткнись, бога ради!

– Ау-ау, АУУУУУУУУУ!

Дебс схватила меня за руку и потрясла.

– Полицейские тебя услышат, идиот!

– Но он тоже.

Её пальцы всё ещё лежали на моей руке. Внезапно они сжали её крепче. Глаза Дебс расширились, она напряжённо застыла, глядя мне через плечо.

Я развернулся.

Там по тёмной земле к нам шёл волк.

Он ослаб. Выглядел уставшим и больным.

Волк остановился в нескольких ярдах от нас и открыл пасть, как будто улыбался, свесив язык на бок. Его шерсть была темнее обычного.

Я шагнул к нему.

– Стой! – прошипела Дебс, сжимая мою руку.

Я расцепил её пальцы, глядя прямо в глаза волку. Я пытался не обращать внимания на его зубы. Я сделал ещё шаг.

Волк не двигался.

Шерсть на его шее была покрыта красным.

Убийца стад. Убийца оленя. Убийца моих мамы и папы.

Я медленно поднял руку.

– Стой! – снова прошипела Дебс.

Волк захлопнул пасть и больше не улыбался.

Моя рука застыла между нами. Его ноздри раздувались и сужались. Он принюхивался.

Я наклонился вперёд, медленно пронося руку вдоль его длинной морды. Я поднёс пальцы к взъерошенному меху там, откуда сочилась кровь. Я коснулся волчьей шерсти.

Волк моментально обернулся и схватил меня зубами за запястье. Огромными зубами, которые могли перемолоть кости.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал я, стараясь не звучать испуганно.

Волки могут чуять страхохимикалии.

Он замер на несколько секунд и разжал челюсти. Я медленно подтянул руку обратно. Сделал шаг назад.

Столкнулся с Дебс.

Она вцепилась в мою куртку. Я чувствовал её пальцы на своей спине.

– Ты в порядке? – прошептала она.

Я поднял ладонь, Дебс испуганно вдохнула: моя рука была вся в крови.

– Это его.

Волк смотрел куда-то мимо, будто нас и не было вовсе. Он медленно согнул передние лапы, потом задние. Он лежал как король. А потом опустил свою огромную голову на могучие лапы.

– У тебя есть вода? – спросил я.

– Нет.

– До моря далеко?

– Ниже по склону есть ручей. Со всех сторон болота и реки, мы в ловушке.

– Серьёзно?

– Да.

Я двинулся вниз по склону.

– Куда ты пошёл? – хрипло крикнула Дебс.

– За водой.

– Не оставляй меня с ним! – она широко взмахнула руками.

– Он тебя не тронет.

Ниже, за упавшим деревом, был забор с колючей проволокой. Я перелез через него, ободрав куртку.

Болото было широким, бескрайним, спокойным. В многих милях от меня на его берегу виднелись светящиеся окна домов. С другой стороны был залив, и за ним едва различимо светился город. Я прошлёпал по грязи и встал на колени на берегу. Оторвал рукав куртки и намочил его. А потом взял двумя руками и понёс обратно вверх.

Когда я поднялся обратно, Дебс стояла ровно на том же месте, ровно с тем же выражением на лице. Волк, похоже, спал.

– Куда ты пропал? – прошептала Дебс.

– Остановился полюбоваться видами.

– Налюбовался? – огрызнулась она.

Я встал на колени рядом с волком.

– Я не причиню тебе вреда.

Волк открыл глаза, но не двигался.

Я наклонился, прикладывая мокрый рукав к его шее.

– Стой! – прошипела Дебс.

Волк перекатился на бок. Я замешкался, но потом опять наклонился и положил руку на мокрую ткань. Волк вздрогнул. Тот его глаз, который я видел, смотрел не на меня, а просто в никуда. Я смыл с волка запёкшуюся кровь и грязь. Я сделал это так хорошо, как мог. Потом снял куртку, вырвал самый чистый кусок подкладки, снова замешкался. Но потом овладел собой и прижал подкладку к ране на волчьей шее.

Я чувствовал, как волк дёрнулся. Его голова взметнулась, я замер. Волк успокоился.

