Трейси Вульф

Искушение

Tracy Wolff

Crush

© 2020 by Tracy Deebs

© Татищева Е. С., перевод на русский язык,2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящаю Элизабет Пеллетье и Эмили Сильван Ким, двум самым крутым женщинам в нашем деле. Ни с кем я не хочу пройти этот путь больше, чем с вами.

Глава 1. Я такой проснулась

Быть единственным человеком в школе, полной сверхъестественных существ, – это рискованно даже в лучшие времена. В худшие времена это немного похоже на положение резиновой игрушки в комнате, где полно бешеных собак. А в обычные времена… пожалуй, в обычные времена это довольно клево.

Жаль, что сегодняшний день никак нельзя назвать обычным. Я не знаю почему, но все кажется мне каким-то не таким, когда я иду по коридору, направляясь на урок английской литературы и так крепко сжимая в руке лямку школьного рюкзака, будто это спасательный трос. Возможно, все дело в том, что я ужасно замерзла – мое тело дрожит от холода, пробирающего меня до костей. А может быть, в том, что моя рука, стискивающая лямку рюкзака, превратилась в сплошной синяк, как будто я ввязалась в бой с каменной стеной – и проиграла его. А может, в том, что все вокруг – абсолютно все – пожирают меня глазами и притом делают это далеко не так, как в лучшие времена.

Но, с другой стороны, разве когда-то было иначе? Я могла бы уже привыкнуть к тому, что все здесь пожирают меня глазами, поскольку это обычное дело, если ты – девушка принца вампиров; но не тут-то было. Невозможно чувствовать себя в своей тарелке, когда каждый вампир, каждая ведьма или ведьмак, каждый человековолк в Кэтмире останавливаются, чтобы уставиться на тебя, широко раскрыв глаза и еще шире разинув рот – как сейчас. По правде говоря, это придает им не самый привлекательный вид.

Да ладно, в этом уравнении в замешательстве положено пребывать мне – а вовсе не им. Они же всегда знали, что на свете есть и обыкновенные люди. Прошла всего неделя с тех пор, как я обнаружила, что монстры существуют, что они реальны. Они тут везде – и в моей комнате в общежитии, и на уроках… а иногда и в моих объятиях. Так разве не я сейчас должна ходить по школе, изумленно разинув рот и пялясь на них?

– Грейс?

Я узнаю этот голос и, обернувшись, вижу перед собой Мекая, который тоже глазеет на меня, кожа на его лице, обыкновенно теплого коричневого оттенка, сейчас кажется восковой.

– А, вот ты где. – Я смотрю на него с широкой улыбкой. – А я уже думала, что сегодня мне придется читать «Гамлета» без тебя.

– «Гамлета»? – Его голос звучит хрипло, а руки, которыми он вытаскивает из кармана телефон, заметно дрожат.

– Ну да, «Гамлета». Ту самую пьесу, которую мы читаем на уроках литературы с тех пор, как я здесь нахожусь. – Я переминаюсь с ноги на ногу, вдруг почувствовав себя неловко, поскольку он продолжает смотреть на меня так, будто увидел призрака… или что-то похуже. Это не похоже на обычное поведение Мекая, каким я его знаю. – Сегодня мы с тобой должны сыграть сцену, или ты забыл?

– Мы не… – Он обрывает свой ответ на полуслове и лихорадочно тычет в клавиатуру большими пальцами с таким видом, будто пишет самое важное сообщение в своей жизни.

– С тобой все в порядке? – уточняю я, подходя к нему поближе. – Выглядишь ты не очень.

– Это я-то выгляжу не очень? – Он разражается смехом и дрожащей рукой ерошит свои длинные темные волосы. – Грейс, ты же…

– Мисс Фостер?

Мекай замолкает, услышав этот голос – незнакомый мне и такой громовой, что он заполняет собой весь коридор.

– Вы в порядке?

Я устремляю на Мекая недоуменный взгляд, и, повернувшись, мы видим, что по коридору к нам, широко шагая, спешит мистер Бадар, преподаватель лунной астрономии.

– Да, все хорошо, – отвечаю я, невольно делая шаг назад. – Я просто пытаюсь попасть на урок до того, как прозвенит звонок. – Он останавливается прямо перед нами, и я, моргая, смотрю на него. Вид у Бадара куда более потрясенный, чем можно было ожидать при таком вот обмене репликами, проходящем рано утром в школьном коридоре. Я ведь всего лишь болтала с моим другом, когда он подошел.

– Нам надо разыскать вашего дядю, – говорит он, взяв меня за локоть и пытаясь увлечь в ту сторону, откуда я только что пришла.

В его тоне есть нечто, не дотягивающее до полноценной тревоги, но звучащее более настоятельно, чем обыкновенная просьба, и это нечто заставляет меня безропотно последовать за ним под стрельчатыми сводами коридора. Это и еще поспешность, с которой Мекай, всегда такой невозмутимый, отходит в сторону.

С каждым шагом ощущение, что что-то здесь не так, становится все острее. Все, кто попадается нам на пути, останавливаются как вкопанные, нервозность мистера Бадара от этого только возрастает.

– Не могли бы вы объяснить мне, в чем дело? – спрашиваю я, когда толпа перед нами расступается. Я наблюдаю это явление не впервые – ведь я как-никак встречаюсь с Джексоном Вегой, – но сейчас это происходит, когда моего парня нет рядом, и прежде такого не бывало никогда. Чертовски странно.

Мистер Бадар смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова, затем спрашивает:

– А вы не понимаете?

Напряжение и изумление, которые я слышу в его раскатистом низком голосе, только усиливают мое смятение. Тем более что это напоминает мне о том, как выглядело лицо Мекая, когда пару минут назад он извлекал из кармана свой телефон.

Точно такое же выражение появляется на лице Кэма, когда мы проходим мимо открытого кабинета химии, в котором он стоит. И лицо Гвен. И лицо Флинта.

– Грейс! – кричит Флинт, выбежав из класса и пристроившись к нам с мистером Бадаром. – Боже мой, Грейс! Ты вернулась!

– Не сейчас, мистер Монтгомери, – рявкает учитель, щелкая зубами после каждого слова.

Стало быть, он человековолк… во всяком случае, такой вывод можно сделать, оценив размер клыков, которые выглядывают из-под его верхней губы. Впрочем, мне следовало догадаться об этом раньше, раз уж он преподает такой предмет – кого лунная астрономия может интересовать больше, чем тех, кому время от времени хочется повыть на луну?

И мне впервые приходит в голову, что, быть может, этим утром случилось нечто такое, о чем я еще не знаю. Неужели Джексон и Коул, этот вожак человековолков, сцепились опять? Или Джексон подрался с каким-то другим человековолком – к примеру, Марком или Куинном? Это кажется мне маловероятным, ведь в последнее время все они обходят нас десятой дорогой. А если дело не в этом, то с какой стати этот учитель-человековолк, с которым я даже незнакома, охвачен сейчас такой паникой и почему он так упорно стремится отвести меня к моему дяде?

– Подожди, Грейс… – Флинт тянется ко мне, но мистер Бадар не дает ему дотронуться до меня.

– Я же сказал – не сейчас, Флинт! Идите на урок! – Голос, которым мистер Бадар произносит эти слова, больше похож на рычание.

Флинт, похоже, хочет возразить, его собственные острые зубы тоже обнажаются, блестя в мягком свете люстр, однако, видимо, решает, что ситуация того не стоит – потому что в итоге ничего не отвечает. Он просто останавливается как вкопанный и смотрит, как мы идем мимо… как и все в этом коридоре.

Несколько человек хотят подойти – например, подруга Мэйси, Гвен, но учитель лунной астрономии опять предостерегающе рычит, чуть ли не конвоируя меня, и все они остаются на своих местах.

– Держитесь, Грейс. Мы уже почти пришли.

– Почти пришли куда? – говорю я и слышу, что мой голос звучит сипло.

– В кабинет вашего дяди, куда же еще? Он давно вас ждет.

Чушь какая-то. Я же видела дядю Финна только вчера.

Мне становится не по себе, по рукам и спине бегут мурашки. Что-то здесь не так. Здорово не так.

Когда мы заворачиваем за угол и оказываемся в другом коридоре, том, который увешан гобеленами и в который выходит дверь кабинета дяди Финна, я тоже решаю достать из кармана свой телефон. Надо поговорить с Джексоном. Уж он-то скажет мне, что происходит.

Не может же все это быть из-за Коула, ведь так? Или из-за Лии? Или из-за… Я вскрикиваю, когда мои мысли вдруг с размаху натыкаются на гигантскую стену, усеянную огромными металлическими шипами, которые вонзаются прямо мне в голову.

Хотя эта стена неосязаема и ее нельзя потрогать, мысленно натолкнувшись на нее, я испытываю ошеломительную душевную боль. И застываю, ошарашенная. Придя в себя от охватившего меня изумления – и боли, – я опять силюсь преодолеть препятствие в попытке собраться с мыслями. Нужно направить их по тому пути, который вдруг оказался полностью перегорожен, наглухо закрыт.

И тут до меня доходит, что я не помню, как я сегодня утром проснулась. Не помню, как завтракала. Как одевалась. Как говорила с Мэйси. Я вообще не помню сегодняшний день.

– Какого черта тут происходит?

Я даже не осознаю, что произнесла эти слова вслух, пока учитель не отвечает, причем довольно мрачно:

– Полагаю, Фостер надеялся, что это ему расскажете вы.

Не такого ответа я ожидала, и я снова пытаюсь достать из кармана телефон – уж на этот раз я не стану отвлекаться ни на что, пока не выну его. Мне нужен Джексон.

Вот только моего телефона нет ни в том кармане, где я обычно держу его, ни в остальных. Как такое возможно? Я никогда нигде не забываю телефон.

Мое смутное беспокойство превращается в страх, который сменяется паникой, вопросы сыплются один за другим. Я пытаюсь выглядеть спокойной, пытаюсь не показать двум десяткам человек, которые сейчас смотрят на меня, как я на самом деле напугана. Но трудно сохранять невозмутимый фасад, когда ты не имеешь ни малейшего представления о том, что произошло.

Мистер Бадар слегка подталкивает мой локоть, чтобы я сдвинулась с места, и я следую за ним как на автопилоте. Мы делаем еще один поворот и, в конце концов, оказываемся перед дверью кабинета директора Кэтмира, моего дяди Финна. Я ожидаю, что мистер Бадар постучит, но он просто распахивает дверь и проводит меня в приемную, где за столом сидит помощница дяди Финна, миссис Хейвершем, сосредоточенно печатая что-то на своем ноутбуке.

– Я сейчас, – говорит она. – Мне нужно только…

Она отрывает глаза от экрана, глядит поверх своих полукруглых фиолетовых очков и, увидев меня, замолкает на середине фразы. Вскочив со стула, который отлетает назад и со стуком ударяется о стену, она зовет моего дядю:

– Финн, скорее сюда! – Выбежав из-за стола, она порывисто обнимает меня. – Грейс, как я рада тебя видеть! Как чудесно, что ты здесь!

Я понятия не имею, что она хочет этим сказать и почему она вдруг бросилась обнимать меня. То есть миссис Хейвершем, конечно, весьма приятная дама, но я понятия не имею, когда наши с ней отношения успели проделать весь путь от официальных приветствий до таких вот импульсивных и восторженных объятий.

Однако я обнимаю ее в ответ. И даже похлопываю по спине – правда, с некоторой опаской, но ведь это не считается, главное – внимание. От ее белых кудрей приятно пахнет жимолостью.

– Я тоже рада вас видеть, – говорю я, начиная отстраняться и надеясь, что в этой и без того странной ситуации достаточно будет пяти секунд объятий.

Но, похоже, миссис Хейвершем настроена обнимать меня долго, ее руки обвили меня так крепко, что мне становится трудно дышать. Не говоря уже о том, что я чувствую себя неловко.

– Финн! – кричит она опять, не обращая внимания на тот факт, что ее губы, накрашенные ярко-красной помадой, почти касаются моего уха. – Финн! Это…

Дверь кабинета моего дяди распахивается.

– Глэдис, у нас же есть интерком… – Он тоже замолкает, не закончив фразу, и его глаза широко раскрываются, когда он видит мое лицо.

– Привет, дядя Финн. – Я улыбаюсь ему, когда миссис Хейвершем наконец ослабляет хватку, и я перестаю ощущать аромат жимолости, исходящий от ее волос. – Извини, что побеспокоила тебя.

Мой дядя не отвечает. Вместо этого он просто не сводит с меня глаз, открывая и закрывая рот, но не произнося ни звука.

И у меня обрывается сердце.

Пусть я не знаю, что я ела сегодня на завтрак, но одно я знаю точно… Что-то тут не так, очень, очень не так.

Глава 2. Итак… чего мне не хватало?

Я пытаюсь собраться с духом, чтобы спросить дядю Финна, в чем же дело – до этого он мне никогда не лгал (во всяком случае, если я задавала ему прямые вопросы), – но прежде, чем я успеваю извлечь звуки из своего напрочь пересохшего горла, он кричит:

– Грейс! – После чего бросается ко мне через всю приемную. – Грейс! О боже, Грейс! Ты вернулась.

Вернулась? Почему люди повторяют это слово? Куда же я уезжала? И почему они не ожидали, что я вернусь?

Я опять начинаю рыться в своей памяти и опять натыкаюсь на гигантскую стену. На сей раз это уже не так больно – наверное, потому, что первое потрясение прошло, – но я все равно чувствую некоторый дискомфорт.

Как и миссис Хейвершем, дядя Финн, оказавшись рядом, тут же обнимает меня, его руки медвежьей хваткой сжимают мою спину, и меня обволакивает исходящий от него запах леса, такой знакомый, такой родной. Его объятия успокаивают – куда больше, чем я ожидала, – и я припадаю к его груди и немного расслабляюсь, но по-прежнему не могу понять, что же произошло. Почему мне не удается вспомнить ничего, что могло вызвать подобную реакцию у моего дяди… да и у всех остальных?

Я же просто шла по коридору, направляясь на урок, как и любая другая ученица или ученик.

Наконец дядя Финн отстраняется, но всего лишь для того, чтобы посмотреть на мое лицо.

– Грейс, я все никак не могу поверить, что ты вернулась к нам. Нам так тебя не хватало.

– Не хватало? – повторяю я, сделав два шага назад, полная решимости добиться от него ответов. – В каком смысле? И почему все вокруг ведут себя так, будто увидели привидение?

На секунду во взгляде дяди Финна, который он бросает на учителя, приведшего меня сюда, мелькает паника, такая же, как та, которую я стараюсь подавить в себе, но затем его лицо разглаживается, глаза становятся пустыми (что теперь не пугает меня), и он, обвив рукой мои плечи, говорит:

– Давай пойдем в мой кабинет и обсудим все это, хорошо, Грейс? – Он снова переводит глаза на мистера Бадара. – Спасибо, Радж. Я благодарен тебе за то, что ты привел Грейс ко мне.

Мистер Бадар молча кивает, затем его взгляд ненадолго задерживается на мне, и он выходит в коридор.

Дядя Финн мягко подталкивает меня к двери своего кабинета – что это с ними всеми, почему им так нужно куда-то двигать меня? – и при этом, не переставая, дает указания миссис Хейвершем:

– Пожалуйста, отправь сообщение Джексону Веге и попроси его прибыть ко мне как можно скорее. И посмотри, в какое время у моей дочери… – он глядит на меня, затем опять на свою помощницу, – заканчивается внутрисеместровый экзамен.

Миссис Хейвершем кивает, но в это мгновение дверь, которую закрыл за собой мистер Бадар, распахивается с такой силой, что ее круглая ручка с грохотом ударяется о каменную стену у меня за спиной.

Мои нервные окончания приходят в боевую готовность, каждый волосок на теле встает дыбом, потому что, даже не оборачиваясь, я точно знаю, знаю каждой клеточкой моего тела, кто сейчас вошел в дверь.

Джексон.

Всего один быстрый взгляд, брошенный через плечо на его лицо, позволяет узнать все, что мне нужно знать. В том числе и то, что сейчас он поднимет шум. Причем отнюдь не в хорошем смысле этого слова.

– Грейс. – Его голос едва слышен, однако земля под моими ногами начинает качаться, когда я встречаюсь с ним взглядом.

– Все в порядке, Джексон. Я в порядке, – успокаиваю я его, но, похоже, мои уверения не имеют значения, потому что не проходит и секунды, как он оказывается рядом и, вырвав меня из объятий дяди Финна, сжимает своими мускулистыми руками.

Я никак не ожидала такого – не ожидала, что он будет так явно демонстрировать свои чувства перед моим дядей, – но едва наши тела соприкасаются, мне становится все равно. Внутреннее напряжение уходит без следа, как только я ощущаю прикосновение его кожи к моей. У меня такое чувство, будто я впервые задышала свободно после того, как Мекай позвал меня в коридоре. А может быть, свободно я не дышала куда дольше.

«Вот чего мне не хватало, – понимаю я, прильнув к его груди. – Вот что я искала, сама не осознавая, до того самого момента, когда меня обвили его руки».

Должно быть, Джексон чувствует сейчас то же, что и я, потому что он прижимает меня к себе еще теснее, одновременно делая долгий, медленный выдох. Он содрогается, и, хотя земля и перестала ходить ходуном, по ней все еще пробегает еле заметная дрожь.

Я стискиваю Джексона крепче.

– Со мной все в порядке, – уверяю я его опять, хотя мне и непонятно, почему он так взволнован. И почему дядя Финн был так потрясен, когда увидел меня. Но моя растерянность уже уступает место возрастающей панике, которую я так и не сумела подавить.

– Я не понимаю, – бормочу я, отстранившись, чтобы посмотреть Джексону в глаза. – Что не так?

– Все будет хорошо. – Его слова звучат четко, ясно, взгляд темных глаз – пронзительный, разящий – ни на миг не отрывается от моих.

Я и так напряжена после всего того, что происходило утром, и внезапно чувствую, что это уже чересчур. Я отвожу от него глаза и смотрю в сторону, пока мое дыхание не восстанавливается. Однако это не помогает, так что, в конце концов, я вновь утыкаюсь лицом в его твердую грудь и просто вдыхаю его запах.

Его сердце бьется гулко и быстро – слишком быстро – под моей щекой, но он по-прежнему так близок мне и кажется таким родным. И запах у него родной – от него пахнет апельсинами, снегом и нагретой корицей. Да, он родной. Сексуальный.

И мой.

Я вздыхаю, прижимаюсь к нему теснее. Мне этого не хватало, но я не понимаю почему. Ведь с тех пор, как я оставила лазарет, мы с ним были практически неразлучны.

С тех пор как он сказал мне, что любит меня.

– Грейс. – Он шепчет мое имя так, словно это молитва, необъяснимо перекликающаяся с моими собственными мыслями. – Моя Грейс.

– Да, твоя, – соглашаюсь я шепотом, надеясь, что меня не слышит мой дядя Финн, и стискиваю талию Джексона.

И вдруг внутри меня что-то оживает – что-то могучее, всепоглощающее, страстное. Это как взрыв, сотрясающий меня до самых глубин души.

Остановись!

Нельзя!

Не с ним.

Глава 3. По сравнению со мной спящая красавица отдыхает

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я отталкиваю Джексона и, спотыкаясь, делаю несколько шагов назад.

Он издает какой-то утробный звук, но не пытается остановить. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде читается такое же потрясение, какое испытываю сейчас и я сама.

– Что это было? – шепчу я.

– О чем ты? – отвечает он, пристально глядя на меня. И тут я понимаю, что он этого не услышал, не ощутил.

– Не знаю. Прости, – эти слова вырываются у меня безотчетно. – Я не хотела…

Он качает головой, тоже сделав шаг назад.

– Не бери в голову, Грейс. Все в порядке. Ведь тебе пришлось столько всего пережить.

Он имеет в виду то, что случилось с Лией, говорю я себе. Но ведь тогда и ему пришлось много чего пережить. И по нему это заметно, я понимаю это, когда окидываю его взглядом с головы до ног. Сколько я его помню, он никогда не был таким худым, так что теперь его умопомрачительные скулы и волевой подбородок кажутся еще рельефнее. Его темные волосы стали чуть длиннее и выглядят непокорнее, чем обычно, они почти полностью закрывают его шрам, а фиолетовые круги под глазами так темны, что похожи на синяки. Он по-прежнему прекрасен, но теперь его красота подобна открытой ране, от вида которой у меня щемит сердце.

Чем дольше я смотрю на него, тем больше меня одолевает паника. Такие изменения не могли произойти за одну ночь. Волосы у людей заметно не отрастают за день или два, и они не худеют так быстро. Что-то произошло, что-то существенное, но я почему-то не помню что.

– В чем дело, Джексон? – Когда он не отвечает, я поворачиваюсь к дяде, чувствуя вдруг вспыхнувший гнев. Как же мне надоело, что меня все время держат в неведении.

– Скажи мне ты, дядя Финн. Я знаю – что-то не так. Я это чувствую. К тому же у меня что-то с памятью, и…

– У тебя что-то с памятью? – повторяет дядя Финн, впервые подойдя ко мне близко с тех пор, как сюда вошел Джексон. – Что именно ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что не могу вспомнить, что я ела сегодня на завтрак. Или о чем мы с Мэйси говорили вчера перед тем, как лечь спать.

Джексон и дядя Финн обмениваются долгими взглядами.

– Прекратите, – говорю я им. – Не пытайтесь вести себя так, будто меня тут нет.

– Мы и не пытаемся, – заверяет меня дядя Финн, примирительно приподняв руку ладонью вверх. – Мы, как и ты, пытаемся понять, что к чему. Давайте пройдем в мой кабинет и поговорим. – Он поворачивается к миссис Хейвершем. – Не могла бы ты вызвать сюда Мэриз? Скажи ей, что здесь Грейс, и попроси прийти как можно скорее.

Она кивает.

– Само собой. Я дам ей знать, что это срочно.

– А зачем нам Мэриз? – Я чувствую, как мышцы живота напрягаются при мысли о том, что меня опять будет осматривать наша школьная фельдшер, по совместительству являющаяся вампиром. После последних двух осмотров мне пришлось проваляться в кровати куда дольше, чем хотелось. – Я же не больна.

Но тут я во второй раз за сегодняшний день опускаю взгляд на свои руки, и ко мне наконец приходит осознание того, что они окровавлены и все в синяках.

– Вид у тебя, прямо скажем, неважный, – нарочито спокойным тоном говорит мой дядя, когда мы входим в его кабинет и он закрывает за нами дверь. – Я просто хочу, чтобы тебя осмотрел медик, чтобы убедиться, что все в порядке.

У меня накопилась куча вопросов, и я твердо настроена получить ответы на них. Но, когда я усаживаюсь на один из стульев, стоящих напротив письменного стола дяди Финна из вишневого дерева, сам он пристраивается на угол столешницы и начинает задавать мне собственные вопросы:

– Я понимаю, что это может показаться тебе странным, Грейс, но не могла бы ты сказать мне, какой сейчас месяц?

– Какой месяц? – У меня падает сердце, сжимается горло, и я с трудом выдавливаю из себя: – Ноябрь.

Когда Джексон и дядя Финн переглядываются опять, до меня доходит, что с моим ответом что-то здорово не так. По спине моей бегут мурашки, я пытаюсь сделать глубокий вдох, но на мою грудь словно давит тяжелый груз, и у меня ничего не выходит. В висках стучит кровь, я чувствую себя все хуже, но отказываюсь сдаться на милость тому, что обещает стать полномасштабной панической атакой. Вместо этого я хватаюсь за края стула, чтобы дать себе точку опоры, и трачу следующую минуту на то, чтобы мысленно перечислить несколько предметов в комнате, как меня учила мать Хезер после того, как погибли мои родители.

Письменный стол. Часы. Комнатное растение. Волшебная палочка. Ноутбук. Книга. Ручка. Папки. Еще одна книга. Линейка. К тому времени, когда я дохожу до конца перечня, мой сердечный ритм становится почти нормальным и мое дыхание тоже. Вместе с этим я обретаю абсолютную уверенность в том, что случилось нечто ужасное.

– Какой месяц? – тихо повторяю я, повернувшись к Джексону. С первого моего дня в Кэтмире он был со мной так честен, как только мог, и именно это мне нужно теперь. Я беру его руку, обхватываю ее обеими ладонями. – Пожалуйста, Джексон, скажи мне, чего я не знаю?

Джексон нехотя кивает.

– Тебя не было почти четыре месяца.

– Четыре месяца? – На меня обрушивается шок. – Четыре месяца? Не может быть!

– Я понимаю, что тебе это кажется странным, – пытается успокоить меня дядя Финн. – Но сейчас март, Грейс.

– Март, – повторяю я, потому что, похоже, только на это – повторять за другими – я сейчас и способна. – А какое число?

– Пятое марта, – голос Джексона звучит угрюмо.

– Пятое марта. – Это даже не паника: меня захлестывает ужас – дикий, чудовищный ужас. На меня наваливается неописуемое ощущение болезненной незащищенности и пустоты. Четыре месяца моей жизни – последнего моего года в школе – просто исчезли, и я не помню о них ничего, ничего. – Я не понимаю. Как я могла…

– Все хорошо, Грейс, ничего страшного. – Джексон, по-прежнему, не отрываясь, глядит мне в глаза, его взгляд тверд, пожатие руки тоже. – Мы с этим разберемся.

– Ничего страшного? Я же потеряла четыре месяца, Джексон! – Когда я произношу его имя, мой голос срывается, я судорожно хватаю ртом воздух и пытаюсь еще раз. – Что со мной произошло?

Дядя сжимает мое плечо.

– Сделай еще один глубокий вдох, Грейс. Хорошо. – Он ободряюще улыбается. – Умница. А теперь сделай еще один такой вдох и медленный выдох.

Я делаю, как он сказал, замечая, что, пока я выдыхаю, его губы продолжают шевелиться. Успокаивающее заклинание? – думаю я, когда еще раз вдыхаю и медленно выдыхаю, досчитав про себя до десяти. Если это и впрямь заклинание, нельзя сказать, что оно так уж эффективно.

– Теперь, когда будешь готова, скажи мне, что последнее ты помнишь? – Он тоже смотрит мне в глаза, и его взгляд полон теплоты.

Последнее, что я помню.

Последнее, что я помню.

Этот вопрос кажется простым, но для меня он совсем не прост. Отчасти из-за зияющего черного провала в моей памяти, отчасти из-за того, что столь многое из того, что я помню, плохо различимо, туманно. Как будто мои воспоминания находятся глубоко-глубоко под водой и я вижу только их тень. Тень былого.

– Я помню все о том, что случилось из-за Лии, – говорю я наконец, потому что так оно и есть. – Помню, как лежала в лазарете. Помню… как мы лепили снеговика.

Это воспоминание согревает мою душу, и я улыбаюсь Джексону, а он улыбается мне в ответ – во всяком случае, губами. В глазах же его читается все та же тревога.

– Я помню, как Флинт извинился передо мной за то, что пытался меня убить. Помню… – Я осекаюсь и прижимаю ладонь к моей вдруг жарко вспыхнувшей щеке, когда вспоминаю, как по чувствительной коже моих шеи и плеча скользили клыки, прежде чем погрузиться в плоть. – Джексона. Я помню Джексона.

Мой дядя прочищает горло с таким видом, будто он тоже изрядно смущен. Но вопрос его звучит коротко:

– Может, что-нибудь еще?

– Не знаю. Это так… – Я опять осекаюсь, когда в мозгу проносится новое воспоминание – ясное, четкое. Я поворачиваюсь к Джексону, ища подтверждения. – Мы шли по коридору. Ты начал рассказывать мне что-то забавное. Это была шутка про… – Ясность начинает размываться, сменяться туманной мглой, которая теперь заволакивает большую часть моих воспоминаний. Я пытаюсь прорваться сквозь нее, цепляясь за одну-единственную отчетливую мысль. – Нет, дело было не так. Я спросила тебя, какая у твоей шутки концовка. У той, про пирата.

Я застываю, когда ясной становится еще одна часть этого воспоминания, та, от которой у меня холодеет кровь.

– О боже! Хадсон! У Лии получилось. Она вернула его. Он был здесь.

Я смотрю то на Джексона, то на дядю Финна, ища у них подтверждения, пока этот образ затапливает все мое существо. Тянет меня в глубину. – Он жив? – спрашиваю я, и мой голос дрожит, как натянутая струна под тяжестью всего, что Джексон рассказал мне о своем брате. – Он в Кэтмире?

Лицо Дяди Финна мрачнеет.

– Как раз об этом мы и хотели тебя спросить.

Глава 4. Оказывается, шестое чувство – это человеческая жертва

– Меня? Но откуда мне это знать? – Однако, когда я задаю этот вопрос, на меня обрушивается еще одно воспоминание. Я смотрю на Джексона, которого теперь явно обуял ужас. – Я встала между ним и тобой.

– Да. – Его кадык конвульсивно дергается, а глаза, всегда темные, как беззвездное ночное небо, кажутся еще темнее и мрачнее.

– У него был нож.

– Вообще-то это был меч, – вставляет мой дядя.

– Точно. – Я закрываю глаза и вспоминаю все.

Мы шли по коридору.

Я краем глаза увидела Хадсона с занесенным мечом. И встала между ним и Джексоном, потому что Джексон мой – и я должна любить его и защищать.

Меч опустился.

А затем… ничего. Это все, что я помню.

– О боже. – Меня опять захлестывает ужас, когда в голову приходит новая чудовищная мысль. – О боже.

– Все в порядке, Грейс. – Мой дядя похлопывает меня по плечу, но я уже начинаю подниматься.

– О БОЖЕ! – Я отпихиваю свой стул назад, вскакиваю на ноги. – Значит, я умерла? Поэтому я больше и не могу ничего вспомнить? Поэтому все так пялились на меня в коридоре? Значит, вот оно что, да? Я умерла.

Я принимаюсь ходить взад и вперед, мысли у меня разбегаются.

– Но я все еще тут, с вами. И люди видят меня. Я что, призрак?

Я тщусь уложить эту мысль в голове, но тут мне на ум приходит другая, еще хуже. Я резко поворачиваюсь и впиваюсь глазами в Джексона.

– Скажи мне, что я призрак. Скажи, что ты не делал того же, что и Лия. Что ты не заточил какого-то беднягу в той жуткой, мерзкой темнице и не использовал его, чтобы вернуть меня. Скажи, что ты этого не делал, Джексон. Скажи, что я хожу по земле не потому, что ты проделал какой-то ритуал с человеческим жертвоприношением, который…

– Притормози! – Джексон стремительно огибает мой стул и берет меня за плечи. – Грейс…

– Я серьезно. Надеюсь, ты не последовал примеру доктора Франкенштейна, чтобы вернуть меня. – Я иду вразнос, понимаю это, но ничего не могу поделать с ужасом и отвращением, бушующими во мне, превращающимися в темную, ядовитую смесь, над которой я не властна. – Надеюсь, там не было крови. Или заклинаний. Или…

Он качает головой, и его отросшие волосы скользят по плечам.

– Я ничего не делал!

– Стало быть, я все-таки призрак? – Я поднимаю руки и смотрю на свежую кровь, краснеющую на кончиках пальцев. – Но если я умерла, как у меня может идти кровь? Как я могу…

Джексон мягко сжимает мои плечи и поворачивает лицом к себе.

Потом делает глубокий вдох.

– Ты не призрак, Грейс. Ты не умерла. И я уж точно не совершал жертвоприношений – ни человеческих, ни каких-то еще – чтобы вернуть тебя.

Проходит несколько секунд, но его слова и серьезный тон наконец доходят до меня.

– Не совершал?

– Нет. – Он усмехается. – Нет, я не говорю, что не был готов это сделать. За эти четыре месяца я куда лучше понял, каково было Лии. Но у меня не было такой нужды.

Я взвешиваю его слова, ищу в ответе какие-то увертки, сопоставляя его со вдруг ставшим отчетливым воспоминанием о том, как меч Хадсона опустился на мою шею.

– Тебе не пришлось это делать, потому что есть другой путь воскресить человека из мертвых? Или потому что…

– Потому что ты не умерла, Грейс. Ты не погибла, когда Хадсон рубанул тебя тем мечом.

– Ах, вот оно что. – Это вообще не приходило мне в голову. Но теперь, когда я услышала такой логичный, хотя и чертовски невероятный ответ, я понятия не имею, что мне сказать. Разве что… – Выходит… я была в коме?

– Нет, Грейс. – На сей раз мне отвечает мой дядя. – Ты не была в коме.

– Тогда что же произошло? Потому что, хотя в памяти у меня и зияют дыры, последнее, что я помню – это как твой брат-психопат попытался убить тебя и…

– И ты встала между нами, чтобы принять удар на себя, – рычит Джексон, и я в который раз убеждаюсь, насколько обострены его чувства. Просто до этого момента я не знала, что среди этих чувств есть гнев. Что и понятно, но…

– Ты бы сделал то же самое, – тихо говорю я. – И не пытайся это отрицать.

– Я и не пытаюсь. Но для меня это было бы естественно. Ведь я…

– Мужчина? – перебиваю его я тоном, в котором звучит предостережение.

Но он только закатывает глаза.

– Вампир. Как-никак я вампир.

– Ну и что? Ты что, станешь утверждать, что тот меч не мог тебя убить? Потому что я ясно видела, что Хадсон на самом деле был намерен тебя убить.

– Да, этот меч мог меня убить. – Он делает это признание с явной неохотой.

– Так я и подумала. Тогда в чем же фишка? Ах да, конечно. Ты же мужчина. – Произнося это слово, я вкладываю в него как можно больше яда. Но это длится недолго, поскольку прилив адреналина, поддерживавший меня последние несколько минут, сходит на нет. – Но тогда где же я была эти четыре месяца?

– Три месяца двадцать один день и примерно три часа, если быть точным, – отвечает Джексон, и, хотя его голос тверд, а лицо бесстрастно, я слышу муку в его словах. Слышу все то, чего он не говорит, и мне становится больно. За него. За себя. За нас обоих.

Его кулаки сжаты, зубы стиснуты, шрам на щеке натянулся – вид у него сейчас такой, будто он хочет ринуться в бой, если только поймет, кого или что ему надо винить.

Я успокаивающе глажу его по плечам, затем поворачиваюсь к дяде. Если я потеряла почти четыре месяца своей жизни, я желаю знать почему. И как.

И может ли нечто подобное случиться снова.

Глава 5. Горгульи сейчас в тренде

– Последнее, что я помню – это как я приготовилась к удару меча Хадсона. – Я смотрю то на дядю, то на Джексона, которые сжали зубы с таким видом, будто им очень не хочется мне что-то говорить. – Так что же было потом? Он ранил меня?

– Не совсем, – отвечает мой дядя. – То есть меч коснулся тебя, да. Но он не нанес тебе ущерба, поскольку ты уже обратилась в камень.

Я проигрываю эти слова в голове снова и снова, но сколько бы я их ни повторяла, в них отсутствует смысл.

– Что-что? Ты сказал, что я обратилась…

– В камень. Ты обратилась в камень, Грейс, прямо у меня на глазах, – говорит Джексон. – И оставалась камнем последние сто одиннадцать дней.

– Что именно ты имеешь в виду, говоря «камень»? – спрашиваю я опять, пытаясь каким-то образом понять то, что кажется невозможным.

– Я хочу сказать, что все твое тело представляло собой сплошной камень, – уточняет мой дядя.

– Как если бы я превратилась в статую? Ты об этом?

– Нет, не в статую, – спешит успокоить меня дядя Финн, настороженно глядя на меня, будто пытается решить, какое количество информации я способна воспринять. Какая-то часть меня понимает его мотивы, хотя это чертовски раздражает.

– Пожалуйста, скажите мне, – говорю наконец я. – Поверьте, куда хуже вариться в собственном соку, пытаясь разобраться, что к чему, чем просто знать. Итак, если я была не статуей, то… чем же? – Я силюсь подыскать хоть какое-то объяснение, но мне на ум не приходит ничего.

И мой дядя продолжает мяться, заставляя меня думать, что каким бы ни был ответ на мой вопрос, он окажется очень скверным.

– Горгульей, Грейс. – Правду мне открывает Джексон, как и всегда. – Ты горгулья.

– Горгулья? – Неверие явственно звучит в моем голосе.

Мой дядя бросает на Джексона взгляд, полный досады, но наконец нехотя кивает.

– Да, горгулья.

– Горгулья? – Не могут же они говорить серьезно. Не могут, не могут, это наверняка не всерьез. – Вроде тех штук на стенах церквей?

– Да. – Теперь Джексон чуть заметно ухмыляется, как будто понимает, как нелепо это звучит. – Ты гор…

Я вскидываю ладонь, делая ему знак замолчать.

– Пожалуйста, не повторяй это слово. С меня хватит и двух предыдущих раз. Просто помолчи.

Я поворачиваюсь и иду к противоположной стене кабинета дяди Финна.

– Мне нужна минута, – говорю я им обоим. – Всего минута, чтобы… – Чтобы это уразуметь? Чтобы это отрицать? Чтобы заплакать? Закричать?

Да, закричать было бы неплохо, но это наверняка еще больше сорвет крышу у Джексона и дяди Финна, так что… Я дышу. Да, мне сейчас надо просто дышать. Потому что я без понятия, что теперь делать, что говорить.

Какой-то части меня хочется сказать им, что я разгадала их шутку – ха-ха, как смешно; но другая, большая часть моего сознания понимает – они не разыгрывают меня. Я знаю это отчасти потому, что ни мой дядя, ни Джексон никогда не пошли бы на такое, а отчасти потому, что глубоко внутри меня есть нечто маленькое, испуганное и съежившееся, и это нечто… освободилось, едва они произнесли это слово. Как будто оно знало это всегда и просто дожидалось, когда я замечу.

Когда я это пойму.

Когда я в это поверю.

Итак. Горгулья. Ладно. Это ведь не слишком скверно, да? Могло быть и хуже. По моему телу пробегает дрожь. Ведь тот меч мог отрубить мне голову.

Я делаю глубокий вдох, прижимаюсь лбом к прохладной серой стене кабинета моего дяди и мысленно повторяю слово «горгулья» снова и снова просто затем, чтобы понять, какие чувства я испытываю после того, что узнала.

Горгулья. Вроде тех громадных каменных существ с крыльями, клыками и… рогами? Я провожу ладонью по голове – а вдруг у меня выросли рога, а я и не в курсе?

Нет, рогов у меня все-таки нет. Я нащупываю только кудрявые темно-русые волосы. Такие же длинные, такие же непокорные и такие же надоедливые, как всегда, и определенно никаких рогов. Или клыков, понимаю я, проведя языком по своим передним зубам. Собственно говоря, все во мне кажется точно таким же, как и прежде. Слава богу.

– Эй, Грейс. – Джексон подходит ко мне сзади и кладет руку на спину. – Ты же понимаешь, что все будет хорошо, не так ли?

Ну, да. Само собой. Ничего страшного. Ведь горгульи – это высший класс, что, разве не так? Почему-то мне кажется, что он не оценит мой сарказм, а потому я сдерживаюсь и просто киваю.

– Я серьезно, – продолжает он. – Мы во всем разберемся. К тому же горгульи – это нереально круто.

Ну да, конечно. Огромные, нескладные куски камня. Нереально круто. Щас.

– Я понимаю, – шепчу я.

– Правда понимаешь? – Он наклоняется ко мне, и его лицо оказывается совсем близко к моему. – Потому что вид у тебя сейчас такой, будто ты этого не поняла. И голос тоже.

Он стоит так близко. Я чувствую на щеке его дыхание, и на несколько драгоценных секунд закрываю глаза и мысленно притворяюсь, что я перенеслась на четыре месяца назад в то время, когда мы с Джексоном были одни в его спальне, строили планы, целовались и воображали, что уж теперь-то у нас наконец все под контролем.

Смех, да и только. Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной – такого не было даже в первые дни после гибели моих родителей. Ведь в то время я хотя бы была обыкновенным человеком… во всяком случае, я так думала. Теперь же я горгулья, и я совершенно не представляю себе, что это значит, не говоря уже о том, как это произошло. И как я ухитрилась потерять почти четыре месяца жизни, будучи заключена в камень.

И вообще, почему? То есть я могу понять, почему я обратилась в камень – полагаю, какой-то подспудный, спрятанный в глубине моего существа инстинкт вдруг проявился, чтобы не дать мне умереть. Так ли это невероятно, если учесть мое недавнее открытие, что мой отец был ведьмаком? Непонятно другое: почему я оставалась камнем так долго? Почему не вернулась к Джексону при первом же удобном случае?

Я ломаю голову, пытаясь найти ответ, но на том месте, где должны быть мои воспоминания, по-прежнему зияет пропасть, пустота.

Я сжимаю руки в кулаки, и мои окровавленные пальцы пронзает боль. Я гляжу на них, гадая, как я могла так пораниться. Впечатление такое, словно я продиралась сквозь камень, чтобы попасть сюда. А может, так оно и было. Или же дело обстояло еще хуже, но как, как? Я не знаю. В этом-то и загвоздка. Я просто не знаю. Вообще ничего.

Я не знаю, что делала последние четыре месяца. Не знаю, ни каким образом мне удалось превратиться в горгулью, ни как мне удалось опять стать человеком.

И тут я осознаю основную причину своей паники: я не знаю ответа на самый главный вопрос.

Я резко разворачиваюсь и устремляю взор на дядю:

– Что случилось с Хадсоном?

Глава 6. Без крови вампирская рулетка уже не та

Дядя Финн словно стареет прямо у меня на глазах – его глаза тускнеют, плечи опускаются.

– Это нам неизвестно, – говорит он. – Хадсон попытался убить Джексона, а потом вдруг…

– Он пропал. И ты тоже. – Рука Джексона рефлексивно стискивает мою.

– Она никуда не пропадала, – поправляет его дядя Финн. – Просто на какое-то время она оказалась недоступна.

Похоже, Джексон не в восторге от такого толкования событий, но он не спорит, а просто смотрит на меня и спрашивает:

– Ты действительно ничего не помнишь?

Я пожимаю плечами.

– Вообще ничего.

– Это так странно. – Мой дядя качает головой. – Мы привлекли всех экспертов по горгульям, которых только смогли отыскать. У каждого было свое, отличное от остальных мнение, и они все давали разные советы, но ни один ни словом не обмолвился о том, что, вернувшись, ты не будешь помнить, где ты была. И что с тобой происходило. – Голос моего дяди звучит не очень громко, и он наверняка старается придать ему успокаивающие нотки, но с каждым словом я нервничаю все больше и больше.

– Ты думаешь, теперь со мной что-то не так? – резко спрашиваю я, глядя то на него, то на Джексона.

– С тобой все в порядке, – рычит Джексон, и это в такой же мере предостережение, адресованное дяде Финну, как и уверение, адресованное мне.

– Само собой, – подтверждает дядя Финн. – Не сомневайся. Я просто огорчен, что мы были не вполне готовы тебе помочь. Мы не ожидали… такого.

– Это не ваша вина. Просто мне хотелось бы… – Я осекаюсь, снова наткнувшись на эту чертову стену. Я упираюсь в нее, толкаю, но не могу ее сломать.

– Не принуждай себя, – говорит Джексон и ласково обхватывает рукой мои плечи.

Это так здорово – здорово, что он рядом, – и я позволяю себе припасть к нему, несмотря на одолевающие меня страх и ощущение бессилия. – Я должна что-то делать, – говорю я ему. – Иначе как же мы поймем, где теперь Хадсон?

В кабинете работает отопление, но я все равно мерзну – надо полагать, этого следовало ожидать после четырех месяцев в обличье камня – и принимаюсь растирать руки, пытаясь хоть сколько-нибудь их согреть.

Дядя Финн несколько секунд смотрит на меня, затем вполголоса что-то бормочет и взмахивает рукой. И нас с Джексоном тут же окутывает теплое одеяло.

– Лучше? – осведомляется дядя.

– И еще как. Спасибо. – Я запахиваюсь плотнее.

Он прислоняется к углу стола.

– Честно говоря, Грейс, мы оба очень боялись, что он находится рядом с тобой. А также боялись, что его там нет.

Его слова повисают в воздухе и давят на меня.

– Возможно, он и впрямь был со мной. – От одной мысли о том, что я оказалась где-то заперта вместе с Хадсоном, в горле образуется ком. Я замолкаю, заставляю себя проглотить его, затем спрашиваю: – Если он был там, со мной, вы думаете… Не вернула ли я сюда и его? Он может быть здесь?

Я смотрю то на моего дядю, то на Джексона, а они оба пристально глядят на меня с напускной невозмутимостью. От этого зрелища моя кровь, мое сердце, самая моя душа обращаются в лед. Потому что пока Хадсон разгуливает на свободе, Джексон в опасности. Как и все остальные.

Я ломаю голову над этим вопросом, и меня начинает подташнивать. Не может быть. Пожалуйста, скажите мне, что этого не может быть. Неужели я в самом деле впустила Хадсона в наш мир, где он сможет терроризировать всех и собрать вокруг себя армию из прирожденных вампиров и их сторонников?

– Ты бы не стала этого делать, – говорит наконец Джексон. – Я знаю тебя, Грейс. Ты бы ни за что не вернулась, если бы считала, что Хадсон по-прежнему опасен.

– Согласен, – помолчав, подтверждает дядя Финн. А когда продолжает, я цепляюсь за эти его слова, пытаясь не обращать внимания на паузу, которая предшествовала им. – Так что давайте пока что исходить именно из этого. Из предположения о том, что ты вернулась потому, что это было безопасно. А раз так, то Хадсон, скорее всего, мертв, и нам нечего опасаться.

Однако на его лице все равно написано опасение. Еще бы. Ведь как бы нам всем ни хотелось верить, что Хадсон мертв, в их рассуждениях имеется один крупный изъян – они оба говорят о моем возвращении так, будто я решила вернуться.