– Ему нужно попить, – сказал я.

Дебс молчала.

Я осознал, что тоже хочу пить.

– Если мы его отсюда не уведём, его убьют, – сказала Дебс.

Волк дышал тяжело и глубоко, моя рука поднималась и опускалась вместе с его шеей.

Не без труда, но я всё же завязал рукав вокруг его шеи. И сел рядом.

Мы оставались в таком положении довольно долго.

Вертолёт прочёсывал лес своим прожектором. Когда он приблизился к нашему участку, мы сползли к упавшему дереву. Под ним мы нашли яму, в которой можно было спрятаться. Волк поднялся, с трудом подошёл к нам и со стоном плюхнулся на землю.

Мы ждали, слушая жужжание вертолёта над лесом, следя за прожектором.

Это продолжалось несколько часов. Мы прятались в темноте, полусидя под лежащим стволом. Волк спал, его грудь вздымалась и опускалась. Он шумно дышал и дёргал лапами, постанывая во сне.

– Что мы будем делать? – спросила Дебс.

– Мы можем перейти болото?

– Нет.

Мы помолчали.

– Может, подождём, пока начнёт светать, и проскользнём мимо них.

Молчание.

– Ладно, – сказала наконец Дебс.

Молчание.

Дебс вздрогнула.

– Ты замёрзла?

– Нет, – она бросила это слово как снаряд.

Я плохо видел лицо Дебс, но разглядел, что оно обращено ко мне, глаза широко открыты.

Долгое время мы молчали.

– Куда бы ты пошёл, если бы мог уйти куда угодно? – вдруг спросила Дебс.

Я поразмыслил над ответом.

– Прочь от всего. От всех людей. В дикую природу. А ты?

– Я бы отправилась в путешествие. Посмотрела бы города, горы, реки, океаны, леса, дороги, пустыни. Делала бы что хочу и говорила бы что хочу.

Я хмыкнул.

– Что?

– Ничего, просто звучит очень по-твоему.

Дебс немного расслабилась. Мне показалось, что я вижу блеск в её глазах. Она замерла, почти совсем не двигаясь.

Я коснулся её сжатых кулаков. Они были ледяными, и я принялся греть их своими руками.

Мы сидели так довольно долго.

Дебс уронила свою голову на мою. Я чувствовал её дыхание на своём лице. Меня начало клонить в сон.

– Ты спишь? – пробормотал я.

Дебс прижалась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Я слушал, как ветер шумит в деревьях.

– Мы там ещё побываем, – прошептал я.

Дебс ничего не ответила, и внезапно мои слова показались мне дурацкими.

Я чувствовал, как двигаются её рёбра при каждом вдохе и выдохе.

Холодная ночь. Рёв вертолёта.

* * *

Меня разбудило жужжание пчелы.

Солнечный свет, лёгкий туман. Шум воды. Я лежу посреди зелени. Неподалёку растут колокольчики.

Пчела размером с фалангу большого пальца шумно пролетела мимо.

На моей груди, как на подушке, лежала голова Дебс. Руки прижаты к телу, чтобы не замёрзли. Я обнимаю её одной рукой. Шум воды доносился снизу. Птичьи песни раздавались со всех сторон. Я лежал и смотрел на маленькую птичку с крючковатым клювом. Она носилась по стволу дерева как белка, а не как птица. Я не мог понять, летает она или бегает.

Вертолёт исчез.

Волк был жив, он дышал. Теперь, в дневном свете, я смог разглядеть все его цвета: белый, серый, на морде чёрный, рыжий и коричневый. Шерсть грубая, но не жёсткая. Его мощная грудь и плечи покрыты запёкшейся кровью.

Хрустнула ветка.

Я медленно повернул голову. Ярдах в сорока от нас по покрытому колокольчиками склону шёл полицейский. Один из тех двоих, что приехали на белом фургоне. Он держал в руках винтовку, приложив её прикладом к плечу и направив в землю. На небольшом расстоянии от него шагал другой полицейский с винтовкой. Они двигались по лесу, не замечая нас.

Волк спал.

Я смотрел, как полицейские скрываются из виду.

А потом встряхнул Дебс.

– Асстань, – буркнула она, закутываясь в куртку.

– Дебс, – прошептал я, – полицейские.

Она резко проснулась.

Я указал на болото. Мы перевернулись на животы и поползли вниз.

Волк дёрнулся. Потом с усилием поднялся на ноги и пошёл за нами.

На болоте кричала птица. Мы доползли до забора с колючей проволокой. Болото было за ним. Солнце ярко светило. Туман поднялся до верхушек деревьев. Наверное, поэтому улетел вертолёт.

Перед нами текли протоки. Мы двигались по краю болота, потом по склону к мысу. Без разговоров, без спешки. Волк шёл за нами. Мы вышли из леса и оказались на краю поля, в тумане. Будто на островке посреди облаков.

Где-то недалеко блеяли овцы.

Крик. Мы оглянулись. Из тумана показались тёмные силуэты.

Мы побежали.

Мы бежали быстро, но волк не мог. Он медленно ступал своими тонкими мощными лапами. Мы почти добрались до вершины мыса. Но силуэты приближались. Трое. Четверо. Пятеро.

Вершина.

Был только один путь вниз, по дороге, которая упиралась в узкую скалу, с обеих сторон окружённую болотами и протоками. Они сливались друг с другом и все вместе текли дальше, впадая в море.

– Стоять! – крикнул мужской голос.

Чёрные силуэты приближались, готовясь наброситься на нас.

Мы бегом спустились к воде у длинной скалы. Вода в глубоких протоках неслась к морю. Бежать больше было некуда. Волк шёл за нами. Тёмные силуэты спускались. Я встал между ними и волком.

Из тумана появились полицейские. У двоих были винтовки.

– Отойди! – рявкнул один из них низким голосом.

Болотная птичка издала пип-пип. За полицейскими выбежал Шеридан Бенедикт. Его накидка развевалась на ветру, его ботинки стучали об землю, как копыта. Он пробежал мимо полицейских, к нам. Я сжал кулаки: я был готов драться.

– Стоять! – крикнул полицейский.

Шеридан не тронул меня, проскочил мимо. Раздался крик. Шеридан уносил брыкающуюся Дебс.

Шеридан и Дебс уходили, полицейские приближались. Они делали это скоординированно, как в танце. Я понял: вот так волки загоняют добычу. Вот так стая собирается совершить последнюю дикость с раненым животным.

Я не двигался, потому что это показало бы слабость. Дало бы хищнику сигнал к убийству.

Я встретил их лицом к лицу.

Болотная птичка пела свой пип-пип, овцы блеяли.

Солнечный свет, растворившийся в тумане, проникал везде.

Волк прижался ко мне. Я чувствовал его, положив руку на его влажную шею. Рядом с ботинками полицейских я разглядел тёмные пятна на траве: волчья кровь.

Что мы натворили? Убийства и снова убийства.

– Отойди, парень, – сказал полицейский.

– Стреляй, – сказал другой.

– Нет! – крикнула Дебс.

Полицейские с винтовками замерли, как статуи, прижавшись щеками к оружию. Британия, как сказала бы бабушка, практикуется в убийстве.

– Отойди! – крикнул Шеридан Бенедикт.

Полицейский без оружия сделал шаг в мою сторону. Не отрывая взгляда, он протянул мне большую грубую руку.

Как у папы.

– Давай, Лукас, – сказал он.

Откуда он знал моё имя?

– Какие у тебя остались варианты? – настаивал он.

Я не двигался.

Какие остались варианты?

Вот в чём был вопрос, правда?

Я кивнул.

– Сначала дайте мне его обнять.

– Нет. Он дикий.

Я присел. Щёлкнула винтовка. За ней вторая. Я обеими руками обхватил волка за живот и грудь. Он не сопротивлялся. Он почти лежал у меня на руках.

– Отойди сейчас же, – сказал полицейский. Он точно чего-то боялся.

Я кое-что шепнул волку в ухо. А потом со всей силы оттолкнулся пятками.

Это был не столько прыжок, сколько падение. Пока мы падали в воду, волк барахтался, как пойманная рыба. Мы упали в протоку с громким всплеском.