Но что, если я ничего не решала? Если я не принимала осознанного решения превратиться в горгулью четыре месяца назад, то я также не принимала осознанного решения снова стать человеком. А раз так, то где же Хадсон?

Он мертв?

Заключен в камне в какой-то альтернативной реальности?

Или же прячется в Кэтмире, ожидая случая отомстить Джексону?

Мне не нравится ни одна из этих альтернатив, но последняя определенно является худшей. В конце концов, я решаю о ней не думать, потому что от паники никакой пользы не будет.

Но с чего-то же нужно начать, и я решаю согласиться с предположением дяди Финна – в основном потому, что мне оно нравится больше, чем остальные варианты.

– Ну хорошо. Давайте предположим, что, если бы я могла контролировать его, я бы не выпустила его на волю. Но что теперь?

– Теперь мы немного расслабимся. Перестанем беспокоиться о Хадсоне и начнем беспокоиться о тебе. – Мой дядя смотрит на меня с ободряющей улыбкой. – Мэриз придет с минуты на минуту, и если, осмотрев тебя, она решит, что ты здорова, то думается, нам можно будет просто оставить все как есть и на какое-то время отпустить ситуацию. А после того как ты поешь, отдохнешь, войдешь в привычную колею и пройдет несколько дней, мы посмотрим, что еще ты смогла вспомнить.

– Оставить все как есть? – повторяет Джексон, и голос его полон такого же изумления, такого же недоумения, какие испытываю сейчас и я сама.

– Да. – В тоне моего дяди впервые слышатся стальные нотки. – Сейчас Грейс нужно прежде всего вернуться к нормальной жизни.

Думаю, он забыл о том, что вампир-психопат угрожает мне не впервые – за мной уже охотилась вампирша-психопатка Лия, которая охотилась на меня с тех самых пор, как я приехала в эту школу. И тот факт, что теперь место Лии, похоже, занял Хадсон, в общем-то, не должен меня удивлять. Это, мягко говоря, угнетает, но что есть, то есть.

Честное слово, если бы я читала эту историю, я бы сказала, что сюжетные повороты становятся все нелепее и нелепее. Но я ее не читаю, я в ней живу, и это куда хуже.

– Что действительно нужно Грейс, – поправляет его Джексон, – так это чувствовать себя в безопасности. А этому не бывать, пока мы не убедимся, что от Хадсона не исходит угрозы.

– Нет, Грейс нужен привычный уклад, – гнет свое дядя. – Чувство безопасности появляется, когда знаешь, что должно произойти и когда это должно произойти. Ей будет лучше…

– Грейс будет лучше, – перебиваю его я, чувствуя, что мое раздражение вырывается наружу, – если ее дядя и ее бойфренд начнут говорить с ней, а не о ней. И не будут считать, будто мой мозг функционирует только наполовину и за меня все должен решать кто-то другой.

Надо отдать им должное, судя по их виду, от этого выговора обоим становится стыдно. Пусть я не вампир и не ведьма, но это вовсе не значит, что я покорно уступлю и позволю «мужчинам» принимать все решения за меня. Тем более что они считают, что надо «обернуть Грейс ватой и оберегать ее». Ну нет, со мной этот номер не пройдет.

– Ты права, – соглашается дядя, сбавляя обороты. – Так чего хочешь ты, Грейс?

Я на минуту задумываюсь.

– Я хочу, чтобы все было нормально – по крайней мере, настолько нормально, насколько это возможно для девушки, живущей в одной комнате с ведьмой и которая встречается с вампиром. Но я также хочу выяснить, что случилось с Хадсоном. Мы должны отыскать его, только так мы сможем защитить всех.

– Я не беспокоюсь о том, чтобы защитить всех, – рычит Джексон. – Я беспокоюсь только о том, чтобы защитить тебя.

Это хороший ответ, и, услышав его, я немного таю. Внутри. Но снаружи я остаюсь непреклонной, потому что кто-то должен разобраться во всей этой каше, и, поскольку место в первом ряду тут было только у меня – хотя я и не помню, что именно я наблюдала с этого места, – этим кем-то придется стать именно мне.

Охваченная бессильной досадой, я сжимаю кулаки, не обращая внимания на боль, пронзающую мои израненные пальцы. Это важно, очень важно. Мне необходимо вспомнить, что случилось с Хадсоном.

Может быть, я посадила его где-то на цепь, и теперь он никому не сможет причинить зла?

Может быть, он сбежал, и поэтому у меня и разбиты руки – потому что я пыталась его остановить? Или – и от этой мысли мне становится тошно – он использовал свой дар убеждения, чтобы уговорить меня отпустить его? И если так, то не из-за этого ли в моей памяти образовался провал?

Неизвестность убивает меня, неизвестность и страх, что я всех подвела.

Джексон насмерть бился за то, чтобы избавиться от Хадсона тогда, в первый раз. Он пожертвовал всем, включая ту любовь, которую к нему питала его мать, чтобы уничтожить брата – и помешать Хадсону уничтожить весь мир.

Как мне жить, если окажется, что я просто дала ему уйти? Дала ему еще одну возможность погрузить и Кэтмир, и мир в хаос? Еще одну возможность причинить вред парню, которого я люблю?

От этой мысли мой страх растет, и я хрипло выдавливаю:

– Мы должны найти его. Должны выяснить, куда он делся, и удостовериться, что он больше никому не сможет причинить вреда.

А также выяснить, почему я уверена в том, что забыла что-то очень важное, происходившее в эти четыре месяца.

Пока еще не поздно.

Глава 7. То, чего я не знаю, сможет мне навредить… как и всем остальным

После того как Мэриз провела осмотр – мне кажется, что на это ушло несколько часов, – дядя Финн наконец разрешает Джексону увести меня. Из беспокойства, явственно читавшегося на лицах всех троих, следовало, что никто из них не был готов принять на веру, что с моим здоровьем и впрямь все в порядке, что было довольно приятно. Мэриз даже проверила меня на предмет наличия черепно-мозговой травмы – из-за моей амнезии. Но я оказалась на удивление здоровой, если не считать кое-каких царапин и синяков на кистях рук, так что фельдшер признала меня готовой к продолжению учебы в Кэтмире. Похоже, жизнь в камне в течение четырех месяцев станет теперь для фанатов здорового образа жизни новой модной фишкой.

Пока мы с Джексоном идем в мою комнату, мой мозг невольно проигрывает ту часть беседы с Мэриз, в которой она извинялась передо мной за то, что ей ничего не известно о физиологии горгулий.

«Ты первая горгулья за последнюю тысячу лет».

Фантастика. Потому что кому же захочется стать первой подопытной морской свинкой в деле изучения основ физиологии биологического вида, к которому ты принадлежишь? Правильно, никому.

Честно говоря, я понятия не имею, как мне относиться к информации о том, что в нынешние времена я единственная представительница своего вида, а потому решаю засунуть ее в папку под названием: «Дерьмо, которое необязательно разгребать сейчас». А также в другую, озаглавленную: «Мама и папа, большое спасибо за наводку».

Тут до меня доходит, что Джексон ведет меня не в мою комнату, а в собственные апартаменты в башне. Я дергаю его за руку, чтобы привлечь его внимание.

– Послушай, мы не можем сейчас идти к тебе. Мне надо зайти в мою комнату, потом я хочу принять душ и съесть батончик мюсли, прежде чем отправлюсь на урок.

– На урок? – Он явно ошарашен. – Разве тебе не хочется отдохнуть?

– Я уверена, что последние четыре месяца только и делала, что «отдыхала». Так что теперь мне хочется заняться учебой и наверстать все то, что я пропустила. Через два с половиной месяца я должна закончить школу, и я не хочу даже думать о том, сколько у меня накопилось невыученного материала и невыполненных заданий.

– Мы всегда знали, что ты вернешься, Грейс. – Он улыбается и сжимает мою руку. – Так что у твоего дяди и учителей уже подготовлен план. Тебе надо будет только договориться о встречах с ними, чтобы все обсудить.

– Класс. – Я крепко обнимаю его. – Спасибо за помощь.

Он обнимает меня в ответ.

– Тебе незачем меня благодарить. Для этого я и нужен. – Он разворачивается, и мы, изменив направление, идем в мою комнату. – Надо думать, миссис Хейвершем уже отправила тебе письмо с твоим расписанием. В начале этого семестра оно изменилось, хотя… – Он замолкает.

– Хотя меня тут и не было, чтобы поменяться вместе с ним, – заканчиваю я фразу за него, поскольку уже решила, что осторожничать в последние месяцы учебного года я не стану и встречу новую реальность лицом к лицу. Она такая, какая есть, и чем быстрее мы научимся с ней жить, тем быстрее все придет в норму. Включая меня саму.

У меня имеется длинный список вопросов о горгульях, которые я собираюсь задать Джексону и Мэйси. А затем, получив ответы, попытаюсь понять, как мне жить со всем этим достойно. Я начну завтра. Слава богу, что у меня все-таки нет рогов.

Джексон пристально смотрит на меня, и я ожидаю, что сейчас он меня поцелует – мне не терпелось поцеловать его с того самого момента, когда он вошел в приемную моего дяди, – но когда я тянусь к нему, он чуть заметно качает головой. Это немного обижает меня, но тут я вспоминаю, как много народу пялилось на меня, когда я сегодня шла по коридорам.

Это было больше часа назад. И теперь, когда слух о том, что горгулья снова приняла человеческое обличье, уже распространился по всей школе, я не могу даже вообразить, сколько учеников и учителей будут глазеть на нас – несмотря на то, что сейчас время урока.

И действительно, когда мы поворачиваем в один из боковых коридоров, тут полно народу – и все они смотрят на нас. Не успеваем мы сделать и двух шагов, как ощущаю напряжение. Правда, когда мимо зевак проходит Джексон, они все же опускают глаза.

Джексон обвивает рукой мои плечи и наклоняет голову, так что его губы почти касаются моего уха.

– Не бери в голову, – шепчет он. – Когда они рассмотрят тебя, все устаканится.

Я знаю, что он прав – через два-три дня после моего первого приезда сюда обитатели Кэтмира перестали обращать на меня внимание, кроме тех случаев, когда рядом был Джексон. И нет оснований полагать, что теперь будет иначе. Чему я весьма рада. Скандальная известность – это не мое.

Вместо обычных десяти минут мы преодолеваем расстояние до моей комнаты за пять или шесть, но для меня и это слишком долго. Потому что рядом со мной находится Джексон, и его рука обнимает меня за плечи, а его длинное, стройное тело прижимается к моему. Мне нужно, чтобы он был еще ближе, нужно ощутить его объятия и прикосновение его губ к моим.

Должно быть, он чувствует то же, что и я, потому что, когда мы доходим до верхней лестничной площадки, он с быстрого шага переходит почти на бег. А к тому моменту, когда мы добираемся до моей двери, руки у меня уже дрожат, а сердце бьется слишком быстро.

Слава богу, что Мэйси не заперла дверь, иначе Джексон вполне мог бы, недолго думая, сорвать ее с петель. Теперь же он толкает ее и проводит меня внутрь, только слегка зашипев, когда волшебный занавес Мэйси задевает его обнаженное предплечье.

– Твоя рука не пострадала? – спрашиваю я, когда дверь закрывается за нами обоими. Но он слишком занят, подталкивая и прижимая меня к ней.

– Мне тебя не хватало, – рычит он, приблизив свои губы к моим.

– А мне те… – Только это я и успеваю произнести, прежде чем его губы обрушиваются на мои.

Глава 8. Подари мне немного любви

Я не понимала.

Не понимала, как мне этого не хватало, как мне не хватало Джексона, пока не настал этот момент.

Его тело прижато к моему.

Его ладони обхватили мое лицо, пальцы зарылись в волосы.

Его рот пожирает мой – его губы, зубы и язык воспламеняют меня всю изнутри. Заставляя меня желать. Заставляя жаждать.

Джексон. Всегда Джексон.

Я отчаянно приникаю к нему, все теснее, теснее, и из его горла вырывается утробный рык. Я чувствую, как напряжено его тело, чувствую, что им владеет такая же неудержимая жажда, как та, что сжигает меня. Но, несмотря на все это, его объятия остаются нежными, пальцы продолжают гладить мои волосы, вместо того чтобы тянуть их, он бережно прижимает меня к себе, вместо того чтобы просто вторгнуться в мое пространство.

– Мой, – шепчу я, прильнув к его губам, и по его телу проходит дрожь, когда он прерывает наш поцелуй.

Я издаю какой-то звук, пытаюсь заставить его поцеловать меня опять, но его сотрясает дрожь, и он утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом. А потом начинает просто дышать – медленно, глубоко, – будто пытаясь втянуть в себя мой запах.

Мне хорошо знакомо это чувство.

Мои руки скользят, пока не доходят до его талии, и я понимаю, что он и впрямь здорово похудел, пока меня… не было.

– Прости меня, – шепчу я ему в ухо, но он только качает головой и притягивает меня еще ближе.

– Не надо. – Он покрывает мое горло поцелуями. – Никогда не извиняйся передо мной за то, что тебе пришлось пережить. Это моя вина, что я не смог тебя защитить.

– В этом нет ничьей вины, – возражаю я, запрокидывая голову, чтобы ему удобнее было меня целовать. – Просто так получилось.

Мои глаза вдруг обжигают слезы. Я смаргиваю их, но Джексон знает, что они здесь. Его руки становятся еще нежнее, они гладят мою руку, плечо, щеку.

– Все будет хорошо, Грейс, я тебе обещаю.

– Все уже хорошо. – Я проглатываю вдруг вставший в горле ком. – Ведь мы же здесь, разве не так?

– Так. – Он целует чувствительное местечко за моим ухом. – Наконец-то так.

У меня подгибаются колени, тело охватывает жар, сердце в груди начинает трепетать. Джексон не дает мне упасть – как же иначе? – и шепчет:

– Я люблю тебя, – одновременно легко царапая зубами мою ключицу.

И вдруг ни с того ни с сего все внутри меня обращается в лед. Мое сердце, моя кровь, даже неуемная жажда, которая жгла меня с тех самых пор, как он вошел в приемную моего дяди. Все это… исчезает. Ни с того ни с сего.

Должно быть, Джексон чувствует это, потому что сразу же замирает. И, когда он поднимает голову, его взгляд становится цепким, настороженным. Я понимаю – я сделала что-то не так.

– Грейс? – говорит он, немного отстранившись, чтобы не теснить меня. – Ты в порядке?

– Да, да, все хорошо. Я просто… – Я умолкаю, поскольку не знаю, что ему сказать. Потому что я хочу его, правда. Я просто не знаю, что мне делать с этим странным неловким чувством, которое вдруг начинает во мне нарастать.

– Ты просто…? – Джексон ждет ответа. Не агрессивно, а тревожно, как будто ему в самом деле нужно только одно – убедиться, что со мной все в порядке.

Но оттого, что я это понимаю, странное чувство внутри меня только усиливается, напряжение нарастает, как будто я превратилась в ракету, которая вот-вот взлетит.

– Я не… Я хочу… Мне кажется… – Получается глупо, как будто я какая-то дура, неспособная подобрать слова, но тут у меня урчит в животе – притом громко, – и тревога на лице Джексона сменяется пониманием.

– Мне следовало придержать лошадей, пока ты не поешь, – говорит он, сделав еще два шага назад. – Прости меня.

– Не извиняйся. Мне было необходимо поцеловать тебя. – Я стискиваю его руку, радуясь тому, что у меня наконец есть объяснение этому загадочному чувству. Моя мать всегда говорила, что низкий уровень сахара в крови толкает человека на странные поступки, а уж как сейчас низок мой сахар, если учесть, что я почти четыре месяца ничего не ела. – Я просто слопаю батончик мюсли из запасов Мэйси и побегу на урок. Ведь и тебе надо идти, да?

– Конечно, – отвечает он, но я вижу, что свет в его глазах потух.

Я знаю – это моя вина. Он такой же, как всегда, странно веду себя я, я сама. Но… не знаю. Просто я чувствую себя не в своей тарелке и понятия не имею, как это можно исправить.

Возможно, мне сейчас следует податься вперед, чтобы мои волосы накрыли его пальцы и он понял, что все хорошо. Или хотя бы прижаться к его груди для объятий. Но, по правде говоря, мне не хочется ни того, ни другого, и я не делаю ничего. А просто улыбаюсь и говорю:

– Ну что, до скорого?

– Да. – Он улыбается мне в ответ. – Само собой.

– Да, вот еще что: я каким-то образом потеряла телефон. Встретимся здесь?

Он кивает, машет мне рукой и, выйдя из моей комнаты, идет к лестнице. Я смотрю ему вслед, любуясь его уверенной, целеустремленной походкой и исходящей от него дерзкой, вызывающей беззаботностью, которая не должна бы меня возбуждать, однако возбуждает, да еще как! Вид его аппетитного зада, совершенно преображающего эти скучные черные форменные брюки, очень меня волнует.

Когда он начинает заворачивать за угол, я делаю шаг назад, в комнату, затем останавливаюсь, увидев, как он повернулся, чтобы посмотреть на меня через весь коридор. На его лице сейчас играет широкая улыбка, и она ему идет. Как и морщинки в уголках глаз и непринужденная веселость, освещающая все его лицо.

Эта улыбка чуть-чуть тускнеет, когда он встречается со мной взглядом – как будто он смущен из-за того, что я увидела его таким счастливым – но уже поздно. Я уже разглядела, как выглядит Джексон Вега, когда он излучает счастье, и мне это нравится. Очень и очень.

Смутное чувство тревоги рассеивается так же быстро, как пришло, и мне вдруг становится легче легкого послать ему воздушный поцелуй, хотя до этого что-то мешало принять его ласку. Его глаза широко раскрываются, и он подмигивает мне.

Я смеюсь и, закрыв за собой дверь, иду в душ. Как мне не смеяться, когда тот Джексон Вега, которого могу видеть я, в тысячу раз очаровательнее и милее того, которого знают все остальные? Но когда я включаю воду, меня пробирает дрожь. Потому что если окажется, что я позволила Хадсону вырваться на волю, если окажется, что я и впрямь привела его с собой, то я буду виновата в том, что Джексон пострадает и его счастью придет конец.

Я ни за что этого не допущу. Никогда. Больше никогда.

Глава 9. Глюк, порожденный надеждой

Три раза промыв волосы шампунем и дважды потерев мочалкой все тело, я наконец чувствую себя новым человеком. Таким, который чуть что, не превратится в нескладное каменное чудище. Я заворачиваю себя в полотенце, другим полотенцем оборачиваю волосы (оба, разумеется, ярко-розовые – спасибо тебе, Мэйси) и ищу свой телефон, чтобы посмотреть, который час.

Но из этого ничего не выходит, потому что телефона у меня нет. Черт.

И, поскольку в комнате нет часов, а мой телефон куда-то пропал, я чувствую себя здорово не в духе, когда накладываю на лицо увлажняющий крем и начинаю сушить волосы.

Это печально, но обходиться без телефона я не могу, так что мне надо поскорее найти ему замену – отчасти потому, что в этом телефоне находится вся моя жизнь, а отчасти потому, что мне очень, очень надо отправить сообщение Хезер. Я даже представить себе не могу, что моя лучшая подруга думает теперь – очень может быть, что она решила, будто я бросила ее, притом безо всяких причин.

К счастью, кроме гаджета у меня ничего не пропало. Похоже, мой рюкзак все время оставался со мной, а моя школьная форма находится там же, где я оставила ее, – то есть в моем стенном шкафу. Я заново перевязываю исцарапанные пальцы, затем достаю из шкафа черную юбку и фиолетовую тенниску, натягиваю черные лосины и школьные ботинки, наношу блеск для губ и подкрашиваю ресницы, после чего беру рюкзак и иду к двери.

Я точно не знаю, который сейчас час, но Джексон ушел где-то около полудня. А раз так, у меня достаточно времени, чтобы успеть на начинающийся в час урок по новому предмету – мистической архитектуре.

Я понятия не имею, что это такое, но название вызывает у меня немалый интерес. Часть меня гадает сейчас, не потому ли я записана на него, что сама являю собой живой пример этой самой мистической архитектуры.

Решив не зацикливаться на мысли о том, что меня можно рассматривать как наглядное пособие, я открываю дверь и иду по длинному коридору общежития с его украшениями на дверях и черными светильниками на стенах, выполненными в виде драконов. И, как всегда, хихикаю, проходя мимо двери, на которой красуются стикеры с изображениями летучих мышей. В первый мой день в Кэтмире я предположила, что в этой комнате живет какой-то фанат Бэтмена, и решила, что дверь с летучими мышами самая клевая из всех. Теперь же я знаю, что это просто вампирская шутка в духе Мекая, лучшего друга Джексона, и потому эта дверь нравится мне еще больше. Тем более что тут появилась парочка новых стикеров с фигурками этих тварей.

Я бегу по лестнице вниз, перескакивая через одну ступеньку и скользя рукой по затейливым резным перилам. Я так спешу на урок, что не замечаю, что часть перил исчезла – и часть лестницы тоже, – и потому едва не падаю в провал. В последний момент я ухитряюсь остановиться и приглядываюсь к его краям. Они обугленные, черные – тут определенно полыхал пожар. Кто-то явно вышел из себя… или утратил контроль за своей магической силой.

Дракон или ведьма? – гадаю я, поворачивая в северный коридор, в который выходит дверь класса, где должно проходить мое занятие по мистической архитектуре. Только они способны зажечь такой сильный огонь. Это круто, но и немного страшновато.

Может, я смотрю на всю эту историю с превращением в горгулью не под тем углом? По крайней мере, становясь громадной каменной статуей, я могу не беспокоиться о том, как бы не сжечь школу дотла.

Звучит мелодия песни «Роллинг Стоунз» «Сочувствие дьяволу» – это здешний звонок и слабость дяди Финна, – и я вхожу в дверь класса. Мне надо сориентироваться и найти свободный стол, но не успеваю я даже вздохнуть, как, вздрогнув, обнаруживаю, что вслед за мной сюда ввалился Флинт.

Он кладет руку мне на плечо и расплывается в улыбке.

– Новенькая! Ты вернулась!

– Ты это уже знал. – Я картинно закатываю глаза. – Ты ведь меня видел.

– Ну, тогда я был не уверен, что ты не глюк, порожденный моей надеждой на твое возвращение. – Он заключает меня в медвежьи объятия и отрывает мои ноги от пола. – А теперь я точно знаю, что ты настоящая.

– Это почему? – осведомляюсь я, когда он наконец отпускает меня. Он такой теплый, а мне все по-прежнему так холодно, что я подумываю обнять его еще раз. Но ведь это тот самый малый, который не так давно пытался убить меня. Разумеется, у него было целых четыре месяца на то, чтобы забыть о прошлом и оставить его позади, но сама я чувствую себя так, будто все это произошло всего несколько дней назад, включая его попытку задушить меня в том подземелье под школой.

Но Флинт только подмигивает и говорит:

– Потому что на этот предмет не ходит никто, кроме тех, кому это необходимо.

Глава 10. Заноза в заднице

– Фантастика. – Я приклеиваю к лицу самую лучшую из арсенала своих фальшивых улыбок. – Ну, совсем не навевает жуть.

– Я просто стараюсь быть реалистом. – Он придвигается ближе. – Хочешь, я дам тебе еще одну наводку?

– Еще одну? А разве первая уже была?

На сей раз он обнажает в улыбке острые белые зубы, грозно поблескивающие на фоне его коричневой кожи, и я удивляюсь тому, как я не замечала их столько дней.

Все в этом парне буквально кричит о том, что он дракон, от манеры двигаться до взгляда, следящего за каждым моим шагом, каждым жестом. И это, даже не считая крупного перстня на безымянном пальце его правой руки, которое он на моей памяти никогда не снимал – во всяком случае, когда был в человеческом обличье. В прихотливую серебряную оправу этого перстня вделан ярко-зеленый камень, на котором вырезан дракон.

– Я не стану обращать внимания на отсутствие у тебя должного энтузиазма, Новенькая, и все же скажу. Потому что такой уж я добряк.

– Это точно. Ты такой душка, – соглашаюсь я, цокнув языком, хотя смотрю на него с юмором, поскольку не могу иначе. Мне начинает казаться, что долго злиться на Флинта просто невозможно. – Ох, извини, я хотела сказать – душегуб. – Я театрально округляю глаза. – Вечно я путаю эти два слова.

Его щеки слегка розовеют, а на лице отражается смесь смущения и восхищения. Наклонившись ко мне, он шепчет:

– Я тоже.

Я смотрю ему в глаза.

– Я помню.

– Да, я знаю. – У него делается расстроенный вид, но он не спорит. Не пытается вести себя так, будто я не вправе относиться к нему настороженно. Вместо этого он кивает в сторону столов и говорит: – Лучше тебе занять место в заднем ряду.

– Это почему?

Он просто качает головой и опять улыбается своей фирменной широкой улыбкой. Затем примирительным жестом протягивает ко мне руки, словно говоря: «Ну, как знаешь».

– Хочешь – посиди разок впереди. И ты сама все поймешь.

Я хочу задать ему еще пару вопросов, но тут звенит последний звонок, и все поспешно рассаживаются – стараясь при этом очутиться как можно дальше от первых рядов.

Выходит, это в самом деле была полезная наводка, а не подколка. Жаль, что я не сообразила сразу, поскольку теперь почти все места в задней части класса уже заняты.

Решив, что сидеть впереди вряд ли так уж скверно, я направляюсь к свободному месту за вторым столом у стены, которое кажется мне не хуже других.

Я уже готова усесться, когда замечаю украшенную энергетическими браслетами из кристаллов тонкую руку, которая делает мне знак остановиться.

– О боже, Грейс! – одна из подруг Мэйси, Гвен, манит меня занять место рядом с ней.

– С возвращением, – практически кричит мне она, когда я сажусь за стол, стоящий перед ней. – Ты уже видела Мэйси? Она с ума сойдет, это точно!

Говоря, она заправляет за ухо длинную прядь блестящих черных волос, а когда на лицо ей падает еще одна прядь, раздраженно хмыкает и достает из рюкзака антикварную заколку – также с энергетическими кристаллами.

– Я ее еще не видела. Мой дядя сказал мне, что она сдает внутрисеместровый экзамен после того, как я… – Я смущенно осекаюсь, не зная, как закончить фразу.

После того, как я вернулась?

После того, как я снова стала человеком?

После того, как я перестала быть горгульей?

Вот черт.

Гвен сочувственно улыбается, затем шепчет мне что-то по-китайски. Судя по выражению ее лица, это что-то важное, но я понятия не имею, что именно: заклинание, благословение или нечто среднее между тем и другим.

– Что это значит? – шепчу я в ответ, а в класс тем временем неуклюже вваливается преподаватель мистической архитектуры, которого, как сказано в моем расписании, зовут мистер Дэймасен. Он огромен – роста в нем по меньшей мере футов семь, его длинные рыжие волосы стянуты на затылке в конский хвост, а древние золотистые глаза, кажется, видят все.

Я инстинктивно сажусь немного прямее и замечаю, что точно так же поступают и все остальные ученики – за исключением Флинта, который продолжает сидеть, положив длинные ноги на стол, как будто он развалился на шезлонге где-то на Багамах.

Мистер Дэймасен впивается в него взглядом, при этом глаза его странно вращаются, что наводит на меня жуть. Но Флинт продолжает улыбаться своей ленивой драконьей улыбкой и даже приветственно машет рукой.

Сперва мне кажется, что сейчас учитель оторвет ему голову – может быть, даже буквально, – но он не произносит ни слова, только качает головой, после чего окидывает взглядом остальных.

– Это китайская поговорка, которую моя мать повторяла мне все время, пока я росла, осваивала свою магическую силу и старалась понять свое место в мире ведьм и ведьмаков. «Если небеса создали человека, то земля найдет ему применение». Ее браслеты стучат, ударяясь друг о друга в удивительно успокаивающем ритме, когда она подается вперед и похлопывает меня по руке. – Не суди себя строго. Ты разберешься. Просто дай себе время.

Ее слова попадают в точку. Они настолько своевременны, что это меня немного пугает. Мне совсем не нравится, что о моем смятении знает вся школа. Я полагала, что могу скрывать свои эмоции, но теперь я в этом сомневаюсь, ведь до этого разговора я беседовала с Гвен всего один раз.

– Как ты узнала?

Она улыбается.

– Я эмпат и целительница, так что мне ли не знать – ведь именно в этом я и сильна. Вполне естественно, что тебе сейчас страшно. Просто постарайся дышать, пока ты снова не обретешь уверенность в себе.

– Иными словами, играй роль, пока она не станет второй кожей, да? – шучу я, потому что для меня эта поговорка была своего рода мантрой с тех самых пор, как я явилась в Кэтмир.

– Да, что-то вроде того, – тихо смеясь, отвечает она.

– Мисс Чжоу. – Голос мистера Дэймасена оглушает, как близкий гром, от него все дребезжит, и он здорово действует на нервы. – Вы собираетесь последовать примеру остальных учеников и сдать весь комплект выполненных итоговых заданий для внутрисеместрового экзамена?

– Конечно, мистер Дэймасен. – Гвен поднимает со стола ярко-оранжевую папку. – Все здесь.

– Извини, – шепчу я, но она только подмигивает мне, после чего встает и кладет папку на стопку других папок на учительском столе.

– Что касается вас, мисс Фостер, то я рад, что вы вернулись. – Я вздрагиваю, голос мистера Дэймасена гремит так оглушительно, что у меня едва не закладывает уши. Он прошел по проходу и теперь стоит прямо передо мной, держа в руке учебник. – Вот книга, которая понадобится вам на моих уроках.

Я с опаской беру ее и пытаюсь отклониться как можно дальше на тот случай, если он опять захочет что-то сказать. Теперь понятно, о чем предупреждал меня Флинт. Жаль, что я не могу сбегать в ближайшую аптеку и купить беруши.

И хорошо, что я отклонилась, отодвинув свои уши подальше, поскольку, едва я беру книгу в руки, он продолжает:

– Но для своего возвращения вы выбрали именно тот день, когда мы проводим внутрисеместровый письменный экзамен – сдать который вам, разумеется, не под силу. Поэтому после того, как все начнут писать, подойдите к моему столу вместе с мистером Монтгомери. У меня есть работа для вас двоих.

– С Флинтом? – Его имя вырывается у меня непроизвольно. – А разве ему не надо сдавать экзамен?

– Не-а. – Флинт делает вид, будто полирует свои ботинки тканью рубашки, затем дует на них. – Ученик, имеющий по предмету наивысшую оценку в классе, освобождается от внутрисеместрового экзамена. Так что я могу помочь тебе со всем тем, что тебе может понадобиться. – Последнее слово он произносит с лукавой ухмылкой.

Мне совершенно не хочется спорить с учителем на моем первом уроке по новому предмету, поэтому я жду, пока мистер Дэймасен раздаст всем остальным по толстой пачке экзаменационных заданий. И только после того, как он отвечает на все возникшие вопросы, которых немало, я наконец подхожу к его столу, Флинт следует за мной по пятам. Все пялятся на нас – вернее, пялятся на меня, – и я чувствую, как у меня вспыхивают щеки. Но я ни за что не подам виду, что это меня достает, а потому просто продолжаю смотреть прямо перед собой и вести себя так, будто Флинт не стоит так близко, что я чувствую его дыхание на затылке.

Увидев нас, мистер Дэймасен хмыкает и, сунув руку в верхний ящик своего стола, достает оттуда желтый конверт. Затем, понизив голос до того, что он, надо полагать, считает шепотом – но что куда больше похоже на крик, – говорит:

– Мне нужно, чтобы вы двое обошли всю школу, сделали фотографии всего, что есть в этом списке, и сдали их мне в течение двух недель. Они понадобятся мне для статьи, которую я пишу для майского выпуска журнала «Приключения великанов». – Он смотрит то на Флинта, то на меня. – Ваш дядя сказал, что с этим не будет проблем.

Это так похоже на дядю Финна – пытаться все уладить.

– Да, мистер Дэймасен, никаких проблем, – говорю я, в основном, потому, что не знаю, что еще можно сказать.

Он вручает мне конверт, затем не без раздражения ждет, когда я открою его.

– У вас есть вопросы? – спрашивает он громовым голосом, как только я начинаю просматривать список.

У меня куча вопросов, но они не касаются того, что я должна буду сфотографировать – все они о том, каким образом я могу провести следующие полтора часа в компании парня, который не так давно хотел меня убить.

Глава 11. Просто считай, что у меня каменное сердце

– Ты не против? – спрашивает Флинт после того, как мы выходим в коридор. И сейчас он в кои-то веки не шутит – вид у него абсолютно серьезный.

По правде говоря, я и сама не понимаю, как я к этому отношусь, против я или нет. Я знаю, что Флинт больше не станет причинять мне вред – ведь теперь, когда Лия мертва, у него уже нет причин желать моей смерти, чтобы помешать использовать меня для воскрешения вампиров. Но и особого желания идти вместе с ним в перечисленные в списке весьма и весьма уединенные места у меня нет. Как сказано в той поговорке: обманешь меня однажды – позор тебе, обманешь меня дважды – позор мне.

Однако школьное задание есть школьное задание. К тому же если его выполнение в конечном итоге избавит меня от необходимости сдавать внутрисеместровый экзамен, то я обеими руками «за».

– Нет, не против, – отвечаю я после нескольких секунд неловкого молчания. – Давай просто примемся за дело.

– Да, конечно. – Он кивком указывает на список в моей руке. – С чего ты хочешь начать?

Я отдаю пачку листков ему.

– Ты знаешь эту школу лучше меня. Так что выбирай сам.

– С удовольствием. – Ничего больше не говоря, он начинает изучать список – вот и хорошо, ведь мне совершенно не хочется, чтобы он возомнил, будто мы с ним снова добрые друзья. Но в то же время мне не нравится и мое нынешнее ощущение.

Не нравится расстояние, разделяющее нас. Не нравится этот новый серьезный Флинт, не сыплющий шутками и не пытающийся меня поддразнить. И совсем уж не нравится, что с каждой минутой, которую мы проводим в этом коридоре, неловкость между нами только возрастает.

Мне не хватает друга, который жарил для меня маршмеллоу в библиотеке, который из ничего сотворил для меня цветок, который предложил, чтобы я проехалась вверх по лестнице, сидя у него на закорках.

Но тут я вспоминаю, что друг, делавший все это, на самом деле никогда не существовал, что все это время он думал о том, как бы прикончить меня, и мне становится еще хуже.

Флинт то и дело поднимает глаза от списка мистера Дэймасена и поглядывает на меня, но по-прежнему ничего не говорит. И от этого я только еще больше чувствую себя не в своей тарелке, молчание, висящее между нами, становится напряженным, как туго натянутый канат, по которому идет акробат. Чем дольше оно длится, тем тягостнее мне становится, и, когда Флинт наконец дочитывает список, я уже сама не своя.

И я знаю, что он чувствует то же самое, потому что сейчас передо мной стоит совсем не тот парень, который поддразнивал меня, когда я только вошла в класс. Его голос стал тише, манера держаться – куда более неуверенной. Изменилась даже его осанка – он кажется ниже ростом. Наконец он говорит:

– В этом списке есть и туннели.

Эти слова повисают в воздухе между нами.

– Я знаю.

– Если хочешь, я могу сфотографировать их сам. – Он прочищает горло, переминается с ноги на ногу и смотрит куда угодно, только не на меня. – Ты можешь пофотографировать другие места из этого списка, а я тем временем быстренько сбегаю в туннели и пощелкаю там.

– Я не могу делать фотки сама. Я потеряла свой телефон во всей этой… – Вместо того, чтобы произнести это вслух, я машу рукой, надеясь, что он понимает, что я имею в виду, – во всей этой дурацкой истории с моим превращением в горгулью.

– А, ну, да. – Он прочищает горло – наверное, уже в четвертый раз за минуту. – Я хочу сказать, что могу спуститься в туннели и один, без тебя. А ты можешь подождать меня здесь, а потом мы сможем обойти остальной замок вдвоем.

Я качаю головой.

– Я не стану заставлять тебя это делать.

– Ты меня не заставляешь, Грейс. Я предложил это сам.

– Да, конечно. Но я не просила тебя предлагать. Ведь оценку за это поставят не тебе, а мне.

– Да, верно, но ведь это я вел себя как последний мудак, так что если теперь тебе влом идти со мной в эти чертовы туннели, то я тебя вполне понимаю.

Я вздрагиваю от его слов, несколько удивленная этой внезапной покаянной речью, но также немного разозленная тем, что его тон небрежен, как будто мое желание поберечься свидетельствует о том, что со мной что-то не так. Хотя я и понимаю, что, по его мнению, у него не было выбора – и что он, вероятно, не смог бы убить Лию, не развязав войны между драконами и вампирами – в моих глазах это не оправдывает его.

– Знаешь, что? Ты в самом деле вел себя как последний мудак. И даже хуже. Это у меня на руках остались шрамы от твоих когтей, так какого же черта ты напускаешь на себя оскорбленный вид? Это ты оказался паршивым другом, а вовсе не я.

Он хмурит брови.

– Ты думаешь, я этого не знаю? Думаешь, все эти четыре месяца я каждый день не корил себя за то, как паскудно я с тобой поступил?

– Честно говоря, мне неизвестно, что ты делал эти четыре месяца. Все это время я пробыла чертовой статуей, если ты вдруг забыл.

Он вдруг утрачивает весь свой пыл, и его плечи опускаются.

– Я не забыл. И это жесть.

– Да, жесть. Вся эта история – сплошная жесть. Я думала, что ты мой друг. Думала, что…

– Я и был твоим другом. Я и сейчас твой друг, если ты позволишь мне им быть. Я знаю, я уже извинялся перед тобой, и знаю, что ничем не могу загладить свою вину, сколько бы наказаний Фостер ни наложил на меня. Но я клянусь тебе, Грейс, я никогда больше не сделаю такого. Клянусь, что я никогда больше не причиню тебе зла.

Не сами его слова убеждают меня дать ему еще один шанс, хотя они и убедительны. Все дело в том, как он это говорит – так, будто наша дружба и впрямь много для него значит. Будто ему не хватает меня так же сильно, как и мне его.

И именно потому, что мне его и правда не хватает и я не хочу верить, что все те моменты, которые что-то значили для меня, ничего не значили для него, я делаю то, что может стать моей худшей ошибкой. Вместо того чтобы сказать ему убираться к черту, вместо того чтобы сказать, что поезд ушел и я больше не дам ему шанса, я говорю:

– Надеюсь, что так оно и будет, потому что если ты опять выкинешь нечто подобное, то тебе не придется ломать голову над тем, как убить меня. Потому что обещаю: я доберусь до тебя первой.

Его лицо расплывается в умопомрачительной улыбке, которой я никогда не могла противостоять.

– Лады. Если я опять попытаюсь тебя убить, то ты можешь попытаться убить меня.

– Тогда речь пойдет отнюдь не о какой-то там попытке. – Я устремляю на него притворно сердитый взгляд. – А только о гибели. Твоей.

Он прикладывает руку к сердцу и изображает на лице ужас.

– Знаешь что? Ты сказала это так убедительно, что я вижу – ты говоришь всерьез. – Однако его улыбка становится только шире.

– Да, всерьез. Хочешь проверить?

– Нет уж. Я был в том коридоре, когда ты обратилась в камень. И видел, что стало с Хадсоном. Ты стала крута, Грейс.

– Извини, но я всегда была крутой. Просто ты был слишком занят попытками убить меня, чтобы это заметить. – Довольно трудно смотреть сверху вниз на того, кто выше тебя ростом, но сейчас, с Флинтом, мне это удается, чем я горжусь.

– Я замечаю это теперь. – Он шевелит бровями. – И мне это определенно нравится.

Я вздыхаю.

– Только не раскатывай губу. Это, – я машу рукой, показывая сначала на него, потом на себя, – пока что твой испытательный срок. Так что смотри, не оплошай.

– Не оплошаю, – говорит он, и его тон на удивление серьезен.

Я с минуту пристально смотрю ему в глаза, затем киваю и наконец позволяю себе улыбку, которую подавляла с тех самых пор, как увидела его опять.

– Хорошо. А теперь не могли бы мы вернуться к нашему заданию? Или мы так и будем торчать здесь весь день, болтая о наших чувствах?

– Ничего себе. – Он в притворном удивлении округляет глаза. – Стоит девушке превратиться в горгулью, как сердце у нее становится каменным.

– Ничего себе. – Я тоже округляю глаза. – Стоит парню превратиться в дракона, как он вдруг становится дураком.

– Это не из-за моего дракона, золотце. Я бываю дураком, когда я человек.

Я невольно улыбаюсь несуразности этого разговора. Хорошо, что я снова могу с ним шутить.

– Не хочу тебя расстраивать, золотце, но, по-моему, таким ты бываешь всегда.

Флинт закатывает глаза, делая вид, будто млеет, и я пользуюсь этим случаем, чтобы выдернуть у него из рук список мест, которые мы должны сфотографировать. Мне хватает ума, чтобы понять: если я в ближайшее время не займу парня делом, то нам никогда не закончить этот разговор. А поскольку мне нужно заработать как можно больше баллов, пора бы начать.

Вот только когда я читаю список опять – на сей раз уже с более ясной головой, до меня доходит, что у нас есть колоссальная проблема: некоторые из тех вещей, которые мистер Дэймасен поручил нам сфотографировать, находятся очень высоко. У нас никак не получится сделать качественные фотографии этих частей замка, чтобы можно было использовать их в научной статье.

Но Флинт только подмигивает мне, во всей красе демонстрируя свою лукавую ухмылку.

– Ты же помнишь, что драконы могут летать, не так ли?

О черт, нет. Я качаю головой.

– Извини, но дерево нашего доверия – это пока только маленький прутик. Я ни за что не позволю тебе поднять меня в небо.

Он смеется.

– Ладно, обломщица. Сегодня мы займемся легкими объектами. Но в ближайшие дни я непременно возьму тебя в полет.

Я вздрагиваю и едва сдерживаюсь, чтобы не напомнить ему, что однажды он уже взял меня в полет – зажав в своих когтях, – но мне не хочется нарушать наше новообретенное перемирие.

– Тебе будет ох как нелегко меня убедить.

– Я живу, чтобы служить тебе, моя госпожа, – говорит он, отвешивая мне изысканный поклон, и я не могу удержаться от смеха. Он такой несуразный, что мне трудно воспринимать его всерьез.

Я пытаюсь игриво ткнуть его в плечо, но, черт побери, он сам, словно горгулья – жесткий, как камень.

– Ладно, давай мне свой телефон, и начнем, зануда, – шучу я, и Флинт быстро отдает мне свой телефон. Но, повернувшись, я обнаруживаю, что на нас смотрит Джексон и глаза его похожи на черный лед.

Глава 12. #Бойцовский_клуб

– Твой урок уже закончился? – спрашивает Джексон, глядя на меня так, словно ему хочется спросить: «Что за хрень?»

– О нет. – Я делаю большой шаг назад – не потому, что Джексон сказал или сделал что-то такое, отчего мне стало неуютно, а потому, что могу себе представить, как бы себя чувствовала я сама, если бы, прогуливаясь по школе, вдруг увидела, как он прикасается к суперсексуальной и суперочаровательной драконше, каким бы невинным ни было их прикосновение. – Дело в том, что группа сейчас сдает письменный внутрисеместровый экзамен, а Флинт от него освобожден, вот учитель и предложил ему помочь мне с проектом, за который я смогу получить такое же количество баллов.

Флинт непринужденно прислоняется могучим плечом к каменной стене, скрестив руки и лодыжки с таким видом, будто у него нет никаких забот. Джексон продолжает неотрывно смотреть на меня.

– Обалдеть. Лучше всех этих отработок, о которых ты так беспокоилась, верно? – вопрошает Джексон с улыбкой, но глаза его не улыбаются. Впрочем, возможно, с моей стороны это просто паранойя.

– Точно. Надеюсь, что все остальные учителя окажутся такими же классными, как и мистер Дэймасен.

– Дэймасен? – повторяет Джексон с удивленным смешком. – По-моему, сейчас я впервые услышал, как кто-то назвал его классным.

– Ну да, – вставляет Флинт. – Я сказал ей то же самое. Этот малый – настоящий монстр.

Джексон не отвечает ему, собственно говоря, он даже не удостаивает его взглядом. Что чертовски неловко.

– А мне он понравился. Конечно, говорит он ужасно громко, но что тут такого?

– Он великан.

– Да, знаю. – Мои глаза округляются, когда я представляю себе учителя мистической архитектуры. – Думаю, он самый высокий человек, которого я когда-либо видела.

– Это потому, что он великан, – повторяет Джексон, и на этот раз уже нельзя не заметить, что он делает акцент на последнем слове.

– Погоди. – Я напрягаюсь, пытаясь это переварить. – Говоря «великан»… ты имеешь в виду не просто «высокий человек». Ты имеешь в виду…

– Великана. – Остатки льда в его глазах тают и сменяются веселой теплотой, от которой напряжение наконец покидает меня.

– Вроде великанов из сказки «Джек – победитель великанов»? Ты имеешь в виду это?

– Да, вроде тех, кто ест маленьких детей.

– В самом деле? – Я качаю головой, силясь уложить это откровение в голове.

– Точно, Грейс, – подтверждает Флинт. – Дэймасен – великан. У него в апартаментах хранится целая груда костей, оставшихся от проблемных учеников.

Я поворачиваюсь к Флинту.

– Что?

– Но ты не беспокойся, – продолжает он. – Фостер не разрешает ему есть хороших учеников, так что тебе ничего не угрожает.