Вода была такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Я вынырнул, тяжело дыша. Волк тоже вынырнул. Высоко подняв голову, он поплыл. Я вытянул руку, распластался, загородил волка от пуль своим телом. Мокрая насквозь одежда тянула на дно.

– Не надо! – крикнула Дебс полицейским.

– Стойте! – крикнул полицейский.

Мы то ли плыли куда-то, то ли просто отдались на волю течения. Мы двигались очень медленно. Так медленно, что полицейские, прыгающие с камня на камень, не отставали от нас.

– Пристрелите его! – крикнул Шеридан Бенедикт.

Одежда стала настолько тяжёлой, что было трудно держать голову над водой. Плыть тоже было трудно. Я держался между волком и мысом, чтобы полицейские не могли стрелять. Волк, похоже, понимал, что я делаю, и плыл в одном темпе со мной, закрываясь мной от полицейских.

– Вперёд, Люк! – крикнула Дебс.

Я засмеялся. По-настоящему засмеялся.

Мы проплыли скалу, за которой соединялись протоки.

Полицейские молчали. Ни одного звука, кроме журчания и плеска воды. Я перевернулся на спину. В тумане все ещё виднелись силуэты полицейских. Мелькнул ещё один, более чёткий и тонкий – Дебс. Она стояла на самом краю скалы. Я завыл, Дебс завыла в ответ. А потом остался только туман.

Я видел только берега проток. Через несколько ярдов туман сгустился и спрятал берега. Волк плыл вместе со мной.

Было трудно понять, как быстро мы движемся, потому что не было точки, относительно которой можно было бы измерить скорость. Туман становился то плотнее, то реже, но не развеивался.

Мне хотелось знать, далеко ли до моря. Или мы уже в море. Я попробовал воду на вкус. Не солёная, не как в море.

Вдруг слева я увидел два силуэта на уровне берега. Они не становились чётче, просто недолго прошли наравне с нами. А потом растворились.

Что-то коснулось моей ноги, толкнуло в спину. Небольшая льдина. И ещё несколько. Я плыл между льдин.

Поток – может, река? – уходил в сторону. Наверняка. Иначе как ещё два силуэта могли вдруг появиться впереди? Или, может, это просто очередная ошибка. Неисправность моего мозга. Безумие. Наверняка оно: впереди на берегу стояли мама и папа.

Туман не развеялся полностью, но стал реже, и я смог их разглядеть. Они не спускались к воде. Даже не звали меня.

Я нырнул. Солёная вода. Холодная. Я вынырнул. Тело всё больше немело. Мимо плыли льдины. Мама спустилась по берегу к небольшому пляжу, на который заползали ленивые волны.

– Мама! – крикнул я.

Я не чувствовал ни клеточки своего тела.

Кожа на папином лице обветрилась и потрескалась. Мама улыбалась.

Я провалился в холодную коричневую темноту. И вынырнул.

– Папа! – мой голос ослаб, я почти шептал.

Он не двигался. Она не двигалась.

Держаться на плаву становилось всё труднее.

Грязная темнота. Глоток воды.

– Ма!.. Па!..

Я всплыл. Они манили меня жестами.

За спиной было печальное болото. За ним – полиция, школа. Мистер Бонд. Иэн. Соцработники.

Малки, мисс Эндрюс, Шеридан Бенедикт.

Дебс. Бабушка.

Любовь – непростая территория. Всегда за спиной.

Я посмотрел на маму и папу. Они не двигались.

Я повернулся и поплыл против течения, к болоту.

Мама и папа не издавали ни звука. Я плыл так быстро, как получалось.

Течение было сильным. Я пинался, скрёб руками, кричал на солёную коричневую воду. От каждого движения мои мышцы болели. Я нащупал ногами грязь, соскользнул. Яростно отбиваясь ногами от течения, я вытянул руки вперёд, снова нащупал грязь. Нога утонула в ней. Ещё шаг – и я стою на грязи, в грязи, почти свободный от власти течения. Я полз. У меня было такое ощущение, как будто я забыл снять рюкзак, полный камней. Но я полз, хотя каждое движение причиняло боль. И я выполз на грязный берег, к цветам вереска, к странным болотным растениям, похожим на салат. И рухнул на землю.

Я перекатился на спину.

Противоположный берег и пляж на нём были пусты.

Но посреди реки всё ещё был волк, гордо задравший голову.

Он будто ждал меня.

Я вдохнул, чтобы крикнуть ему что-то, но он отвернулся и растворился в тумане, уносимый течением протоки.

Я надеялся, что с ним всё будет хорошо. Что он выживет. Волки нужны миру.

Туман полз. Плыл. Я медленно протяжно дышал.

Вода плескалась у моих бесполезных онемевших ног. Я выполз по грязи дальше, на вереск, и лёг, собираясь с силами. Надо мной плыл мокрый плотный холодный туман.

Я с трудом встал на ноги.

Ветер коснулся моей кожи. Я вздрогнул.

Я никак не мог унять дрожь. Я побрёл по вереску, думая про смех Дебс и про бабушкино молчание. Моё тело было тяжелее, чем когда-либо прежде, но я чувствовал себя опустошённым. Лёгким. Меня радовал ветер, качающий вереск, ползущий по моей коже. Меня радовал шум текущей воды. А когда ветер стих, с далёкого поля донеслось блеяние овец. Где-то в тумане свистела болотная птичка. А потом откуда-то с болот донеслись голоса.

Благодарности

Оказывается, хотя писатель и работает один, ему помогают окружающие: читатели, редакторы, друзья. Итак, Алекс Айви, Армандо Селайо, Биргит Ларссон, Элли Уоссенберг, Гордон Коллинс, Том Бенн и Вики Рэнджли-Уилсон прочитали по части романа, прокомментировали их и помогли сделать лучше. Элли и Вики даже прочитали роман целиком и показали, как сделать из него хорошую книгу. Завершить рукопись было бы невозможно без Чериз Сэйвелл, которая прочитала два черновика и показала, какие места нужно дописать. Её мысли и дружба были незаменимы. Джо Гатри и Вибке Беренс помогли с поиском фактов. Совет Искусств Англии поддержал меня грантом. Эндрю Коуэн был превосходным читателем и оказывал поддержку. Чарльз Уолкер поверил в мою книгу и помог донести её до издателей, а Микка Хаугаард достаточно поверила в роман, чтобы издать его. Ещё многие помогли, сильно или по мелочи, и всех я здесь перечислить не смогу. Но отдельное спасибо моему папе, который не переставал в меня верить.

Об авторе

Ричард Ламберт родился в Лондоне. Он перепробовал множество разных работ, в том числе преподавание истории Средних веков. Последние десять лет он живёт в Норфолке, где трудится в службе здравоохранения и пишет рассказы и стихи. Один сборник его рассказов попал в шорт-лист конкурса рассказов Sunday Times, а другой выиграл Fish Short Story Prize. Стихотворения Ричарда Ламберта попали в литературное приложение к Times, The Spectator и The Forward Prize Anthology. Второе собрание его стихов – «Безымянные Места» – было опубликовано в 2017 году. Многие произведения в нём вдохновлены местостью вдоль реки Уэйвени на границе Саффолка и Норфолка. Книга «Дорога волка» попала в шорт-лист East Anglian Book Awards.

Примечания

1

Ботинки марки Dr.Martens – высокие, шнурованные, на толстой рифленой подошве.

2

Следовательно (лат.)

3

Хрустящие хлебцы (от английского crisp).

4

Гейм-мастер – в словесных ролевых играх так обычно называют ведущего.

5

Роман американской писательницы Сильвии Плат о молодой девушке, пытающейся найти своё место в мире, где женщина – это в первую очередь мать и жена. Действие романа происходит в 1950-х годах в США.

6

Луперкаль – пещера, в которой, по преданию, волчица нашла и выкормила Рема и Ромула. Здесь имеется в виду одноимённое собрание сочинений Теда Хьюза.

7

Роман Джека Лондона о псе Баке, которого привозят из Калифорнии в Юкон (территория Канады) и заставляют работать ездовой собакой. Бак сталкивается с жестокостью природы, тяжёлой работой и враждебностью других собак.