Флинт изо всех сил старается сохранять невозмутимый вид, когда я в ужасе смотрю на него, но, в конце концов, не выдерживает. Он начинает улыбаться, а когда я подозрительно прищуриваюсь, прыскает от смеха.

– О господи, видела бы ты свое лицо. – Он смотрит на Джексона, как будто желает разделить эту шутку с ним, но Джексон по-прежнему не замечает его. Во взгляде Флинта отражается грусть, но он так быстро прячет ее за дурацкой ухмылкой, что я начинаю гадать, видела ли я ее вообще.

– Ты такой противный! – говорю я Флинту и тыкаю его локтем в бок. – Как ты мог так со мной поступить? – Я поворачиваюсь к Джексону. – Так Дэймасен все-таки великан или нет?

– Да, он великан. Но он не ест людей. – Он делает паузу и наконец глядит на Флинта. – Уже нет.

– Уже нет? – Я в ужасе отшатываюсь, но тут вижу чуть заметные искорки в глазах Джексона. – О боже! Это было некруто. Почему вы двое разыгрываете меня?

– Я считал, что, как твоему бойфренду, мне положено это делать, – отвечает Джексон, но говорит он это с улыбкой.

– Делать что? Пугать меня?

– Не пугать, а поддразнивать. – Он протягивает руку и накручивает на палец одну из моих кудряшек.

– Уверен, что он просто хочет преподать тебе урок, Грейс. – Флинт непринужденно обвивает рукой мои плечи и устремляет на Джексона чертовски вызывающий взгляд – то, что он вызывающий, понимаю даже я. – Он был очень недоволен, узнав, что ты, возможно, прокатишься на мне верхом.

– Флинт! – За последние две минуты у меня уже второй раз отваливается челюсть. – Зачем ты так говоришь? – Я поворачиваюсь к Джексону. – Он имел в виду своего дракона!

Флинт шевелит бровями.

– Вот именно.

Я так смущена своей ненамеренной двусмысленностью, что чувствую, как густо краснею.

– Флинт! Перестань!

Но я не успеваю заставить его объясниться, поскольку Джексон с быстротой молнии выбрасывает кулак… и бьет Флинта прямо в зубы.

Глава 13. Вмажь мне еще раз

Несколько бесконечных секунд все происходит словно в замедленной съемке. Голова Флинта резко запрокидывается, и он делает несколько нетвердых шагов назад. Тем временем Джексон опускает руку, немного закидывает голову назад и, прищурившись, глядит на Флинта, ожидая, что сделает его бывший лучший друг.

А я просто стою между ними, вертя головой и тщась понять, что мне надо предпринять. Заорать на Джексона? Заорать на Флинта? Уйти, позволив им убивать друг друга, потому что во всем виноват тестостерон, черт бы его побрал?

Но прежде чем я успеваю что-то решить, Флинт приходит в себя. У меня перехватывает дыхание – я ожидаю, что сейчас он бросится на Джексона прямо здесь, посреди коридора. Но он, как обычно, удивляет меня. Вместо того чтобы пустить в ход кулаки или огонь, он просто поднимает руку и вытирает кровь с нижней губы, уставившись на Джексона с нехорошим блеском в глазах, истолковать значение которого я не могу.

А когда он наконец начинает говорить, слова его так же неожиданны, как и реакция на удар.

– Ты удивляешь меня, Вега. Прежде ты был не из тех, кто наносит своему противнику предательский удар, застающий его врасплох.

Джексон только поднимает бровь.

– Знаешь, Монтгомери, нельзя сказать, что удар застает тебя врасплох, если ты знаешь, что он прилетит. И сам нарочно напрашиваешься на него.

Флинт смеется, но не отводит глаз. И Джексон также продолжает сверлить его взглядом. Между этими двумя здоровенными парнями бушует столько подводных течений, что я опасаюсь, как бы одно из них не подхватило и меня. Я стою, пытаясь понять, что тут происходит на самом деле и что именно я пропустила. Потому что я определенно что-то пропустила. А потом я решаю, что мне, собственно, все равно. Если им двоим так хочется бить себя в грудь и колошматить друг друга, я не буду им мешать. Но смотреть на это не стану – это точно.

– Знаете, что? Пока вы тут, – я, взмахнув рукой, показываю сначала на одного, потом на другого, – будете выяснять отношения, я наконец сделаю свое задание. Я верну тебе телефон позже, Флинт.

Я поворачиваюсь и иду прочь, так и не сказав Джексону ничего определенного, чем, видимо, и привлекаю его внимание – наконец. Он догоняет меня и останавливает, обхватив одной рукой за талию и притянув к себе. – Тебе больше не надо одалживать у него телефон, – говорит он, касаясь губами моего уха.

Его слова – это совсем не то, что мне сейчас нужно, и я устремляю на него сердитый взгляд.

– Я одалживаю у него телефон, Джексон, а не «катаюсь на нем верхом». – Я произношу последние слова так, чтобы подчеркнуть, как все это нелепо.

Джексон вздыхает.

– Мне по барабану, пользуешься ты телефоном Флинта или нет. Я просто подумал, что ты, возможно, предпочтешь воспользоваться своим собственным. – Он достает из кармана рюкзака мобильный телефон и протягивает его мне.

Я смотрю то на него, то на телефон.

– Это не мой телефон. Мой был в непромокаемом чехле с принтом, и он… – Я осекаюсь, когда до меня доходит, в чем тут суть. – Погоди, ты что, хочешь сказать, что купил мне новый телефон?

Он смотрит на меня взглядом, как бы говорящим: «А как же иначе?»

– Когда? Я тут ломала голову, пытаясь придумать, как раздобыть новый телефон в этой глуши, и вдруг ты ухитряешься не только доставить его мне за час, но и сделать это в то самое время, когда ты должен сдавать внутрисеместровый экзамен. Как такое возможно?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Может, все дело в том, что я поселился тут раньше тебя? И знаю все ходы и выходы?

– Да уж. Но ты мог бы научить этим своим хитростям и меня. Тогда бы я сама смогла раздобыть себе телефон.

– Мне нетрудно купить тебе новый телефон, Грейс. Считай, что это мой подарок в честь твоего возвращения.

– Ты уже преподнес мне подарок в честь моего возвращения. Себя. – Я кладу руку ему на плечо, утыкаюсь носом в его шею и пытаюсь понять, что хочу сказать. От него по-прежнему пахнет апельсинами и снегом, и, вдыхая его запах, я чувствую, как рассеивается беспокойство, о котором я до сих пор даже не подозревала.

– Думаю, мне не хочется, чтобы ты чувствовал себя обязанным что-то мне покупать. Потому что ты вовсе не обязан это делать. – Я слегка отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Но ты же и сам это понимаешь, да?

Он качает головой и непонимающе смотрит на меня.

– Ага.

Флинт все еще может слышать наш разговор – и, вероятно, смотрит на нас, – поэтому Джексон толкает меня в нишу, находящуюся в нескольких футах впереди.

– К чему это?

Я пытаюсь подыскать слова и тут опять осознаю, как мало мы знаем друг друга.

– Я воспитана не так, как ты – родители учили меня не разбрасываться деньгами. – Сначала кулон, а теперь… – Я смотрю на смартфон, который он все еще держит в руке. – Новый айфон последней модели. Это куча денег, а я не хочу, чтобы ты думал, будто я с тобой из-за того, что ты можешь мне купить.

– В этом предложении зашифровано слишком многое, так что мне понадобятся пара минут, чтобы понять его смысл. Но сначала… – Он кладет телефон в карман моего блейзера, затем берет из моей податливой руки смартфон Флинта и высовывается из ниши в коридор.

– Эй, Монтгомери! – Он ждет, пока Флинт не оборачивается к нему с выжидающим выражением на лице, после чего кричит: – Не зевай! – и бросает Флинту телефон. Тот описывает в воздухе изящную дугу, и Флинт, поймав его, сразу же показывает Джексону средний палец. Джексон смеется.

Честное слово, мне никогда не понять этих двоих.

Он все еще продолжает смеяться, когда опять поворачивается ко мне, и я невольно вспоминаю, каким он был, когда мы познакомились. Он никогда не смеялся, никогда не улыбался и уж точно никогда не валял дурака. Он прятал свое сердце за напускной мрачностью, а шрам прикрывал длинными волосами – а теперь только посмотрите на него!

Я не так тщеславна, чтобы думать, будто все это целиком моя заслуга, но я рада, что смогла сыграть какую-то роль в том, чтобы вызволить его из тьмы. Спасти его, как он спас меня.

– Ну, с этим мы разобрались, так что давай вернемся к тому, о чем говорила ты, – говорит он мне, когда мы оба выходим из ниши и поворачиваем в коридор, ведущий в вестибюль. – Во-первых, пусть это звучит по-идиотски, но так уж обстоят дела: мне редко случается думать о деньгах. Живу я давно, у меня их много, и с этим ничего не поделаешь. И, если честно, хотя тебе, вероятно, так не кажется, но на самом деле я пока здорово умерял свои порывы.

Я сую руку в карман и достаю оттуда тысячедолларовый телефон, который он только что мне подарил.

– По-твоему, это называется «умерял»?

– Ты еще плохо меня знаешь. – Он чуть заметно пожимает плечами, что кажется мне чертовски сексуальным. – Если ты позволишь, я куплю тебе весь мир.

Я хочу пошутить, что он уже это сделал, но вид у него слишком серьезный для шуток. Как и жест, которым он стискивает мою руку так, будто это брошенный ему спасательный трос. Впрочем, сама я держусь за него точно так же, ибо этот парень только и делает, что будит во мне бурю чувств.

– Джексон…

– Что?

– Ничего. – Я качаю головой. – Просто Джексон.

Он улыбается, и, когда наши взгляды встречаются, я словно забываю, как дышать. И не могу прийти в себя, пока он не говорит:

– Пошли, давай сделаем несколько фоток до того, как прозвенит звонок.

– А, ну, да. Фотки.

– Не слышу в твоем голосе энтузиазма. – Когда мы заворачиваем за угол, он искоса смотрит на меня, подняв обе брови. – Ведь эти фотографии важны, не так ли? Я хочу сказать, что ты же только поэтому собиралась проехаться на Флинте верхом, разве не так?

– Что? – Я резко поворачиваю голову, готовая накинуться на него, и вижу, что он беззвучно смеется. – Тьфу. Ты сделал это нарочно.

– Сделал что? – спрашивает он с невинным видом, но его выдает озорной блеск в глазах, которого он даже не пытается скрыть.

– Ты просто… – Я пытаюсь отстраниться от него, но он опять одной рукой обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе. И, поскольку у меня не остается другого выбора, я тыкаю его локтем в живот.

Он, разумеется, даже не морщится, а только хохочет и вопрошает:

– Я просто что?

– Я уже даже не знаю, как тебя назвать. Я просто… – Я качаю головой и всплескиваю руками. – Я вообще не знаю, что мне с тобой делать.

– Знаешь, и еще как.

Он наклоняется ко мне для поцелуя, и это должно быть самой что ни на есть естественной развязкой – ведь я люблю его, он любит меня, и я обожаю его целовать. Но едва его губы приближаются к моим, мое тело непроизвольно деревенеет. Пульс учащается – но не в хорошем смысле этого слова, – и меня начинает мутить.

Я пытаюсь скрыть это, но Джексон всегда видит больше, чем мне хотелось бы. И вместо того, чтобы поцеловать меня в губы, как он наверняка хочет, он легко и нежно целует меня в щеку.

– Прости, – говорю я. Мне тошно от того, что творится у меня внутри, тошно оттого, что мы не можем просто вернуться к тому, что было у нас четыре месяца назад. И еще более тошно оттого, что именно я вбиваю между нами этот клин в то время, как Джексон ведет себя безупречно.

– Не извиняйся. Тебе многое пришлось пережить. Я могу подождать.

– То-то и оно. Так не должно быть – ты вовсе не должен ждать.

– Грейс. – Он кладет ладонь на мою щеку. – Ты провела сто одиннадцать дней, заточенная в холодный камень, чтобы отвести угрозу от всех нас. Если ты думаешь, что я неспособен ждать столько, сколько будет нужно, чтобы тебе снова стало хорошо со мной, то ты и вправду не понимаешь, как сильно я тебя люблю.

Дыхание перехватывает, сердце замирает.

– Джексон. – Я едва могу выговорить его имя из-за огромного кома, который давит на мои голосовые связки.

Но он только качает головой.

– Я ждал тебя целую вечность, Грейс. И вполне могу подождать еще.

Я подаюсь к нему, чтобы поцеловать, но то прекрасное, что связывает нас, вдруг ни с того ни с сего превращается во что-то иное. Нечто такое, отчего мои ладони становятся скользкими от пота, а горло сдавливает страх.

Глава 14. Фигли-мигли

У меня падает сердце, на глаза наворачиваются слезы, дыхание перехватывает. Меня беспокоит мысль не о том, как долго Джексон будет ждать, а о том, буду ли я когда-нибудь готова. Смогу ли когда-нибудь отыскать обратный путь к этому чудесному парню, который так легко похитил мое сердце и смог безраздельно им завладеть.

Что же это такое? Что внутри меня заставляет чувствовать себя так странно? Вообще-то мне и раньше доводилось слышать внутри себя некий голос, предупреждающий об опасности, говорящий мне, что делать в ситуациях, в которых я совершенно терялась. В ситуациях, которые я и представить себе не могла.

В прошлом я была абсолютно уверена, что этот голос – всего лишь выразитель мыслей, которые улавливало мое подсознание, но которые мой разум осмысливал только потом. Но что, если это был голос живущей во мне горгульи? Флинт как-то сказал мне, что его дракон разумен и что мышление этого дракона существует отдельно от его человеческой ипостаси. Не так ли бывает и у горгулий?

Откуда ни возьмись, внутри меня вдруг поднимается иррациональный гнев. Гнев на живущую во мне горгулью. На Лию и Хадсона. На саму судьбу за то, что она сотворила все то, что и привело меня к сегодняшнему дню.

Я хочу сказать что-нибудь, сама не знаю что – что-нибудь такое, что могло бы объяснить те несуразные чувства, которые бушуют во мне сейчас, – но он качает головой прежде, чем я успеваю произнести хотя бы одно слово.

– Это нормально.

– И вовсе это не…

– Это естественно, – твердо говорит он. – Ты же вернулась всего четыре часа назад. Так почему бы тебе не сделать себе поблажку?

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, мелодия звонка звучит опять. Несколько секунд спустя коридоры наполняются толпами учеников, одетых в черно-фиолетовую форму. Они стараются держаться от нас подальше – это обычное дело, когда Джексон рядом со мной, – но это вовсе не значит, что не перешептываются украдкой, глазея на нас двоих, будто на моделей на подиуме.

Джексон неохотно отстраняется от меня.

– Какой у тебя следующий урок? – осведомляется он, отпустив мою руку.

– Изобразительное искусство. Я как раз собиралась забежать в мою комнату и одеться, чтобы пройти туда через кампус.

– Понятно. – Он делает шаг назад, и в его темных глазах отражается понимание. – Дай мне знать, когда ты захочешь воспользоваться коротким путем. Ты не должна ходить там одна. По крайней мере, не в первый раз.

Я хочу сказать ему, что это пустяки, но останавливаю себя. Потому что это не пустяки. И потому, что сейчас мне бы очень не хотелось спускаться туда одной, не хотелось идти мимо двери, ведущей в то подземелье, где меня едва не принесли в жертву по милости этой душегубки, Лии, и Хадсона, ее дружка и еще большего душегуба, чем она.

Поэтому, вместо того чтобы возразить, я просто говорю:

– Спасибо, – и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать Джексона в щеку.

В нескольких футах от нас внезапно раздается оглушительный визг, и мы в испуге отскакиваем друг от друга.

– ОООООООО! ГРЕЕЕЕЕЕЕЕЙС!

Поскольку этот визг я узнала бы всегда и везде, я смотрю на Джексона с невеселой улыбкой и отхожу на пару шагов назад за мгновение до того, как в бок мне врезается моя кузина Мэйси.

Она заключает меня в цепкие объятия, чуть ли не прыгая от восторга, и верещит:

– Ты и вправду здесь! Я не позволяла себе поверить в это, пока не увидела тебя собственными глазами! Я искала тебя везде!

Джексон подмигивает мне и одними губами говорит:

– Напиши мне потом на телефон. – После чего вливается в толпу.

Я киваю и, повернувшись, обнимаю Мэйси и даже прыгаю на месте вместе с ней. Чувствуя, как крепко она прижимает меня к себе, радуюсь, что у меня есть такая сестра. И не могу не думать о том, как здорово мне ее не хватало, хотя до этой секунды я этого и не осознавала.

– Как ты? Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? Выглядишь ты хорошо. Какой у тебя сейчас урок? Ты не можешь его прогулять? Я скопила целый галлон вишневого мороженого в морозильнике моего отца – прятала его там понемножку уже много недель, ожидая, когда ты вернешься.

Она отстраняется, улыбается мне и обнимает меня опять – с еще большим энтузиазмом.

– Я так рада, что ты вернулась, Грейс. Мне так тебя не хватало!

– Мне тоже тебя не хватало, Мэйс, – отвечаю я, когда она наконец отпускает меня. И поскольку я понятия не имею, с чего начать, то говорю первое, что приходит мне в голову: – Ты перекрасила волосы.

– Что? О да. – Она улыбается мне и запускает руку в свои короткие розовые волосы, подстриженные в стиле «пикси». – Я сделала это несколько недель назад, когда скучала по тебе. Так сказать, в твою честь.

Разумеется, в мою честь, ведь она все еще считает, что ярко-розовый – это мой любимый цвет…

– Смотрится обалденно, – говорю я ей. Потому что так оно и есть. И потому что она самая лучшая двоюродная сестра и подруга, какую только можно пожелать.

– Так какой же у тебя следующий урок? – спрашивает она, таща меня за собой по вестибюлю к лестнице. – Потому что думаю, тебе надо забить на него и пообщаться со мной у нас в комнате.

– А разве у тебя сейчас нет урока?

– Да, но это всего лишь повторение перед внутрисеместровым экзаменом. – Она машет рукой. – Я могу пропустить его, чтобы пообщаться с моей любимой кузиной.

– Да, но у твоей любимой кузины сейчас урок изобразительного искусства, и думаю, мне не стоит на него забивать. Мне надо выяснить, как нагнать все то, что я пропустила. – Я невесело смотрю на нее. – Я не готова оставаться на второй год в выпускном классе.

– Если хочешь знать мое мнение, ты вовсе не обязана ничего нагонять. После спасения мира ты заслужила самые высокие оценки по всем предметам, заслужила, чтобы тебе ставили их всегда.

Я смеюсь, потому что нельзя не смеяться, когда Мэйси входит в раж. А сейчас она явно разошлась не на шутку.

– Я бы не сказала, что я спасла мир.

– Ты же избавилась от Хадсона, разве нет? А это почти то же самое.

У меня напрягаются мышцы живота. В этом-то и суть. Я не знаю, избавилась я от Хадсона или нет. Не знаю, мертв он или таится неизвестно где, строя планы по установлению мирового господства, или же пребывает где-то между первым и вторым. И пока я не узнаю ответа на этот вопрос, я буду чувствовать себя неуютно, если позволю другим думать, будто сделала что-то такое, что помогло «спасти мир».

Вполне возможно, что я сделала только хуже.

– Я понятия не имею, где сейчас Хадсон, – признаюсь я в конце концов.

У нее округляются глаза, но она спохватывается и опять приклеивает к лицу улыбку.

– Ну, тут у нас его нет, и мне этого достаточно. – Она опять сжимает меня в объятиях, на этот раз с чуть меньшим энтузиазмом. – Так что ты скажешь? Полакомимся мороженым Cherry Garcia у нас в комнате?

Я смотрю на новый телефон, который подарил мне Джексон, и отмечаю про себя, что до моего урока осталось около пятнадцати минут. И я хочу все-таки пойти на него, как бы меня ни соблазняла перспектива зависнуть в нашей комнате и послушать, как Мэйси будет рассказывать мне обо всем том, что случилось за это время.

– Может, пойдем на компромисс? – говорю я, засунув свой телефон обратно в карман. – Я пойду на изобразительное искусство, ты отправишься на свой последний урок, а в пять мы встретимся у нас в комнате и поедим мороженого. Как тебе такое?

Она вскидывает одну бровь.

– И ты придешь на эту встречу, да? Не продинамишь меня ради нашего штатного предводителя вампиров?

Я опять разражаюсь смехом, потому что я, конечно же, приду. Как я могу не прийти, когда Мэйси в таком ударе, когда она так бесподобна?

– Я скажу Джексону, что ты его так назвала.

– Валяй. – Она закатывает глаза. – Но сделай это после вишневого мороженого. Мне столько всего нужно тебе рассказать, чтобы ты вошла в курс дела. И я хочу во всех подробностях узнать, каково это – быть горгульей.

Я вздыхаю.

– Я тоже.

– А, ну, да. Папа сказал мне, что у тебя проблемы с памятью. – Ее лицо вытягивается, но через несколько секунд недовольное выражение исчезает. – Ну, тогда ты во всех подробностях расскажешь мне, как воссоединилась со своим суженым, со своей парой. – У нее делается мечтательный вид. – Тебе повезло, что ты встретила Джексона так рано, когда ты еще так молода. Большинству наших приходится ждать этого куда дольше.

Мой суженый, моя пара. Эти слова отдаются во мне, словно удар гонга, проникая в каждый уголок моего существа. С момента моего возвращения я еще об этом не думала, но теперь, когда об этом заговорила Мэйси, у меня возникает масса вопросов. То есть я знаю, что Джексон – моя пара, но до сих пор это было для для меня чем-то очень абстрактным. Я только-только узнала, каково это, перед тем как стала горгульей, так что у меня не было времени обдумать это по-настоящему – ведь очень скоро я оказалась заточена в камне.

Поскольку от сознания, что мне так мало об этом известно, я чувствую себя не в своей тарелке, я решаю игнорировать этот факт – а также мое отношение к нему, – пока мне не удастся поговорить об этом с Мэйси и Джексоном. Или, по крайней мере, сходить в библиотеку и поискать информацию самой.

– Мне надо идти, – говорю я Мэйси и на сей раз обнимаю ее сама. – Я и так уже опаздываю на изобразительное искусство.

– Хорошо, хорошо. – Ее ответные объятия, как всегда, полны энтузиазма. – Но я буду ждать тебя в нашей комнате – с мороженым – ровно в четыре сорок девять.

– Честное слово скаута. – Я поднимаю руку, сложив три пальца так, словно даю скаутскую клятву.

Но Мэйси не впечатлена. Она только качает головой и смеется.

– Смотри, не дай Джексону уговорить тебя на какие-нибудь фигли-мигли.

– Фигли-мигли? – повторяю я, потому что, как только начинаю думать, что Мэйси уже не может быть более несуразной – и прекрасной, – как она делает то, что заставляет меня изменить мнение.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. – Она поднимает и опускает брови, намекая на секс. – Но, если хочешь, я могу разложить тебе это по полочкам прямо здесь, посреди вестибюля. Тебе не следует позволять Джексону увести тебя в башню, чтобы он мог заняться с тобой…

– Понятно, понятно, – говорю я, чувствуя, как пылают мои щеки.

Но последние слова она произнесла так громко, что они разнеслись по всему вестибюлю, и теперь вокруг слышатся сдавленные смешки.

– Урок. Я иду на урок.

Но, идя в нашу комнату, чтобы одеться, а затем поспешно выйдя через боковую дверь на стылый мартовский воздух, я не могу не гадать о том, попытается ли Джексон вообще опять заняться со мной этими самыми «фиглями-миглями». А также о том, почему моя горгулья настроена так резко против.

Глава 15. Начнем, пожалуй

Урок изобразительного искусства проходит отлично – мистер Макклири решает не требовать от меня выполнения первых двух заданий семестра и сразу дает третье – написать картину, изобразив на ней мой внутренний мир. А поскольку изобразительное искусство всегда помогало мне познавать мир, это определенно такое задание, с которым я справлюсь.

В обычных обстоятельствах я бы потратила кучу времени, продумывая композицию, но сейчас после часа набросков, на которых возникало только бессмысленное нечто, я решаю: да пошло оно все на фиг. И, взяв кисть, в последние полчаса урока даю своему подсознанию полную свободу. В результате получается – во всяком случае, пока что – темно-синий вихрящийся фон, напоминающий нечто среднее между Ван Гогом и Кандинским.

Вообще-то это не в моем стиле, но то же самое можно сказать и о моем романе с вампиром, и о моем превращении в горгулью, так что… надо будет просто принять это как факт.

Пока краски подсыхают, я достаю из рюкзака ноутбук, захожу на сайт моего оператора мобильной связи и регистрирую мой новый телефон. Проходит несколько минут, и экран заполняют десятки сообщений.

Я начинаю лихорадочно прокручивать то, что мне написала Хезер, начиная с «Как дела?», следом идут сообщения, полные беспокойства и, наконец, последнее: «Надеюсь, что ты не отвечаешь, потому что слишком занята и без ума от своей новой школы. Просто знай, что я тут, если тебе когда-нибудь понадобится подруга. И отправь мне хоть словечко, чтобы я знала, что ты жива».

Я стала самой худшей подругой всех времен. Мои руки немного дрожат, когда я пишу Хезер долгожданное сообщение.

Я: О боже, прооооости меня.

Я: Это долгая история. Я потеряла телефон, а зимой Аляска закрывается.

Я: Я только что получила новый телефон и умоляю о прощении. Давай на этой неделе созвонимся по видеосвязи.

Не знаю, что еще тут можно сказать. Я определенно заслужила звание худшей подруги в мире. Мне тошно оттого, что я не могу сказать ей правду, и еще более тошно от мысли, что я могу потерять ее навсегда. Надеюсь, увидев мое сообщение, она мне ответит.

Я кладу телефон в рюкзак и возвращаюсь к своей картине, изображение на которой, кажется, начинает напоминать какую-то комнату или нечто в этом духе.

Если не считать всего этого, мой урок изобразительного искусства не отмечен событиями, как и мое возвращение в нашу комнату в общежитии. То есть люди по-прежнему пялятся на меня, но в какой-то момент я решила применить подход «да пошло оно все на фиг» не только к моей картине, а вообще ко всему. Так что когда я прохожу мимо группы ведьм, которые, говоря обо мне, даже не понижают голоса – это ли не доказательство того, что вредные девицы есть везде? – я просто-напросто улыбаюсь и посылаю им воздушный поцелуй.

С какой стати я вообще должна смущаться?

Я дохожу до нашей комнаты в 4.31 и решаю, что у меня есть десять свободных минут, чтобы начать составлять список текущих дел до того, как вернется Мэйси, но стоит мне открыть дверь, как меня обсыпает конфетти.

Я стряхиваю с себя разноцветные кусочки бумаги, но понимаю, что мне придется доставать их из своих кудрей весь вечер – а может, и дольше. Но я все равно не могу не улыбнуться при виде Мэйси, которая уже переоделась в фиолетовый топик и свои самые любимые пижамные штаны, разумеется, сшитые из радужного узелкового батика. Свой письменный стол она накрыла простыней (также выкрашенной во все цвета радуги) и поставила на нее мороженое, скиттлз и банки «Доктора Пеппера» с многоразовыми силиконовыми соломинками.

– Я решила, что раз мы будем праздновать твое возвращение, надо сделать это с размахом, – подмигнув мне, говорит моя кузина, врубает свой телефон, и комнату оглашают звуки песни Гарри Стайлза «Watermelon Sugar».

– Танцуй! – кричит Мэйси, и я не могу удержаться, потому что моя кузина может заставить меня делать такие вещи, которые я ни за что бы не стала делать ни для кого другого. К тому же песня так напоминает мне мой первый вечер в Кэтмире, что я не могу не исполнить ее желание. Странно осознавать, что это было четыре месяца назад. И еще более странно мое ощущение, будто с тех пор прошло одновременно и куда больше времени и намного, намного меньше.

Когда песня наконец заканчивается, я сбрасываю туфли и плюхаюсь на кровать.

– Ну уж нет. Сейчас время для косметических процедур. У меня тут полно масок, и мне не терпится их испытать, – говорит Мэйси и, схватив меня за руку, пытается стащить с кровати. Когда я отказываюсь сдвинуться с места, она вздыхает, подходит к раковине в ванной и добавляет, оглянувшись через плечо: – Да ладно тебе. Как-никак одна из нас почти четыре месяца пробыла камнем.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я, поскольку в голову мне закрадывается ужасная мысль. – Что, превращение в горгулью плохо влияет на кожу?

Мэйси опускает комплект масок, которые она разглядывала с таким видом, будто это карта пути к Святому Граалю.

– Почему ты так решила?

– В свое время я видела кучу изображений готических соборов, и горгульи на них были отнюдь не красотки.

– Да, но ты сама вовсе не похожа на чудовище. – Если такое возможно, у нее сделался еще более растерянный вид.

– Откуда ты знаешь? Ведь у меня, наверное, были и рога, и когти, и бог знает, что еще. – Я содрогаюсь от этой мысли – и от сознания, что Джексон видел меня такой.

– Да, у тебя есть рожки, но они симпатичные.

Я мигом сажусь.

– Погоди. Ты что, видела меня?

Не знаю почему, но это открытие немного шокирует меня. Неужели они выставили меня на всеобщее обозрение где-нибудь в коридоре? У меня перехватывает дыхание, когда в голову приходит еще одна ужасная мысль: неужели теперь у каждой вредной девицы в школе есть в телефоне моя фотка в таком виде?

– Конечно, я видела тебя. Ты несколько месяцев стояла в подсобке библиотеки, а до этого находилась в кабинете моего отца.

Я расслабляюсь. Слава богу.

Я говорю себе, что не стоит задавать этот вопрос, что это неважно. Но, в конце концов, любопытство берет верх, и я ничего не могу с собой поделать.

– Ну, и как я выглядела?

– В каком смысле? Ты выглядела, как гор… – Она обрывает фразу, и ее глаза возмущенно щурятся. – Погоди, ты что же, хочешь сказать, что ни Джексон, ни мой отец так и не показали тебе, как ты выглядела, когда была горгульей?

– Конечно, не показали. Как они могли это сделать, если теперь я… – Я вытягиваю руки и верчу ими, чтобы продемонстрировать, что я уже не камень, а человек.

– Ты это серьезно? – Она закатывает глаза. – Ты думаешь, я тебя не фотографировала? Не сделала, по крайней мере, фоток десять моей нереально крутой кузины-горгульи? Я тебя умоляю.

– Погоди, погоди. Ты в самом деле фоткала меня?

– Само собой. Ты же самое классное существо на земле. Как же мне было тебя не фоткать? – Она достает свой телефон. – Хочешь посмотреть?

У меня замирает сердце. Я понимаю, что мне не стоит огорчаться из-за того, какой вид я имею на этих фотках, ведь по большому счету это совершенно неважно, но я не могу не посмотреть на себя. Ведь у меня, похоже, были рога.

– Да. Да, хочу.

Я закрываю глаза и беру телефон. Одновременно я делаю глубокий вдох, считаю до пяти и медленно выдыхаю. Затем опять делаю такой же вдох и такой же выдох. Когда я наконец чувствую, что готова узреть создание, в которое превратилась, – настолько готова, насколько это вообще возможно, – я открываю глаза и смотрю на свою фотографию.

Глава 16. Подумаешь, рога

Мое сердце скачет галопом, едва я вижу фотографию, которую выбрала Мэйси, поскольку – надо же – на ней я горгулья. Думаю, до этого момента какая-то небольшая часть меня не верила, что это правда.

Но это я, горгулья во всей своей красе.

И, хотя я все еще никак не приду в себя от этого открытия, должна признать, что выгляжу я совсем не так ужасно, как опасалась. Слава богу.

По правде говоря, в ипостаси горгульи я не так уж похожа на чудовище. Вообще-то я чертовски похожа… на себя саму. Такие же длинные кудрявые волосы. Такой же маленький острый подбородок. Даже такая же большая грудь и такой же до смешного маленький рост. Это я… только сделанная из светло-серого камня.

То есть, конечно, присутствуют и несколько новых деталей. Например, короткие рожки, немного загнутые назад. И огромные отпадные крылья, почти такие же большие, как я сама. А также сравнительно короткие коготки.

Но, поверьте, я приглядываюсь очень внимательно: у меня нет хвоста. Спасибо тебе, вселенная. Я могу смириться с рогами. Без особой радости, но могу, поскольку мне все-таки не придется терпеть еще и хвост.

Мэйси дает мне минуту – на самом деле даже несколько минут, прежде чем наконец говорит:

– Как видишь, ты выглядишь потрясно. Прямо отпад.

– Я выгляжу как статуя. – Я поднимаю одну бровь. – Хотя, думаю, в таком виде не стыдно переждать и таким образом выиграть бой. Хотя это и скукота.

Мэйси пожимает плечами и, взяв банку газировки, начинает пить через соломинку.

– Я уверена, что у горгулий есть куча отпадных талантов. – Она машет рукой, и ко мне через всю комнату летит вторая банка.

– Видишь? – Я беру банку газировки и делаю большой глоток – тоже через соломинку, потому что пусть я и горгулья, но я не животное. – Ты можешь творить всякие классные штуки, например, стоит тебе пошевелить пальцами, как у тебя уже готов макияж. А я только и могу, что…

– Спасать мир?

Я закатываю глаза.

– Уверена, что это преувеличение.

– А я уверена, что ты еще недостаточно знаешь о том, кто ты и что ты, чтобы решить, преувеличение это или нет. Грейс, быть горгульей… – Она делает паузу, делает долгий выдох и ерошит пальцами свои чудные розовые волосы. – Быть горгульей – это самая отпадная штука из всех.

– Откуда тебе знать? Мэриз сказала мне, что такого не было уже тысячу лет.

– То-то и оно! Об этом я и толкую. Ты единственная! Разве это не улет?

Ну нет. Находиться в центре внимания – это не по мне. Но я достаточно хорошо изучила Мэйси и знаю, что значит это выражение на ее лице: спорить с ней сейчас бесполезно.

Однако я все же не могу не сказать:

– Думаю, «улет» – это слишком сильно сказано.

– А вот и нет. Так считают все.

– Под всеми ты разумеешь себя и своего отца?

– Нет, я говорю про всех! Они все видели тебя и… – Она осекается и с огромным интересом смотрит на свою газировку.

Это не предвещает ничего хорошего. Похоже, дело – дрянь.

– Сколько же человек видели меня такой, Мэйс? Ты сказала, что я находилась в кабинете твоего отца, а потом меня засунули в подсобку библиотеки.

– Так оно и есть. Но ты должна понять: ведь ты была заключена в камне почти четыре месяца! Папа и Джексон чуть с ума не сошли от беспокойства.

– Мне казалось, ты говорила, что быть горгульей – это отпад.

– Да, быть горгульей – это в самом деле отпад. Но застрять в ипостаси горгульи… это совсем не клево. Они перепробовали все, чтобы ты превратилась обратно в человека – приглашали сюда экспертов со всего мира, стольких, скольких смогли найти. И все эти эксперты желали увидеть тебя, потому что не верили, что ты горгулья. Они думали, что тебя прокляла ведьма или сирена, или что-то еще в этом духе. И требовали показать им тебя прежде, чем они согласятся дать свои рекомендации.

Я встаю с кровати и начинаю ходить взад и вперед.

– Ты хочешь сказать, что все они просто взяли и прилетели на Аляску, чтобы иметь возможность изучить меня лично?

– Само собой! – Она бросает на меня досадливый взгляд. – Думаю, ты не до конца понимаешь, что ты единственная в своем роде. Эти эксперты полетели бы и на луну, лишь бы увидеть тебя собственными глазами. Не говоря уже о том, что Джексон и мой отец сами отправили бы их на луну, если бы сочли, что это может тебе помочь.

Я могу это понять. Это даже кажется мне логичным – в извращенном смысле этого слова. Но я не могу отделаться от неприятного чувства при мысли о том, что незнакомые люди осматривали меня, пока я была в полной отключке и вообще не могла понять, что к чему. И о том, что Джексон и мой дядя позволяли им это делать.

И дело не в том, что я не понимаю, почему они так поступали. Если бы мои родители выжили в той аварии и впали в кому, если бы им понадобились лечение и уход, я бы тоже сделала все, что в моих силах, чтобы они получили все необходимое.

Это еще одна вещь, которую я потеряла. Хотя и не должна была терять.

Я перестаю ходить по комнате и, смирившись, опять плюхаюсь на кровать.

– Грейс? – Мэйси садится рядом со мной и впервые с тех пор, как мы столкнулись в вестибюле, на лице ее появляется тревога. – Ты в порядке? Я понимаю, это трудно принять, но клянусь тебе, это здорово. Постарайся это понять.

– А как же моя память? – Я проглатываю стоящий в моем горле ком, потому что не плачу в присутствии других людей, даже если это мои лучшие подруги. – Что, если она ко мне не вернется? Правда, я тогда была камнем, и, возможно, я ничего не помню по той простой причине, что мне нечего помнить.

Мэйси качает головой.

– Я так не думаю.

– То-то и оно. Я тоже. – Я молчу, поскольку все слова, которые приходят мне в голову, кажутся какими-то не такими. Мэйси тоже молчит, затем сжимает мою руку.

– Давай пару дней просто будем жить моментом. Посмотрим, не всплывет ли что-нибудь после того, как твоя жизнь войдет в привычное русло. Уверяю тебя, все будет хорошо. – Она улыбается ободряющей улыбкой. – Лады?

Я киваю, чувствуя, как сосущее чувство под ложечкой, которое мучило меня несколько часов, начинает проходить.

– Лады.

– Вот и хорошо. – Она лукаво улыбается. – А теперь давай наложим эти маски. Я расскажу тебе все новости, а ты объяснишь мне, каково это – быть сопряженной, то есть иметь суженого.

Глава 17. Туннельное зрение

Я никак не могу заснуть.

Не знаю, потому ли это, что последние четыре месяца я провела во сне, или из-за всего, что происходило сегодня. А может, дело в сочетании того и другого?

Возможно, в сочетании того и другого.

Это и из-за того, что я потеряла память, и из-за того, что я узнала: парень, которого я люблю, – это мой суженый, моя пара, он со мной сопряжен, и мне предстоит провести с ним всю жизнь.

Мэйси была очень воодушевлена и все повторяла, как мне повезло, что я встретила Джексона теперь, когда мне семнадцать. Так что в ожидании своего суженого мне не нужно иметь дело со всякими придурками вроде Кэма (судя по всему, она и Кэм расстались, и расстались плохо, пока я была статуей) и не нужно беспокоиться о том, что мне так и не удастся найти такого человека (похоже, это случается чаще, чем хотелось бы). У меня есть суженый, и, по мнению Мэйси, это лучшее, чего можно было бы желать – и определенно лучше, чем мое превращение обратно в человека. И даже лучше, чем если бы ко мне вернулась память.

Ведь суженый – это навсегда, чего нельзя сказать почти что ни о чем другом в жизни; именно это она повторяла мне снова и снова.

И я это понимаю. Правда, понимаю. Я люблю Джексона. Любила с самого начала. Но потому ли это, что я полюбила его самого, или из-за нашего сопряжения, которое, по общему мнению, возникло в тот момент, когда мы коснулись друг друга?

Но что это значит? Выходит, в тот первый день у шахматного столика, когда он так ужасно вел себя со мной и когда я накрыла рукой его прочерченную шрамом щеку, мы и стали сопряженными? Прежде чем хотя бы один из нас что-то узнал о другом? До того как мы вообще понравились друг другу? Я сглатываю ком в горле. До того как у меня и у него вообще появился выбор?

Но сейчас я не стану зацикливаться на мысли о том, что он знал это с того первого прикосновения, а мне об этом не сказал. Мысленно я помещаю эту деталь в папку, озаглавленную «Дерьмо, которое необязательно разгребать сейчас», – для хранения которой, как мне начинает казаться, скоро может понадобиться целый шкаф.

Я просто пытаюсь осмыслить тот факт, что у меня есть пара. То есть суть этого понятия мне ясна. Я прочла достаточно книг, написанных в жанре фэнтези, и романов для подростков, чтобы понимать, что сопряжение, то есть встреча со своей парой, – это лучшее, что может произойти с двумя людьми. Но перейти от этого к пониманию того, что такое сопряжение существует между Джексоном и мной… это напрягает.

Впрочем, тут напрягает вообще все.

Настолько напрягает, что я не могу заснуть. И, возможно, настолько, что я вообще не смогу этого выдержать. Не знаю, не знаю.

Я беру телефон и вижу сообщение от Хезер. Читая его, я делаю медленный выдох. Она хочет созвониться уже на этой неделе, и я быстро соглашаюсь. Затем в течение нескольких минут просматриваю новости, чтобы узнать все, что произошло за последние четыре месяца в мире и что я пропустила. Оказывается, пропустила я немало. Однако, в конце концов, новости мне надоедают, и я, положив телефон на грудь, смотрю в потолок.

Но не могу же я лежать вот так всю ночь, позволяя мыслям о том, что я горгулья, о том, что у меня провал в памяти, и о том, что я сопряжена, крутиться в моей голове в режиме нон-стоп.

Я бы посмотрела телевизор, но мне не хочется беспокоить Мэйси. Сейчас уже поздно, два часа ночи, а завтра у нее внутрисеместровые экзамены. А значит, мне надо выйти.

Я встаю с кровати, стараясь производить как можно меньше шума, затем достаю из стенного шкафа теплую толстовку с капюшоном – ночью в замке может быть холодно, и везде дуют сквозняки. Надев мои любимые кроссовки Vans с рисунком из ромашек, я беззвучно, на цыпочках, иду к двери.

Прежде чем открыть ее, я колеблюсь – когда я бродила по замку одна среди ночи в прошлый раз, меня чуть не выбросили на снег. И мне совсем не хочется, чтобы это случилось снова. Пусть даже Джексон моя пара, я не могу рассчитывать на то, что он будет спасать меня каждый раз, когда я попадаю в беду.

К тому же вряд ли он был бы в восторге от перспективы спасти меня сейчас. Особенно после того, как я отказалась от планов встретиться с ним, сославшись на усталость.

Но теперь ситуация отличается от той, которая была здесь четыре месяца назад. Во-первых, сегодня ни у кого нет причин пытаться убить меня. А во-вторых, даже если бы кто-то того и хотел, никто не посмеет умышленно напасть на суженую Джексона Веги. Особенно после того, как Джексон едва не высосал всю кровь из Коула за то, что тот попытался уронить на меня люстру.

К тому же теперь я горгулья. Если кто-то попытается причинить мне вред, я всегда смогу просто-напросто обратиться в камень. Хотя такая перспектива меня и не прельщает. Правда, я понятия не имею, как именно это сделать. Но это проблема не для сегодняшнего, а для какого-нибудь другого дня.

Чтобы не передумать, я выхожу за дверь и оказываюсь в другой части коридора на пути… Я еще точно не знаю куда. Вот только мои ноги, кажется, знают то, чего не знает мозг, потому что уже очень скоро я стою перед входом в узкий коридор, ведущий к туннелям.

Часть меня считает, что с моей стороны глупо идти туда в одиночку – да и вообще. Я не хотела идти сюда с Флинтом из-за всего того дерьма, которое произошло в подземелье, когда я была здесь в прошлый раз.

Но одета я недостаточно тепло, чтобы выйти на прогулку, а хочется мне сейчас одного: поработать над своей картиной. Но попасть в изостудию я могу, только пройдя по туннелям, а потому… судя по всему, мне предстоит оказаться в том самом месте, где я чуть не умерла.

Решив, что отыскать наилучший путь в туннелях значит просто пройти по ним – никаких отклонений, никаких обходных путей, – я прохожу по сужающемуся коридору как можно быстрее. Сердце колотится в груди, но я не снижаю скорости.

Наконец я дохожу до камер, похожих на средневековые темницы с их скрипучими дверными петлями и древними цепями. Поскольку я здесь одна и меня некому торопить, я останавливаюсь и с минуту осматриваю их. Ночью они выглядят еще более жуткими, чем днем. А они навевали жуть и тогда.

Камер здесь пять, они расположены в ряд и имеют двери из железных решеток. На каждой двери на щеколде висит древний амбарный замок, причем все эти замки заперты (и нигде не видно ключей), так что случайно здесь никого не запрут… как и не случайно.

Стены камер сложены из громадных камней – каждый шириной с лапу дракона (или, по крайней мере, шириной с лапу Флинта, поскольку он единственный дракон, которого я видела). Может, это неспроста? Или же у меня просто разыгралось воображение? Как бы то ни было, эти камни черны, шероховаты и имеют весьма зловещий вид.

Впрочем, в этих камерах все имеет зловещий вид – особенно кандалы, прикрепленные к стенам. Судя по возрасту этого места и состоянию замков, можно было ожидать, что кандалы тоже окажутся старыми и ржавыми.

Но это не так. Они ослепительно блестят, на них не видно ни ржавчины, ни признаков старости. Так что я не могу не гадать, сколько же им лет. А также для чего Кэтмиру – притом во главе с моим дядей – нужно иметь кандалы, да еще такие толстые, что они могли бы сдержать обезумевшего динозавра. Или, например, дракона, человековолка или вампира…

Но мысли об этом уводят меня на рискованную дорожку, по которой сегодня я не готова идти. Я говорю себе, что должна быть какая-то разумная причина – такая, которая не подразумевает заточения учеников в холодных темницах.

Решив, что если я пробуду здесь еще какое-то время, думая обо всем этом, то потеряю присутствие духа, я делаю глубокий вдох и вхожу в пятую камеру, единственную, в которой есть дверь, ведущая в туннели.

При этом я провожу рукой по амбарному замку, просто затем, чтобы удостовериться в том, что он надежно заперт и ни один человековолк не сможет зайти и закрыть меня в туннелях.

Вот только едва мои пальцы касаются замка, как он, щелкнув, открывается… и падает с щеколды прямо мне в руки. Это определенно не укрепляет моей уверенности в том, что здесь мне ничего не грозит, как я надеялась до сих пор, особенно если учесть, что я знаю – дверь была заперта.

Я это знаю.

Здорово напуганная, я кладу замок в карман толстовки – я ни за что не повешу его на эту дверь, пока не вернусь из студии, благополучно пройдя по туннелям, и не направлюсь обратно в свою кровать. Затем нагибаюсь и тяну за ручные кандалы, чтобы открыть дверь в туннели.

Дверь отворяется, как и раньше, когда я ходила этим путем. Правда, прежде я всегда ходила сюда не одна, и благодаря этому мне было не так жутко. Это если не думать о том, что двое из тех четверых, с которыми я бывала в этих туннелях, пытались убить меня. А если все-таки держать в уме этот факт, то даже хорошо, что сейчас я явилась сюда в одиночестве.

Решив, что мне следует либо перестать пугать себя, либо вернуться в кровать, я прохожу в дверь. И стараюсь не обращать внимания на то, что все свечи в настенных светильниках и люстрах все еще горят.

С другой стороны, это неплохо. Потому что здесь у меня нет возможности просто щелкнуть выключателем и залить все светом, хотя мне бы и хотелось. Костяные люстры навевают на меня куда больше жути, чем прежде, ведь теперь я знаю, что это настоящие человеческие кости, а не пластмасса.

«А может, лучше забить, – думаю я. – Может, вернуться в комнату и к черту эти туннели? Наверняка лучше просто смотреть на потолок над кроватью, чем пробираться по этой версии парижских катакомб».

Но потребность взять в руку кисть и писать нарастала во мне, как снежный ком, с тех самых пор, как я вышла из комнаты, и теперь я почти что чувствую эту кисть в руке. А также резкий запах масляных красок на холсте.

К тому же, если я позволю этим туннелям – и моим воспоминаниям о них – изгнать меня отсюда, то не знаю, смогу ли я когда-нибудь собраться с духом, чтобы вернуться сюда.

Держа эту мысль в голове, я достаю свой телефон и открываю музыкальное приложение, которое скачала сегодня. Выбрав один из моих любимых плей-листов – «Summertime UnSadness», – врубаю песню «I’m Born to Run», и ее звуки заполняют окружающую тишину. Нелегко бояться, когда «American Authors»[1] поют о жажде жизни так, будто им всегда всего мало. Буквально гимн, сочиненный специально для таких ситуаций.

И, в конце концов, я делаю именно то, о чем они поют. Я бегу. И не какой-то там медленной трусцой, а напрягая все силы и не обращая внимания на то, что из-за высоты у меня возникает такое чувство, будто мои легкие вот-вот взорвутся. Не обращая внимания ни на что, кроме отчаянного желания как можно скорее миновать этот фестиваль ужасов.

Я не сбавляю скорость, пока не добираюсь до подъема, ведущего во флигель, в котором расположена студия. Добежав наконец до ее незапертой двери, я толкаю ее и, спотыкаясь от спешки, вваливаюсь внутрь.

И сразу же тянусь к выключателю, находящемуся слева от двери, после чего захлопываю ее и запираю замок. Да, доктор Макклири уверяет, что она никогда не запирает эту дверь на тот случай, если кого-то из ее учеников посетит вдохновение, но, насколько мне известно, ее никто никогда не пробовал принести в жертву. А значит, мне простительно запереть эту дверь.

К тому же если кого-то вдруг ни с того ни с сего охватит странное желание явиться сюда именно сейчас, то он вполне может и постучать. И поскольку я знаю, что он придет сюда не затем, чтобы попытаться меня убить, я охотно впущу его.

Может, с моей стороны это и паранойя, но ведь четыре месяца назад я повела себя недостаточно параноидально и в итоге получила каникулы, которых не помню, а в довершение к ним еще и пару рогов.

И во второй раз я такую ошибку не допущу.

Переведя дух, я беру нужные краски и иду в класс. Я уже решила, каким хочу сделать фон – и что мне надо сделать, чтобы написать его.

Будем надеяться, что чудовища Кэтмира не станут пытаться убить меня до того, как мне удастся воплотить мой замысел. Впрочем, время у меня еще есть.

Глава 18. По-моему, у меня была амнезия раз… или два

– Давай, Грейс, просыпайся. Если ты сейчас не встанешь, то пропустишь завтрак.

– Я хочу спать, – бормочу я, перевернувшись на живот, чтобы оказаться подальше от раздражающе бодрого голоса Мэйси.

– Я знаю, что тебе хочется спать, но ты должна встать. Через сорок минут начнется урок, а ты еще даже не приняла душ.

– К черту душ. – Я хватаю одеяло и натягиваю его на голову, закрыв глаза, чтобы не видеть его ярко-розовый окрас. И не дать повода Мэйси подумать, будто я проснулась. Потому что это не так, точно не так.

– Греееейс, – хнычет она, изо всех сил дергая одеяло. Но я вцепилась в него мертвой хваткой и ни за что его не отпущу. – Ты пообещала Джексону, что через пять минут встретишься с ним в кафетерии. Тебе придется встать.

Звук имени Джексона, в конце концов, пробивает мой ступор, и Мэйси удается стащить с меня одеяло. Холодный воздух обдает мое лицо, и я тут же снова тяну на себя одеяло, хотя и вполсилы, все так же не открывая глаз.

Мэйси смеется.

– Похоже, мы с тобой поменялись ролями. Обычно это меня бывает трудно растолкать.

Я снова пытаюсь вцепиться в одеяло, и на сей раз мне удается поймать его уголок.

– Дай сюда, – прошу я, чувствуя себя такой уставшей, что даже не могу представить, как мне вообще удастся встать.

– Ну уж нет. У тебя сейчас урок истории ведовства, и ждать тебя никто не будет. Давай, шевелись. – Она дергает одеяло изо всех сил и наконец полностью стаскивает его с кровати.

Я резко сажусь, готовая умолять ее оставить меня в покое. Но прежде чем я успеваю произнести хоть слово, Мэйси хватает меня за плечи.

– О господи, Грейс! Что с тобой? – Она начинает лихорадочно ощупывать мои плечи, спину, руки.

Паника, явственно звучащая в ее голосе, окончательно изгоняет туман из моей головы. Я открываю глаза и вглядываюсь в ее лицо, на котором написан еще больший ужас, чем тот, который слышится сейчас в ее голосе.

– В чем дело? – спрашиваю я, затем опускаю взгляд и застываю, видя, что передняя часть моей лиловой толстовки залита кровью. Меня парализует ужас, сердце подскакивает к горлу.

– О боже! – Я вскакиваю с кровати. – О боже!

– Не шевелись! Дай мне посмотреть! – Мэйси хватает мою толстовку и резко, одним движением стаскивает ее с меня через голову, так что на мне остается только топик. – Где у тебя болит?

– Не знаю. – Я прислушиваюсь к себе, но у меня ничего не болит. Нет ничего такого, что могло бы вызвать такую кровопотерю. Мой топик остался белоснежным – никакой крови. А значит… – Она не моя.

– Она не твоя, – одновременно со мной говорит Мэйси.

– Тогда чья? – шепчу я, и мы в ужасе смотрим друг на друга.

Она моргает.

– Ну, ты-то ведь должна это знать.

– Должна, – соглашаюсь я, ощупывая свои руки и живот в поисках каких-нибудь ран. – Но не знаю.

– Ты не знаешь, откуда взялась вся эта кровь? – изумленно вопрошает она.

Я с усилием сглатываю.

– Понятия не имею.

Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, как пришла сюда из студии минувшей ночью, но у меня ничего не выходит. Нет даже той огромной стены, которая блокирует остальные мои воспоминания, есть только… пустота. Пустота, где ничего нет.

Жуть.

– И что же нам делать? – чуть слышно шепчет Мэйси.

Я качаю головой.

– То есть ты не знаешь?

Она недоуменно пялится на меня.

– Да откуда мне это знать?

– Ну, не знаю. Наверное… Вообще-то… – Я поднимаю руки, чтобы убрать с лица волосы, и тут до меня доходит, что мои ладони и предплечья тоже в крови. Нельзя паниковать. Нельзя паниковать. – А что вы обычно делаете, когда здесь происходит нечто подобное?

В ее взгляде отражается еще большее недоумение.

– Не хочу тебя пугать, Грейс, но ничего подобного здесь никогда не бывало – во всяком случае, до твоего приезда.

Я прищуриваюсь.

– Фантастика. Спасибо, теперь мне стало куда спокойнее.

Она машет рукой, словно говоря: «А чего ты хотела?»

Прежде чем я успеваю отреагировать, мой телефон гудит – на него пришло несколько сообщений. И мы обе одновременно глядим в ту сторону, где он лежит.

– Тебе надо посмотреть, что там, – шепчет Мэйси.

– Знаю. – Однако я даже не пытаюсь подойти к моему письменному столу, где заряжается телефон.

– Хочешь, я посмотрю, что там? – спрашивает она после того, как раздается еще серия вибраций.

– Не знаю.

Мэйси вздыхает, но ничего не говорит. Возможно, потому, что не меньше моего боится узнать, от кого сообщения. И почему он их прислал.

Но мы не можем прятаться вечно, и когда приходят еще несколько сообщений, я скрепя сердце говорю:

– Хорошо, посмотри. Я не хочу… – Я опять поднимаю руки и опять вижу покрывающую их кровь.

Мне ужасно хочется смыть ее, но в моей голове всплывают сцены из фильмов про полицейских. Если я сейчас смою кровь, не станет ли это уничтожением улик? Признанием вины?

Это кажется ужасным, но я сейчас покрыта чьей-то кровью, а я понятия не имею, как это произошло. Может, я и пессимистка, но, кажется, мне светит тюрьма.

И я знаю, что мне следует беспокоиться о том, кому я могла причинить физический вред, но, черт побери, я вовсе не чувствую себя виноватой, если кто-то напал на меня в туннелях, а я дала отпор. У меня тоже есть права.

Я тяжело вздыхаю. Почему это звучит так, будто я уже готовлю речь в свою защиту?

– О нет, – говорит Мэйси, просмотрев мои сообщения. – Это от Джексона. О нет…

– Что там? – Я сразу же забываю про улики и торопливо подхожу к столу. – Я что, поранила его? Это его кровь?

– Нет, не его.

Я чувствую такое облегчение, что у меня начинает кружиться голова. Но по лицу Мэйси видно, что Джексон сообщил мне нечто ужасное.

– Что там? – наконец шепчу я, когда молчание становится невыносимым. – Что произошло?

Она не смотрит на меня, а вчитывается в сообщения, как будто хочет удостовериться, что все поняла правильно.

– Он извиняется за то, что не встретился с тобой за завтраком. Он сейчас в кабинете моего отца.

– Почему? – Ужас затапливает меня еще до того, как Мэйси отрывает взгляд от телефона и затравленно смотрит на меня.

– Потому что ночью произошло нападение на Коула. Судя по всему, за пару дней в лазарете он оклемается, но… – Она делает глубокий вдох. – Кто-то выкачал из него огромное количество крови, Грейс.

Глава 19. С поличным

– На Коула? – шепчу я, поднеся руку к горлу, когда Мэйси называет имя вожака человековолков.

– Да, – мрачно отвечает она.

– Я не могла этого сделать. – Я смотрю на свои окровавленные руки, ощущая новый прилив ужаса. – Не могла.

Думаю, до этой минуты я надеялась, что дело все-таки в Джексоне, что это моя кровь. Что ночью я приходила к нему, и он случайно прокусил мою артерию, а затем запечатал ее, как и прошлый раз, после того как меня посекло осколками стекла.

Но это, конечно же, нелепо, ведь не могу же я не знать, что Джексон никогда бы не допустил такого безрассудства, никогда бы не прокусил мою артерию. Он бы ни за что не позволил мне лечь в кровать вот так, в толстовке, пропитанной кровью. И наверняка не погрузил бы меня в такой глубокий сон, что, пытаясь проснуться, я чувствовала бы себя так, будто находилась в коме. Но я бы предпочла именно такой вариант, лишь бы не оказалось, что это чужая кровь и что ее, возможно, пролила я сама.

– Я знаю, что ты бы ничего не сделала Коулу, – успокаивает меня Мэйси, однако ее взгляд говорит об ином.

Как, вероятно, и мой. Потому что, хотя я и не могу представить себе, при каких обстоятельствах я могла решить напасть на здешнего вожака человековолков – да еще и одолеть его, – нельзя не признать, что это странное совпадение: утром я просыпаюсь вся в крови, а ночью кто-то напал на Коула, и он потерял много крови. Еще более странным это совпадение делает тот факт, что это произошло в первую ночь после моего возвращения.

Если бы я попыталась убедить себя, что я тут ни при чем – после того, как Мэйси сказала мне, что в Кэтмире такого не бывает, – это была бы бо-ольшая ложь.

А я совсем не умею лгать.

– Нам надо позвонить твоему отцу, – шепчу я. – И все ему сказать.

Мэйси колеблется, затем говорит на выдохе:

– Знаю. – Однако не пытается позвонить дяде Финну. – Но что мы можем ему сказать? Это серьезно, Грейс.

– Это я понимаю. Поэтому мы и должны ему сказать. – Я хожу по комнате, лихорадочно перебирая возможные сценарии.

– Ты не смогла бы одолеть вожака человековолков. Так что это, по-моему, полная чушь.

– Знаю. С какой стати мне вообще было нападать на Коула? А если я на него все-таки напала, то почему я ничего не помню? – Я подхожу к раковине. Пусть это и уничтожение улик, но теперь, когда я знаю наверняка, что кровь не моя, я больше не могу терпеть ее на себе ни секунды.

– Ладно, давай рассуждать логически, – говорит Мэйси, осторожно зайдя мне за спину. – Что ты все-таки помнишь о минувшей ночи? Ты хотя бы помнишь, как вышла из комнаты?

– Да, конечно, – отвечаю я, намыливаясь и смывая мыло водой. – Я не могла заснуть и вышла отсюда где-то в два часа.

Я смотрю в зеркало и вижу пару капель крови на щеке. И чуть не слетаю с катушек. Чуть не забываю о том, что надо сохранять спокойствие, и испытываю отчаянное желание заорать.

Но если я сейчас заору, то привлеку внимание к этой крови на моих толстовке и руках, внимание, которое совсем ни к чему ни Мэйси, ни мне. А потому я подавляю свой ужас и тру лицо снова и снова, испытывая мерзкое чувство, что больше я никогда не буду ощущать себя чистой.

Я продолжаю отмывать с себя кровь, одновременно рассказывая нетерпеливо ожидающей деталей Мэйси о том, как я ходила по туннелям в изостудию.

– Но клянусь тебе, Мэйс, последнее, что я помню – это как я собирала краски, собираясь поработать над моей картиной. Я находилась в подсобке, где хранятся принадлежности для рисования, и очень ясно видела все то, что хотела сделать на холсте. Так что я взяла серую, зеленую и синюю краски, зашла в класс, начала работать и, как мне кажется, работала несколько часов. Погоди. – Я поворачиваюсь к Мэйси, пытаясь разобраться в том, что случилось. – А Джексон сказал, где именно произошло нападение на Коула? – Если он увидел, как я зашла в изостудию, и решил наброситься на меня, возможно, моя реакция не была хладнокровной атакой, как могло бы показаться.

Возможно, это в самом деле была самозащита.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть окажется, что это была самозащита.

Хотя как я вообще могла защитить себя от человековолка, да еще и не получив при этом ни царапины? В настоящее время мой единственный талант – это способность обращаться в камень, и, хотя в случае нападения на меня она может оказаться полезна – если у нападающего нет кувалды, – я понятия не имею, как именно это работает.

И как я вообще могла выкачать из кого-то столько крови в то время, когда сама изображала фигуру садового гнома?

– Нет, об этом он не говорил. – Мэйси отдает мне телефон. – Может, ты спросишь его сама?

– Когда увижу, спрошу. – Я вздрагиваю и беру из шкафа футболку и спортивные штаны. – Мне все равно надо пойти поговорить с твоим отцом. Но сначала я приму душ.

Мэйси мрачно кивает.

– Хорошо, прими душ, а я пока почищу зубы. А потом мы вместе пойдем к моему отцу.

– Ты не обязана это делать, – говорю я ей, хотя, надо признаться, я совсем, совсем не хочу идти к дяде Финну одна.

Она закатывает глаза.

– Как там говорят? Один за всех и все за одного? – Она упирается руками в бедра. – Ты не пойдешь к моему отцу и не станешь признаваться бог знает в чем без меня.

Я начинаю спорить, но она устремляет на меня такой убийственный взгляд, что я просто затыкаюсь. Мэйси покладиста, но под ее добродушно-веселой манерой скрывается стальной стержень.

Когда я выхожу из душа, она еще не готова, и, пока подруга возится, я засовываю окровавленную одежду в пустой пакет. Одно дело сказать дяде Финну, что, как мне кажется, произошло, и совсем другое – продемонстрировать всей школе то, что чертовски похоже на доказательство моей вины. Взяв на всякий случай мой блокнот, я сую его в рюкзак, который перекидываю через плечо.

Выйдя из комнаты, я ожидаю, что Мэйси направится к главной лестнице, но вместо этого она поворачивает налево, проводит меня по двум коридорам общежития и, в конце концов, останавливается перед одной из тех картин, которые мне нравятся здесь меньше остальных – это сюжет на тему судов над салемскими ведьмами, на холсте изображено одновременное повешенье всех девятнадцати подсудимых, на заднем плане пламя пожирает деревню.

Однако я совсем не ожидаю того, что происходит следом – Мэйси шепчет несколько слов, взмахивает рукой, и картина исчезает.

Она поворачивается ко мне с тем же мрачным выражением на лице.

– В вестибюле сейчас наверняка переполох. – Она вдруг улыбается. – Так что давай срежем путь.

И через несколько секунд в стене появляется дверь.

Глава 20. Карма – кузина ведьмы[2]

В отличие от прочих здешних дверей эта имеет ярко-желтый цвет и сплошь обклеена радужными стикерами – так что сразу видно, кому она принадлежит.

Мэйси прикладывает к ней руку и бормочет какой-то речитатив, в котором упоминаются «замки» и «двери». И дверь начинает отворяться.

– Пошли, – говорит она и настойчиво машет рукой, когда проход оказывается свободен. – Пока никто не видит.

Мне не надо повторять дважды. Я следую за ней, даже не пискнув, и дверь с тихим шелестом затворяется за нами. Мы, разумеется, оказываемся в полной темноте, что весьма пугает. С бешено бьющимся сердцем я пытаюсь достать телефон, чтобы включить фонарик.

Но Мэйси опережает меня, и прежде чем я успеваю вынуть из кармана гаджет, бормочет что-то там про «свет» и «жизнь», и слева от нас зажигается длинный ряд свечей.

Выглядит отпадно, такого я еще не видела. Чем дольше я узнаю о способностях своей двоюродной сестры, тем сильнее восхищаюсь ею. Но когда мои глаза привыкают к мягкому свету и моему взору предстает то, что нас окружает, я не могу не ухмыльнуться.

Потому что, разумеется, потайной ход Мэйси нисколько не похож на те потайные ходы, о которых пишут в ужастиках. Здесь не пахнет плесенью, ход не так чтобы очень узок, и он определенно не наводит жуть. Скорее, наоборот. И он нереально крут.

Как и в подземных темницах, стены здесь сложены из больших черных шершавых камней, но среди них красуются расположенные в случайном порядке драгоценные и полудрагоценные камни всех цветов радуги. Полированный розовый кварц блестит рядом с ярко-синими аквамаринами, над великолепным прямоугольным лунным камнем сияет крупный золотистый цитрин.

И их тут много. Ими усеяны все стены. Изумруды и опалы, солнечные камни и турмалины… Они все не кончаются. Как и этот потайной ход.

Кто мог создать этот потайной коридор, полный самоцветов? Я помню, что драконы славятся своей любовью к накоплению сокровищ, но тут это хобби поднято на совершенно новый уровень.

Тут также полно стикеров, как и в здешней библиотеке. Больших, маленьких, цветных и черно-белых. Может, декор библиотеки, который так мне понравился, – это тоже дело рук Мэйси? Или у них со здешней библиотекаршей, Амкой, одинаковые вкусы?

Как-нибудь в другой раз – если меня не выпрут из Кэтмира и не посадят в тюрьму для сверхъестественных существ за покушение на убийство – я хочу вернуться сюда и прочитать тут каждый стикер. Сейчас же, продвигаясь все дальше и дальше, я довольствуюсь прочтением только тех из них, которые находятся на уровне моего лица.

«Я ангел, честно. Просто на метле реально быстрее» – на наклейке остроконечная ведьминская шляпа и метла.

«Karma’s a Witch»[3] с хрустальным шаром на заднем плане.

«Я только что сделала тест ДНК. Оказывается, я стопроцентная ведьма!» — на фоне цветы и шалфей.

Я смеюсь, и Мэйси улыбается, взяв меня за руку.

– Все будет хорошо, Грейс, – говорит она, когда коридор делает поворот. – Папа во всем разберется.

– Очень на это надеюсь, – отвечаю я, потому что одно дело быть горгульей, и совсем другое – свирепым чудовищем, которое в аффекте набрасывается на людей и пытается их убить, притом таким образом, что из них вытекает чуть ли не вся кровь.

И я впервые начинаю по-настоящему гадать: а что, если Хадсон и вправду мертв? И если это так, то, может быть, его все-таки убила я? Все абсолютно уверены, что я бы не вернулась в Кэтмир, если бы считала, что Хадсон по-прежнему опасен, а потому пока что я исходила из предположения о том, что я либо заперла его в неком пространстве между мирами, выбраться из которого ему не под силу, либо он смог освободиться, и я вернулась, чтобы помочь найти его.

Но если я способна выкачать из вожака человековолков половину крови, не зная, как сотворила такое, – хотя я не представляю себе, как это возможно, – то почему бы не предположить, что я сделала то же самое с тем, кто пытался убить моего суженого?

Не потому ли я ничего не помню о последних четырех месяцах моей жизни? Может, поняв, что я стала убийцей, я получила такую психологическую травму, что мое сознание заблокировало эту информацию? А теперь снова блокирует нечто подобное?

Мэйси ведет меня по еще одному длинному коридору, затем по узкой винтовой лестнице и наконец шепчет:

– Мы уже почти пришли.

Фантастика.

«Почти пришли» означает, что настало время ответить за то, что случилось с Коулом.

«Почти пришли» означает, что настало время выяснить, действительно ли я стала чудовищем, как опасаюсь.

«Почти пришли» означает, что все вот-вот полетит в тартарары.

– Ну все, мы на месте, – говорит Мэйси, когда мы наконец останавливаемся перед дверью, покрытой полосами всех цветов радуги. – Ты готова?

– Нет. Совсем не готова, – отвечаю я, махнув рукой.

– Я знаю. – Она на несколько секунд обнимает меня, затем отстраняется. – Но все равно соберись. Пора наконец выяснить, что происходит.

Она берется за ручку двери и изображает на лице улыбку.

– Да ладно, ведь хуже уже не будет, верно?

Я не знаю, что ей ответить, и это, наверное, хорошо, поскольку в следующую секунду она распахивает дверь – и я лицом к лицу сталкиваюсь с Джексоном и дядей Финном.

Глава 21. Держи своих врагов близко, если только у них не идет кровь

Джексон поворачивается ко мне и хмурит брови.

– Что ты здесь делаешь, Грейс? Я же сказал тебе, где я, чтобы ты не волновалась. У меня все под контролем.

– Не все. – Я качаю головой, пытаясь придумать, как объяснить, в каком виде я проснулась сегодня.

– Да ладно. – У него делается немного неуверенный вид. – Это не я ранил Коула, и Фостер это знает.

– Я знаю, что это не ты. – Я делаю глубокий вдох. – Потому что я почти уверена, что это сделала я.

Несколько долгих секунд ни Джексон, ни мой дядя ничего не говорят. Они просто смотрят на меня, словно проигрывая мои слова в мозгу и пытаясь уразуметь их смысл. Но чем дольше они молчат, тем большая растерянность проступает на их лицах – и тем больше напрягаюсь я.

Поэтому я не жду, что они скажут, и вместо этого рассказываю им все, начав с моего похода в изостудию и закончив пропитанной кровью одеждой, которую я достаю из пакета и отдаю дяде Финну.

Видно, что ему не очень-то приятно ее трогать, но кому это вообще может быть приятно? Особенно теперь, когда я выложила на его массивный письменный стол проблему таких колоссальных масштабов.

– Ты в порядке? – спрашивает Джексон, как только я заканчиваю говорить. – А ты уверена, что он тебе ничего не сделал? Что он тебя не укусил?

Его голос так напряжен, в нем звучит такая тревога, что я застываю.

– А что? Что было бы, если бы он укусил меня? Я же не превратилась бы в оборотня или человековолка, не так ли? – Потому что тогда я окажусь в полной жопе.

Горгулья-человековолк? Горгульеволк? Волкогоргулья? Ну нет, я совсем, совсем не хочу быть ни тем, ни другим.

– Нет, – отвечает дядя Финн, явно желая успокоить меня. – Это происходит не так. Ты не превратишься ни в оборотня, ни в человековолка.

– Если это происходит не так, то как? И, раз уж об этом зашла речь, то как я вообще могла победить Коула? Это же невероятно. И почему я этого не помню? И как я могла лечь в кровать залитая кровью, даже не заметив ее?

Дядя Финн вздыхает и запускает пальцы в свои рыжеватые волосы.

– Не знаю.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Ты директор школы, в которой полно сверхъестественных существ. Так неужели «не знаю» – это лучший ответ, какой у тебя есть?

– Дело в том, что прежде я никогда такого не наблюдал. Должен сказать, что вся эта история с горгульей для нас такое же открытие, как и для тебя. Разумеется, пока тебя не было, мы старались выяснить все, что только можно, но все равно многого не знаем.

– Еще бы. – Нет, я не собираюсь язвить, правда. Я знаю – он просто хочет помочь. Но что же мне делать? Не могу же я вот так кидаться на людей. Отмазки с провалами в памяти надолго не хватит – для меня самой она не катит уже сейчас.

Между нами встает Мэйси.

– Так что же нам делать, папа? Чтобы не дать этому случиться опять?

Я обхватываю себя руками.

– Ты же не вызовешь полицию, да? Я не хотела причинять ему вред. И, честное слово, до сих пор не понимаю, как мне это вообще удалось. Он…

– Никто здесь не собирается вызывать полицию, Грейс, – твердо говорит Джексон. – Так тут дела не делаются. К тому же ты вообще не можешь отвечать за то, что сделала в бессознательном состоянии. Верно, Фостер?

– Конечно. То есть нам, разумеется, придется взять тебя под наблюдение, чтобы это не повторилось. Нельзя же допустить, чтобы ты нападала на других учеников.

– Даже если они это заслужили, – вставляет Мэйси. – Я понимаю, что так нельзя, но после того, что Коул сделал с Грейс в прошлом семестре, мне трудно относиться к нему с сочувствием.

Джексон фыркает.

– Мне следовало прикончить его, когда у меня была такая возможность. Тогда этого бы не произошло.

– Нет, не следовало, – возражаю я. – Ужасно говорить такие вещи.

– Да, ужасно, – соглашается Мэйси, – но так оно и есть.

Я бросаю на нее полный досады взгляд, но она только пожимает плечами, словно говоря: А чего ты ожидала?

Не получив помощи ни у нее, ни у Джексона, я поворачиваюсь к моему дяде.

– А как Коул? Он поправится?

– Да, с ним все будет хорошо. Сегодня утром ему сделали пару переливаний крови, и он, вероятно, полежит сегодня в лазарете, но завтра уже будет здоров. Этим сверхъестественные существа и хороши – мы быстро приходим в норму, особенно с помощью наших целителей.

– Слава богу. – Я прислоняюсь к Джексону, ощущая облегчение.

Одно дело – защищаться от Лии, когда она пыталась меня убить, и совсем другое – намеренно напасть на Коула безо всяких причин. Наверняка так считает и Коул.

– А сам он что-нибудь сказал? – спрашиваю я, продолжая радоваться тому, что я не нанесла ему непоправимых повреждений. – Он же не может не знать, что на него напала я, разве не так?

– Он уверяет, что не знает, – отвечает мой дядя. – Что может быть правдой, а может и не быть.

– Вранье, – твердо говорит Джексон.

– Точно мы этого не знаем, – напоминает ему дядя Финн. – И если он, по его утверждению, не знает, что на него напала именно Грейс, то и я никому ничего не скажу. Во всяком случае, до того, как мы поймем, что с ней происходит.

– Он знает, – возражает Джексон. – Просто не хочет об этом говорить, потому что тогда ему придется признать перед всей школой, что его победила девчонка.

– Эй! – Я смотрю на Джексона и делаю недовольное лицо.

– Так считает он, а не я, – уточняет Джексон, поцеловав меня в макушку. – Я видел, что ты сделала с Лией – и с Хадсоном. Так что сам я не стал бы тебя злить. Но Коул так не думает. Он не может так думать. Потому что если вожак человековолков признает, что его кто-то как следует отделал – кто угодно, – когда он был в сознании, то он может сразу же удаляться на покой. Потому что весь следующий месяц ему придется драться с каждым человековолком в стае, который решит, что он может попытаться сам стать вожаком. – Джексон смотрит на моего дядю. – Верно, Фостер?

Дядя Финн неохотно кивает.

– Верно. После того, что у него было с Джексоном в ноябре… ему надо быть очень осторожным.

– А значит, тебе тоже надо быть осторожной, Грейс. – Мэйси подает голос впервые за последние несколько минут. – Ведь если он знает, что это была ты… что это ты угрожаешь всему тому, чего он добился, то он будет стараться добраться до тебя. Он не станет делать это открыто, поскольку тогда Джексон просто распотрошил бы его, но он что-нибудь придумает. Такой уж он тип.

– Трус, – презрительно бросает Джексон.

Дядя Финн смотрит мне в глаза.

– Но это только делает его еще более опасным, Грейс. Потому что он – это не я. Он хитер и вероломен, и он умеет выжидать. Я мог бы с ним поговорить, но, если я это сделаю, он поймет, что ты рассказала мне правду. И начнет гадать, кто еще это знает. И как скоро вся эта история выйдет ему боком.

– Ты правда думаешь, что он попытается что-то предпринять? – спрашиваю я, глядя то на Джексона, то на моего дядю.

– Нет, если он хотя бы вполовину так умен, как считает Фостер, – говорит Джексон. Но взгляд его говорит об ином.

– О, он наверняка что-нибудь предпримет, – не соглашается дядя Финн. – Вопрос состоит только в одном – когда.

Я не знаю, что можно на это сказать, не знаю даже, что я должна чувствовать. Разве что усталость. Огромную усталость.

Я только-только справилась с одной маньячкой, пытавшейся меня убить, а теперь ей на смену пришел еще один маньяк. То есть да, кажется, я что-то сделала, чтобы спровоцировать его, но, с другой стороны, это кажется мне бессмысленным. С какой стати моей горгулье было пытаться убить Коула, когда у меня самой не было для этого никаких причин? Я хочу сказать, что я стараюсь не думать о том, что происходило в прошлом семестре, я выкинула это из головы. Во всяком случае, так мне казалось. Все это очень, очень пугает.

Когда же эта моя новая жизнь станет нормальной? Когда она перестанет быть так похожей на «Голодные игры» и начнет больше напоминать то, что бывает в обычной старшей школе? У меня начинает болеть запястье, я тру его и тут осознаю, что потираю шрамы, оставшиеся от веревок Лии. И что Джексон, Мэйси и мой дядя видят, что я делаю.

Я опускаю руку, но уже слишком поздно. Джексон обнимает меня сзади, кладет свои руки на мои, и его большой палец нежно гладит мое запястье.

– Он уже доказал, что ради достижения своих целей он готов убивать, – говорит Мэйси после неловкого молчания, от которого мне становится еще хуже. – А это было до того, как на кон была поставлена его репутация. Теперь же он может потерять то, что для него важнее всего. Да, он попытается что-то предпринять. Мы должны быть к этому готовы.

– Мы будем готовы, – отвечает Джексон, не переставая смотреть мне в глаза. – Если он и впрямь попытается тебя убить, то я…

– Предоставьте это мне, – перебивает мой дядя. – Я дал ему еще один шанс после всего, что случилось с тобой, поскольку учел смягчающие обстоятельства. Но если он начнет опять, ему конец.

– А как насчет меня? – спрашиваю я наконец, чувствуя, что у меня раскалывается голова.

– Что насчет тебя? – отвечает он.

– Эту проблему вызвала я. Это я попыталась убить Коула без всяких видимых причин. Ты сказал, что, если он откроет охоту на меня, ты его исключишь. А как насчет того, что сделала я? Что будет со мной?

Глава 22. Мое любимое слово на букву «с» – это «семья»

– Ничего, – сжав зубы, говорит Джексон. – С тобой не произойдет ничего. Это не твоя вина.

– Этого мы не знаем. – Я высвобождаюсь из его объятий. – Мы понятия не имеем, почему я напала на Коула.

– Да, мы этого не знаем, – соглашается дядя Финн. – И никто ничего не сделает, пока мы не поймем, что именно с тобой происходит.

Он обнимает меня за плечи и ободряюще сжимает их.

– Я не имею привычки исключать учеников, которые еще не вполне овладели своей магической силой и из-за этого становятся источником проблем. Или тех, кто использует свою магическую силу не лучшим образом, если у них есть на то причины. Именно поэтому Флинт все еще здесь, несмотря на все, что произошло в прошлом семестре. И Джексон тоже. И именно поэтому Кэтмир имеет лучших врачевателей. Это нужно для того, чтобы, если ошибки происходят, их можно было исправить.

– Мы не знаем, было ли это ошибкой…

– Ты хотела напасть на Коула, когда выходила из своей комнаты?

– Нет.

– Ты составляла план, имеющий целью ранить его или убить, пока тебя не было в твоей комнате?

– Конечно, нет. – Я замолкаю и задумываюсь. – То есть я не помню, чтобы делала что-нибудь такое.

– Что ж, тогда я буду исходить из предположения о том, что инцидент с Коулом был чем-то вроде случайного косяка, произошедшего, когда ты использовала свою новообретенную магическую силу. И относиться к нему мы будем именно так. Я уже позвонил паре экспертов по горгульям, которые консультировали нас по твоему случаю, в надежде, что они смогут дать мне какие-то советы относительно твоих провалов в памяти. Но после этого инцидента я попробую уговорить одного из них прибыть в Кэтмир уже на этой неделе и поработать с тобой. – Он ободряюще улыбается. – Обещаю тебе, Грейс, мы во всем разберемся.

Я чувствую подступившие к глазам слезы, вызванные этим новым доказательством того, что дядя Финн с самого начала прикрывал меня, делая все возможное, чтобы отыскать наилучший способ мне помочь.

Нет, это не то же самое, как если бы я вернула себе родителей – их мне не заменит никто, – но это хоть какой-то луч света в навалившейся на меня тьме. И это куда лучше, чем то сиротливое чувство, которое владело мною, когда я прибыла в Кэтмир четыре месяца назад.

– Спасибо, – бормочу я, когда мне наконец удается выдавить из себя что-то, несмотря на огромный ком, застрявший у меня в горле. – Я так вам всем благодарна. Не знаю, что бы я делала без вас.

– Вот и хорошо, раз уж тебе все равно никуда от нас не деться, – резюмирует Мэйси, обняв меня как раз в тот момент, когда звенит предупредительный звонок на первый урок.

– Да, я от вас никуда, – отвечаю я, тоже обняв ее.

– Ладно, ладно, – говорит дядя Финн, и, хотя я могу ошибаться, мне кажется, что у него тоже стоит ком в горле. – Идите на уроки. И ради всего святого, постарайтесь не попасть в неприятности.

– А какой в этом кайф? – шепчет Джексон мне на ухо, выводя меня в коридор. На сей раз мы выходим через нормальную дверь, а не через потайной ход.

– Кайф в том, что мне больше не придется просыпаться в крови какого-нибудь человековолка, – отвечаю я, и по моему телу пробегает дрожь. – А это выигрыш для всех, тебе так не кажется?

– По-моему, ты забываешь, что говоришь с вампиром, – прикалывается он, все так же говоря в самое мое ухо, так что всю меня охватывает сладкий трепет. Я прислоняюсь к нему, и несколько мгновений мы просто упиваемся соприкосновением наших тел.

Но затем он шевелится, наклоняется, будто для того, чтобы поцеловать меня, и я опять застываю. И опять пытаюсь скрыть это, но Джексон замечает – еще бы. Сколько же времени понадобится моей горгулье, чтобы принять тот факт, что ее парой является вампир? И почему ей вообще могут не нравиться вампиры?

На этот раз я не пытаюсь придумать отговорку, а просто уныло улыбаюсь и одними губами произношу: Прости меня. Он не отвечает, а только качает головой, словно говоря: «Не бери в голову». Но я вижу, что это задевает его, хотя он сразу же поднимает голову и целует меня в лоб.

– Можно, я провожу тебя на твой урок? – спрашивает он, отстранившись.

– Само собой. – Я обвиваю рукой его талию и изо всех сил сжимаю ее, затем ищу в толпе учеников ярко-розовые волосы Мэйси. Мне совсем не хочется, чтобы она почувствовала себя лишней.

Но она, как всегда, уже успела пройти вперед и занята оживленной беседой с Гвен и еще одной ведьмой по пути на уроки.

Мы с Джексоном тоже идем, я беру его за руку и переплетаю его пальцы с моими. Пусть я не могу поцеловать его, но это вовсе не значит, что я не люблю его. Это не значит, что я не хочу быть с ним.

Джексон ничего не говорит, но и не возражает. И, когда я смотрю на него, до меня доходит, что сейчас на его лице играет донельзя глупая улыбка. Из-за меня.

Я та самая девушка, из-за которой принц вампиров Джексон Вега становится глуповато-смешным. Не стану врать, это приятное чувство.

– Так куда же мне тебя проводить? – осведомляется Джексон, когда мы выходим в другой коридор.

– Не знаю. Меня вдруг перевели с базового курса химии на физику полетов, и я не понимаю почему.

– В самом деле не понимаешь? – Джексон поднимает одну бровь, глядя на меня с задорным блеском в глазах.

– Нет, не понимаю. – Я пожимаю плечами. – А ты?

– Точно не скажу, но думаю, это как-то связано с теми большими, красивыми крыльями, которыми обладает твое альтер эго.

– Мое альтер… Ооооо. – У меня округляются глаза. – Ты хочешь сказать, что физика полетов имеет отношение к способности летать?

– Да. – Он удивленно смотрит на меня. – А о чем подумала ты?

– Ну, не знаю. Наверное, о самолетах. Поэтому-то я так и недоумевала.

– Нет, Грейс, в Кэтмире на уроках по предметам, имеющим отношение к полетам, действительно учат летать.

– Я просто… Это же… То есть… – В конце концов, я просто качаю головой. Что тут можно сказать? И что мне с этим делать?

– Вообще-то крылья – это необходимое предварительное условие для того, чтобы летать, – замечает Джексон, когда мы делаем еще один поворот. – Как и умение пользоваться ими.

– Да ну? – Теперь уже я поднимаю бровь. – А разве ты сам не летаешь без них?

Он смеется.

– Да, кстати, у меня для тебя есть новая шутка.

– Новая шутка? – Я расплываюсь в улыбке. – Класс. Давай, жарь.

Он смотрит на меня так страстно, что становится ясно, в каком смысле ему хочется «жарить», и что это не имеет ничего общего с теми дурацкими шутками, которые люблю я.

Какой-то части меня хочется отвести взгляд, ей неловко от интимности этого момента. Но это было бы нечестно по отношению к нему – по отношению к нам обоим, – так что я продолжаю смотреть ему в глаза, хотя и чувствую, как меня затопляют одновременно и жаркое смущение и волна неуверенности в себе.

Несколько мгновений мне кажется, что сейчас Джексон отдастся тем же чувствам, которые сама я даже не пытаюсь скрыть, ибо его похожие на полночное небо глаза становятся беззвездно черными, челюсть напрягается.

Но затем момент проходит, и я вижу, что он сделал выбор не в пользу этих чувств. Не знаю, что я сейчас испытываю: облегчение или разочарование. Возможно, понемногу и того и другого. Но когда Джексон подчеркнуто отступает назад, я не могу не признать, что так будет честнее – для нас обоих.

– Шутка такая. – Он ухмыляется. – Зачем просить подаяние у горгульи?

– Ого, шутка про горгулью? Уже?

Он смеется.

– А что, слишком быстро?

Он выглядит сейчас таким довольным, что я ни в чем не смогла бы ему отказать.

– Да нет, давай. Так зачем просить подаяние у горгульи?

– Затем, чтобы приучить себя к отказам.

– О боже. Жуть.

Он ухмыляется.

– Знаю. Хочешь еще одну?

– Не знаю, выдержу ли я еще одну. – В моем голосе звучит скепсис.

– Выдержишь. – Он сжимает мою руку. – Почему горгулью нельзя задолбать?

– Я не хочу это знать.

– Потому что она и так долбаный камень.

– О господи. – Я строю рожу. – Это было ужасно.

– Да уж.

– Тебе явно нравятся подобные шутки. Я создала чудовище, – дразню я его, одновременно изображая на лице ужас и прижимаясь к нему.

Но глаза Джексона мрачнеют, и из них уходит весь смех.

– Я всегда был чудовищем, Грейс. Это ты сделала меня еще и человеком.

Внутри у меня все обрывается. Потому что в то время, как Джексон становится все более человечным… меня мучает страх, что настоящим чудовищем Кэтмира становлюсь я сама.

Глава 23. К такому мультики меня не готовили

Слова Джексона остаются со мной весь день, трогая меня всякий раз, когда я их вспоминаю. Когда думаю о нем. Все это укрепляет мою решимость найти способ снова быть вместе с ним – во всем.

Поэтому я решаю пропустить обед – тем более что и Мэйси, и Джексон собирались вместо обеда пойти на самостоятельные групповые занятия – и направляюсь прямиком в библиотеку, где у меня будет пара часов на то, чтобы без помех почитать про горгулий.

Про меня саму.

Это мне совершенно необходимо, поскольку мои знания о них весьма ограниченны. А когда я погуглила горгулий накануне, то получила только собрание текстов по архитектуре, и это в то время, когда мне нужно выяснить, почему я могу быть склонна к кровопролитию и амнезии.

Возможно, мне следовало бы договориться о встрече с мистером Дэймасеном и послушать, какой информацией о горгульях владеет он, поскольку мне совсем ни к чему читать многостраничные рассуждения о том, какие это хорошие водостоки.

Вообще-то, прибыв сюда, я мало что знала и про вампиров, драконов и ведьм, но о них у меня имелось хоть какое-то представление – хотя Джексон, Мэйси и Флинт все равно несколько раз взрывали мне мозг.

Но горгульи? Про них у меня в голове вообще ничего нет. Только подозрение, что им не очень-то нравятся вампиры.

Так что мои знания обо мне самой в основном сводятся к сведениям о соборе Парижской Богоматери, почерпнутым на уроках изобразительного искусства, и к тому, что я запомнила из мультсериала «Горгульи», который не раз смотрела, когда была маленькой девочкой. Мама всегда немного волновалась, когда заставала меня за просмотром этого мультика… Может, это потому, что они с отцом знали, кто я.

Это ужасно – подозревать, что мои родители всю жизнь скрывали от меня, кто я на самом деле, и я пытаюсь выбросить эту мысль из головы. Скверно сознавать, что я – горгулья. А догадываться, что мои родители еще и не подготовили меня к этому открытию, – это вообще жесть. Это непростительно.

Вернее, было бы непростительно, если бы они были живы. Но теперь, когда они мертвы… не знаю. Это тоже надо положить в папку под названием «Дерьмо, которое необязательно разгребать сейчас». Потому что от размышлений на эту тему явно не будет никакого толку.

И вместо этого я приклеиваю к лицу веселую улыбку – хотя мне сейчас совсем не до веселья – и иду прямиком к столу библиотекаря. К счастью, Амка на месте, и она улыбается мне так же широко, как я улыбаюсь ей – но ее улыбка, похоже, искренна, что мило с ее стороны.

– Грейс! Как хорошо, что ты вернулась. – Она сжимает мою руку. – Как ты?

Я хочу ответить как положено: «Спасибо, хорошо», – но теплота и участие в ее глазах пронимают меня, хотя я этого и не хочу. Так что вместо того, чтобы соврать, я просто пожимаю плечами и говорю:

– Да вот, пришла сюда. – Эти слова не могут вполне выразить моих чувств, но, в общем, достаточно близко передают их суть.

В ее улыбке отражается сочувствие.

– Да, ты пришла. И я этому рада.

И все встает на свои места.

– Я тоже. – Я наконец вспоминаю про правила хорошего тона. – А как дела у тебя?

– Хорошо. Вот, готовлю библиотеку к турниру Лударес[4]. Командам нравится собираться здесь, чтобы выработать стратегию.

– Турнир Лударес? А что это такое? Это все для него, да? – Я показываю на стол, стоящий теперь в центре библиотечного зала. Я особо не рассматривала его, когда шла сюда, решив сделать это потом, когда решу отдохнуть от моих изысканий. Судя по всему, разложенные на нем предметы имеют отношение к магии.

– Первоначально этот турнир был Испытанием, предназначенным для выявления претендентов на освободившиеся места в Круге – так называется орган управления для сверхъестественных существ – но… поскольку среди наших уже тысячу лет никто не умирал, в нем давно не было вакансий. Так что теперь это просто спортивное состязание.