8

В Англии из-за вырубки лесов и активной охоты волки были полностью истреблены ещё в начале XVI в. В честь этого события даже установили памятник. Последний волк в Шотландии был убит в 1680 г., в Ирландии – в 1710 г.

9

Вероятно, имеется в виду забастовка британских шахтёров 1984–85 годов.

10

7-Eleven – крупная сеть небольших магазинов.

11

Сильвия Плат (1932-1963) – американская поэтесса и прозаик, преимущественно работавшая в жанре исповедальной поэзии.

12

Тед Хьюз (1930-1998) – английский поэт и детский писатель, муж Сильвии Плат.

13

Пищевой банк – благотворительная организация, которая занимается сбором продовольствия и доставкой его голодающим.

14

Паллета – транспортная многооборотная тара в виде широкого поддона, предназначенная для перевозки, комплектации, складирования и хранения продукции.

15

Эмили Бронте (1818–1848) – английская поэтесса и прозаик. Романы сестёр Бронте – Шарлотты (1816–1855), Эмили и Энн (1820–1849) признаны классикой английской литературы.

16

«Доброе утро, полночь» – дебютный роман американской писательницы Лили Брукс-Далтон. Одна из основных тем романа – как мужчины и женщины чувствуют вину за то, что бросили своих детей. Книга вышла в 2016 году.

17

Имеется в виду т. н. полный английский завтрак: бекон, колбаски, яйца, овощи и чай или кофе.

18

Вероятнее всего, речь об альбоме “The Wall” (“Стена”) группы Pink Floyd. Он был выпущен 30 ноября 1979 года. Это последний альбом Pink Floyd, записанный классическим составом группы.

19

Событие, произошедшее 1 июня 1985. Британская полиция остановила колонну из приблизительно 600 человек, которые направлялись к Стоунхенджу, чтобы провести там музыкальный фестиваль вопреки запрету Высокого Суда Англии и Уэльса. В результате Бинфилдской Битвы произошёл самый массовый арест гражданских лиц со Второй Мировой Войны и один из самых массовых в британской истории.

20

Универсал – тип кузова легковой машины. Отличается от седана удлинённым багажником.

21

Аргайл (шотл. Argyle, argyll) – узор из ромбов или квадратов, расположенных в шахматном порядке и образующих параллельные и поперечные полосы разных цветов. Как правило, поверх ромбов наложена тонкая полоса контрастного цвета. Название происходит от имени шотландского клана Кампбел в графстве Аргайл. Особенную популярность этот орнамент получил в XX веке.

22

70 миль в час = 112 километров в час.

Content

Ричард Ламберт
Дорога волка

Часть I

Глава 1. Конец всему

Глава 2. Камень

Глава 3. Фиат

Глава 4. Коттедж

Глава 5. Силуэт

Глава 6. Школа

Глава 7. Понедельник

Глава 8. Труп

Глава 9. Беседка

Глава 10. Овца

Глава 11. Дебс

Глава 12. Стекло

Глава 13. Автобус

Глава 14. Ели

Глава 15. Стул

Глава 16. Велосипед

Глава 17. Заброшенная хижина

Глава 18. Смертник

Глава 19. Каникулы

Глава 20. Ланч

Глава 21. Гора

Глава 22. Молитва

Глава 23. Клетка

Глава 24. Нож

Глава 25. Вой

Часть II

Глава 26. Иэн

Глава 27. Сельдерей

Глава 28. Манчестер

Глава 29. Гость

Глава 30. Рождество

Глава 31. Стрэнг

Глава 32. Рассказчики

Глава 33. Тьма

Глава 34. Кроссовки

Глава 35. Травяной Холм

Глава 36. Зима

Глава 37. Фотографии

Глава 38. Огонь

Глава 39. Месть

Глава 40. Щенок

Глава 41. Приманка

Глава 42. Долина

Глава 43. Смерть

Глава 44. Попытка

Глава 45. Щелчок

Глава 46. Удачи

Глава 47. Охота

Глава 48. Мыс

Благодарности

Об авторе

Примечания