Разумеется, когда турнир Лударес еще был Испытанием, он был намного опаснее, чем теперь – и все в нем было направлено против претендента, препятствовало его успеху. Теперь же он служит для развлечения, а также для развития межвидовых связей, поскольку команды состоят из представителей всех четырех кланов, к которым принадлежат здешние ученики.

– А как проходит этот турнир?

– Если тебе это расскажу я, ты мне не поверишь. Чтобы понять, как это бывает, тебе надо будет выяснить это самой.

– Класс. Мне не терпится на это посмотреть.

– Посмотреть? – Амка смеется. – Тебе надо будет участвовать в этом турнире.

– Мне? – Я ошеломлена. – Как это? Не могу же я состязаться с кучей вампиров и драконов. Что мне вообще там делать? Обратиться в камень? Вряд ли в состязании от этого может быть какой-то толк.

– Не будь такой пессимисткой. Горгульи способны на куда большее, чем превращение в камень, Грейс.

– В самом деле? – радуюсь я. – А что они умеют?

– Очень скоро ты поймешь это сама.

Я немного раздражена – мне не нравится такой ответ, – и мои плечи разочарованно опускаются, но тут она поворачивается и показывает мне на один из массивных деревянных столов, стоящих в углу. Там высятся стопки книг – наверное, штук сорок – плюс ноутбук, поставленный перед креслом с разноцветной обивкой.

– Я достала с полок все имеющиеся у нас книги про горгулий. В стопках справа и слева от ноутбука сложены те из них, с которых, по моему мнению, тебе надо начать – они дадут тебе общее представление о предмете. В тех стопках, которые стоят за ноутбуком, содержатся подробности, необходимые для более глубокого изучения темы – они помогут тебе найти ответы на более конкретные вопросы, которые, возможно, возникнут у тебя по ходу дела. А сам ноутбук уже подключен к трем самым информативным и популярным магическим базам данных в мире. Если у тебя будут вопросы относительно того, как пользоваться ими для поиска нужной информации, дай мне знать. Но вообще-то там все достаточно прозрачно. И думаю, ты все поймешь.

Хотя я и не из тех, кто чуть что плачет – и никогда не была плаксой, – я в который раз за сегодняшний день чувствую, что к горлу моему подкатил ком. Мне это неприятно, но я ничего не могу с собой поделать. В голове царит хаос, и когда я думаю о том, сколько человек поддерживают меня… это слегка ошарашивает.

А может, и не слегка – я еще не решила.

– Спасибо, – благодарю ее я, когда мое горло наконец достаточно расслабляется, чтобы начать говорить. – Я… я очень тебе благодарна.

– О чем речь, Грейс. Обращайся. – Она улыбается. – Мы, библиофилы, должны поддерживать друг друга.

Я улыбаюсь ей в ответ.

– Это точно.

– Хорошо. – Она поворачивается к маленькому, обклеенному стикерами холодильнику, стоящему у нее за спиной, достает из него банку минеральной воды с лимоном «La Croix» и банку «Доктора Пеппера» и протягивает их мне. – Поиск данных вызывает жажду.

– Ничего себе. – Я беру у нее банки, заметив вдруг, что у меня дрожат руки. – Огромное спасибо. Я просто не знаю, что сказать.

– Не говори ничего. Просто начинай работать. – Она подмигивает мне.

– Да, мэм. – Я улыбаюсь ей опять и иду к столу в углу.

Мне не терпится добраться до этих книг, но сначала надо освоиться. Я достаю блокнот, предназначенный специально для моих изысканий, и мои любимые ручки.

Вставив в уши наушники, я врубаю свой любимый плейлист, после чего достаю пакетик «M&M’s», купленный в автомате в комнате отдыха для учеников. Затем устраиваюсь в кресле, которое кажется мне самым удобным на земле… и наконец беру одну из книг.

Надеюсь, что в ней найдутся ответы, которые я хочу получить. А еще мне не помешало бы какое-нибудь действенное заклинание, восстанавливающее память.

Глава 24. Пожги немного благовоний

– Гре-ейс. Давай, просыпайся. – Сквозь окутывающую меня туманную пелену сна проникает какой-то знакомый голос. – Давай, Грейс. Вставай. – Кто-то похлопывает меня по плечу.

Я провожу рукой по лицу. Затем поворачиваюсь на бок и сворачиваюсь в клубок.

– Я не знаю, что делать. – На сей раз я уже достаточно пришла в себя, чтобы понять, что это голос Мэйси, хотя я не знаю, с кем она говорит и о чем. И не хочу знать. Я так устала и хочу только одного – спать.

– Давай, попробую я. – На сей раз это голос дяди Финна – он наклоняется надо мной и говорит: – Грейс, проснись. Открой глаза. Давай.

Я игнорирую его, подтянув колени ближе к груди, а когда он гладит меня по макушке, издаю стон и пытаюсь закрыть лицо подушкой. Но подушки под моей головой нет, как нет и одеяла, чтобы спрятаться под ним.

Я уже настолько пришла в себя, что почти что понимаю странность их отсутствия – почти, – и когда кто-то трясет меня за плечо, умудряюсь немного разлепить глаза и вижу Мэйси, моего дядю и Амку, глядящих на меня с тревогой.

Я понятия не имею, что в нашей комнате делают дядя Финн или Амка, и мне все равно. Мне сейчас хочется только одного: чтобы они ушли и я смогла снова заснуть.

– Ну вот, Грейс, наконец-то ты проснулась, – говорит мой дядя. – Ты можешь сесть? Давай, посмотри на нас, дай нам заглянуть тебе в глаза. Давай, Грейс. Приходи в себя.

– Я устала, – хнычу я, зная, что потом мне будет за это стыдно. – Я просто хочу… – Я замолкаю, почувствовав боль. У меня так пересохло в горле, что каждое слово, точно бритва, царапает мою гортань.

Черт бы побрал все утра. Черт бы побрал эти визиты с целью разбудить меня.

Я снова закрываю глаза, желая погрузиться в сон, но, похоже, с дяди довольно фокусов. Он начинает осторожно трясти меня за плечо, так что теперь я не могу даже спокойно свернуться в клубок.

– Давай, Грейс. – Его голос звучит тверже и жестче, чем когда-либо прежде. – Возьми же себя в руки. Давай.

Я тяжело вздыхаю, но наконец ухитряюсь повернуться к нему лицом.

– В чем дело? – сиплю я, заставив себя заговорить и сглотнуть, несмотря на боль. – Чего ты хочешь?

Я слышу, как открывается дверь, затем звук быстрых шагов.

– Что случилось? Она в порядке? Я пришел сразу, как только получил сообщение от Мэйси.

Голос Джексона наконец делает то, чего не смогли сделать ни уговоры, ни толчки. Я с трудом сажусь и на сей раз все-таки ухитряюсь полностью открыть глаза.

– Дайте мне воды, – прошу я, произнося слова пересохшими по непонятной причине губами – ведь я же не бродила по Сахаре.

– Да, само собой. – Мэйси достает что-то из своего рюкзака и протягивает мне – это сосуд из нержавейки с отвинченной крышкой. Я делаю большой глоток, затем еще два, и мое горло наконец-то приходит в норму.

Как и все остальное.

От холодной воды мозг начинает снова работать, и, утолив жажду, я поворачиваюсь к Джексону и смотрю на него сонными глазами.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Почему вы все здесь, в нашей комнате с Мэйси?

Повисает странное молчание, и все четверо сначала переглядываются, затем уставляются на меня.

– Что? – опять вопрошаю я.

Мэйси вздыхает.

– Не хочу тебя расстраивать, Грейс, но это не наша комната.

– А чья? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. И тут меня захлестывает паника, потому что я вижу, что Мэйси права. Это не наша комната. И не комната Джексона. И вообще не спальня, если только тот, кто обставил это помещение, не фанат «Scary Dungeons» от «‘R’ Us»[5].

– Где мы находимся? – спрашиваю я, вновь обретая дар речи.

Прежде чем Джексон или мои родные успевают что-то сказать, в разговор вступает Амка. Опустившись на корточки рядом со мной, – и тут до меня впервые доходит, что я сижу на полу, – она говорит:

– А ты как думаешь?

– Я не знаю. – Я опять оглядываюсь по сторонам, надеясь понять, где же я очутилась. Во мне нарастает возбуждение, потому что я не только не знаю, где я, но и понятия не имею, как я сюда попала.

Как же мне все это надоело.

Последнее, что я помню, – это как я уселась в библиотеке, чтобы начать работу, с газировкой и пакетом «M&M’s». А после этого… ничего. Провал. Опять.

– Кто-то пострадал? – спрашиваю я, охваченная паникой. – Я сделала это опять? Я на кого-то напала?

– Нет, Грейс. Все хорошо. – Амка кладет руку мне на плечо, пытаясь успокоить меня, но у нее ничего не выходит. Это только пугает меня еще больше, как и ее негромкий голос и успокаивающий тон.

– Не надо. Не успокаивай меня. – Я отшатываюсь от нее, вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к Джексону. – Прошу – не лгите мне. Я кого-то поранила? Я…

– Нет! – Джексон говорит это куда более горячо и категорично и не отрывая своих глаз от моих. – Ты никому ничего не сделала, честное слово. Сейчас мы беспокоимся только о тебе.

– Почему? Что произошло? – Я верю Джексону, правда, верю, но память о том, как я проснулась сегодня утром, залитая кровью, все еще так свежа, что я не могу не опустить взгляд на мои руки и одежду, чтобы убедиться, что все в порядке. Просто на всякий случай.

Слава богу, крови нет. Но рукав моего блейзера разорван в клочья. Почему?

Теперь я куда лучше понимаю их тревогу. Они беспокоятся не о том, что я кого-то поранила – на сей раз они опасаются, что поранилась я сама.

Я подавляю страх, который взрывается внутри меня, как граната, и пытаюсь глубоко дышать. Я должна с этим разобраться. Хватит с меня и того, что я уже потеряла четыре месяца своей жизни непонятно на что. Нет уж, я не смирюсь с тем, что все это последовало за мной и сюда. Не допущу, чтобы это стало нормой.

– Где я? – повторяю я вопрос, потому что совершенно точно никогда прежде не бывала в комнате с хрустальным шаром – ни в Кэтмире, ни где бы то ни было еще. И определенно никогда не видела подобной коллекции свечей, ей позавидовали бы «Bath & Body Works»[6] – если бы «Bath & Body Works» занимались продажей резных ритуальных свечей и имели в своем распоряжении столько благовоний, что они могли бы покрыть всю территорию Аляски.

– Ты в заклинательной башне, – отвечает Мэйси.

– В заклинательной башне? – А я и не подозревала, что существует такое место.

– Она находится в противоположном от моей башни конце замка, – добавляет Джексон, похоже, пытаясь помочь мне сориентироваться.

– А, понятно. Меньшая из башен на стороне, где расположены бельведеры. – Я запускаю дрожащую руку в кудри. – Я всегда думала, что в этой башне живет какой-то ученик.

– Нет. – Мэйси смотрит на меня с улыбкой, но глаза ее не улыбаются. – Целая башня тут есть только у твоего бойфренда. А здешняя принадлежит всем ведьмам и ведьмакам.

А, ну да, ведьмам и ведьмакам. Это что, должно меня успокоить? Ну уж нет, дудки – тем более что я только что поняла, что нахожусь в самом центре громадной пентаграммы.

И не просто пентаграммы, а такой, которая вписана в огромный магический круг.

О черт, нет. После того, что творила Лия, мне никогда не захочется быть объектом чьих-то чар. Никогда.

Я делаю несколько больших шагов назад – не потому, что мне хочется отойти от Джексона, или Мэйси, или от остальных, а потому, что мне надо убраться из этого чертова магического круга. Сейчас же.

Можете назвать это чрезмерной осторожностью, можете назвать это посттравматическим стрессовым расстройством, можете назвать это как угодно – мне все равно. Я больше ни секунды не проведу внутри магического круга в окружении красных и черных свечей.

Благодарю покорно.

Остальные следуют за мной – а куда им деваться? Каждый из них делает один шаг вперед на каждый мой шаг назад. На лицах моего дяди и Амки написана тревога, на лице Мэйси – любопытство, а Джексон… На лице Джексона играет невеселая улыбка, говорящая мне о том, что он понимает, что именно так пугает меня. Но он тут единственный, кто был со мной в том подземелье.

И если вспомнить, что в тот день случилось с ним самим, удивительно, что он не бежит отсюда сломя голову. Видит бог, сейчас мне хочется сделать именно это.

– Грейс? Куда это ты? – спрашивает Мэйси.

– Я хочу выйти из… э-ээ… – Я с досадой замолкаю, осознав, что все еще нахожусь внутри этого чертова круга. – Какого размера эта штука?

– Круг занимает большую часть зала, – растерянно отвечает дядя Финн. – У нас тут много ведьм и ведьмаков, которым бывает необходимо поместиться внутри. А что?

До Мэйси, похоже, наконец-то доходит, что к чему.

– О, Грейс, сейчас здесь не проходит никаких ритуалов. И тебе ничто не может причинить вред. К тому же в этой башне мы вершим такое волшебство, которое никому не наносит урон. Тут нечего бояться.

– Разумеется. Я это понимаю. Я просто хочу… – Я большим пальцем тыкаю назад через плечо.

– Тебе станет легче, если мы уйдем отсюда? – осведомляется Амка.

Я смотрю на нее, испытывая облегчение.

– Еще как.

– Тогда пошли, – сразу же соглашается дядя Финн и жестом призывает всех выйти. – Тебе все равно надо пройти в библиотеку, чтобы увидеть кое-что.

– В библиотеку? – Ничего не понимаю. – Ты имеешь в виду книги по горгульям, которые для меня приготовила Амка? Я их уже видела и собираюсь их изучить.

– Нет, я толкую о другом. Мы поговорим об этом, когда доберемся туда.

Это звучит зловеще. Я хочу расспросить дядю Финна, но вид у него слишком уж мрачный, и мне становится страшно.

До приезда в Кэтмир я не могла себе представить, что мне может быть страшно войти в библиотеку. Впрочем, до приезда в Кэтмир я много чего не могла себе представить.

Глава 25. Провал за провалом

Как только мы выходим из заклинательного зала, Джексон останавливает меня, положив руку на мое запястье.

– В чем дело? – спрашиваю я, желая потратить как можно больше времени на путь в библиотеку, которая начинает вызывать у меня все больший и больший страх. – Тебе что-то нужно?

– Нет, не мне, а тебе.

Я жду разъяснений, но их нет. Он только склоняет голову набок – и прислушивается, как будто чего-то ждет. Минуту спустя передо мной уже стоит Мекай с большой черной курткой в руках – курткой Джексона.

Ухмыльнувшись и отвесив поклон, он протягивает куртку мне так церемонно, будто я королева.

– Возьми, моя госпожа.

И впервые после того, как я очнулась внутри огромного магического круга, мне начинает казаться, что все еще может закончиться хорошо. В том, как Мекай ведет себя со мной, нет ничего странного. Он улыбается мне, как делает всегда. И я не могу не улыбнуться в ответ.

Я приседаю в реверансе и забираю куртку из его рук.

– Благодарю тебя, мой вассал.

– Потом вы расскажете мне все детали, но сейчас мне надо на урок. Пока, Грейс! – И он исчезает. Наверное, я никогда не привыкну к тому, как быстро могут передвигаться вампиры.

– Тебе вовсе необязательно было просить Мекая делать это. – Я снимаю свой порванный блейзер и надеваю куртку Джексона, вдыхая его запах.

– Я знаю. – Он не сводит с меня глаз. – Но мне нравится заботиться о тебе.

У меня щемит сердце от этих слов и этого его взгляда. Хоть бы знать, как ответить на его заботу. Большая часть меня хочет прислониться к нему и поцеловать его в губы, но я также знаю, что моя горгулья не позволит мне это сделать, во всяком случае, пока – что чертовски раздражает.

Почему она позволила мне поцеловать его в тот первый раз, когда я только что вернулась, но затем делала так, чтобы я больше не подпускала его к себе? Это напрягает меня, и я могу себе представить, как это напрягает Джексона, хотя он ничего и не говорит. И, в конце концов, я делаю то единственное, что могу сделать, – смотрю ему в глаза, надеясь, что по моим глазам он поймет, как много значит для меня его забота.

– Пойдем, – говорит он наконец, и его голос звучит сипло, чего прежде за ним не водилось. Он протягивает мне руку.

Я беру ее, и мы начинаем вместе спускаться по винтовой лестнице.

– Тебе известно, что дядя Финн хочет показать мне в библиотеке? – спрашиваю я, когда мы спускаемся на нужный этаж.

– Нет. – Он качает головой. – Мэйси прислала мне отчаянное сообщение, в котором написала, что ты пропала, и мы – я, мои ребята, она и Финн – начали тебя искать. А потом они написали мне, что нашли тебя в этой башне. Больше я ничего не знаю.

– Ничего не понимаю, – говорю я, когда мы входим в коридор, в который выходит дверь библиотеки, и по спине у меня начинают бегать мурашки. – Я пришла в библиотеку, чтобы почитать о горгульях, около полудня, но я не помню, чтобы я что-то читала. Не помню вообще ничего после того, как села, чтобы начать работу.

– Сейчас пять часов вечера, Грейс.

– Но я была в библиотеке. А Амка знает, когда я ушла?

– Можно предположить, что да, но точно я не знаю. Она позвонила твоему дяде и Мэйси, но не мне. – Тон у него недовольный.

Похоже, по его мнению, его должны извещать обо всем, что имеет отношение ко мне. Что раздражает меня, ведь он мне не хозяин. Но тут я представляю себе, каково бы мне было, если бы что-то случилось с ним… Да, мне бы тоже хотелось, чтобы меня извещали.

Он открывает передо мной дверь библиотеки, мы заходим, и я вижу перед собой открытую стеклянную витрину. Похоже, что-то из того, что было выставлено в ней на лиловом бархате, исчезло.

– Ты хотел показать мне это? – спрашиваю я моего дядю. – Я не знаю, что тут произошло. Когда я была здесь, к этой витрине никто не подходил.

Если бы кто-то попытался похитить что-то из-под стекла, когда я была тут, я бы это заметила. Как и Амка. Ведь витрина стоит наискосок от меня и прямо перед столом библиотекаря.

– А что ты помнишь о том, что ты делала, когда была тут, Грейс? – Теперь вопросы мне задает уже Амка, а мой дядя слушает и молчит.

– По правде говоря, немного. Я помню наш разговор и как я села за стол, чтобы начать работать, но это все. А что, было что-то еще?

– Ты не помнишь, как работала?

– Нет. Я помню, как приготовилась начать работу, но не помню, как открывала книгу или делала какие-то заметки. А что, я это делала?

– Ты сделала очень подробные заметки. – Амка берет мой блокнот со своего стола и протягивает его мне.

Я листаю его и вижу, что она права. Блокнот уже наполовину исписан сведениями о горгульях, которых я совершенно не помню, но которые мне очень хочется прочесть.

– Я сделала все это за пять часов? – спрашиваю я, удивляясь подробности этих записей, поскольку обыкновенно я записываю только основные моменты, а в остальном полагаюсь на память (нынешняя ситуация, само собой, не в счет).

– Вообще-то ты сделала все это за полчаса. В час тридцать я на несколько минут закрыла библиотеку, чтобы сбегать в свой флигель за лекарством от вдруг напавшей на меня головной боли. Ты сказала, что у тебя все хорошо, но когда я вернулась, тебя тут не было. А Атаме[7] Морригана был украден.

Меня пронзает ужас, потому что фрагменты начинают складываться в единую картину, и все становится очевидным.

– Вы думаете, это сделала я? Думаете, это я украла этот самый… – Я машу рукой.

– Атаме, – подсказывает Мэйси. – Это обоюдоострый ритуальный магический клинок. Этот атаме принадлежит нашей семье уже несколько веков.

Мне хочется возмутиться тем, что они подозревают меня. Но, по правде говоря, у них есть на это право. Тем более что я вообще не помню, что делала в то время, когда Амка ходила по своим делам.

– Мы вовсе не думаем, что ты украла его, – уверяет меня дядя Финн, говоря подчеркнуто успокаивающим тоном. – Но мы считаем, что внутри тебя происходит нечто такое, что заставляет тебя делать эти вещи, и мы хотим попытаться выяснить, что это, чтобы помочь тебе.

– А вы в этом уверены? – спрашиваю я, и мой голос звучит выше и громче, чем я того хочу. – Вы уверены, что это сделала я? – И дело не в том, что я в них сомневаюсь, просто я не хочу им верить. На что вообще способна эта горгулья, живущая внутри меня? И почему она использует меня, чтобы творить эти ужасные вещи?

Джексон обвивает рукой мою талию и, положив подбородок мне на плечо, шепчет:

– Все в порядке. У нас все под контролем.

Я рада, что он так думает, потому что у меня сейчас такое чувство, будто я полностью потеряла контроль.

– Поэтому мы и хотели, чтобы ты пришла сюда. Здесь мы можем еще раз посмотреть кадры видеосъемки, на сей раз вместе. И попытаться понять, что происходит на самом деле. – Мой дядя заходит за стол библиотекаря.

– Никто ни в чем не винит тебя, Грейс, – говорит Мэйси с ободряющей улыбкой. – Мы понимаем, что здесь что-то не так.

У меня подгибаются колени, когда я слышу слова «кадры видеосъемки» и вижу, как мрачно лицо моего дяди. Потому что, раз они уже просмотрели эти кадры, значит, им известно наверняка, что атаме украла я.

Это как удар под дых.

Я знаю, что это наивно, но, похоже, до сих пор у меня еще оставалась надежда. Надежда на то, что есть какое-то другое объяснение той крови на моей одежде. Надежда на то, что на Коула напала не я, а кто-то другой, а теперь еще и надежда на то, что кто-то другой украл этот самый атаме.

Потому что если все это сделала я, но ничего об этом не помню, то это так ужасно, что нет слов. Ужасно не только то, что я ничего не могу вспомнить, но и то, что в таком состоянии я совершенно не контролирую своих действий.

Я могла бы даже убить кого-нибудь и ничего об этом не знать.

Во мне нарастает паника, дыхание становится поверхностным и частым. Я досчитываю до десяти… потом до двадцати. Сердце мое бьется так быстро, что начинает кружиться голова. Я не свожу глаз с дяди, который возится с компьютером на столе библиотекаря, затем поворачивает монитор ко мне.

– Все в порядке, – повторяет Джексон, хотя это далеко не так. – Обещаю тебе, Грейс, мы во всем разберемся.

– Очень на это надеюсь, – отвечаю я, и мы все обращаем взгляды на монитор. – Потому что как долго это может продолжаться прежде, чем я попаду в тюрьму… или того хуже?

У меня падает сердце, когда я вижу на мониторе себя – делающую вещи, которых не помню.

Согласно времени, указанному внизу, я встала из-за стола, за которым читала и делала заметки, ровно в час тридцать, подошла к Амке и что-то ей сказала. Она кивнула со странным выражением на лице и через минуту встала. Но вместо того чтобы выйти, как она сказала ранее, она подошла к стеклянной витрине, в которой хранились атаме и несколько других ценных магических предметов, находившихся, по словам дяди, под действием защитного заклятия. А в 1:37 она как ни в чем не бывало открыла витрину, после чего ушла и не вернулась.

– Что это было? – спрашиваю я и смотрю то на Джексона, то на Амку, то на моего дядю. – Я что, использовала какой-то вид магии, доступный только горгульям?

Амка качает головой, и я вижу на мониторе, как беру атаме из витрины и, вытаскивая из нее руку, рву рукав моего блейзера.

– Я совершенно не помню, как отпирала эту витрину, – говорит она.

– Хадсон. – Джексон произносит это тихо, его тон полон ярости и, возможно… страха? Это неприятно поражает меня, потому что такого с Джексоном не бывает почти никогда.

– Что? – удивляется мой дядя. – При чем тут Хадсон?

– Он часто творил такое, когда мы с ним были детьми. Ему нужно поговорить с человеком напрямую, но он может убедить любого сделать что угодно, и для этого достаточно всего одного – его голоса.

– Творил что? – спрашиваю я, чувствуя, как страх запускает в меня свои когти. – Что творил Хадсон?

Джексон наконец отрывает взгляд от видео на мониторе.

– Он использовал свой дар убеждения, чтобы склонять людей делать то, чего ему хочется.

Глава 26. Владеешь, значит, имеешь

Слова Джексона повисают между нами и висят несколько секунд, их ужас становится осязаемым, и мое тело напрягается, мороз бежит по спине.

– Что это значит? – шепчу я наконец. – Хадсон здесь? Я привела его с собой? Он что, склоняет меня творить все эти вещи?

– Да, он определенно здесь, – соглашается дядя Финн. – И вопрос заключается только в том, что нам теперь делать.

– Но где же он? – спрашиваю я. – Почему мы не увидели его?

Я перевожу взгляд с унылого лица моего дяди на разъяренное лицо Джексона, затем вижу сочувствие, написанное на лице Амки, и огорчение, которое Мэйси пытается скрыть, но тщетно, и мне становится все тяжелее и тяжелее.

Потому что на меня всей своей тяжестью обрушивается правда.

– Нет, – говорю я, качая головой, мучимая одновременно паникой, отвращением и ужасом. – Нет, нет, нет. Не может быть.

– Грейс, все в порядке. – Джексон делает шаг вперед и кладет ладонь на мое предплечье.

– Ничего не в порядке! – Я почти что кричу на него. – Все ровно наоборот.

– Дыши, – говорит мой дядя. – Мы можем кое-что предпринять, чтобы попытаться это исправить.

– Чтобы попытаться это исправить? – переспрашиваю я со смехом, в котором слышу истеричные нотки. – Да ведь внутри меня живет чудовище. Внутри.

– Есть варианты, – нарочито спокойным тоном говорит Амка. – Есть несколько вариантов, которые мы можем испробовать прежде, чем начинать паниковать…

– Не хочу показаться грубой, Амка, но думаю, ты хочешь сказать: прежде чем ты начнешь паниковать. Потому что лично я уже паникую.

Паника душит меня, и, кажется, на сей раз мне уже не удастся избежать панической атаки. На этот раз меня не спас бы даже целый самосвал транквилизаторов. Потому что у меня уже сейчас вовсю кружится голова и бешено колотится сердце.

– Грейс, все в порядке. – Мэйси тянет ко мне руку, но я отступаю на шаг и вскидываю ладонь жестом, как бы говорящим: дайте мне секунду.

К счастью, все так и делают. Собственно говоря, они дают мне больше секунды. И, в конце концов, включаются мои защитные механизмы, которые теперь уже так хорошо мне знакомы.

Я далеко не в порядке, более того, сейчас я даже не могу себе представить, каково это – быть в порядке, – но я давлю в себе панику, запихиваю ее глубоко-глубоко и изо всех сил стараюсь сохранить ясность ума.

Мне надо подумать.

Мне надо придумать, что делать.

То есть не мне, а нам надо придумать, что делать, потому что, уставившись на четырех встревоженных людей, глядящих на меня, я понимаю: хотя мне кажется, что я одинока – еще более одинока, чем в день гибели моих родителей, – на самом деле это не так.

Джексон, Мэйси, дядя Финн и даже Амка не позволят мне сделать это в одиночку, даже если бы я этого хотела. А я совсем, совсем этого не хочу. Я бы даже не смогла придумать, с чего начать.

– Итак, – выдавливаю я из себя после нескольких попыток прочистить горло. – Мне надо попросить вас об одолжении.

– Все, что угодно, – отвечает мне Джексон и берет меня за руку. И, только когда его ладонь касается моей, я понимаю, как я от всего этого замерзла. И ладонь Джексона кажется мне обжигающе горячей.

– Вы можете это сказать? – спрашиваю я.

Рука Джексона сжимает мою.

– Сказать что? – говорит он, но по лицу его видно, что он уже знает ответ.

– Мне просто нужно, чтобы ты это сказал, чтобы я не чувствовала, что со мной что-то очень не так. Пожалуйста.

Вид у Джексона измученный, я никогда не видела его таким. В обычных обстоятельствах это я бы его утешала, но сейчас я не могу. У меня нет на это сил. Не теперь.

– Джексон, – шепчу я, поскольку не знаю, что еще можно сказать. – Пожалуйста.

Он отрывисто кивает, и меня обжигает взгляд его обсидиановых глаз.

– Мы не смогли выяснить, что произошло с Хадсоном, – говорит он, и в голосе его звучит надрыв, – не смогли найти его там, где его оставила ты, или там, куда он ушел, потому что все это время он был здесь.

Я напрягаю колени, чтобы они не подогнулись, и жду, чтобы он сообщил ту ошеломляющую весть, которая брезжит в моем сознании последние несколько минут, которую я не хочу слышать – не хочу знать – и которую я просила его мне сообщить.

– Мы не смогли выяснить, где именно в Кэтмире прячется Хадсон, потому что он все это время прятался внутри тебя.

Глава 27. Когда зло, таящееся внутри, должно убраться вон, вон, вон

Его слова – ожидаемые, но все равно потрясшие меня – взрываются внутри меня, как бомба. Как атомный реактор, когда в нем расплавляется активная зона. Потому что этого не может быть. Этого просто не может быть.

Я не могу таить внутри себя гнусного брата Джексона.

Не могу допустить, чтобы он захватывал контроль надо мной всякий раз, когда захочет.

Не могу допустить, чтобы он стирал мои воспоминания.

Просто не могу.

Однако получается, что могу. Потому что так оно и есть.

– Ничего, – говорит мне мой дядя. – Вернувшись в кабинет, я сейчас же сделаю несколько звонков, найду кого-нибудь, кто знает, как справиться с этой проблемой, и приглашу его в Кэтмир.

– А я начну изучать эту тему, – добавляет Мэйси. – Есть кое-какие чары, которые могли бы сработать, так что мы с Амкой свяжемся с несколькими ковенами ведьм и ведьмаков и посмотрим, что у них можно узнать.

Ее слова отдаются эхом и крутятся в моей голове, пока я пытаюсь справиться с этим новым кошмаром. Пытаюсь понять, ощущаю ли я Хадсона внутри меня, ощущаю ли его сальные пальцы на моем сердце, на моем разуме.

Но, как я ни стараюсь, у меня ничего не выходит – я ничего не могу найти. Никаких чужих мыслей. Никаких чужих чувств. Ничего необычного, однако это не мешает ему продолжать паразитировать на мне.

Пока я пытаюсь приспособиться к этому кошмару, к этому чудовищному надругательству, вокруг меня продолжается дискуссия. Джексон, дядя Финн, Мэйси и Амка предлагают каждый свое решение вопроса о том, как разобраться с этим делом.

Как разобраться со мной.

Для меня это самая личная проблема во всей моей жизни. Более личной проблемы просто не бывает – кто-то живет в тебе, под твоей кожей, завладевает твоим сознанием, когда этого хочет, и заставляет тебя совершать ужасные поступки, которых ты никогда бы не совершила по своей воле.

– А что насчет меня? – вопрошаю я, когда чувствую, что больше не могу выносить их перепалку.

– Обещаю, мы с этим разберемся, – говорит дядя Финн. – Мы вытащим его из тебя.

– Я не об этом. Я хотела сказать: а что же теперь делать мне самой? Пока вы четверо будете прилагать усилия, стараясь придумать, как меня спасти, что могу предпринять я сама?

Они переглядываются, будто пытаясь понять, о чем я. Что только доказывает наличие проблемы, не так ли?

– Грейс, дорогая, сейчас сама ты ничего не можешь с этим поделать. – Мой дядя говорит это нарочито спокойным тоном человека, который подозревает, что та, к кому он обращается, вот-вот впадет в истерику.

Но угроза истерики отступила. Не навсегда – она наверняка еще вернется до того, как этому кошмару придет конец. Ее место заняла решимость что-то сделать и не дать Хадсону опять захватить контроль надо мной.

– Думаю, лучше нам все же придумать мне какое-то занятие. Потому что, если вы правы, если Хадсон в самом деле живет внутри меня, как какой-то паразит, я ни за что не соглашусь просто сидеть сложа руки и ждать, чтобы вы что-то надумали. Именно такая тактика привела меня к тем ужасным переделкам, в которые я попадала с тех пор, как прибыла на Аляску.

Эти слова резки, и в иной ситуации, в иной реальности я бы никогда их не сказала. Но в этой ситуации, в этой реальности их надо было сказать.

И людям, с которыми я говорю, надо было услышать их… и меня. Потому что я ни за что не соглашусь самоустраниться. Не соглашусь сидеть без дела, позволяя им произносить уклончивые речи, кормить меня полуправдой и скрывать все якобы для того, чтобы защитить меня. Больше я этого не допущу.

– Да, я хочу знать, что я сама могу сделать, чтобы заставить Хадсона убраться из меня. Но, поскольку для этого, похоже, понадобится время, мне нужно иметь возможность предпринять какие-то временные меры, которые могли бы помочь. Нечто такое, что я могу сделать сейчас, чтобы он не смог заставить меня причинить вред кому-то еще. Не что можете сделать вы, а что смогу сделать я, я сама.

Потому что я не могу позволить ему опять завладеть моим телом, когда он того захочет, пока эксперты будут ломать голову над тем, как можно выдворить его из меня. Он больше не сможет использовать меня как оружие – ни против Коула, ни против Амки, ни, разумеется, против Джексона.

– Хадсон не может использовать тебя против меня… – перебивает меня Джексон, но я жестом делаю ему знак замолчать.

– Он уже использовал меня таким образом, – говорю я, быстро проигрывая в уме различные сценарии и чувствуя, как все становится на свои места. – Иначе почему, по-твоему, когда я с тобой, я чувствую себя не в своей тарелке? Почему отстраняюсь всякий раз, когда ты пытаешься меня поцеловать? Может, ты еще этого и не понял, но лично мне все предельно ясно.

По взгляду Джексона я вижу, что это доходит и до него, что он прокручивает в уме наше общение за последние два дня, пытаясь разобраться, где в этом общении была я, а где Хадсон. И я его не виню – я только что сделала то же самое… и мне совсем не нравится вывод, к которому я пришла.

– С меня хватит, Джексон. С меня хватит, дядя Финн. Я не хочу опять проснуться в чьей-то крови. Или в центре магического круга в разорванной одежде. Я не хочу опять позволить убийце хотя бы на одну секунду завладеть моим телом или моей головой.

Я чувствую стеснение в груди, мои руки дрожат, но мой разум ясен, и я знаю – знаю, – что я делаю то, что должна.

– Либо вы сейчас поможете мне понять, что я могу сделать, либо клянусь, я сейчас вернусь к этой стопке книг и прочитаю их все, пока не пойму, как мне опять превратиться в горгулью. И на сей раз я останусь ею до тех пор, пока Хадсон не потеряет возможность причинять людям вред.

Джексон открывает рот, чтобы что-то сказать, но я качаю головой. Я еще не закончила.

– И если мне придется остаться горгульей навсегда, то так тому и быть. Я этого не хочу, но я это сделаю, потому что никто – никто – больше не сможет сделать меня своей марионеткой. Никогда.

Именно поэтому, прибыв в Кэтмир, я чуть не погибла, и Джексон и Флинт тоже. Если бы я узнала правду тогда, то в первые мои дни в Кэтмире не совершала бы глупых ошибок, безуспешно пытаясь разобраться, что к чему, не шла бы прямиком в ловушку, когда столько людей пытались убить меня. И не доверяла бы тем, кто того не заслуживал. И, возможно, я не оказалась бы в том подземелье вместе с Лией, и Джексон бы не оказался на волосок от смерти, и мы бы сейчас не стояли тут с этим психопатом Хадсоном в моем чертовом теле.

От одной мысли об этом мне становится тошно и хочется плакать. Хочется орать.

Я хочу, чтобы он убрался из меня, убрался сейчас же.

А если это невозможно, мне надо выяснить, как от него уберечь саму себя и тех, кто меня окружает – притом любой ценой.

Я перевожу взгляд на Джексона, на Мэйси, на моего дядю, на Амку и вижу, что все они смотрят на меня с невольным уважением в глазах. Значит, пора задать им главный вопрос, вопрос, который жжет меня изнутри.

– Должна ли я снова превратиться в горгулью или же есть иной способ заблокировать его?

Внезапно я чувствую внутри какой-то трепет – чертовски похожий на внутренний вопль, вопль ярости, ужаса или муки – не знаю, чего именно. Но это определенно вопль… И он определенно принадлежит не мне.

Глава 28. Иногда девушки просто хотят взять дело в свои руки[8]

Не успеваю я толком понять, в чем дело, как Джексон говорит:

– Я доставлю тебя к Кровопускательнице.

– К Кровопускательнице? – повторяю я, потому что прежде я никогда ничего о ней не слышала. И потому, что это прозвище не из тех, которые звучат… дружелюбно. Ведь если ты живешь в мире сверхъестественных существ, которые и ухом не ведут ни от потери крови, ни от дыхания смерти, то каким же чудовищем надо быть, чтобы тебя прозвали Кровопускательницей?

Да, это чертовски странно.

– К Кровопускательнице? – повторяет дядя Финн, и в голосе его звучит такой же скептицизм, как тот, который сейчас испытываю я сама. – Ты уверен, что это хорошая мысль?

– Нет, – отвечает Джексон. – Наверняка это ужасная идея. Но то же самое можно сказать о перспективе превращения Грейс в горгулью на неопределенное время. – Он смотрит на меня, и на его лице отражаются тревога, любовь и чуть заметный страх, который он всеми силами старается скрыть. – Не знаю, сможет ли Кровопускательница найти способ заблокировать Хадсона, пока он находится в твоей голове, но уверен: если кто-то и способен это сделать, то это она.

– А кто она такая? – спрашиваю я, потому что чувствую, что должна иметь хоть какое-то представление о том, что мне предстоит.

– Она принадлежит к когорте Древних, – говорит Джексон. – Она вампир, который живет с незапамятных времен. И она… обитает… в ледяной пещере, добираться до которой надо не так уж долго.

Я обдумываю эти слова, пытаясь отыскать в них скрытый смысл. Я знаю, он есть – это видно по тому, как многозначительно переглядываются мой дядя и Амка. Мэйси, похоже, ничего не замечает, но, по-видимому, это объясняется тем, что она не осведомлена о предмете разговора, как и я сама.

– Она безжалостна, – говорит наконец Амка. – И внушает ужас. Но если кто-то и сможет понять, как тебе помочь, то это она.

Должна признаться, что определение «безжалостная» не совсем то слово, которое может придать мне уверенности в себе. Как и слова «внушает ужас». А ведь сейчас я нахожусь в комнате с одним из самых сильных вампиров на земле, однако никто здесь нисколько не боится его. Я содрогаюсь от одной мысли о том, какой может оказаться эта самая Кровопускательница.

Тем более что даже Джексон, похоже, нервничает от перспективы встречи с ней.

– А ты знаешь ее? – спрашиваю я, чувствуя, как меня охватывает страх. – Я хочу сказать, попытается ли она убить нас сразу или, по крайней мере, выслушает то, что мы хотим сказать?

– Она безжалостна, но не безумна, – отвечает Джексон. – И да, я знаю ее. Она воспитала меня.

Больше он ничего не говорит, просто оставляет эту тему, как будто быть воспитанным самым жутким вампиром на земле – это в порядке вещей. Прямо что-то вроде пародии на «Южный парк»[9]: Давайте, расходитесь. Не на что здесь смотреть.

Что еще больше убеждает меня в том, что он определенно чего-то недоговаривает. И, судя по всему, то, о чем он умолчал, очень, очень скверно.

Но если встреча с этой самой Кровопускательницей изгонит Хадсона из моей головы и, может статься, даже даст мне какое-то представление о том, каким было детство Джексона, то я обеими руками «за».

– А сколько времени нужно, чтобы добраться туда? – осведомляюсь я. – И когда мы отправимся?

– Несколько часов, – отвечает Джексон. – И, если хочешь, мы можем отправиться прямо сейчас.

– Сейчас? – недовольно переспрашивает дядя Финн. – Почему бы тебе не подождать хотя бы до утра, когда станет светло?

– И дать Хадсону еще одну возможность завладеть моим телом? – говорю я, и мне не надо притворяться, чтобы показать, как мне тошно от этой мысли. – Ну уж нет.

Не говоря уже о том, что мне слишком страшно, чтобы лечь спать сегодня вечером – а может быть, и вообще. Сознавать, что Хадсон находится внутри меня, так жутко, странно и противно. Может ли он читать мои мысли? Слышать все, о чем я думаю? Или же его таланты ограничиваются всего лишь способностью завладевать моим телом? Всего лишь. Я вас умоляю.

Как же я дошла до такого? Пять месяцев назад я жила в Сан-Диего, и самым важным вопросом был выбор университета. Мне все еще нужно решить эту проблему – во всяком случае, так мне кажется (но учатся ли горгульи в университетах?), – но сейчас на меня к тому же охотится гнусный человековолк, а в моей голове обитает вампир-психопат.

Если бы не Джексон, можно было бы с уверенностью сказать, что по сравнению с моей жизнью в Сан-Диего моя жизнь здесь – это просто жесть.

Решив, что наилучший способ обойти возражения дяди Финна – это просто вести себя так, будто все уже решено, я поворачиваюсь к Джексону:

– Нам надо будет позвонить и дать ей знать, что мы скоро прибудем? Я хочу сказать, есть ли телефон в этой ее, – поверить не могу, что говорю такое, – ледяной пещере?

– Ей не нужен телефон. Если она еще не прознала, что мы скоро будем у нее, то узнает задолго до того, как мы окажемся на месте.

Просто жуть.

– Класс. – Я улыбаюсь ему. – Я пойду переоденусь и встречусь с тобой перед главным входом через пятнадцать минут.

Джексон кивает.

– Хорошенько утеплись. Какое-то время нам придется пробыть на холоде.

Надо полагать, «какое-то время» – это долго, если учесть, что Кровопускательница живет в ледяной пещере. Это еще одна чертовски странная подробность – как и вопрос о том, вырос ли Джексон в ледяной пещере, которую мы собираемся посетить, или где-то еще. Потому что если эта вампирша выбрала своим домом такую пещеру посреди Аляски, то, может быть, она желает уединения?

– Дай ей хотя бы полчаса, Джексон, – говорит мой дядя с видом человека, смирившегося с неизбежным.

– Я бы предпочла отправиться как можно скорее, – возражаю я.

– А я бы предпочел, чтобы ты сначала поела. – Он смотрит на меня с таким видом, что я понимаю: он не отступит. – Ресторанов там нет, и у Кровопускательницы точно не найдется ничего такого, что захотела бы съесть ты. Так что перед выходом зайди в кафетерий. Ты могла бы съесть сандвич, и я скажу им, чтобы они дали тебе еды, которую ты возьмешь с собой – поскольку полагаю, что ты останешься там на ночь.

Я не заглядывала так далеко – я не могла думать ни о чем, кроме изгнания Хадсона, – и сейчас я благодарна дяде Финну за то, что он подумал о еде. Тем более что я не обедала, и теперь мой желудок недвусмысленно напоминает о себе.

– Спасибо, дядя Финн. – Я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

Он в ответ неловко гладит меня по спине и предупреждает:

– Будь осторожна. И пусть разговор с Кровопускательницей начнет Джексон, а не ты. Он знает ее лучше, чем кто-либо другой.

Я киваю, гадая, что он хочет этим сказать – и что нас ждет, если учесть, что вампирша, воспитавшая Джексона, та, кого он знает лучше, чем все остальные, известна своим жестоким нравом.

– Пойдем, Грейс. Я помогу тебе выбрать, что надеть, – говорит Мэйси, спеша к двери.

Я иду с ней и оглядываюсь только затем, чтобы помахать Джексону рукой и беззвучно произнести:

– Через полчаса.

Он кивает, но я вижу, что ему не по себе. И немудрено. Я изо всех сил стараюсь не психовать из-за Хадсона, но мне это не очень-то удается. Надо думать, Джексон чувствует сейчас то же самое, но он еще и ощущает себя в ответе за то, что происходит, потому что такой уж он есть, и именно так он подходит к любой ситуации – и тем более к такой, в которой замешана я.

– Ты готова? – спрашивает Мэйси, когда я отворачиваюсь от Джексона, чтобы направиться в нашу комнату.

– Нет, – отвечаю я. Но продолжаю идти вперед. Потому что иногда то, что ты хочешь сделать, и то, что ты должна сделать, – это совсем не одно и то же.

Глава 29. Я слишком сексуальна для моей куртки… и все остальные тоже[10]

– Классная куртка, – замечает Джексон, увидев меня тридцать минут спустя, и его плотно сжатые губы трогает улыбка.

На мне надето шесть слоев одежды, призванных защитить меня от стужи, царящей в той глуши, куда мы держим путь – включая ярко-розовый пуховик, который хищники, вероятно, могут заметить с расстояния в пятьдесят миль – но, когда Мэйси с гордым видом положила его на мою кровать, мне не хватило духу сказать «нет».

– Не начинай, – отвечаю я и окидываю его взглядом в поисках чего-нибудь такого, над чем тоже можно было бы посмеяться. Но, разумеется, ничего не нахожу. Он с ног до головы одет во все черное и выглядит великолепно. А не как комок сахарной ваты.

Когда мы начинаем спускаться с крыльца, я ожидаю увидеть припаркованный снегоход, но его нет – и я растерянно смотрю на Джексона, кутаясь в шерстяной шарф, закрывающий мои лицо и шею.

– В следующие два часа температура упадет еще на двадцать градусов[11], – говорит Джексон, притянув меня к себе. – Я не хочу, чтобы ты мерзла дольше, чем необходимо.

– Само собой, но разве для этого не нужен снегоход? – удивляюсь я. – Ведь это лучше, чем идти пешком, не так ли?

Но Джексон только смеется.

– Снегоход нам бы только помешал.

– В каком смысле?

– В таком, что будем переноситься.

– Будем переноситься? – Я понятия не имею, что это значит, но это не кажется мне чем-то таким уж приятным. Впрочем, всю эту ситуацию нельзя назвать приятной. Что может быть приятного в том, чтобы явиться к древней вампирше, надеясь, что она нас не убьет? Или в том, чтобы жить с психопатом, поселившимся у тебя в голове? И не помнить последних четырех месяцев своей жизни?

Да пошло оно все на фиг. Что бы ни означало это самое «перенесемся», что бы Джексон ни задумал, это наверняка лучше, чем вся та хрень, с которой мы имеем дело сейчас.

А потому я просто киваю, когда Джексон объясняет, что так делают вампиры и что это означает двигаться очень, очень быстро, перемещаясь с места на место.

Я хочу спросить, насколько быстро, но не все ли равно? Если мы доберемся до Кровопускательницы и выясним, как справиться с Хадсоном до того, как он завладеет мной опять, мы можем хоть плыть в ее пещеру – мне фиолетово.

– И что же я должна делать? – спрашиваю я, когда Джексон встает передо мной.

– Я возьму тебя на руки, – отвечает он, – и тебе надо будет крепко держаться за меня.

Что ж, неплохо. И даже почти романтично.

Джексон подается вперед и поднимает меня, держа одну руку под моими плечами, а другую – под коленями. Затем смотрит на меня и подмигивает.

– Готова?

Даже близко нет. Я показываю ему большой палец.

– Да, полностью.

– Тогда держись! – предупреждает он и ждет, пока я обеими руками не обнимаю его за шею так крепко, как только могу.

Он улыбается – и пускается бежать.

Вот только это не похоже на бег. Вообще не похоже. Скорее, мы исчезаем с одного места и оказываемся в другом с такой быстротой, что я ничего не успеваю рассмотреть до того, как мы исчезаем опять.

Это странно, жутко и опьяняюще – все одновременно, – и я стараюсь держаться так крепко, как только могу, боясь того, что может произойти, если я разожму руки, хотя Джексон и прижимает меня к своей груди.

Пока он переносится с места на место, я пытаюсь думать, пытаюсь сосредоточиться на мыслях о том, что я хочу сказать Кровопускательнице, или о том, как выдворить Хадсона из моего сознания, но мы движемся так быстро, что мыслить по-настоящему просто невозможно. Остаются только инстинкты и самые простые обрывки мыслей.

Это самое странное чувство в мире. И оно очень раскрепощает.

Не знаю, сколько времени мы находимся в пути, когда Джексон наконец делает остановку на вершине какой-то горы. И ставит меня на землю – медленно, чему я рада, потому что ноги у меня стали ватными.

– Мы уже на месте? – спрашиваю я, ища глазами вход в пещеру.

Джексон улыбается, и я в который раз думаю о том, как здорово, что ему не надо кутаться, как мне, когда мы находимся на открытом воздухе в такую стужу. Мне нравится, что я могу видеть его лицо, и еще больше нравится, что я могу оценить его реакцию на мои слова.

– Я хотел показать тебе здешний вид и еще подумал, что тебе, возможно, не помешал бы отдых.

– Отдых? Но мы же движемся всего несколько минут.

Его улыбка переходит в смех.

– Мы в пути уже около полутора часов. И преодолели почти триста миль.

– Триста миль? То есть мы двигались со скоростью…

– Да, двести миль в час. Перенос – это больше, чем движение. Не знаю, как его можно описать; это немного похоже на полет – но не во плоти. Каждый вампир умеет делать это с раннего возраста, но мне это всегда удавалось особенно хорошо. – Он выглядит сейчас как ребенок, до смешного гордый собой.

– Это… невероятно. – Неудивительно, что я ни на чем не могла сосредоточиться, пока Джексон переносился. Мы не столько двигались, сколько меняли реальность.

Проигрывая все это в голове, я не могу не думать о книге, которую я читала в седьмом классе – «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери. В ней говорилось об автомобилях, которые движутся по дорогам на огромных скоростях – 130 миль в час, и правительство это одобряет, поскольку это не дает людям думать. Им приходится сосредоточиваться на том, чтобы вести машину и не разбиться насмерть, что исключает все прочие мысли.

Это было немного похоже на то, что происходило со мной, когда Джексон переносился. Все остальное в моей жизни, включая самое плохое, просто исчезло, остались только самые примитивные инстинкты, например, инстинкт самосохранения. Я знаю, Брэдбери писал свою книгу как предостережение, но переноситься – это так здорово, что я не могу не гадать, что об этом думает сам Джексон.

Интересно, как он чувствует себя, переносясь – так же, как я, или же иначе, поскольку вампиры устроены таким образом, чтобы без проблем двигаться на таких скоростях? Я едва не спрашиваю его об этом, но он выглядит счастливым – по-настоящему счастливым, – и я не хочу портить ему настроение, задавая вопросы, на которые ему, возможно, было бы трудно ответить.

Поэтому я вообще ничего не говорю, во всяком случае, до тех пор, пока Джексон не поворачивает меня и передо мной не открывается вид с вершины этой высокой горы. От него захватывает дух. Кругом, насколько хватает глаз, высятся громадные пики и снежные пустоши простираются на много миль вокруг – замерзшая страна чудес, ставшая еще более драгоценной благодаря тому, что мы, вероятно, единственные люди, которые когда-либо стояли на этой вершине.

Это повергает в трепет и учит смирению, и это чувство только возрастает, когда нас окутывают сумерки, заволакивающие окрестности фиолетовой мглой.

Северного сияния еще не видно, но некоторые звезды уже появились, и их вид над этим великолепным безбрежным горизонтом заставляет меня переосмыслить то, что происходит со мной сейчас. Я не могу не сопоставлять жизнь одного человека – проблемы одного человека – со всем этим, как не могу не гадать, каково это – быть бессмертным. Я знаю, что чувствую я сама, когда стою здесь. Я ощущаю себя маленькой, ничтожной, смертной. Но как же чувствует себя Джексон – зная, что он не только может взобраться на эту гору за несколько минут, но и то, что будет жить столько же времени, сколько и эта гора?

Я даже представить себе не могу, каково это.

Не знаю, как долго мы здесь стоим, глядя в темнеющее пространство. Джексон обвивает меня руками, и я, расслабившись, прислоняюсь к нему.

Последний маленький кусочек солнца погружается за горы.

И меня начинает пробирать холод.

Джексон замечает, что я дрожу, и нехотя отстраняется от меня. Сейчас я была бы не прочь провести с ним вечность здесь, на этой горе, только он, я и это невероятное чувство мира и покоя. Я не испытывала ничего подобного со времени, предшествовавшего гибели моих родителей. А может быть, такого со мной не бывало даже тогда.

Мир долго не продлится, пока внутри тебя Хадсон, говорит голос в моей голове и вдребезги разбивает овладевшее мной чувство умиротворения. Может, меня опять предостерегает голос моей горгульи? Ведь совершенно ясно, что Хадсон не стал бы предостерегать меня против себя самого.

«Это еще один вопрос, который я должна изучить, – решаю я, – если моя жизнь когда-нибудь войдет в такую колею, чтобы я смогла реально начать поиск нужных мне данных». Это напоминает мне о том, что по возвращении в Кэтмир мне нужно будет выкроить время, чтобы изучить записи по горгульям, которые за меня, видимо, сделал Хадсон. Меня опять пробирает дрожь, когда я начинаю гадать, какую информацию он искал обо мне.

– Нам пора, – говорит Джексон и, расстегнув молнию на моем рюкзаке, достает флягу из нержавеющей стали. – Тебе надо попить воды до того, как мы продолжим путь. Здешняя высота бывает безжалостной.

– Даже к горгульям? – прикалываюсь я, снова прислоняясь к нему, поскольку чувствую, что так надо.

– Особенно к горгульям. – Он ухмыляется, протягивая мне флягу.

Я пью скорее потому, что Джексон смотрит на меня, чем потому, что мне действительно хочется пить. Это мелочь, и спорить о ней не стоит, тем более что здешний климат он знает куда лучше меня. Чего мне совсем не нужно, так это прибавить ко всем моим проблемам еще и обезвоживание.

– Я могу съесть батончик мюсли? – осведомляюсь я, вернув ему флягу.

– Само собой, – отвечает он, роясь в рюкзаке.

Прожевав несколько кусков, я спрашиваю:

– Сколько времени нам еще добираться до пещеры Кровопускательницы?

Джексон снова берет меня на руки и думает.

– Это зависит от обстоятельств.

– От каких?

– От того, встретятся ли нам медведи.

– Медведи? – верещу я, поскольку мне никто ничего не говорил о медведях. – Разве они не в спячке?

– Сейчас март, – отвечает он.

– И что это значит?

Когда он не отвечает, я тыкаю его в плечо.

– Джексон! Что это значит?

Он лукаво улыбается.

– А то, что посмотрим.

Я тыкаю его еще раз.

– На что…

Он срывается с места еще до того, как я успеваю закончить вопрос, и мы переносимся по склону горы: Джексон и я. Вернее, Джексон, я и, по-видимому, несколько медведей.

Я на это не подписывалась.

Глава 30. Ужин кровопускательницы

У меня такое чувство, будто до следующей нашей остановки проходит всего несколько минут, но, посмотрев на мобильник, я вижу, что прошел еще час. Значит, если мы переносились с той же скоростью, что и прежде, то сейчас от нас до Кэтмира примерно пятьсот миль.

– Это здесь, – говорит Джексон, но это я уже поняла – по его сжавшимся губам, по напрягшимся плечам.

Я озираюсь, ища глазами вход в ледяную пещеру, где мы должны встретиться с Кровопускательницей, но везде вижу одну только гору. Гору и снег. Впрочем, я не знаток ледяных пещер.

– Мне надо знать что-то еще? – спрашиваю я, когда он берет меня за руку и ведет к подножию горы.

– По правде говоря, тебе столько всего надо узнать, что я даже не знаю, с чего начать.

Поначалу я смеюсь, поскольку думаю, что он шутит, но, быстро взглянув на его лицо, понимаю, что это не так. И напрягаюсь.

– Может, ты выдашь мне сокращенную версию? – предлагаю я, когда мы вдруг останавливаемся опять, на сей раз перед двумя гигантскими кучами снега.

– Не знаю, какой от этого будет толк, но попробую. – Он качает головой и рукой в перчатке трет бедро таким нервным жестом, какого я не видела у него никогда; повисшее между нами молчание длится, длится и длится. Мне уже кажется, что он передумал и так ничего мне и не скажет, но тут Джексон шепчет, еле слышно произнося слова:

– Не подходи к ней слишком близко. Не пытайся пожать ей руку, когда будешь знакомиться с ней. Не…

Он осекается, и на сей раз проводит ладонью уже не по своему бедру, а по лицу и, когда говорит опять, его слова сливаются с волчьим воем, но я все же слышу их:

– Из этого ничего не выйдет.

– Ты не можешь этого знать, – отвечаю я.

Он вскидывает голову и устремляет на меня такой взгляд, какого я не замечала у него прежде. В его темных обсидиановых глазах пляшут серебряные огоньки и отражаются отчаяние и множество других чувств, понять и истолковать которые я не могу.

– Ты же понимаешь, что она вампир, верно?

– Конечно. – Я никак не пойму, к чему он клонит, но в библиотеке они все говорили достаточно ясно.

– Если она какое-то время не ела, – говорит Джексон, кривя рот в гримасе, которой я не могу не заметить, – то у нее, вероятно, будет там источник пищи.

– Источник пищи? – повторяю я. – Ты хочешь сказать, человек?

– Да. – Он с усилием сглатывает. – Я хочу, чтобы ты знала – я не делаю того, что делает она. Я не питаюсь людьми, как она. Я не…

– Понятно, – говорю я, поняв, что по поводу моего мнения о его воспитании и женщине, которая его воспитала, он тревожится не меньше, чем о моей безопасности и том факте, что где-то внутри меня сейчас ошивается его брат.

Это ошеломительное открытие, ведь прежде этот парень всегда был воплощением уверенности в себе, что одновременно и согревает мою душу и вызывает нервозность.

Джексон кивает.

– Иногда она заманивает к себе туристов. Иногда другие сверхъестественные существа приносят ей «подарки» за ее помощь. – Он смотрит мне в глаза. – Но не я.

– Что бы там ни происходило, все будет нормально, я все пойму, – говорю, обвив руками его талию и уткнувшись подбородком ему в грудь. – Я тебе обещаю.

– Нормально – это слишком сильно сказано, – говорит он. – Но ей десятки тысяч лет, так что какая она есть, такая и есть. – Он обнимает меня, затем отступает назад. – Когда мы придем к ней, тебе надо будет по большей части молчать, говорить буду я. Если она задаст тебе вопрос, ты, конечно, отвечай, но она не любит чужаков. Да, вот еще что – не дотрагивайся до нее и не давай ей дотрагиваться до тебя.

Странные предостережения.

– А зачем мне вообще ее трогать?

– Просто держись от нее на расстоянии. Она не очень-то любит людей.

– Да ну? Ни за что бы не догадалась, учитывая тот факт, что она живет в ледяной пещере в одном из самых отдаленных районов Аляски.

– Вообще-то многие живут там, где живут, по множеству разных причин. И это не всегда их собственный выбор.

Я начинаю спрашивать, что он имеет в виду, но, судя по всему, он не желает отвечать на этот вопрос. И я не настаиваю. А просто киваю и осведомляюсь:

– Есть что-нибудь еще, что мне надо знать?

– Ничего такого, что можно было бы объяснить за пару минут. К тому же становится холоднее. Надо зайти в пещеру до того, как ты совсем закоченеешь.

Мне холодно, я едва ли не стучу зубами, несмотря на многочисленные слои одежки, так что я не спорю. А просто отступаю и жду, чтобы Джексон пошел вперед.

И, хотя я, как мне кажется, готова ко всему, должна признать, что удивляюсь, когда Джексон взмахивает рукой и груды снега поднимаются на несколько футов от земли. В подножии горы открывается небольшое отверстие – вход в пещеру.

Джексон опускает снег за нашими спинами, затем делает руками в воздухе какие-то сложные фигуры. Я пытаюсь за ним наблюдать, но он двигает руками так быстро, что за ними невозможно уследить. Я начинаю спрашивать, но он так сосредоточен, что, в конце концов, решаю просто дать ему закончить.

– Надо было снять защитные заклятия, – говорит он, взяв меня за руку и войдя в пещеру.

– Они здесь, чтобы не дать людям случайно забрести внутрь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Чтобы мой отец не смог войти.

Джексон сжимает зубы, и я чувствую, что он не хочет, чтобы я задавала ему вопросы. И я прекращаю их задавать.

К тому же мне приходится целиком сосредоточиться на том, чтобы не поскользнуться и не заскользить вниз по самой крутой и узкой ледяной тропе, которую я когда-либо видела. Пока мы спускаемся, Джексон крепко держит меня за руку и несколько раз не дает мне упасть.

В левой руке у него телефон с включенным фонариком, чтобы освещать наш путь и чтобы я видела, куда лучше ступать. Только ставя ногу в одно из таких менее скользких мест, я и могу рассмотреть пещеру, по которой мы идем… и она великолепна. Везде виднеются красивые образования из скальных пород и льда.

Мы доходим до развилки и продолжаем идти по правому ответвлению пути.

В конце спуска нас ждет еще одна развилка, и на сей раз Джексон берет влево. Мы преодолеваем еще несколько защитных заклятий, затем пол под нашими ногами вдруг становится горизонтальным, без уклона. Мы находимся в огромном зале, в котором горят столько свечей, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к свету.

– Что это? – шепчу я, потому что в таком месте невольно хочется перейти на шепот. Зал огромный, с высоченным потолком, и везде сверкают пласты скальных пород и льда – это самое потрясающее чудо природы, которое когда-либо видели мои глаза.

Это похоже на сон… до тех пор, пока я не замечаю в одном из углов вделанные в потолок цепи с кандалами – прямо над парой заляпанных кровью ведер. Сейчас кандалы пусты, но оттого, что я вижу их, благоговейный трепет, вызванный красотой этого зала, сразу же проходит.

Джексон замечает, на что я смотрю – мне сразу становится понятно, что здесь подвешивают людей, чтобы из них вытекла кровь, – и встает передо мной, чтобы загородить от меня кандалы и ведра. Я не спорю, поскольку мне ясно, что эта картина еще долго будет являться мне в кошмарных снах, так что мне совсем необязательно снова видеть ее наяву.

Похоже, Джексон считает так же, потому что он быстро тянет меня за собой к самой большой арке, хотя пол здесь тоже скользок и бугрист.

– Готова? – спрашивает он, когда мы добираемся до арки.

Я киваю, а что мне остается делать? И, чувствуя руку Джексона, крепко обхватывающую мои плечи, вхожу в ледяную арку, чтобы встретиться с Кровопускательницей.

Глава 31. Добро пожаловать в ледниковый период

Не знаю, что именно я ожидаю увидеть по ту сторону ледяной арки, но определенно не то, что предстает моим глазам.

А предстает им роскошная гостиная с потолком и стенами, украшенными такими же сверкающими пластами скальных пород и льда… а также очень большая, защищенная стеклом картина, написанная в стиле импрессионизма, на которой изображен луг с маками и на которой полно оттенков красного, синего, зеленого и золотистого цветов.

При виде картины я столбенею точно так же, как остолбенела, увидев в комнатах Джексона рисунок Климта. Картина прекрасна, и чем ближе к ней я подхожу, тем меньше у меня остается сомнений, что это оригинал, принадлежащий кисти Моне.

Впрочем, если вы живете не одну тысячу лет, вам, надо полагать, нетрудно раздобыть произведения всемирно известных мастеров – и вполне возможно, что вы купили их еще до того, как к этим мастерам пришла слава.

Остальная часть комнаты напоминает гостиную – но не обыкновенную, а такую, которая повергает в шок. В одной из боковых стен красуется вырубленный в скале гигантский камин, другие стены уставлены шкафами, полными книг в переплетах из разноцветной потрескавшейся кожи, а пол устлан громадным ковром с рисунком, похожим на взорвавшийся букет цветов.

Посреди комнаты спинками к огню стоят два больших каминных кресла с подлокотниками, обитые материей того же оттенка красного, что и маки на картине. Напротив, отделенный от них длинным прямоугольным журнальным столиком из стекла, стоит удобный диван цвета соломы.

А на диване, поджав под себя ноги, сидит прелестного вида старушка, одетая в синее платье в восточном стиле. У нее короткие седые кудри, смуглая кожа, очки в цветной оправе, и она читает книгу.

Положив книгу на столик, она поднимает взгляд и смотрит на нас с мягкой улыбкой.

– За четыре месяца четыре визита, – говорит она. – Осторожнее, Джексон, ты меня разбалуешь.

Голос у нее под стать виду – приятный, спокойный, с правильным выговором, – и у меня возникает такое чувство, будто меня разыграли. И это самый опасный вампир на земле? Та, кого Джексон называет Кровопускательницей? Выглядит она так, словно ей привычнее вязать и играть со своими внучатами, чем подвешивать людей вниз головами, чтобы выпустить из них всю кровь.

Но Джексон приближается к ней, смиренно опустив голову, – такого я не замечала за ним никогда, – так что это наверняка она, несмотря на пушистые тапочки и безобидный вид.

– Ты не из тех, кого можно разбаловать, – отвечает он, когда мы останавливаемся прямо перед ней. Вернее, там останавливается Джексон, а я остаюсь в нескольких футах позади, причем он становится между мною и ею. – Мне нравится твоя новая цветовая гамма.

– Давно было пора ее поменять. Ведь весна как-никак – это время обновления. – Она улыбается невеселой улыбкой. – Если только ты не старая вампирша вроде меня.

– Древность – это не то же самое, что старость, – возражает Джексон, и по его тону понятно, что он говорит всерьез. И что он здорово восхищается ею, несмотря на то, что не вполне ей доверяет.

– Ты всегда такой очаровашка. – Она встает и впервые смотрит мне в глаза. – Но полагаю, ты уже это знаешь.

Я киваю, хорошо помня предостережение Джексона о том, что разговор с ней должен будет вести он сам. Потому что, хотя Кровопускательница и похожа на милейшую бабулю, взор ее зеленых глаз проницателен и жаден, когда она оглядывает меня с головы до ног. К тому же в свете пламени я вижу блеск ее клыков, касающихся нижней губы, и начинаю чувствовать себя как муха, явившаяся в гости к пауку.

– Ты привел с собой свою суженую, – говорит она ему с лукавством, красноречиво говорящим о чем-то таком, что мне невдомек.

– Да, – отвечает он.

– Что ж, тогда дай мне на нее посмотреть. – Она идет вперед и, прижав ладонь к бицепсу Джексона, пытается заставить его отойти.

Но он не двигается с места, что вызывает у Кровопускательницы смех, – веселый, звучный, отдающийся от потолка и стен.

– Молодец, – говорит она. – Как всегда. Но уверяю тебя, на сей раз нет нужды остерегаться.

Она опять нажимает на его бицепс, явно желая, чтобы он отошел, но он опять не сдвигается ни на дюйм. Веселость в ее ярко-зеленых глазах сменяется досадой, и она устремляет на него взгляд, который вызывает у меня некоторую оторопь. Уверенная, что она чует запах моего страха, я подавляю его и смотрю ей в глаза.

Я вижу, что ей это нравится, и замечаю, что ее раздражает нежелание Джексона подчиниться ее воле. Решив взять дело в свои руки, я выхожу вперед и улыбаюсь ей.

– Я Грейс, – представляюсь я, и, хотя вежливость требует, чтобы я протянула ей руку, мне слишком памятно предостережение Джексона. – Очень рада познакомиться с вами.

Она приветливо улыбается мне, но тоже не пытается дотронуться до меня – даже до того, как Джексон хмыкает, показывая свое недовольство.

– А мне очень приятно познакомиться с тобой. Я рада, что все… закончилось для тебя хорошо.

Удивленная ее словами, я перевожу взгляд на Джексона. Он по-прежнему не сводит глаз с женщины, вырастившей его, но отвечает на мой немой вопрос.

– Она знает, что ты горгулья. Я дважды приходил к ней, когда ты была заключена в камне.

– Он испробовал все, пытаясь освободить тебя. Но, увы, я не знаток горгулий. – У нее делается отрешенный взгляд, и она продолжает: – Когда-то я надеялась это изменить, но этому не суждено было случиться.

Хотя я и так уже знаю, что Джексон прилагал все силы, пытаясь помочь мне после того, как я превратилась в горгулью, мне все же приятно услышать это еще раз – особенно от женщины, которую он явно уважает.

– Спасибо, что пытались мне помочь, – говорю я. – Я очень вам благодарна.

– Пытаться вызволить тебя было бы бесполезно, – отвечает она. – К большой досаде твоего суженого. Но, если бы это было в моих силах, я бы тебе помогла. Собственно говоря, я предложила ему доставить тебя сюда. Я рада, что он наконец последовал моему совету.

Она делает несколько шагов назад и, показав на два красных кресла, опять устраивается на диване.

– Я всегда планировал привести сюда Грейс и познакомить ее с тобой, – говорит Джексон.

Ее взгляд становится немного мягче, и я впервые вижу на ее лице неподдельную симпатию, когда она глядит на Джексона. Я чуть-чуть расслабляюсь – нет, я не начинаю думать, что она не причинит мне вреда, просто мне становится ясно, что она не сделает ничего такого, что огорчило бы Джексона.

– Я знаю. – Она подается вперед и похлопывает его по руке. Выражение лица Джексона тоже смягчается, и он слегка расслабляется, глядя на эту женщину, которую он явно любит, но которой так же явно не доверяет.

Их отношения кажутся мне такими странными, что я не могу не испытывать сочувствия к ним обоим, одновременно гадая, как так вышло. Пока мои родители были живы, я безоговорочно им доверяла – мне никогда не приходило в голову им не доверять.

И хотя после их смерти я кое-что узнала о них – что мой отец был ведьмаком и что они, возможно, всегда знали, что я горгулья, – я по-прежнему уверена, что даже если они и лгали мне, они бы ни за что не причинили мне вреда.

А мать Джексона сделала так, что на его лице появился шрам. Его брат пытался убить его. Что же до этой женщины, которая определенно оказала огромное влияние на его жизнь и определенно любит его, то она внушает ему такие опасения, что он напряжен, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Воцаряется неловкое молчание, затем Джексон наконец прерывает его:

– Мне жаль, что приходится делать это в первый же день вашего знакомства с Грейс, но нам нужна твоя помощь.

– Я знаю. – Она смотрит на него, на меня и опять на него. – И сделаю все, что смогу. Но у этой проблемы нет легких решений. И очень, очень возможно, что все пойдет не так.

Глава 32. Что для одного реальность, для другого взрыв мозга

Это звучит… ужасно.

Я испуганно поворачиваюсь к Джексону, но он только ободряюще смотрит на меня и гладит большим пальцем тыльную сторону моей ладони, затем опять переводит взгляд на Кровопускательницу.

Он очень четко излагает все события, произошедшие после моего возвращения, и во время его рассказа глаза Кровопускательницы стекленеют всего один раз. Затем она обращает взор на меня и приглашает меня прогуляться.

Я перевожу взгляд на Джексона – не столько для того, чтобы получить добро, сколько для того, чтобы он заверил меня, что она не заведет меня в какую-нибудь глубокую пещеру, чтобы выпустить всю кровь. Он чуть заметно кивает, и, хотя делает он это неохотно, кивок есть кивок.

Это отнюдь не вселяет в меня уверенность в безопасности, но выбора у меня нет.

Кровопускательница улыбается, когда я встаю с кресла, и манит меня к себе унизанной кольцами рукой.

– Не беспокойся, Грейс, – мы не пойдем далеко. Мне лучше всего думается, когда я хожу.

Древняя вампирша проводит меня через еще одну арку в другую комнату, которая не освещена. Но едва мы входим в нее, все вокруг оживает. Сияет солнце, под моими сапогами сверкает песок, а в отдалении синеют и ревут волны океана.

– Как… – Я останавливаюсь как вкопанная и смотрю на знакомую синеву Тихого океана. И это не абы какое место, а мой любимый район Ла-Хойя. Я узнаю этот сравнительно небольшой пляж с озерцами, оставшимися после прилива – здесь океан накатывает на песок и камни в ритме, который мне так же знаком, как мое собственное дыхание.

– Как вы это сделали? – спрашиваю я, смаргивая слезы, вызванные внезапно охватившей меня тоской по дому. Кровопускательница преподнесла мне бесценный дар, и я не стану тратить время на слезы. – Как вы узнали?

– Я много чего знаю, Грейс, и много чего могу сделать. – Она едва заметно пожимает плечами. – Пойдем. Прогуляемся у воды.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя и знаю, что эта вода ненастоящая. Хотя и понимаю, что все это иллюзия. Мне достаточно и того, что это кажется реальным.

Мы не разговариваем, пока идем по пляжу к медленно катящимся волнам.

– Если ты хочешь вернуть себе свой разум и свое тело, моя дорогая… – Она останавливается, глядит на безбрежный океан так долго, что, кажется, проходит целая вечность, затем наконец поворачивается ко мне. Ее зеленые глаза сейчас кажутся особенно яркими. – Это потребует от тебя жертв. И, возможно, больших, чем те, которые ты готова принести.

Я сглатываю.

– Что именно вы имеете в виду?

Но она только похлопывает меня по руке и говорит:

– Это ты узнаешь не сегодня. А пока что воспользуйся моментом и потрогай воду.

Я опускаю взгляд и вижу, что мы стоим рядом с океаном – если я сдвинусь на несколько дюймов вбок, он лизнет мои сапоги.

– Но она же ненастоящая, – говорю я. – Здесь ничего нет.

– Все в глазах смотрящего, – отвечает она. – Потрогай воду.

– Как вы это делаете? – потрясенно выговариваю я, пропуская воду между пальцами. Прикосновение влаги пронимает меня до самого нутра, хотя я этому и сопротивляюсь. Но ничего не могу с собой поделать, ведь оно напоминает мне обо всех тех временах, когда я приезжала на этот пляж с моими родителями или Хезер.

– Хорошая иллюзия охватывает все, – говорит она. – А великая иллюзия такова, что становится невозможно различить, где заканчивается реальность и начинается обман чувств.

Она машет рукой, и вот мы уже стоим посреди пустыни, простирающейся там, где только что был океан. Я подавляю свой инстинктивный протест, желание попросить ее вернуть океан. Вернуть мои родные места. И вместо этого погружаю руку в песок.

Как я и ожидала, у меня в руке оказывается горсть этого песка, и когда я выпускаю его из кулака, к моим мокрым пальцам прилипают песчинки, и мне приходится стереть их, потерев ладонь о лыжные штаны.

– Я не понимаю, что здесь происходит.

– Это потому, что ты не веришь тому, что видишь, – резко бросает она.

– Но я не могу в это поверить. Все это ненастоящее, это нереально.

– Это настолько реально, насколько ты сама того хочешь, Грейс. – Она опять машет рукой, и вмиг начинается сильная песчаная буря. Потоки песчинок хлещут меня по лицу, заполняют мой нос, проникают в рот, пока мне не становится трудно дышать.

– Хватит, – выдавливаю я из себя между приступами кашля.

– Хватит? – вопрошает Кровопускательница, и голос ее так же холоден, как эта аляскинская глушь, в которой она живет. – Ты поняла то, что я пытаюсь тебе сказать?

Нет, не поняла. Вообще не поняла. Но я боюсь, что, если я так скажу, она похоронит меня под тонной песка, и потому просто киваю. В то же время я пытаюсь сосредоточиться – не только на том, что она говорит, а на глубинном смысле того, что она хочет дать мне понять.

Ее зеленые глаза прикованы к моим, они призывают меня заглянуть глубже и осознать, что в некоторые вещи надо поверить, чтобы их понять, а не наоборот.

Это прыжок в неизвестность, и я совсем не уверена, что смогу его совершить после всего того, что уже произошло. Но какой у меня выбор? Я либо поверю, либо буду сметена – не только этой песчаной бурей, но и злой, неукротимой волей Хадсона.

Я сглатываю, понимая, что альтернативы у меня нет. А потому я закрываю глаза, немного расслабляюсь и позволяю ее словам проникнуть в мой мозг, осесть в костях, стать моей реальностью.

Как только это происходит, иллюзия превращается в нечто иное, такое, что у меня возникает чувство, будто я вернулась домой. И внезапно в моей голове звучит голос – не тот, к которому я привыкла и который предупреждает меня о том, что впереди неприятности. Нет, этот голос тих и полон сарказма. И он мне знаком – очень, очень знаком.

– Не прошло и года.

– О черт. – У меня обрывается сердце. – Вы его слышали? – спрашиваю я Кровопускательницу. – Скажите мне, что слышали.

– Ничего страшного, Грейс, – отвечает она. Возможно, она говорит что-то еще, но я не слышу, потому что мир вокруг меня вдруг погружается в непроглядную черноту.

Глава 33. Трудно выбирать сражения, когда они выбирают тебя

Что-то не так.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я медленно открываю глаза. Голова болит, к горлу подступает тошнота. Я лежу на кровати в помещении, которое, судя по всему, являет собой тускло освещенную спальню. Это странно, ведь последнее, что я помню, это мой разговор с Кровопускательницей, продолжавшийся до тех пор, пока я не услышала в своей голове какой-то голос с британским акцентом.

Я вспоминаю о Хадсоне и резко сажусь, о чем сразу же жалею, поскольку комната тотчас начинает кружиться. Я пытаюсь глубоко дышать и сосредоточиваюсь на том, чтобы вспомнить то, что важно. А именно Хадсона и что он делал.

Он что, снова завладел моим телом?

Не ранил ли он Джексона или Кровопускательницу? Не поэтому ли их тут нет?

Или – того хуже – не ранила ли их я сама?

Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, нет ли на мне крови – наверное, я буду делать это до конца жизни после того, как Хадсон напал на вожака человековолков.

– Извини, я не думал, что из этого мудака вытечет столько крови. Это был всего лишь небольшой укус.

О боже, это не просто плод моего воображения. Черт. Я закрываю глаза и ложусь опять, молясь о том, чтобы все это было дурным сном.

– Перестань со мной говорить! – приказываю я.

– С какой стати мне делать это теперь, когда ты наконец можешь слышать меня? Ты хоть представляешь, как тут скучно? Тем более что ты проводишь столько времени, мечтая об этом лузере, моем братце. Это так тошнотворно.

– Ну так можешь убраться, когда захочешь, не стесняйся, давай, – предлагаю я.

– А что я, по-твоему, пытаюсь сделать? – В его тоне звучит раздражение. – Но тебя разозлило и это, несмотря на то, что идея твоя. Не обижайся, Грейс, но ты женщина, которой нелегко угодить.

Не может быть. Достаточно скверно и то, что он паразитирует на моем теле, а теперь еще и этот бестелесный голос в моей голове. И не просто бестелесный голос, а такой, который принадлежит психопату, говорящему с выраженным британским акцентом. Как же я дошла до жизни такой?

– Эй, послушай, мне это не нравится. Я не бестелесен. Во всяком случае, не совсем.

– Вижу, ты не собираешься спорить с тем, что ты психопат. – Я ошеломленно качаю головой.

– Это называется «выбирать свои сражения», то есть ограничивать круг проблем, которые собираешься решать. Попробуй как-нибудь последовать этому правилу, и тебе не придется так часто оказываться в лазарете. Шучу.

То, что он, возможно, прав, только усугубляет мое раздражение.

– Какой смысл в этом разговоре?

– Грейс, – тихо говорит он, – открой глаза.

Я не хочу этого делать. Не знаю почему, но ужасно не хочу. Но в то же время это как навязчивая тяга, которая, я знаю, выйдет мне боком – такое было со мной, когда я в седьмом классе сломала зуб и потом меня неудержимо тянуло все время трогать его языком, хотя я и знала, что он такой острый, что я порежусь. То же самое я испытываю и сейчас, слушая, как Хадсон говорит мне открыть глаза.

– Ничего себе, значит, я, по-твоему, что-то вроде зубной боли? – Он задет. – Ну спаааасибо.

– Будь ты зубной болью, я бы пошла к стоматологу, и пусть бы он высверлил тебя из моей головы, – говорю я ему, слыша звучащую в моем голосе бессильную злость. – Притом без новокаина.

– У тебя стервозный характер, Грейс. Интересно, меня можно будет счесть мазохистом, если я признаюсь, что мне это нравится?

Тьфу. Ладно, я могу стерпеть этот голос в моей голове. И, быть может, даже смириться с тем, что он принадлежит Хадсону. Но от этого сексуального подтекста мне хочется блевать.

В конце концов, я перестаю бороться с собой и решаю открыть глаза, если это значит, что он наконец заткнется. И очень об этом жалею, потому что…

Вот черт. Он здесь, стоит рядом с лампой, прислонившись одним широким плечом к ледяной стене и скрестив длинные ноги, и на его до нелепости смазливом лице играет мерзкая ухмылка. У него, как и у Джексона, высокие скулы и волевой подбородок, но на этом их сходство кончается. Если глаза Джексона темны, как беззвездная ночь, то у Хадсона они, как голубое небо. Его густые брови, такого же темно-шоколадного цвета, как и короткие волосы, сходятся над переносицей, красивые глаза щурятся, улавливая каждую деталь моей реакции. И тут я понимаю, что, хотя от каждого движения Джексона веет опасностью и силой, бояться надо не его, а его брата. Джексон был тупым клинком, не то что его брат, который, похоже, с хирургической точностью подмечает каждую мою слабость, каждую эмоцию. Этот малый узнает, как причинить тебе максимальную боль, причем тогда, когда ты вообще этого не ожидаешь.

Меня продирает мороз.

Я бы не удивилась, если бы оказалось, что на спине его серебристо-серой рубашки красуется огромная черная надпись: «ЗЛОДЕЙ».

Вот как великолепно у него получается выглядеть плохим. Быть плохим. И это даже до того, как я замечаю, что одна рука небрежно засунута в карман дорогих черных классических брюк.

Ну еще бы. Похоже, дьявол на самом деле носит «Гуччи», а не то, что вы подумали.

– Это «Версаче», – возмущенно отвечает он.

– Не все ли равно? – говорю я, когда мой разум наконец начинает поспевать за наблюдениями. – Ты что, все время стоял там?

– Да, Грейс, я все время был здесь, – с терпеливым вздохом ответствует он. – Не обижайся, но где еще мне быть? Мы же с тобой в каком-то смысле связаны, если ты не заметила.

– Поверь, я заметила, и еще как.

– Тогда зачем этот глупый вопрос?

Я закатываю глаза.

– Ах, извини. Я перестану задавать глупые вопросы, если ты перестанешь – о, не знаю – похищать мое тело, чтобы убивать людей.

– Я тебе уже сказал, что это должен был быть просто маленький укус. Не моя вина, что у человековолков такой дурной нрав. – Он приподнимает одну идеально очерченную бровь. – Но должен сказать, что ты девушка с характером. Ты правда думаешь, что Джексон может справиться с тобой?

– Не твое дело, с чем Джексон может справиться, а с чем нет.

– Стало быть, твой ответ – твердое «нет»? – На этот раз он улыбается хитрой улыбкой, которая должна бы быть мерзкой, но почему-то только делает его и без того идеальное лицо еще более идеальным. – Ого-о, ты считаешь, что у меня идеальное лицо? – Он поворачивается так, чтобы мне был виден его профиль с высоченной скулой и чеканной линией подбородка. – Какая из моих черт нравится тебе больше всего?

– Ты не должен был этого слышать.

– Я в твоей голове, Грейс. Я слышу все.

– Но я же вижу тебя вон там, и ты шевелишь губами. – До меня вдруг доходят его слова. – Все?

Он поднимает один палец.

– Во-первых, меня можешь видеть только ты одна. Твое сознание делает меня зримым. А во-вторых… – Его улыбка делается еще более хитрой. – Все.

Я опускаю голову, чтобы он не смог увидеть краску смущения на моих щеках. – Не знаю, что можно на это сказать.

– Не переживай. – Хадсон подмигивает мне. – Я привык к тому, что рядом со мной девушки теряют дар речи.

Я тяжело вздыхаю.

– Я и не переживала. – Ты действительно собираешься это продолжать?

– Продолжать что? – Он приклеивает к лицу выражение притворной невинности.

– Комментировать мои мысли, хотя я с тобой и не говорю. – Я опять испускаю тяжелый вздох.

Он ухмыляется.

– Считай, что так я тебя мотивирую.

– Мотивируешь на что? – вопрошаю я.

– Ну, не знаю. – Он делает вид, будто рассматривает свои ногти. – Может, на доставание меня из твоей головы?

– Поверь, для этого мне не нужна дополнительная мотивация. Ведь чем скорее ты уберешься, тем скорее я смогу увериться, что мне больше никогда не придется тебя видеть.

Я готовлюсь к его следующему саркастическому замечанию, полагая, что это будет нечто исключительное, но текут секунды, а он так ничего и не говорит. Вместо этого он достает из воздуха мяч и начинает подбрасывать его и ловить по кругу.

Один раз, другой, еще и еще. Сначала я радуюсь тому, что он молчит, но чем дольше длится это молчание, тем сильнее я нервничаю. Потому что хуже, чем знать все, что думает Хадсон, может быть только одно – не знать ничего. Очень может быть, что он сейчас прикидывает, как убить меня, точно как я прикидываю, каким образом убить его.

Однако, в конце концов, он все же переключает свое внимание с мяча обратно на меня.

– Так оно и есть, – невозмутимо говорит он. – Как я и говорил, у тебя стервозный характер.

И опять подбрасывает мяч.

– Лучше уж быть стервозной, чем говнистой.

– Говнистыми бывают все, Грейс. – Говоря это, он смотрит мне прямо в глаза, и его слова впервые кажутся мне искренними. Как и он сам. – Вопрос заключается только в том, достаточно ли они честны, чтобы позволить тебе увидеть их говнистость. И если нет, то именно таких людей и надо опасаться.

– Интересно, почему это похоже на острастку? – спрашиваю я.

– Потому что ты больше не какой-то там слабый, жалкий человек. Ты горгулья, а когда речь идет о том, как прочие относятся к горгульям – к знакомству с горгульей, к обладанию ею – все становятся не тем, чем кажутся.

– В том числе и ты? – осведомляюсь я, чувствуя, как мороз пробегает по коже.

– Разумеется. – Тон у него скучающий и раздраженный. – Но не только я, другие тоже.

Я не знаю, что на это можно ответить, не знаю, пудрит ли он мне мозги или в его словах есть крупица правды. Но прежде чем я прихожу к какому-то выводу, он отступает назад и скрывается в сумраке.

Вот один такой, – шепчет он где-то в глубине моего сознания.

– Что ты хочешь этим сказать? – так же тихо спрашиваю я.

Он качает головой и больше ничего не говорит.

И только когда я отворачиваюсь, только когда Кровопускательница зовет меня по имени, до меня доходит, что подброшенный Хадсоном мяч так и не упал.

Глава 34. Здесь нет места для нас обоих

– Грейс, ты уже пришла в себя? – Голос Кровопускательницы звучит так, словно от меня до нее дальше, чем я ожидала.

– Да, пришла, – говорю я, сев и откинувшись на подушки. – Простите. Хадсон…

– Что Хадсон? – спрашивает Кровопускательница, подавшись вперед и пристально глядя на меня.

И тут до меня доходит, что в сумраке виднеется решетка, которая разделяет нас.

Я резко вскакиваю, шарю глазами и рядом с Кровопускательницей обнаруживаю Джексона.

– В чем дело? – спрашиваю я голосом, ставшим визгливым от страха. – Почему я в клетке?

– Все в порядке, – уверяет меня он.

– Ничего не в порядке. Я не животное в зоопарке. Сейчас же выпустите меня.

Я протягиваю к решетке руку, но тут же передумываю касаться ее, потому что она светится странным светом, как будто по ней пропустили электричество, и я не могу не думать, что это может значить… и что будет со мной, если я дотронусь до нее.

– Мы не можем этого сделать, Грейс, – отвечает Кровопускательница. – Пока.

– Почему? – А что, если Хадсон был прав? Что, если, говоря все это, он не пудрил мне мозги?

– Как бы мне ни нравилось пудрить тебе мозги, Грейс, я не имею привычки предостерегать других без причины, просто так, – из сумрака убеждает меня Хадсон.

– Перестань болтать со мной! – почти кричу я. – Разве ты не видишь, что я в беде?

Джексон и Кровопускательница удивленно переглядываются.

– Они меня не слышат, – напоминает мне Хадсон, и я сжимаю зубы.

– Понятно, – говорит Кровопускательница. – Я знаю, что Хадсон здесь, с тобой. Это я усыпила тебя, когда поняла, насколько крепко он тебя держит.

Часть меня хочет спросить ее, откуда она это знает, но потом я думаю: почему нет? Ведь какой смысл стареть, если при этом ты не узнаешь многое о многом?

– О, я вас умоляю. – Хадсон испускает длинный вздох и, выйдя из сумрака, начинает ходить туда-сюда по узкому пространству возле моей кровати. – Послушать ее, так можно подумать, будто я руковожу какой-то сектой. Я не принуждал тебя делать ничего такого, чего ты не хотела сделать сама.

Я потрясенно поворачиваюсь к нему.

– Ты говоришь о краже атаме и покушении на убийство Коула? И о том, что за три дня я вырубалась уже три раза?

– Если честно, Коул это заслужил. И мы не пытались его убить.

Кровопускательница хватает Джексона за руку и, оттащив его от решетки, что-то говорит ему. Что за жизнь. Опять секреты.

Я пользуюсь этой передышкой, чтобы прошипеть:

– Ты прав. Это делали не мы. Это сделал ты.

Он вздыхает и снова прислоняется к ледяной стене.

– Те же яйца, вид сбоку. Но вернемся к нынешнему положению вещей. Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты ей не доверяла.

– Ты предупредил меня после того, как она посадила меня в клетку. Так какой мне от этого толк? К тому же в клетке я нахожусь из-за тебя, так что виноват в этом ты.

– Ага. Опять та же песня. – Он небрежно машет рукой.

– О чем ты?

– О том, что и куда более сильным людям, чем ты, случалось лезть из кожи вон, лишь бы отмазать моего братца. Не знаю, почему меня вообще удивляет, что ты оказалась такой же, как и все остальные.

– Я не пытаюсь отмазать Джексона! – шиплю я. – Я просто хочу выбраться из этой чертовой клетки. Как вообще ты смог вернуться, не имея тела, и оказался в моей голове?

– Я вернулся, имея тело. – Он качает головой и смотрит на Джексона, который все еще разговаривает с Кровопускательницей. – Да, вернувшись, я не очень-то понимал, что к чему, но это я знаю точно. Последнее, что я помню, – как мой брат пытался убить меня, и я двигался, повинуясь инстинкту, – развоплотился и переносился в его сторону, чтобы защитить себя. Обратившись в камень, ты – я в этом уверен – забрала с собой мое развоплотившееся для переноса тело в то самое мгновение, когда оно воплощалось вновь. И теперь, – он разводит руками, – мы имеем то, что имеем.

Это имеет какой-то смысл, пусть и извращенный – хотя мне и не хочется, чтобы это было правдой. Но как еще это можно объяснить? Я не нарочно перешла в другую ипостась, превратившись в горгулью – я даже не знала, что такое возможно. Быть может, из-за этого мое превращение пошло наперекосяк – из-за того, что как раз в то мгновение Хадсон, развоплотившись, перенесся в меня. Или же из-за моего перехода в другую ипостась его перенос пошел наперекосяк. И в том, и в другом случае вполне может быть, что он заточен в моей голове по моей же вине. Тьфу. Не к такому выводу я хотела прийти.

Эта мысль бьется в моем мозгу, когда я поворачиваюсь к Кровопускательнице.

– Что я должна сделать, чтобы вы выпустили меня?

Кровопускательница и Джексон опять подходят к решетке. На лице Джексона написана отчаянная тревога, и мне вдруг хочется обнять его и уверить, что все будет хорошо.

– Это ты сидишь в клетке, но тебе хочется облегчить его страдания. Что и требовалось доказать, – рычит Хадсон, но я игнорирую его и вместо этого смотрю в глаза Джексона.

Кровопускательница прерывает наш разговор:

– Ты должна дать мне научить тебя, как построить стену, чтобы отгородиться от Хадсона, заблокировать его. Ты должна воздвигнуть преграду между ним и собой. Хадсону нельзя доверять.

– Я знаю.

– Ой ли? Потому что вряд ли ты сможешь до конца осознать это, пока не узнаешь его. Пока по-настоящему не поймешь, как он действует. Ты можешь мне не верить, но придет время, когда тебе захочется ему сопереживать.

– Я бы никогда…

– Да-да, так и будет. Но ты не должна этого делать. Тебе надо оставаться сильной, постоянно быть настороже. В твоем мире нет никого более опасного, чем Хадсон. Никто не может творить того, что способен творить он. Он будет говорить тебе именно то, в чем ты ощущаешь нужду, именно то, что ты хочешь услышать. Он будет лгать тебе, запутывать тебя, а когда ты ослабишь бдительность, он убьет тебя. Или того хуже – убьет всех, кого ты любишь, просто потому, что может.

Хадсон перестает ходить туда-сюда и делает каменное лицо, ожидая моей реакции. Живут только его ярко-голубые глаза, пронимающие меня до самого сердца.

– Я этого не допущу, – говорю я, чувствуя, как меня захлестывает паника. – Как я могу отгородиться от него?

– Именно этому я и хочу тебя научить. Если ты мне позволишь.

– Конечно, позволю. Ведь мы явились сюда именно за этим – чтобы вы научили меня, как избавиться от него. Но я не понимаю, почему вы решили, что надо запереть меня. – Я поворачиваюсь к Джексону. – И почему ты решил, что должен ей это позволить.

Он меняется в лице.

– Я не…

– У него нет выбора. И у тебя тоже. Плохо уже одно то, что Хадсону удавалось завладевать твоим телом. Но теперь, когда он начал говорить с тобой, нам надо найти способ воздвигнуть перегородку между вами прежде, чем станет слишком поздно. И эта клетка развязывает нам руки, поскольку за решеткой остается также и он.

Я замечаю, что она не говорит, что решетка защищает от него также и меня, находящуюся за ней, – но не упрекаю ее, потому что мне надо задать ей куда более важный вопрос:

– Пока не станет слишком поздно?

– Да, пока не станет слишком поздно, – повторяет она. – Чем дольше мы ждем, тем больше шансы на то, что, когда он завладеет тобой в следующий раз… – Она делает паузу, смотрит на Джексона, затем опять переводит взгляд на меня. – В следующий раз тебе, возможно, не удастся отыскать дорогу назад.

Ее голос зловеще отражается эхом от свода и стен пещеры, ее предостережение бьет меня, словно молния.

– Разве такое может быть? – шепчу я, чувствуя, как мое горло сжимает ужас.

– Конечно, не может! – Хадсон опять начинает ходить туда-сюда. – Без дураков, разве кто-то может предпочесть провести свою жизнь в шкуре фанатки Джексона Веги?

Я не удостаиваю его вниманием.

– Да, может, это вполне возможно, – подтверждает Кровопускательница. – И чем дольше он будет оставаться в тебе, тем труднее тебе будет выдворить его – особенно если он решит, что не желает уходить.

Хадсон запускает руку в волосы.

– Поверь мне, Грейс, с этим у тебя не будет проблем. Я хочу убраться из тебя не меньше, чем ты хочешь, чтобы я ушел.

– А что будет, если он решит остаться? – спрашиваю я.

Несколько секунд Кровопускательница пристально смотрит на меня, как будто прикидывая, что мне можно сказать, а что нет.

– Сначала он станет завладевать тобой чаще – и на более длительные периоды. Тебе всякий раз будет труднее вспоминать, кто ты, труднее будет вернуться в свою повседневную жизнь – в конце концов, тебе станет проще отдавать ему контроль. В один прекрасный день ты просто сдашься.

– Я никогда так с тобой не поступлю, Грейс. Ты должна мне доверять. – В его голосе звучит почти такое же отчаяние, какое испытываю сейчас я сама. – Не строй стену. Не дай ей запереть меня.

Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Он перестал ходить взад-вперед, и мы сцепляемся взглядами, как мне кажется, на несколько минут. Я не могу сказать, что думает он, а он может слышать каждую мою мысль. Он доказал это мне. Мне бы хотелось иметь возможность тебе доверять, но это невозможно.

Его плечи опускаются, но он кивает. Я понимаю. На сей раз я слышу не то, что он говорит, а то, что думает, поскольку его губы не шевелятся, но я слышу каждое слово.

– Не слушай его, – горячо говорит Джексон. – В чем бы он тебя ни уверял, это ложь. Хадсону нельзя доверять. Нельзя… – Он вдруг замолкает, его глаза потрясенно расширяются, он прижимает руку к груди.

– Останови его, Грейс. – Голос Кровопускательницы резок, как удар хлыста.

– Остановить? – не понимаю я и вижу, как Джексон спотыкается и падает на колени.

– Ты убиваешь его, – хрипло отвечает она, и тут до меня доходит, что одна моя рука вытянута в сторону Джексона и сквозь меня течет некая сила, не похожая ни на что из того, что я испытывала прежде.

Я резко вдыхаю и опускаю руку. Но Джексон продолжает держаться за грудь.

– Прекрати! – ору я на Хадсона. А когда он не прекращает, прошу: – Пожалуйста, перестань! Не трогай его. Не заставляй меня причинять ему боль.

И течение силы прекращается.

– Джексон, – шепчу я, глядя, как он медленно отнимает руки от груди. – Как ты?

– Ты трус, – говорит он, обращаясь к Хадсону. – Ты прячешься внутри девушки, которая пока еще даже не осознает свою силу, и используешь ее, чтобы делать свои грязные дела. Ты жалок.

– Иди в жопу! – рявкает Хадсон, и сразу же кажется совершенно другим человеком – способным творить все те ужасные вещи, которые, как мне рассказал Джексон, он творил. – Ты ничего обо мне не знаешь!

Я не повторяю того, что он сказал Джексону. Собственно говоря, после того, как он сейчас использовал меня, чтобы творить такое, я вообще не удостаиваю его вниманием.

– Как он сумел проникнуть за пределы клетки? – спрашивает Джексон, повернувшись к Кровопускательнице. – Ты сказала, что мы должны посадить Грейс в эту клетку, чтобы нейтрализовать его силу. Как же он проник через решетку?

– Я точно не знаю, но предполагаю, что это как-то связано с тем, что ты и Грейс сопряжены. Даже такая сильная магия – она показывает на решетку – не может полностью нейтрализовать эту связь. Должно быть, он нашел способ использовать ее для того, чтобы добраться до тебя.

– Но если его замуровать, это же остановит его, ведь так? И он больше не сможет нанести вред Джексону, да? – выдавливаю я из себя.

– Да, это остановит его, – отвечает Кровопускательница. – По меньшей мере на неделю, может быть, даже на две. Надеюсь, за это время мы успеем проделать все, что необходимо, для того, чтобы полностью изгнать его из тебя.

– Не делай этого, Грейс, – говорит мне Хадсон. – Ты не можешь ей доверять.

– Может, и так, но я не могу доверять и тебе, так что я буду заодно с той, кто способен помочь мне больше всех.

– Все должно было происходить не так. – Он качает головой. – Почему ты не хочешь мне доверять?

– Наверное, потому, что ты бесноватый психопат и мне надоело лить воду на твою мельницу.

Я поворачиваюсь к Кровопускательнице.

– Я готова. Научите меня, как построить эту стену.

Глава 35. Я заставлю этого психопата оставить меня в покое

Кровопускательница оценивающе смотрит на меня несколько секунд и только потом отвечает:

– Каждое сверхъестественное существо находит свой собственный способ создания щита внутри себя. Каждый делает то, что для него естественно – то, что он считает правильным, – осваивая свою магическую силу. В другое время ты бы сама училась возводить свою собственную стену. Чтобы она служила щитом, не дающим твоей силе причинять вред тем, кто тебя окружает.

– Но у меня же нет никакой силы, – растерянно говорю я. – То есть кроме способности обращаться в камень. И я все еще не могу поверить, что у меня получится летать.

Она чуть заметно улыбается и качает головой.

– У тебя больше силы, чем ты думаешь, Грейс. Тебе просто надо освоить ее.

Я понятия не имею, что это значит, но сейчас я готова испробовать все. Особенно если это лишит Хадсона возможности опять причинить вред Джексону – или кому-то еще.

– Значит, мне надо построить стену или создать щит – или как там это называется? – направив мою силу?

– Не в этот раз. Потому что тебе надо не сдерживать свою силу, а отгородить себя и свою силу от Хадсона и его силы. Так что если при обычных обстоятельствах речь бы шла о щите, то сейчас нам нужна стена.

– Внутри меня.

– Да. Не навсегда – ты только что видела сама, сила Хадсона слишком велика, чтобы ее можно было сдерживать долго, и, в конце концов, он снесет эту стену. Но будем надеяться, что мы сможем выиграть немного времени. Может быть, неделю или две.

Я смотрю на Джексона, потом на нее.

– Время для чего?

На этот мой вопрос отвечает уже Джексон:

– Время для того, чтобы раздобыть то, что нам нужно для совершения магического ритуала, который изгонит Хадсона из тебя раз и навсегда.

– Значит, существует такой ритуал? – Меня охватывает огромное облегчение, и я опять сажусь на кровать. – Но почему мы не можем провести его прямо сейчас?

– Что, не терпится? – стебется Хадсон.

Я опять не удостаиваю его внимания. Он не стоит того, чтобы с ним говорить, особенно после того, как он выкинул такую пакость.

– Потому что, как у всякой магии, у этого ритуала есть своя цена, – говорит Кровопускательница. – И эта цена включает в себя определенные атрибуты, которых у тебя еще нет.

– О каких атрибутах идет речь? – спрашиваю я, представляя себе глаз тритона, крыло летучей мыши и бог знает что еще. Впрочем, до прибытия в Кэтмир большую часть знаний о ведьмах я почерпнула из фильма «Фокус-покус» и сериала «Зачарованные», так что, вероятно, мои представления о магии довольно туманны. – И откуда мы их возьмем?

– Когда тебя… не было и я искал способ помочь тебе, я нашел описание магического ритуала, который использовала Лия, чтобы вернуть Хадсона, – говорит Джексон. – У нее были необходимые вещи, но в них было недостаточно магической силы. К тому же ей надо было вернуть Хадсона к жизни, а не просто воплотить его после развоплощения при переносе – что нужно нам.

– Лия не обладала достаточной силой, чтобы достичь своей цели в одиночку, поэтому ей была нужна моя магическая сила, чтобы провести ритуал… который наверняка убил бы меня. Так что на сей раз я обеими руками за то, чтобы отыскать самые сильные магические предметы, лишь бы никто не погиб. Разве что Хадсон, но против этого я не возражаю.

– А я хочу сделать дело так, как его делала Лия, – вставляет Хадсон. Он опять стоит, лениво прислонившись к стене рядом с решеткой.

– Жесть, – говорю я и тут же злюсь на себя за то, что все-таки удостоила его вниманием, которого он так хотел. И теперь он выглядит чрезвычайно довольным собой.

– Лия вела себя совершенно неразумно, когда речь шла о Хадсоне – даже когда он был жив, – бормочет Джексон, и я не сразу соображаю, о чем он, но потом до меня доходит – он думает, будто моя последняя реплика адресована ему. – Но она знала, как нужно проводить изыскания. Для совершения полной версии того магического ритуала нужны по меньшей мере четыре мощных магических предмета.

Четыре предмета. Не так уж плохо.

Кровопускательница добавляет:

– Четыре предмета, чтобы вернуть его таким, каким он был, то есть вампиром. Пять, если вы хотите вернуть его как обыкновенного человека, лишив магической силы.

Еще лучше.

– А как нам добыть эти пять предметов?

– Погодите! – Хадсон опять начинает ходить туда-сюда, на место ленивому виду пришло тихое отчаяние. – Чтобы извлечь меня отсюда, вам не нужны все пять предметов. Нужны только четыре.

– Может, и так, но если использовать пять, то ты уже никогда не сможешь причинить кому-нибудь вред, и мне это вполне подходит.

Не тебе это решать! – говорит он мне.

– Если учесть, что ты только что пустил в ход свою магическую силу, чтобы напасть на моего парня, и что ты находишься в моей голове… я уверена, что решать это буду именно я.

Но мне тоже любопытно.

– Почему для того, чтобы вернуть его таким, каким он был, требуется четыре магических предмета, а для того, чтобы вернуть его в виде обыкновенного человека – пять?

Кровопускательница смотрит на меня, прищурившись, явно недовольная тем, что я устраиваю ей допрос.

– Пожалуйста, скажите мне, если вы не против, – добавляю я.

Видимо, это немного смягчает ее, потому что она отвечает:

– Чтобы лишить сверхъестественное существо его магической силы, требуется магическое согласие всех пяти правящих кланов – согласно их завету. Но, поскольку он уже восстал из мертвых, чтобы вернуть его в качестве вампира, требуется только магическая сила. Огромная магическая сила. И эту силу можно почерпнуть в магических предметах.

Джексон кивает.

– Каждый из кланов имеет такие магические предметы, которым присуща наибольшая сила, поэтому, чтобы набрать достаточно силы, нам нужны предметы, имеющие отношение, по меньшей мере, к четырем кланам. – Но тут он вскидывает брови и резко поворачивается к Кровопускательнице. – Погоди. Как мы можем получить нужные предметы от всех пяти кланов, если Грейс – единственная горгулья на земле?

Она словно ожидала этого вопроса.

– Четыре предмета, необходимые для того, чтобы вернуть его, – это верхний клык вожака человековолков, лунный камень, полученный от могучего ведьмака, кровяной камень, полученный от прирожденного вампира, и целая кость дракона. Собранные вместе, они должны обладать достаточной магической силой. – В глазах Кровопускательницы опять вспыхивает такое же электрическое зеленое свечение, какое я видела некоторое время назад. – Но чтобы разорвать завет и лишить Хадсона его силы, понадобится сердечный камень, хранимый Неубиваемым Зверем.

Джексон, похоже, не замечает перемены, произошедшей в его наставнице.

– Какие-то из этих предметов, вероятно, можно будет раздобыть в школе, – говорит он. – Что же до остальных, то за ними придется поохотиться.

– Я могу раздобыть для вас кровяной камень, – обещает Кровопускательница.

– Каким образом? – удивляется Джексон. – Они же невероятно редки.

Кровопускательница пожимает плечами.

– Есть много таких, кто передо мной в долгу и охотно окажет мне услугу.

– Это не ответ, – не унимается Джексон. В ответ она глядит на него, будто пытаясь заставить его отвести глаза. Но на него не действует ее ледяной взгляд.

– Похоже, это у них надолго, – говорит Хадсон, картинно закатив глаза. – Так, может, отвлечемся, устроим перерыв?

– Нет уж, ведь нет ничего хуже, чем иметь тебя в моей голове, находясь в этой глуши посреди Аляски.

– Без трудностей нет и побед. – Он усмехается.

– Легко тебе говорить, ведь трудности – это не по твоей части.

– На твоем месте я бы не стал это утверждать. – В его голосе слышится нечто такое, что меня разбирают сомнения. Но по его лицу невозможно ничего прочесть.

Однако он, похоже, прав – и Джексон, и Кровопускательница упрямы, и каждый полон решимости заставить другого опустить глаза. Надо положить этому конец.

– И как же мне строить эту самую стену? – спрашиваю я, прервав их напряженное молчание. – Мне не терпится отделаться от Хадсона Веги.

Глава 36. Экзорцизм по принципу «сделай сам»

– Ты уже начала ее возводить, – говорит Кровопускательница, – и сделала это еще до того, как я тебя усыпила. Ты начала закладывать ее фундамент инстинктивно.

– Но как же я это сделала? И как мне строить эту мистическую стену дальше? И почему вы считаете, что я уже начала ее возводить? – недоуменно спрашиваю я.

– Я поняла, что ты начала ее возведение, когда ты впервые услышала голос Хадсона. Потому что пока он мог беспрепятственно завладевать твоим телом, он с тобой не говорил. У него появилась необходимость говорить, когда ты начала ему мешать.

– Неправда! – Хадсон взмахивает руками. – Я все время старался привлечь твое внимание. Просто ты не могла меня услышать, пока Йода не научила тебя, как сделать иллюзию реальной.

– Погодите. – Я в ужасе поворачиваюсь к Кровопускательнице. – Вы хотите сказать, что я по-прежнему буду слышать его голос даже после того, как замурую его? – От этой мысли мне становится тошно. – Я думала, задача состоит в том, чтобы отделаться от него.

– Задача состоит в том, чтобы лишить его возможности завладевать тобой. Построив стену, ты достигнешь этой цели, по крайней мере, на время. Но теперь, когда он научился привлекать твое внимание… – Она качает головой. – Вряд ли мы сможем что-то с этим сделать.

Услышав это, Джексон сжимает кулаки, но не произносит ни слова.

Я вздыхаю.

– Плохо.

Хадсон качает головой.

– Думаешь, мне самому это нравится? Тебе хотя бы не приходилось меня слушать до сегодняшнего дня. А я был вынужден выслушивать каждую твою мысль, и, поверь мне, отнюдь не все они были так уж интересны. Особенно когда ты часами думала о моем романтичном братце. Мне это не по вкусу. Совсем.

– Тогда сделай нам обоим одолжение – выметайся вон! – ору я на него, не обращая внимания на то, что Джексон и Кровопускательница могут слышать меня. Меня здорово смущает, что Хадсону известны все мои мысли, особенно те, которые касаются Джексона.

– А что я, по-твоему, пытаюсь сделать? – отвечает он. – Думаешь, я затеял схватку с вожаком человековолков просто для забавы? Поверь мне, я могу найти себе развлечения и получше – даже пока я заперт в твоей голове.

Хадсон продолжает свой монолог о том, как ему паршиво оттого, что он заперт внутри меня – как будто сама я этого не знаю, – но я перестаю его слушать, пытаясь осмыслить то, что он сейчас сказал о своем нападении на Коула.

Все это не имеет смысла, разве что…

– Джексон? Какие пять предметов нужны для совершения магического ритуала, который изгонит Хадсона из моего сознания навсегда?

– Четыре, – рявкает Хадсон. – Тебе нужны четыре вещи. Одна, две, три, четыре. Считать до четырех могут даже детишки в детском саду.

– Детские капризы – это так некрасиво, – бросаю я ему, не отрывая глаз от Джексона.

– Как и невежество, но тебя это, похоже, не останавливает.

Я поворачиваюсь к Хадсону и улыбаюсь.

– Возможно, замуровывая тебя, я сумею еще и зашить твой рот. Наверняка для этого есть какое-то заклинание или ритуал, – сладким голосом говорю я.

– Да уж. – Он закатывает глаза.

Джексон смотрит то на меня, то туда, куда я смотрю последние несколько секунд, затем все же останавливает взгляд только на мне.

– Во-первых, нам нужен вампирский кровяной камень, – говорит он. – Этот камень образуется, когда кровь вампира подвергается сверхвысокому давлению. Как при производстве искусственных алмазов.

Ничего себе.

– Наверное, таких камней много?

– В том-то и дело, что нет. Изготовить кровяной камень нелегко, так что они есть лишь у очень немногих вампиров. Моя семья владеет несколькими кровяными камнями – включая те, которые украшают короны короля и королевы, – но их очень тщательно охраняют. Поэтому-то я беспокоюсь о том, как добыть…

– Я же уже сказала тебе, что добуду для тебя такой камень, – перебивает его Кровопускательница. – Мы же вампиры, а не абы кто. Так что это наименьшая из твоих проблем.

– Тогда какая из наших проблем наиболее трудна? – спрашиваю я, поскольку предпочитаю сначала услышать самую плохую новость. И мне надоело узнавать все в час по чайной ложке. Хотя бы сейчас я хочу выяснить все и сразу.

– Труднее всего добыть драконью кость, – одновременно говорят Хадсон и Джексон.

– Драконью кость? – ошарашенно повторяю я. – Кость настоящего, живого дракона?

– Если точнее, кость настоящего мертвого дракона, – отвечает Хадсон с непроницаемым лицом. – Поскольку большинство живых драконов склонны беречь свои кости.

– Ну, и где же нам искать кость мертвого дракона?

Джексон бросает на меня странный взгляд, когда я произношу слово «мертвый», но отвечает опять одновременно с Хадсоном:

– На Кладбище Драконов.

– На Кладбище Драконов? – переспрашиваю я. – Звучит жутко.

– Да, жуть еще та, – соглашается Хадсон. – Я все пытаюсь придумать, как нам добраться до этого кладбища и как вести себя там. Это может стать полной катастрофой.

– Не думаю, что мне хочется это слышать. Не сейчас. Не все сразу… – Я осекаюсь. – Погоди. Ты в самом деле знаешь, что нам нужно для совершения этого ритуала?

– От тебя ничего не скроешь. – Хадсон нарочито широко раскрывает глаза. – Да ты просто гений.

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно постоянно быть таким несносным, – говорю я.

– А я-то думал, что тебе нравятся несносные парни. Ведь ты как-никак встречаешься с малышом Джекси.

– Твой брат вовсе не несносен, – немного обижаюсь я за Джексона.

– И это говорит девушка, которая знает его меньше двух недель.

Я опять не удостаиваю его вниманием – не потому, что часть меня думает, будто он, возможно, прав, а потому, что сейчас у меня нет на это времени. Есть вещи, которые надо сделать, и мои отношения с Джексоном тут ни при чем.

– Значит, нам нужны кость мертвого дракона и кровяной камень, получившийся из крови вампира, – говорю я Джексону. – У нас уже есть кое-что, полученное от вожака вампиров. А также, благодаря Хадсону, атаме могучего ведьмака, хотя, по правде говоря, я точно и не знаю, зачем нам этот нож. Ведь от ведьмака нам вроде бы нужен какой-то камень, да?

Глаза Джексона широко раскрываются, когда до него доходит, к чему я клоню.

– Ты думаешь, Хадсон за этим… – Он замолкает.

– За этим завладел моим телом? Думаю, да.

– Для этого ритуала нужен только клык, – говорит Джексон. – Зачем же понадобилась вся эта кровь?

– Я уже говорил, что Коул сам полез на рожон, – отвечает Хадсон. – У него огромный зуб на тебя, Грейс.

– Хадсон говорит, что Коул слетел с катушек, и вся эта кровь пролилась случайно. – Я делаю паузу, опасаясь, как бы не показалось, что я защищаю его. – После моего приезда в Кэтмир у нас с Коулом были отнюдь не лучшие отношения.

Джексон кивает.

– Это еще слабо сказано. Но Хадсон же его чуть не убил. Зачем?

– Не все ли равно? – Хадсон пожимает плечами, и в глазах его я вижу довольный блеск, который чертовски напоминает мне блеск в глазах Джексона после того, как он тоже чуть не выпил из Коула всю кровь.

Интересно, что сказал бы Хадсон – что сказали бы они оба – расскажи я им, что у них куда больше общего, чем они могут себе представить? Возможно, они наорали бы на меня, ведь кому это может понравиться? Особенно теперь, когда Джексон уже так напряжен, что я боюсь, как бы он опять не начал сотрясать землю.

И потому я просто говорю Хадсону:

– Ты ужасен, ты это знаешь? – Затем опять поворачиваюсь к Джексону. – Ну так как? От атаме может быть толк?

– В общем-то нет, – задумчиво отвечает Джексон. – Четвертый предмет – это талисман, полученный от одного из семи главных ковенов ведьм. Так что я не знаю, зачем он взял атаме.

– Затем, что в рукоять атаме вделан талисман – лунный камень, – говорит Хадсон тоном, явно показывающим, что, по его мнению, Джексон несмышленое дитя. – Так что обращайся.

– Сейчас же скажи, куда ты его дел.

– Конечно, Грейс. – Он смотрит на меня с невероятно покровительственной улыбкой. – Как я могу возразить, когда ты так мило меня просишь?

Я передаю его слова о талисмане Джексону и делаю вид, будто не замечаю, как мой бойфренд недовольно щурит глаза, услышав, что, говоря с ним, я одновременно веду разговор с Хадсоном.

– Пятый предмет находится недалеко от Северного полюса, – продолжает Джексон с презрительной усмешкой, как бы говоря: «Мы сделаем тебя обыкновенным человеком, и нам плевать, что об этом думаешь ты сам». И, честно говоря, совершенно заслуженно после всего того, что сделал Хадсон.

– Недалеко от Северного полюса? А что там? Ну, кроме того, что там живет Санта-Клаус?

Оба, Джексон и Кровопускательница, поднимают брови, и я смущенно улыбаюсь.

– Что, я слишком несерьезна?

– По-моему, это было смешно, – замечает Хадсон. – К тому же я уверен, что ты бы выглядела очень мило в костюмчике эльфа с колокольчиками на ногах.

– В смысле? – вопрошаю я, не зная, насмехается ли он над моим маленьким ростом или это с его стороны какой-то непристойный намек. И в том и в другом случае мне это не нравилось.

В кои-то веки Хадсон почему-то молчит. Козел.

– Неубиваемый Зверь, – отвечает наконец Кровопускательница, говоря это так, что я присматриваюсь к ней повнимательнее. По затылку моему пробегают мурашки, и я пытаюсь понять, что именно не так в ее тоне.

Но ее лицо остается бесстрастным, зеленые глаза кажутся безмятежными, и я решаю, что мне, наверное, показалось, поэтому сосредоточиваюсь на том, что она сказала, а не на том, как она это сказала.

– Неубиваемый? – повторяю я. – Это звучит… не очень-то хорошо.

– Не то слово, – соглашается она. – Но это единственный способ разорвать завет и навсегда лишить Хадсона магической силы.

Я ожидаю, что Хадсон начнет протестовать – возможно, ввернет что-нибудь язвительное насчет того, что не стоит ради него так надрываться, поскольку лично ему его магическая сила не мешает – но он не произносит ни слова. Только продолжает сверлить Кровопускательницу своим настороженным взглядом.

Повернувшись к Джексону, я обнаруживаю, что он и Кровопускательница выжидательно смотрят на меня.

– Простите, я что-то пропустила? – Я вопросительно поднимаю брови.

– Я спросил тебя, хочешь ли ты попытаться провернуть эту штуку со стеной, – говорит Джексон.

Я даже не делаю паузы, чтобы дать Хадсону возможность что-то ответить.

– Господи, ну конечно.

Потому что в моей голове брезжит ужасная мысль. Если Хадсон уже знал, как ему выбраться на волю, и завладевал моим телом для того, чтобы это устроить… Что он планировал сделать, оказавшись вне меня? Убить всех?

– Какая же ты все-таки стерва, Грейс.

И только когда Хадсон прячется в сумраке и исчезает, до меня доходит, что он так и не ответил на мой вопрос.

Глава 37. В сладких снах снится что угодно, но только не это[12]

Оказывается, строить мысленную стену совсем не так трудно, как я думала. Мне нужно просто укладывать кирпичи вокруг определенного участка моего сознания. И Кровопускательница была права – мои собственные защитные механизмы уже начали эту работу, так что требовалось только уложить больше кирпичей и скрепить их строительным раствором, в состав которого входят решимость и непоколебимость.

Несколько часов спустя, когда Кровопускательница убеждается, что стена крепка, она поднимает решетку и выпускает меня.

Я почти выбегаю из комнаты и бросаюсь в объятия Джексона. Не хочу говорить ничего плохого о Кровопускательнице и ее ледяной пещере, но мне не терпится вернуться в школу. Наверное, это из-за того, что я была заперта в мерзлой клетке и не могла распоряжаться своей жизнью и своей судьбой. Жесть.

Но пока что мы еще не можем уйти – сначала Джексон раскладывает передо мной еду, которую нам велел уложить в мой рюкзак дядя Финн.

– Спасибо, – говорю я ему, с аппетитом уплетая сандвич с индейкой и чипсы, которые он положил на салфетку рядом с термосом с водой. – Думаю, теперь это будет моя любимая еда.

Джексон вскидывает одну бровь.

– А что было твоей любимой едой прежде?

Я смеюсь.

– Я же из Сан-Диего. Разумеется, тако.

Теперь, когда я поела, я испытываю более теплые чувства к женщине, которая всю ночь продержала меня в клетке. Возможно. И я заставляю себя улыбнуться и сказать:

– Спасибо за то, что вы так мне помогли.

Она машет рукой в сторону выхода из пещеры.

– Вам пора уходить.

Меня это устраивает – наконец-то я могу распрощаться с этой пещерой и этой странной древней вампиршей, у которой, похоже, куда больше секретов, чем мне хотелось бы узнать.

Обратный путь кажется мне вовсе не таким пьянящим, как путь туда – отчасти потому, что мы оба устали, а отчасти потому, что Хадсон продолжает болтать в моей голове, комментируя все подряд и не давая сосредоточиться на том, что говорит Джексон. Я понимаю, что рано или поздно мне придется что-то сделать с этим, но сейчас я просто молчу.

Потому что препираться с вампиром, в котором бурлит тестостерон, – это не очень-то легко.

К тому моменту, когда мы наконец оказываемся в Кэтмире, я чувствую себя как выжатый лимон. Хадсон, кажется, заснул – и слава богу, – а Джексон наверняка хочет, чтобы я зашла в его комнату, но мне сейчас хочется одного: лечь в кровать и проспать двенадцать часов подряд. Но поскольку завтра у нас уроки, я согласна и на восемь.

Джексон и сам выглядит очень усталым – под глазами у него темные круги, такие я видела у него лишь однажды, когда он сразу же после моего возвращения явился в кабинет дяди Финна. Не знаю, почему я полагала, что силы Джексона неисчерпаемы. Конечно же, это не так.

Но он все равно провожает меня до моей комнаты, и, когда мы доходим до нее, я встаю на цыпочки и обнимаю его так крепко, как только могу.

Мои объятия явно удивляют его – наверное, потому, что в последнее время я то и дело от него отстранялась. Но не проходит и секунды, как он обвивает меня руками и отрывает мои ноги от пола.

И, уткнувшись лицом в изгиб между моими шеей и плечом, вдыхает мой запах. Несмотря на то что он несколько часов переносился, от него так хорошо пахнет – снегом, апельсинами и Джексоном.

Затем он вдруг оказывается в нескольких футах от меня и пятится по коридору. В его глазах полыхает темный огонь, от которого у меня захватывает дух.

– Поспи, – приказывает он, – а завтра встретимся в кафетерии за завтраком.

Я киваю и заставляю свой мозг проработать достаточно долго, чтобы связать три слова:

– В какое время?

– Пришли мне сообщение, когда встанешь, и дай знать, какое время тебе подойдет.

Я киваю и, зайдя в комнату, бесшумно закрываю за собой дверь.

– Как все прошло? Кровопускательница и правда такая страшная, как говорят? А Джексон в самом деле ее не боится? Она помогла тебе избавиться от Хадсона? Она смогла… – Мэйси осекается, приглядевшись ко мне. – Эй, а с тобой все в порядке?

– Да, конечно. А что?

– Ну, не знаю. – Она берет меня за плечи и разворачивает лицом к зеркалу на дверце ее стенного шкафа. – Может, потому, что ты выглядишь вот так?

– О-о. – Мои щеки раскраснелись, кудри растрепались, и под глазами у меня темные круги, из-за которых кажется, что меня лихорадит. – Со мной все нормально. Просто устала, вот и все.

Я подхожу к моему шкафу и убираю в него всю мою зимнюю экипировку.

– Значит, я могу считать, что Хадсон убрался? – с сомнением в голосе спрашивает она, сев на край своей кровати.

– Нет, не можешь, – отвечаю я, плюхнувшись на собственную кровать в нижнем белье и водолазке. Я знаю, что мне надо принять душ, но сейчас не хочется делать ничего – только сидеть и притворяться перед самой собой, будто последние два дня – и последние четыре месяца – были всего лишь кошмаром, от которого я вот-вот проснусь.

– В каком смысле? – У Мэйси округляются глаза. – Он все еще в тебе?

– Тьфу. Пожалуйста, никогда не говори таких слов. – Я тру свои усталые глаза. – Да, Хадсон все еще в моей голове. Кровопускательница научила меня, как отгородиться от его силы, так что он больше не может захватывать контроль надо мной, но он все еще там.

– Откуда ты знаешь? Если он больше не завладевает тобой…

– Дело в том, что он выучил новый трюк. Теперь он разговаривает со мной.

Мэйси смотрит на меня так, будто не может уложить это в голове.

– Он…

– Он разговаривает со мной. – Я закатываю глаза. – Непрерывно.

– Что-о? Он разговаривает с тобой? – спрашивает Мэйси, и, когда я киваю, продолжает: – А что он говорит сейчас?

– Сейчас он спит, но когда проснется, ему наверняка будет, что сказать.

– О чем?

– Да о чем угодно. Обо всем. Он любит высказывать свое мнение. Не говоря уже о том, что у него мания величия.

Мэйси смеется.

– Это можно сказать о любом вампире. От скромности они не умрут.

Я думаю о Джексоне, Лии, а также о Мекае и прочих членах Ордена. Наверное, Мэйси права.

– Ну-ууу… – Мэйси делает паузу, как будто ей не хочется задавать следующий вопрос, но кто-то должен его задать. – И как же ты справляешься, имея в голове такого гнусного типа, как он? Ты в порядке? То есть я знаю, ты сказала, что теперь он ничего не может сделать, но ведь…

Честно говоря, сейчас у меня нет сил, чтобы спускаться в эту кроличью нору, и, возможно, их не будет уже никогда. После гибели родителей мать Хезер сказала мне, что это нормально – не сосредоточиваться на боли, не говорить о своей психологической травме, пока ты не будешь готова. Это я и планирую делать теперь.

Речь идет об утрате контроля над собой, о присутствии в моей голове кого-то еще… не говоря уже о том, что этот кто-то убийца… Нет, я еще не готова об этом думать. И вместо этого я намерена стать лучшей версией рыбки Дори[13] и просто плыть вперед. А также – в данном случае – лгать.

– Это муторно, но ситуация под контролем.

– И что же ты будешь делать?

– Если не считать плача и поедания горы мороженого? – небрежно спрашиваю я.

– Двух гор, но да. Если не считать этого.

Я рассказываю ей про магический ритуал и пять предметов, которые нам надо раздобыть, чтобы сделать Хадсона обыкновенным человеком.

– Поэтому Хадсон и заставил тебя взять атаме? – изумленно спрашивает Мэйси. – Он тоже хочет выбраться наружу?

– Он говорит, что да. Хотя он хочет, чтобы мы использовали только четыре магических предмета. Ему отнюдь не улыбается стать обыкновенным человеком.

На лице Мэйси отражается беспокойство.

– Мы не можем выпустить его на волю, если он сохранит свою магическую силу. Но ты же и сама это понимаешь, да?

– Поверь мне, понимаю. Не знаю, как долго я еще смогу терпеть его присутствие в моей голове.

– Могу себе представить. – Она садится на мою кровать и обнимает меня за плечи. – Но ты не переживай. Мы уже завтра начнем думать над тем, как нам раздобыть остальные три предмета. И, думаю, нам надо будет привлечь к этому делу Флинта. У него наверняка будут какие-то мысли о том, как добыть кость дракона.

– Я не… Ты не… – Я осекаюсь, не зная, как выразить все, что я чувствую сейчас.

– О чем ты? – спрашивает она.

– Ты не обязана это делать. Я хочу сказать, что поиски, по меньшей мере, двух магических предметов будут по-настоящему опасными, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Ты шутишь? – Мэйси очень возмущена – такой я ее еще не видела. – Неужели ты и впрямь считаешь, что я позволю тебе делать это в одиночку?

– Я буду не одна. Со мной будет Джексон…

– Одного Джексона будет недостаточно. Да, он невероятно силен и все такое. – Она машет руками. – Но даже он не сможет победить Неубиваемого Зверя – даже вместе с тобой. Недаром его называют неубиваемым. Я слышала истории о нем еще в детстве. По правде говоря, я не думала, что он существует, мне казалось, что это, скорее, одно из тех чудовищ, которыми родители пугают детей, чтобы те не отходили далеко от дома. Но, раз он все-таки существует, я должна помочь тебе одолеть его.

– Мэйси. – Мне столько всего хочется сказать, но я не знаю, как облечь это в слова. Не могу привести мысли в порядок и никак не могу выдавить что-то из горла, которое сжалось от подступивших слез. И наконец выговариваю одно:

– Спасибо.

Она ухмыляется.

– Обращайся.

Затем взбивает мою подушку.

– Давай отдохнем. Похоже, завтра будет тяжелый день.

Да уж. Мои глаза закрываются, едва голова касается подушки, и, клянусь, перед тем как заснуть, я слышу, как Хадсон говорит:

– Приятных снов, Грейс.

Глава 38. Возьми меня под свое драконье крыло

– Привет, Новенькая! Подожди!

Я отхожу к стене коридора и жду.

– Сейчас уже март. Когда же ты наконец перестанешь называть меня так? – спрашиваю я Флинта, когда он догоняет меня.

– Никогда, – отвечает он со своей обычной широкой улыбкой. – У меня есть для тебя подарок.

Он машет над головой пачкой печенья, но я легко подпрыгиваю и выхватываю ее. Сегодня я проспала завтрак, и теперь мне так хочется есть, что я едва не глажу знакомую обертку из серебряной фольги и не шепчу: «Ах ты моя прелесть».

Мы проходим через толпу учеников, теснящихся в коридоре, по пути на урок истории ведовства. Я быстро разрываю обертку, откусываю огромный кусок печенья и довольно вздыхаю. Вишневое. Он хорошо меня знает.

– Стало быть… злой брат Джексона оказался в твоей голове? – настороженно спрашивает Флинт. Должно быть, он видит вопрос, написанный на моем лице, поскольку быстро добавляет: – Мне сказала Мэйси.

Я оглядываюсь по сторонам и отмечаю каждого, кто – как всегда – пялится на меня. Может, Мэйси рассказала всей школе? Вообще-то остальные ученики пялятся на меня с самого моего приезда в Кэтмир, так что нелегко сказать, в том ли дело, что я оказалась горгульей, или в том, что во мне еще и живет вампир-психопат. Как бы то ни было, на мою грудь сейчас словно давит тяжкий груз, из-за которого мне трудно дышать.

– Ну-ну, – говорит Флинт и кладет сильную руку мне на спину. – Я не хотел тебя расстраивать. Мэйси рассказала мне об этом по секрету, клянусь.

Я вдруг вспоминаю то, что Мэйси рассказала мне несколько месяцев назад – что брат Флинта был в числе прочих убит в схватке Джексона и Хадсона, которая происходила в прошлом году, – и чувствую себя полной дурой. Должно быть, возвращение Хадсона пугает его не меньше, чем меня саму, и Мэйси решила, что должна его предупредить, чтобы дать ему возможность это обдумать.

– Ничего страшного, – говорю я, когда мы входим в класс и садимся за свои столы. – Он больше никому не сможет причинить вреда.

– Ты в этом уверена? – спрашивает Флинт, и в голосе его звучит такое напряжение, какого раньше я не слышала у него, даже когда он пытался остановить Лию. – Ты не знаешь его, Грейс. Ты не можешь делать таких выводов о таком гнусном и могучем вампире, как Хадсон Вега.

Он старается говорить тихо, но, видимо, все-таки недостаточно тихо, поскольку несколько учеников поворачиваются и смотрят на нас с тревогой, когда Флинт упоминает имя Хадсона.

– Гнусного и могучего, да? – Хадсон входит в класс и плюхается на свободный стул с другой стороны от Флинта, затем потягивается. – Мне нравится, как это звучит.

«Еще бы, – думаю я. – Это говорит о тебе все, что мне надо знать».

Зря ты так думаешь, – бросает он, поводя плечами. – Сколько я спал? Чувствую я себя превосходно.

Я вскидываю одну бровь.

– А я нет – твой храп не давал мне спать полночи.

Чушь! Я не храплю. – Он говорит это с таким негодованием, что я не могу не рассмеяться.

Ага, как же.

– Грейс, в чем дело? – шепчет Флинт, когда вперед выходит доктор Веракрус, стуча пятидюймовыми каблуками. – Ты смотришь на пустой стул.

– О, извини. Я… отвлеклась.

На лице Флинта отражаются еще большая растерянность и некоторое раздражение.

– Что же тебя отвлекло?

Я вздыхаю и решаю просто сказать ему правду.

– Меня отвлек Хадсон. Он сидит рядом с тобой.

– Он сидит где? – Флинт вскакивает со своего места… к моей досаде и к немалому веселью остальных. – Я его не вижу.

– Конечно, не видишь. Да сядь же ты, – шиплю я. Когда он не сдвигается с места, я хватаю его за руку и тяну вниз. – Ничего страшного, – повторяю я. – Это просто мысленная проекция его призрака, который сейчас обитает у меня в голове.

Хадсон перебивает меня:

– Никакой я не призрак.

Я игнорирую его и продолжаю смотреть на Флинта, который со скепсисом на лице садится за свой стол, затем подается ко мне и шепчет:

– Как это – ничего страшного? Ведь он засел в твоей голове.

– Не сдерживай себя, Монтгомери, – говорит Хадсон, растягивая слова. – Расскажи мне, что ты думаешь на самом деле.

– Может, ты все-таки заткнешься? – рявкаю я на Хадсона, по-прежнему не сводя глаз с Флинта.

– Поверь мне, он стерилизован. Он всего лишь чихуа-хуа в моей голове – громко лает, но не кусается.

– Ну спасибо. Я вам не стерилизованный пес, – обиженно фыркает Хадсон.

– Продолжай в том же духе, и я придумаю, как тебя стерилизовать. – Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, чтобы он понял, что я это всерьез.

– Вот ты и продемонстрировала свои коготки, которые так мне нравятся. – Он ухмыляется. – Ты нереально крута, Грейс, даже если ты в это не веришь.

Флинт дотрагивается до моей руки, пытаясь привлечь мое внимание.

– Откуда ты знаешь? – шепчет он, когда учительница бросает на нас неодобрительный взгляд. – Как ты можешь быть уверена, что он неопасен?

– Потому что единственное, что он может сейчас, – это заговорить меня до смерти. К тому же Мэйси наверняка сказала тебе, что у нас есть план, как выдворить его из моей головы и превратить в обыкновенного человека.

– Это плохой план, – вворачивает Хадсон.

– Да, сказала. И я с вами, – говорит Флинт, пока доктор Веракрус идет к нам, и я слышу громкий стук ее каблуков.

– В чем? – осведомляюсь я.

– В осуществлении этого вашего плана по лишению Хадсона клыков, – отвечает Флинт. – Потому что я обеими руками «за».

Ну нет. – На лице Хадсона впервые отражается тревога. – Я не подписывался на Дыхание Дракона, пока мы будем пытаться разгрести эту хрень.

Я улыбаюсь Флинту.

– Отличная мысль. Нам очень пригодится твоя помощь. Спасибо.

Это паршивая мысль, – ворчит Хадсон, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Сейчас он похож на надувшегося трехлетнего ребенка, собирающегося закатить истерику. – У твоего дружка-дракона чертовски докучливый нрав.

Доктор Веракрус возвращается в переднюю часть класса и начинает писать даты на доске. Пока Флинт делает заметки, я поворачиваю голову к Хадсону.

– По-моему, это стереотип.

– Я имел в виду не всех драконов, – говорит он, – а только этого. – Что это, на лице Хадсона впервые написано… смущение? – Просто скажем так: я знаю эту семью.

– Мисс Фостер! – Я дергаюсь, когда мисс Веракрус почти выкрикивает мое имя.

– Да, мэм?

– Вы собираетесь отвечать на мой вопрос или так и будете весь урок глазеть на пустой стул?

– Я не… – Я осекаюсь, и щеки мои заливает краска, ведь что я могу сказать? Что я не глазела на пустой стул, а просто спорила с голосом в моей голове? Представляю, как на это отреагировали бы остальные ученики – после таких слов на моей репутации можно было бы поставить крест.

– Я не просто голос в твоей голове! – возмущенно рявкает Хадсон.

– Да, мисс Фостер? – Голос доктора Веракрус режет, как нож гильотины. – Что именно вы не делали? Помимо того, что не слушали моих объяснений?

– Извините, – говорю я, поскольку у меня нет разумного объяснения моего поведения. И поскольку я надеюсь, что чем скорее я извинюсь, тем скорее она оставит меня в покое. – Это не повторится.

Несколько долгих секунд она просто сверлит меня глазами. Затем, когда я начинаю думать, что сейчас она отвернется от меня, говорит:

– Если уж вам так хочется исправить свою неспособность сосредоточиться, объясните нам, кем были истинные враги ведьм на процессах в Салеме по делу о ведовстве?

– Истинные враги ведьм? – бормочу я, поскольку понятия не имею, как ответить на этот вопрос. В школе меня учили, что в Салеме не было никаких ведьм. Впрочем, до приезда в Кэтмир я всегда считала, что ведьм вообще не существует. Так что, возможно, в этом вопросе есть двойное дно.

– Э-э… ведьмы на процессах в Салеме по делам о ведовстве… – лепечу я, надеясь, что на меня снизойдет какое-нибудь озарение, прежде чем я выставлю себя при всех еще большей дурой. Но, к сожалению, озарение так и не приходит.

Пока Хадсон снова не заговаривает со мной:

– Скажи ей, что эти процессы над ведьмами затеяли не пуритане.

– Как это? Конечно, это были пуритане.

– А вот и нет. Процессы по делам о ведовстве инспирировали вампиры, это был ход в их борьбе за власть, а повешенные женщины были всего лишь пешками в схватке, которая, как надеялись многие – включая моего отца, – поможет развязать Третью Большую Войну. Но у них ничего не вышло.

Глава 39. Ведьмы-черт-бы-их-побрал из Салема

Я потрясена этой альтернативной версией истории, которую предлагает мне Хадсон. Части меня кажется, что это полная туфта, но над душой у меня стоит доктор Веракрус, и вид у нее такой, словно, не получив ответа, она превратит меня в какого-нибудь слизняка. И я решаю дерзнуть.

Я повторяю слова Хадсона – за исключением упоминания о его отце, – и на лице учительницы отражается изумление. Стало быть, Хадсон не соврал, и доктор Веракрус не ожидала, что я смогу ответить на ее вопрос.

Остаток урока проходит как в тумане, в основном, потому, что Хадсон сегодня очень болтлив. А поскольку слышать его могу только я, все его словоблудие обрушивается на меня одну.

Когда звонит звонок, я быстро собираюсь, чтобы не опоздать на урок физики полетов. Оказывается, у Флинта урок по продвинутой версии этого же предмета будет проходить в классе напротив моего, так что мы с ним опять идем вместе. Хадсона это почему-то раздражает донельзя.

– Неужели нам в самом деле обязательно целый день точить лясы с твоим дружком-драконом? – сетует он. – Что у вас вообще может быть общего?

– Ну, не знаю. Может, наше презрение к тебе? – огрызаюсь я, стараясь не обращать внимания на веселое изумление на лице Флинта, наблюдающего, как я делаю втык пустому месту.

– Поверь мне, в этом вы не одиноки, – фыркает Хадсон. – Люди так ограниченны.

– Ограниченны? – Я не верю своим ушам. – Это потому, что им пришелся не по душе твой план по завоеванию мира? Надо же, какая близорукость.

Флинт смеется, но его, похоже, не колышет, что он может слышать только мою часть этого нелепого спора.

– Знаешь, моя власть над миром – это отнюдь не худшее, что могло бы его ждать, – говорит Хадсон. – Оглянись вокруг.

– Ну надо же. Не слишком ли ты обнаглел?

– Это можно бы было назвать наглостью только в том случае, если бы это не было правдой. – И он кивком показывает на лестницу, ведущую в башню Джексона.

Я понятия не имею, как на это отвечать, и потому не отвечаю. Вместо этого я поворачиваюсь к Флинту и спрашиваю:

– А что из себя представляет этот предмет? Речь идет только о научных принципах полетов или на уроках реально учат летать? Мне надо бояться?

– Большинство наших учатся летать задолго до поступления в Кэтмир, – объясняет Флинт. – Так что на этих уроках в основном изучают теорию, а не дают практические навыки. Этот предмет именуют физикой, но в нем также много биологии, поскольку на уроках мы изучаем строение различных видов крыльев. И даже препарируем их.

– Разве они все неодинаковые? – спрашиваю я, немного удивляясь тому, что у крыльев может быть разное строение. Наверное, я полагала, что они подобны глазам, коже и волосам, которые могут быть разных цветов, но устроены и функционируют одинаково. Выходит, крылья не таковы? Занятно.

Но на лице Флинта написано еще большее удивление – похоже, он изумлен моим предположением о том, что все крылья одинаковы.

– Конечно, нет. Они все разные. Драконьи крылья должны выдерживать вес, исчисляемый в тысячах фунтов, а крылышки эльфов – всего лишь вес существ, которые могут поместиться на ладони. И дело не только в размерах – мы все летаем по-разному.

– Как это?

– Ну, к примеру, эльфы могут надолго зависать в воздухе. Крылья драконов приспособлены к большим расстояниям и скоростям, а крылья эльфов устроены так, чтобы было удобно маневрировать. Поскольку эльфы намного меньше и летают намного медленнее, чем драконы – хотя крыльями они машут быстрее, – они могут в два счета менять направление полета, а нам нужно какое-то время, чтобы совершить маневр.

Мы поворачиваем в довольно пустынный коридор, и я говорю:

– У меня есть вопрос.

– Помогу ли я тебе научиться летать? Само собой. – Флинт широко улыбается. – К тому же не забудь – нам еще надо сделать те фотки для мистера Дэймасена.

– А, ну да. Это совершенно вылетело у меня из головы. Надо думать, это из-за того, что в ней сейчас слишком много всего. Может, займемся этими фотками в выходные?

– Давай. Просто дай мне знать, какое время тебе подойдет.

– Спасибо. И спасибо за то, что предложил мне помощь с полетами. – Никак не могу поверить, что я в самом деле способна летать. Сама по себе. Потому что я горгулья. Когда речь зашла о том, что у меня есть крылья, у меня забрезжила смутная мысль о способности летать, но сейчас, когда я представляю себе, что Флинт будет меня учить, как не разбиться… это потрясает. Надо сосредоточиться на чем-то другом. И дать себе привыкнуть к этой мысли.

– Кстати, о полетах – вообще-то я хотела спросить тебя не об этом.

Он удивленно смотрит на меня.

– А о чем?

– Ты говорил об эльфах. А сколько вообще есть видов сверхъестественных существ? Много ли таких, которые не учатся в Кэтмире и о существовании которых я даже не подозреваю?

– Много. – Он опять широко улыбается. – Больше, чем ты можешь себе представить.

– А-а. – Не знаю, что тут можно сказать.

Должно быть, мое изумление бросается в глаза, поскольку Флинт приподнимает одну бровь.

– Ты ждала какого-то другого ответа?

– Ну, не знаю… Я просто… Какие виды есть еще? И почему они не учатся в Кэтмире?

– Потому что Кэтмир специализируется на обучении драконов, человековолков, вампиров, а также ведьм и ведьмаков. Существуют и другие школы, предназначенные для других магических существ.

У меня опять взрывается мозг.

– Для каких?

– Ну, на Гавайях есть школа для водных существ, меняющих обличья.

– Для водных существ?

– Да. – Флинт смеется и, заметив мое замешательство, уточняет:

– Русалки вполне реальны. Как и шелки[14], нереиды и сирены, а также некоторые другие.

– Ты это серьезно?

– Вполне. – Он качает головой. – У тебя ошарашенный вид.

– Это потому, что я ошарашена.

– В школе Сералиан в Лас-Вегасе среди прочих обучают также и суккубов, – говорит Хадсон.

– Вот ты о чем? – Я картинно закатываю глаза. – О существах, известных своим ненасытным сексуальным аппетитом?

– Да ладно тебе, я просто хотел тебя просветить, – с невинным видом уверяет он. – Ты же сама задала этот вопрос.

На сей раз я ничего не говорю, а просто закатываю глаза… пока не замечаю, что Флинт недоуменно уставился на меня.

– Э-э, тебе что-то попало в глаз?

– Да, какая-то грязь. – Я начинаю тереть глаз. – Сейчас уже лучше.

– Значит, ты считаешь меня грязью в твоем глазу? – Хадсон гадливо крякает. – Хорошо же ты думаешь обо мне.

– Немного лучше, чем о микробах, вызывающих конъюнктивит.

Он смеется, и я чуть не останавливаюсь от изумления. Для такого козла у него на удивление приятный смех.

Мы с Флинтом заворачиваем еще в один коридор, и я так занята перепалкой с Хадсоном, что не вижу Джексона, ждущего меня у двери моего класса, и едва не налетаю на него.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, а Флинт в это же время говорит: – Притормози.

– Да, все хорошо, – немного раздраженно отвечаю я, обращаясь к ним обоим. Меня напрягает то, с каким участием они хмурятся, глядя на меня. Им следовало бы самим попробовать одновременно вести несколько различных бесед – особенно когда одна из них происходит только в твоей голове и твоего собеседника не слышит никто, кроме тебя.

– Вообще-то, – замечает Хадсон, – ни один из них не смог бы поддержать эту беседу, даже если бы они слышали ее. У этих двоих больше мускулов, чем мозгов.

Это настолько далеко от истины, что я даже не даю себе труда оскорбиться. Вместо этого я подкалываю его, потому что могу… и потому что дразнить его так приятно, что невозможно удержаться от искушения.

– Тебе просто завидно, потому что у тебя самого этих самых мускулов нет вообще.

– Ага, именно этому я и завидую.

В его тоне проскальзывает нечто такое, что приводит меня в замешательство, но я не успеваю понять, что именно.

К тому же в этот самый момент Флинт говорит:

– Мне надо идти на урок. Позвони мне, когда надумаешь полетать и тебе понадобится моя помощь. Навыки полета понадобятся тебе для Лударес.

Я машу Флинту, затем подаюсь вперед, обхватываю талию Джексона и улыбаюсь ему, а он улыбается мне.

– Извини, что я не смогла встретиться с тобой в кафетерии. Мне пришлось пропустить завтрак, поскольку я так устала, что проснулась, когда до первого урока оставалось пятнадцать минут.

– Поэтому-то я и пришел сюда. Давай встретимся в библиотеке после изобразительного искусства. На обеде меня не будет, поскольку в это время мне придется писать внутрисеместровый экзамен, который я пропустил, но вечером мы могли бы вместе поискать информацию о том, как можно убить Неубиваемого Зверя.

– Как мило. Малышу Джекси хочется совместить приятное с полезным, – презрительно бросает Хадсон.

– Оставь своего брата в покое, – говорю я.

Джексон оглядывается на пустой коридор, к которому я обращаюсь, затем вопросительно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами.

– Хадсон.

Джексон щурится и молча кивает. Что еще он может сделать?

Хадсон прислоняется к каменной стене рядом с огромным гобеленом, на котором изображена армия драконов, облаченных в металлические доспехи и парящих над небольшой деревней. Это одновременно и страшно и красиво, и я отмечаю про себя, что надо присмотреться к этой сцене повнимательнее, когда закончится урок.

– Может, ты на какое-то время отстанешь от моего брата? – говорит Хадсон. – От влюбленных взоров, которые вы бросаете друг на друга, меня просто тошнит.

– Я тебя умоляю. Чтобы испытывать тошноту, тебе нужно иметь тело.

Хадсон пожимает плечами.

– Вы двое так отвратительны, что меня тошнит и без него.

Не желая втягиваться в еще один спор с Хадсоном, я опять перевожу взгляд на Джексона и вижу, что он хмуро смотрит на меня.

– Прости, – смущенно говорю я. – Твой брат очень любит трепать языком.

– Это еще слабо сказано, – кивнув, соглашается Джексон.

– Да, кстати, я хотела спросить тебя… почему у Хадсона есть британский акцент, а у тебя нет?

Джексон пожимает плечами.

– Наши родители британцы.

Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но он молчит. Что говорит о многом. Я даже представить себе не могу, каково это – так мало общаться с родителями, чтобы даже не перенять их акцент. От этой мысли у меня щемит сердце.

– Ну конечно. Нам всем нужно проникнуться сочувствием к мальчику, который не был воспитан двумя самыми эгоцентричными людьми на планете, – язвит Хадсон.

Я не снисхожу до него и вместо этого меняю тему разговора с Джексоном.

– Я с удовольствием встречусь с тобой в библиотеке, когда приду из изостудии. Тебя устроит шесть часов?

Он кивает.

– Вполне. – Но когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, Хадсон издает звук, будто его рвет, и звук этот так мерзок, что я не могу целоваться.

Я опускаю голову, и Джексон вздыхает, но ничего не говорит. А только целует меня в макушку.

– В шесть.

– Да.

Я смотрю ему вслед и, едва он скрывается за поворотом, набрасываюсь на Хадсона:

– Неужели тебе обязательно было делать вид, будто ты блюешь?

Он с истинно британской надменностью роняет:

– Конечно.

– Неужели ты сам не понимаешь, насколько ты смешон?

Хадсон смотрит на меня с таким видом, будто не знает, что на это сказать – и даже как к этому отнестись. Он одновременно задет, изумлен и заинтригован.

– Это что-то новенькое. Раньше никто так обо мне не говорил.

– Это, наверное, потому, что они тебя плохо знали.

Я ожидаю едкого ответа, но вместо этого он задумчиво молчит. И, в конце концов, бормочет:

– Возможно, ты права.

Не знаю, что тут можно сказать, и думаю, этого не знает и он, потому что молчание затягивается – пауза самая длинная за все время нашего общения, не считая тех периодов, когда кто-то из нас спал.

Я разворачиваюсь и вхожу в класс, а Хадсон продолжает стоять, прислонившись к стене.

Что-то подсказывает мне, что физика полетов – это не мое, и я подыскиваю себе место в самом заднем ряду. Я ожидаю, что ко мне присоединится и Хадсон, но он в кои-то веки решает оставить меня в покое.

Жаль.

Глава 40. Безопасность – это так старомодно

– Тебе обязательно надо участвовать. – Урок уже почти закончен, так что голос Хадсона ошарашивает меня. – Кстати, спасибо, что ты оставила местечко и для меня.

Я сижу на галерке, потому что совсем не хочу привлекать к себе внимание на уроке по предмету, в изучении которого я отстала на два месяца – а вовсе не потому, что по обе стороны от меня есть пустые места.

– Участвовать? В чем? – бормочу я, но меня совсем не интересует его ответ. Я слишком занята ведением конспекта лекции, хотя все это так непонятно, что он мог бы с тем же успехом говорить на каком-нибудь незнакомом языке.

– В играх Лударес. Хотя, по правде говоря, это просто предлог для того, чтобы все могли беспрепятственно пытаться убить друг друга, творя всякие опасные штуки. – Он поднимает брови. – Здесь, в Кэтмире, это самый популярный день в году. Особенно среди тех, кто меняет обличья.

– Ну, если ты ставишь вопрос таким образом, то поучаствовать в этих играх захочет любой. Ведь безопасность – это так старомодно.

Он смеется.

– Вот именно.

Я пытаюсь снова прислушаться к лекции мистера Маркеса, но я уже совсем потеряла нить, так что я решаю просто сделать несколько фотографий записей на доске вместо того, чтобы действительно пытаться их расшифровать. Если позднее я не смогу разобраться в них сама, то попрошу помощи у Флинта.

– Или ты могла бы попросить помощи у меня, – с легким сарказмом говорит Хадсон. – Может, я и, – он показывает пальцами кавычки, – «психопат», но я психопат, у которого девяносто восемь баллов по физике полетов.

– Ты изучал этот предмет? Зачем? Ты тоже умеешь летать – как Джексон?

– Тебя послушать – так он прямо Супермен. – Хадсон закатывает глаза. – На самом деле он не умеет летать.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – я машу рукой. – Что бы это ни было… Если, по-твоему, это не полеты, то что?

– Это телекинез. Он не летает, а парит. Как дирижабль.

Я невольно смеюсь. Вообще-то это сравнение ужасно, но вместе с тем забавно представлять себе, как Джексон парит над стадионами во время главных спортивных соревнований, подобно дирижаблю.

– Славная картинка, не так ли? – На лице Хадсона появляется хитрая улыбка.

– Не славная, а нелепая, и ты сам это знаешь. Твой брат невероятен.

– Опять ты за свое.

Звенит звонок, и я, оборвав разговор, собираю вещи в рюкзак и выхожу в коридор. Сейчас время обеда, и в обычных обстоятельствах я бы пошла искать Мэйси, чтобы вместе перекусить, но сейчас мне совсем не улыбается идти в кафетерий.

Все пялятся на меня. Оценивают меня. И находят недостойной. К тому же, если так пойдет и дальше, мне, возможно, придется остаться в последнем классе на второй год.

Все это жесть. Просто жесть. Может, лучше покончить со всем этим раз и навсегда? Может, просто пойти в кафетерий, встать на стол и объявить всем, что в возвращении Хадсона виновата я? И, кстати, слухи не врут – из меня получается офигительная статуя.

Может, лучше положить этому конец сразу – сорвать пластырь, и все? Но я так устала, и все случившееся давит на меня таким тяжелым грузом, что у меня появляется чувство, будто я вот-вот рухну.

Я в нерешительности стою в коридоре, гляжу в глаза Хадсону и вижу, что он тоже не знает, что мне надо делать. Я шатаюсь, затем, встряхнувшись, отворачиваюсь от него и иду в другую сторону.

Купив в автомате пачку крекеров на арахисовом масле, я направляюсь в изостудию, чтобы продолжить работу над картиной и наверстать пропущенное за последние дни. Надеюсь, что, поработав несколько лишних часов, я к тому же смогу избавиться от унылого настроения.

Вторая половина дня проходит без особых событий, если не считать непрестанной болтовни Хадсона. У него есть мнение по любому вопросу – даже о тех вещах, о которых иметь мнение не может ни один нормальный человек.

Он считает, что преподавательница изобразительного искусства похожа на фламинго в своем ярко-розовом платье. И, хотя он прав, представляя себе эту картину, я с трудом могу сосредоточиться на том, что она говорит.

Он убежден, что произведения Т. С. Элиота[15] не должны изучаться в рамках курса английской литературы, поскольку он родился в Миссури – я битый час слушаю филиппику на эту тему.

А сейчас… сейчас он выступает по поводу того, как я смешиваю черную краску.

– Я нахожусь в твоей голове, так что знаю, что ты не слепая, Грейс. Как же ты можешь считать, что это подходящий оттенок черного?

Я смотрю на этот цвет и прибавляю к черной краске чуточку синей. Отчасти потому, что я так хочу, а отчасти потому, что это наверняка возмутит Хадсона еще больше. После последних четырех часов с ним мне чертовски хочется его разозлить. Я ему отплачу.

– Это выглядит изысканно, и мне это нравится. – Я делаю небольшой мазок, но получается не совсем то, чего я хочу, и я добавляю еще капельку темно-синей краски.

Хадсон всплескивает руками.

– Сдаюсь. Ты несносна.

К счастью, теперь в изостудии я одна, а значит, мне можно не беспокоиться о том, что могут подумать другие о моей беседе с пустым табуретом.

– Это я несносна? Это же ты устраиваешь истерику по поводу моей картины.

– Я не устраиваю истерику. – Я вижу, что он задет – из-за этого в его голосе снова очень явственно чувствуется британский акцент. Он вытягивает ноги и говорит: – Я всего лишь пытаюсь высказать пожелания, основанные на моем богатом опыте по части искусствоведения.

– Ну вот, опять двадцать пять. – Я закатываю глаза. – Если ты снова начнешь говорить о том, какой ты старый…

– Я не старый! Я старше. Вампиры бессмертны, если ты забыла, так что о нашем возрасте нельзя судить так же, как о возрасте обыкновенных людей.

– По-моему, это отмазка, чтобы не признавать того факта, что ты стар, как грязь. – Я знаю, что дразню медведя, знаю, что, в конце концов, он попытается оторвать мне голову, если я не прекращу, но ничего не могу с собой поделать. Он это заслужил после всего того, что натворил.

Хадсон с самого начала имел преимущество в большей части наших споров, и теперь, когда я обнаружила, как можно его доставать, я не могу удержаться от искушения понемногу капать ему на мозги. Возможно, это и делает меня ужасной, но последние четыре месяца в моей голове сидит психопат, так что, надо думать, не только я виновата в том, что у меня испортился характер.

– Знаешь что? Делай, что хочешь, с этим твоим черным цветом. В конце концов, то, что он тусклый и испортит твою картину – это твоя проблема, и…

– Извини, не мог бы ты повторить это немного погромче? – Я прикладываю руку к уху, как будто плохо его слышу.

– Я сказал, что этот оттенок тусклый.

– Нет, не это. Я о той части, где ты сказал, что это моя картина. Моя. Ты можешь это повторить?

– Ну и пожалуйста, – фыркает он. – Я просто хотел помочь.

– Да, знаю. Почему вы, парни, вечно хотите помочь – даже когда вас никто об этом не просит?

– Делай, как знаешь, – отвечает он, и, когда замолкает, я начинаю думать, что, возможно, зашла слишком далеко. Но, украдкой бросив взгляд на его лицо, вижу, что он, как и я, с трудом сдерживает улыбку. Что, конечно же, нелепо. Мне очень хочется выдворить его из моей головы, но должна признать, что теперь, когда он больше не может завладевать моим телом, споры с ним – это даже приятно.

Думая об этом, я беру самый темный красный оттенок и добавляю его к смеси черной и синей красок на моем холсте. И начинаю ждать взрыва.

Через пять секунд – на четыре секунды позже, чем я ожидала, – Хадсон верещит:

– Ты что, разыгрываешь меня? – И я понимаю, что попала не в бровь, а в глаз. Выбила еще одно очко.

Разумеется, счет сейчас представляет собой что-то вроде Грейс: 7, Хадсон: 7 миллионов, но это пустяки.

Однако тут я вспоминаю, что мне надо задать ему вопрос.

– Да, кстати, я все хотела тебя спросить. Теперь, когда мы работаем над тем, как извлечь тебя из моей головы… Куда ты положил верхний клык человековолка и атаме?

– На верхнюю полку твоего шкафа. Пакет справа.

– Но почему именно туда?

– Потому что я не хотел, чтобы ты наткнулась на них и слетела с катушек до того, как узнаешь, откуда они там взялись.

– Это ты правильно сделал, – нехотя признаю я.

Я продолжаю писать, не обращая внимания на возражения Хадсона. Я еще не знаю, что именно я хочу изобразить, но меня прямо-таки тянет перенести это на холст. Может, это воспоминание о тех четырех месяцах, которые я провела в обличье горгульи, что-то важное, чего я не помню? А может, я просто принимаю желаемое за действительное и так отчаянно желаю получить доступ к этому куску моей жизни, что вижу добрые знаки даже там, где их нет.

Что, у тебя глюки, Грейс? Да, глюки. – Я отхожу назад и смотрю на дело своих рук.

Я закончила писать фон и, глядя на него, испытываю странное чувство, потому что он выглядит необычно, но хорошо – нечто внутри меня шепчет, что он удался.

И Хадсон тут ни при чем. Дело в чем-то более глубоком, в чем-то первородном, и я продолжаю надеяться, что смогу разблокировать в себе и все остальное.

Я счищаю с кисти черную краску и думаю о том, что надо будет добавить к картине позднее, когда на мой телефон приходит сообщение. Мои руки испачканы краской, и я думаю, что, может, не стоит читать его сейчас, но в последний момент все-таки решаю прочесть.

И резко вбираю в себя воздух, когда вижу, что это сообщение от Джексона – и что я уже почти на полтора часа опоздала на нашу встречу.

Глава 41. Оказывается, дьявол носит «Армани»

От Джексона пришло несколько сообщений – те, которые были отправлены в шесть тридцать, те, которые пришли в семь, и наконец те, которые он прислал только что.

Джексон: Опаздываешь? Я сижу за столом в задней части библиотеки.

Джексон: Что бывает, если у вампира неправильный прикус?

Джексон: На шее укушенного остаются следы от брекетов.

Джексон: Извини, я не мог удержаться от искушения.

Джексон: Как ты? Не заснула?

Джексон: Не знаю, заснула ты или заработалась, но я тут нашел кое-что интересное.

Джексон: Напиши мне, когда появится возможность, чтобы я знал, что ты в порядке.

Джексон: Скучаю по тебе.

Какой кошмар. Я поверить не могу, что забыла о нашей встрече. Мне весь день хотелось поскорее увидеть его, но затем я так увлеклась своей картиной, что это совершенно вылетело у меня из головы. Я говорю себе, что это из-за того, что мой мозг перегружен и мне совсем не хочется тратить время на поиски способа убить Неубиваемого Зверя и не погибнуть. Справедливости ради надо сказать, что это кажется вполне допустимым объяснением, но мне все равно паршиво при мысли о том, что я обещала прийти, но не пришла.

– Мой младший братец наверняка переживет, что ты продинамила его, – говорит Хадсон, и в его голосе звучит раздражение, которого в нем не было еще каких-то несколько минут назад. – Тебе надо продолжить работу, ведь сейчас ты в ударе.

– Несмотря на то, что я выбрала не тот оттенок черного? – машинально бормочу я, торопливо набирая ответ Джексону, в котором извиняюсь и пишу, что сейчас приду.

– Извини, что я так привередлив, но черный цвет от «Армани» весьма специфичен. – Вид у него при этом такой, будто он только что съел лимон.

Я сую телефон в рюкзак и начинаю убирать за собой, стараясь вычистить все так быстро, как только могу. Но получается не очень-то быстро из-за того, что я столько раз мешала краски.

– С чего ты вообще взял, что я думала о том черном цвете, который используется в бренде «Армани»?

– Извини, я просто… – Впервые за время моего знакомства с ним он совершенно сбит с толку. Как будто он одновременно сказал и недостаточно и слишком много. Я едва не спрашиваю его, что не так, но потом вспоминаю, что мы с ним не друзья, что он просто парень, засевший у меня в мозгу, и притом не очень-то приятный, и что я в общем-то ничего ему не должна.

Надо ускориться, пока Джексон не ушел из библиотеки. Я ожидаю, что Хадсон будет язвить – ведь это его любимое занятие, – но после моего замечания про «Армани» он, как ни странно, молчит. Я этому рада, поскольку это дает мне возможность целиком сосредоточиться на уборке красок и промывании кистей.

Я уже почти закончила, когда дверь изостудии вдруг распахивается, словно от порыва ветра. В класс врывается холодный воздух, я резко поворачиваюсь, гадая, какая опасность меня ждет, и вижу Джексона, который стоит передо мной с чуть заметной улыбкой на лице и странными искрами в глазах.

– Прости, прости! – говорю я и бросаюсь к нему, пока он захлопывает за собой дверь. – Я так отдалась работе, что забыла обо всем. Я не хотела…

– Да ладно, не бери в голову. – Он окидывает меня взглядом, видит мой заляпанный красками передник, и его улыбка становится шире. – Мне нравится, как ты выглядишь.

Я тоже оглядываю его и вижу поношенные джинсы и черную дизайнерскую футболку.

– Это взаимно.

– В самом деле? – Он обнимает меня, и я чувствую тепло внутри – одновременно возбуждающее, успокаивающее и радостное. – Я рада это слышать.

– От тебя так хорошо пахнет, – говорю я ему, на несколько долгих секунд уткнувшись лицом в изгиб между его шеей и плечом.

– Это тоже взаимно. – Он проводит клыком по чувствительному участку кожи под моим ухом. – Очень, очень взаимно.

– Скажи мне, что ты это не всерьез, – зевнув, говорит Хадсон. – Скажи, что это еще не кульминация вашей искрометной беседы.

– Почему бы тебе не вздремнуть? – шиплю я на него, отстраняясь от Джексона.

– Ты готова идти? – спрашивает он.

– Да, сейчас, вот только закончу убирать принадлежности. – Я снимаю передник, кладу его в шкафчик, затем ставлю на место оставшиеся баночки с краской.

Пять минут спустя мы уже идем по туннелям – которые совсем не кажутся мне страшными, когда Джексон шагает рядом, рассказывая о том, что ему удалось обнаружить в магических базах данных.

– Я потратил большую часть последних полутора часов, ища информацию о том, что собой представляет Неубиваемый Зверь, – говорит он, когда мы добираемся до круглого зала с куполообразным потолком и громадной люстрой из человеческих костей. – За последние несколько сотен лет набралось столько описаний, что можно подумать, будто это не реальное чудище, а сказочное. И сведения о том, что нас ждет, когда мы доберемся до него, добыть очень нелегко. Ясно только одно: мало кто остается жив после встречи с ним – а те, кому это удается, описывают его по-разному.

– А в их описаниях есть что-то общее? – спрашиваю я, стараясь сосредоточить все свое внимание на этом разговоре, а не на том, что сейчас мы проходим неподалеку от того подземного зала, где бывшая девушка Хадсона пыталась убить Джексона и меня. – Ну, кроме того, что в конце каждой такой истории все погибают?

Может, спросить Хадсона, что он помнит о той ночи, но потом решаю, что это неважно. К тому же что, если он захочет осмотреть то место, где его воскресили? Рассказы и показы – это не мое, особенно здесь, внизу.

– Я ничего не помню, – тихо говорит Хадсон, шагая рядом с нами и ведя рукой по каменной стене. Он идет немного впереди, так что я не вижу его лица. – Я не подговаривал ее, если ты думаешь об этом.

– Ни о чем таком я не думаю, – отвечаю я, хотя это и не совсем так. Трудно не опасаться Хадсона, когда я здесь, в подземелье, и еще труднее не злиться на него. Может быть, то, что тут произошло, и не его вина, но нелегко себе представить, что он со своим даром убеждения не сыграл какой-то роли в том, что Лия была так одержима мыслью о его воскрешении.

– Да, в этих рассказах есть кое-что общее, – отвечает Джексон, и его рука обхватывает меня крепче, наверное, потому, что он чувствует мою тревогу.

«Нельзя вести себя как ребенок», – думаю я, давлю в себе страх и вместо этого сосредотачиваюсь на том, что могу изменить.

– А что именно? Ты уже выяснил, как отыскать это существо?

Я помню, что в пещере он сказал, что этот самый Зверь обитает недалеко от Северного полюса. Ну почему не в Греции, Египте, Лос-Анджелесе или Майами? Меня устроило бы любое место из тех, где тепло и есть пляжи, потому что после визита к Кровопускательнице мне очень хочется уехать подальше от всего этого снега.

– Собственно говоря, это единственное, с чем согласны авторы всех рассказов, – говорит Джексон. – Неубиваемый Зверь живет где-то неподалеку от полюса. Похоже, все готовы с удовольствием рассказывать о том, где его можно найти – чтобы, планируя свою поездку, вы смогли избежать встречи с ним.

– Еще бы. – Я состраиваю гримасу. – Находиться на Северном полюсе – само по себе жесть, а тут еще это чудище, которое надо убить. Кстати, ты уверен, что оно не проводит март на Таити?

На лице Джексона отражается непонимание, затем до него доходит.

– Прости. Когда мы сделаем это дело и закончим Кэтмир, я отвезу тебя куда-нибудь, где солнечно и тепло. Я обещаю.

– Я не дам тебе забыть это обещание, – говорю я. – Не могу же я провести остаток жизни на этой чертовой Аляске.

– Мы не обязаны оставаться жить на Аляске после окончания школы. Я знаю, что ты собиралась поступить в университет до того, как погибли твои родители и ты приехала сюда. Мы и сейчас можем это сделать, если ты этого хочешь.

– Честно говоря, я не знаю, чего хочу. – Это плохо, я знаю, особенно если учесть, что до окончания школы остается всего три месяца. Но сейчас у меня такое чувство, будто план, имевшийся у меня до гибели родителей, принадлежал какому-то другому человеку. – А чего хочешь ты? – спрашиваю я Джексона, поскольку понимаю, что любые мои планы должны включать в себя и моего суженого.

– Не знаю, был ли у меня вообще какой-то план. Когда ты бессмертен, у тебя куда больше времени на то, чтобы все обдумать.

– Особенно если ты принц и живешь уже пару веков. – «Позднее надо будет спросить его о том, как растут и взрослеют вампиры», – думаю я. Ведь мне известно, что если мерить человеческими годами, то ему всего около восемнадцати лет. Я очень надеюсь, что первую сотню лет своей жизни он не носил подгузник и не сосал палец.

Хадсон прыскает от смеха, он явно услышал мою последнюю мысль, но не поворачивается ко мне. Я не могу удержаться от улыбки, когда представляю себе двадцатилетнего Хадсона в подгузнике.

Это наконец привлекает его внимание, и он оглядывается на меня, подняв бровь.

– Да вы извращенка, мисс Фостер.

Я заливаюсь густым румянцем, но Джексон, похоже, этого не замечает.

– Я еще точно не знаю, каковы мои планы, но для того, чтобы это понять, у нас есть целая жизнь, – отвечает наконец Джексон и сжимает мое плечо.

Мы выходим из туннелей, проходим через одну из жутких темниц, и, когда ее дверь с лязгом захлопывается за нами, я наконец расслабляюсь.

– А что еще ты узнал об этом чудище? – спрашиваю я, когда мы идем к лестнице, ведущей в библиотеку. Мы проходим через комнату отдыха на первом этаже, и хотя некоторые ученики пялятся на меня, их намного меньше, чем было пару дней назад.

Может быть, они в самом деле начинают привыкать к тому, что рядом с ними обитает человек-горгулья. Если я сама смогу привыкнуть к той части этого уравнения, которая относится к горгулье, все наверняка станет куда проще.

– Оно большое. Просто огромное. Если судить по некоторым описаниям, высотой в двадцать-тридцать этажей. И оно очень, очень старое.

– Это ободряет, – не без иронии говорю я. – Любому захочется сразиться с чудовищем размером с гору, которое живет чуть ли не вечно.

– Вряд ли оно размером с гору. Скорее, размером с часть горы.

– А, тогда другое дело, – прикалываюсь я уже у входа в библиотеку. Но когда Джексон берется за ручку двери, я понимаю, что витражи снаружи темные. – О нет! Амка что, закрыла библиотеку, пока ты ходил за мной? Мне так жаль…

– Не беспокойся, – с улыбкой говорит он и быстро целует меня в губы. – У меня все под контролем.

Хадсон отступает в сторону, а Джексон открывает дверь и делает мне знак войти. Пройдя несколько шагов, я вижу, что Джексон пригласил меня в библиотеку не только для поиска и изучения информации, но и на настоящее свидание. Потому что в центре зала накрыт небольшой круглый стол, на котором горят свечи и стоит один из самых роскошных букетов, который я когда-либо видела.

– Ну и ну, – говорит Хадсон, неторопливо входя в зал и держа руки в карманах. – Уютно, да? Скажи Джексону, что я ошеломлен, но вообще-то ему не стоило это делать.

Глава 42. «Ben & Jerry»[16] – единственные парни, с которыми я хочу драться

– О, Джексон, ты не обязан был это делать. – Я иду к столу, чувствуя волнение при виде свечей, газированной воды во льду и цветов. По-настоящему красивых цветов. – Они великолепны.

– Я рад, что они тебе нравятся.

– Я от них в восторге, – поправляю его я, утыкаясь лицом в белые, сиреневые и фиолетовые лепестки. – Какие душистые. – Я протягиваю их ему.

– Я нюхал их, когда выбирал, – говорит он. – И в них нет ничего особенного.

Услышав эти слова, я таю, потому что для меня это нечто совершенно особенное. Потому что, во-первых, он взял на себя труд устроить для меня такой ужин, поскольку подумал, что это придется мне по душе. Во-вторых, он взял на себя труд отыскать цветы посреди Аляски и выбрал их сам. А в-третьих, он сделал это, несмотря на то, что наши с ним отношения – это первые любовные отношения в его жизни, первый раз за сто лет, когда он позволил себе отдаться чувствам. Как я могу не запасть на Джексона, когда он демонстрирует мне снова и снова, какой он заботливый?

– Это же цветы, а не поездка в Париж, – говорит Хадсон, взяв книгу со стола библиотекаря и начав листать ее, и в голосе у него звучит раздражение, но я игнорирую его. Час еще не поздний, так что ему хватит времени испортить мне настроение до того, как я вернусь в свою комнату.

– Для меня они очень даже особенные, – отвечаю я им обоим, обхватив талию Джексона и крепко сжав его. – Прости, что я забыла. Я чувствую себя такой виноватой.

– Не надо себя винить. – Он мягко улыбается и убирает с моего лица упавшую кудряшку. – У тебя были непростые дни. И рядом со столом Амки есть микроволновка. Так что мы можем легко подогреть твой ужин.

– А из чего он состоит? – спрашиваю я, и урчание в моем животе напоминает мне, что сегодня я почти ничего не ела.

Джексон смеется.

– Садись и увидишь сама.

Он подводит меня к столу, и я вижу, что он приготовил для меня не только свечи и цветы. В этой аляскинской глуши он раздобыл тако, точно такие же, какие подают в моей любимой такерии в Сан-Диего. – Как тебе это удалось?

– Не могу же я открыть тебе все мои секреты, – с улыбкой отвечает он.

– Но ты обязательно должен рассказать мне этот секрет. – Я беру один тако и откусываю кусок, наслаждаясь знакомым пряным вкусом, взрывающимся во рту. – Ведь скоро мне захочется еще. – Я откусываю еще кусок, так радуясь этому домашнему вкусу, что нисколько не сдерживаю себя.

– Держись рядом, и я буду добывать их, стоит тебе только захотеть, – предлагает Джексон, усевшись рядом.

– Так я и сделаю. – Мы улыбаемся, глядя друг другу в глаза несколько долгих секунд, и у меня перехватывает дыхание… Но затем ко мне подходит Хадсон и смеется недоуменным смехом.

– Мясо? Мой брат подарил тебе мясо? – Он фыркает, когда Джексон встает, чтобы включить музыку.

Я сердито смотрю на Хадсона и шиплю:

– Это не мясо. Это тако. И…

– Которые начиняют мясом, не так ли? – Он начинает ходить вокруг стола с видом адвоката, готовящегося устроить свидетелю перекрестный допрос. Он даже похож на адвоката в своих безупречной классической рубашке и строгих брюках.

– Да, но в этом нет ничего плохого. Я люблю тако. – Я подчеркнуто отворачиваюсь от Хадсона и смотрю на Джексона, который возится со своим айфоном.

– А я люблю человеческую кровь. Но это не значит, что я хотел бы получить ее в подарок. – Хадсон подходит совсем близко, кладет руки на спинку моего стула, наклоняется и шепчет мне почти в самое ухо: – Но то, что у тебя такие низкие стандарты – это хорошо, раз ты связалась с малышом Джекси.

– Перестань называть его так. – Мне приходится напрячь волю, чтобы не повернуться на стуле и не заорать на него – но, похоже, именно этого он и хочет, так что на эту удочку я не попадусь. И я глотаю язвительные слова, которые мне хочется крикнуть в ответ, и вместо этого стараюсь сосредоточить все свое внимание на Джексоне.

Он наконец выбирает песню – «I Knew I Loved You» группы «Savage Garden», и сердце замирает у меня в груди даже до того, как он оборачивается и смотрит на меня таким взглядом, что меня охватывает трепет.

По его глазам я вижу: он знает, что я чувствую, и ему это нравится. Очень.

– Тебе придется рассказать мне, где ты раздобыл эти тако, – говорю я ему, когда он возвращается к столу. Я откусываю еще один кусок, хотя Хадсон всячески старается испортить мне аппетит. И, проглотив тортилью и начинку, продолжаю: – Думаю, мне захочется тако и завтра.

– Вероятно, я смогу это устроить.

– В самом деле? – Я вопросительно поднимаю брови.

Он с веселым видом качает головой.

– Грейс, чтобы порадовать тебя, я готов почти на все. Я еще несколько месяцев не смогу отвезти тебя на Таити, но каждый день кормить тебя тако – это не проблема.

– Мне нужны не тако. – Я беру его за руку и стискиваю ее. – Мне нужен ты.

– А мне ты, – отвечает он и кивком делает мне знак продолжать есть.

Когда я беру второй тако, он меняет тему разговора.

– Расскажи мне, что будет изображено на твоей картине. Мне не терпится посмотреть на нее.

– Мне тоже, – фыркаю я.

Он заинтригован.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что понятия не имею, что именно я пишу. Обычно я точно знаю, что хочу изобразить, но сейчас я просто пишу, притом пишу так, будто от этого зависит моя жизнь. Странно, не так ли?

– Гений вообще странен. – Джексон пожимает плечами. – Это известно всем. Продолжай работать, и посмотрим, что из этого выйдет.

– Я тоже так думаю. В худшем случае просто выйдет какая-нибудь муть, а это не страшно.

– Это будет не муть, – говорит он.

– Откуда ты знаешь?

– Просто я знаю тебя.

Это такой простой ответ, но это именно то, что мне надо сейчас услышать.

– Ты чересчур очарователен. – Я улыбаюсь. – Но ты же и сам это знаешь, верно?

Джексон просто ухмыляется и наклоняется, чтобы поцеловать меня, прежде чем сесть. Хадсон издает звук рвотных позывов, и я невольно поворачиваю голову и со злостью смотрю на него.

– Что, Хадсон все еще разговаривает с тобой? – спрашивает Джексон, и по его тону видно, что это его не радует.

– Все время. – Я закатываю глаза. – Он вообще не затыкается.

– Знаешь, ты становишься все стервознее и стервознее, – ворчит Хадсон.

– Этим меня заразил ты. С кем поведешься, от того и наберешься, – огрызаюсь я.

– Это само собой, – соглашается Хадсон, и в его темно-голубых глазах появляется хитрое выражение, от которого мне становится не по себе, хотя я и не понимаю почему.

– Мой брат определенно умеет портить настрой, – ворчит Джексон, вставая.

– Спасибо, – отвечает Хадсон. – Я старался.

– Не мог бы ты просто взять и заткнуться на пять минут? – резко бросаю я, встав из-за стола вслед за Джексоном.

– Так будет неинтересно. – Хадсон отходит в сторону, садится на один из низких книжных стеллажей, болтая ногами, берет маленькую горгулью, которую Амка водрузила на верхнюю полку, и обхватывает ее руками. – К тому же, если я буду молчать, кто станет указывать тебе на твои ошибки?

– А не слишком ли много ты на себя берешь? – Я показываю Хадсону язык.

– Прости, – говорю я, догнав Джексона и обняв его сзади за талию. – Я знаю, ты готовился к этому вечеру, но Хадсон постоянно все портит.

– Не бери в голову. – Он поворачивается и тоже обнимает меня. – Это не твоя вина.

– А у меня такое чувство, будто моя. – Я сжимаю его еще крепче.

– Нет, определенно не твоя. – Он наклоняется и целует меня в висок. – Но раз уж наше свидание пошло не так, как планировалось, может, хотя бы попробуем провести это время с пользой?

– В каком смысле?

– Мы могли бы узнать побольше о горгульях. Я знаю, что ты пыталась изучить этот вопрос до того, как из-за Хадсона все пошло наперекосяк.

– И вовсе ничего не пошло не так, – рычит на него Хадсон. – Я пытался ей помочь.

– Отличная мысль, – отвечаю я Джексону, и он делает мне знак опять сесть за круглый стол, пока он переносит на него книги, приготовленные Амкой.

Я сердито смотрю на Хадсона.

– Ты завладел моим телом. Тоже мне помощь.

– Ты опять за свое? – Он вздыхает. – Несмотря на то, что теперь ты знаешь, почему мне пришлось взять атаме?

– Я никогда не перестану сердиться на тебя за это, – говорю я.

– Кто бы сомневался. Я пытался помочь, и вот как ты меня благодаришь.

– Пытался помочь? – Я скептически хмыкаю. – Ты хочешь сказать – помочь себе самому?

– Тебе когда-нибудь надоест делать из меня плохого парня? – тихо спрашивает он.

– Не знаю. А тебе когда-нибудь надоест быть плохим парнем?

Во время этой перепалки Джексон возвращается к столу и кладет на него три книги из тех, которые отложила для меня Амка. Мне не терпится их почитать, и я быстро беру верхнюю – «Магические существа, большие и малые».

Вопреки моим ожиданиям Джексон не садится, а подходит к стеллажу, на котором сидит Хадсон, и нагибается, чтобы взять книгу с нижней полки. Похоже, Хадсон собирается пнуть его ногой в лицо – хотя Джексону это, разумеется, неизвестно.

– Не смей, – одними губами произношу я.

Хадсон выгибает бровь, но, в конце концов, все-таки оставляет Джексона в покое.

– Не слишком ли ты его опекаешь?

Я, прищурившись, смотрю на него.

– Я просто защищаю его от убийцы.

– Ты же знаешь, что это Джексон убил меня, не так ли? – Он качает головой, спрыгивает со стеллажа, отворачивается и бормочет: – На сегодня с меня хватит пренебрежения. У меня есть более важные дела.

И он исчезает из виду, углубившись в один из узких проходов между стеллажами. До меня не сразу доходит, что он идет тем же путем мимо всех здешних горгулий, которым прошла я, когда была в библиотеке в первый раз. И когда познакомилась с Лией.

Глава 43. Даже у серийных убийц есть свой предел

Более важные дела? Эти слова Хадсона отдаются в моей голове снова и снова.

– Что ты хочешь этим сказать?

Хадсон не отвечает.

– Я серьезно, Хадсон. Что ты собираешься делать?

Опять никакого ответа. Козел.

Я делаю еще одну попытку – кричу, глядя в проход, где он исчез.

– Ты не можешь просто говорить такие вещи и ожидать, что я…

Джексон садится и вздыхает.

– Возможно, нам лучше заняться этим как-нибудь в другой раз.

– Почему? – зло рявкаю я.

Он вскидывает бровь, но отвечает спокойно:

– Я спрашивал, не захочешь ли ты отложить эти изыскания до какого-нибудь другого времени, поскольку сейчас ты, как мне кажется, немного… рассеянна… и кричишь на моего брата.

И моя злость сразу же испаряется. Джексон не виноват в том, что его брат такой засранец.

– Нет, не захочу. Прости меня. По-моему, изучение информации о горгульях – это самое то. Я хотела заняться этим с самого начала.

– Ты уверена? – Джексон накрывает рукой мою ладонь и сжимает ее. – Я пойму, если тебе нужно…

– Мне нужно быть с тобой, – перебиваю его я, не обращая внимания на сосущее чувство в животе, оставшееся после проделок Хадсона. – Заняться изучением горгулий и того, что надо сделать, чтобы выдворить твоего брата из моей головы – сейчас это кажется мне превосходной идеей.

– Лично мне идея выдворить Хадсона из твоей головы кажется превосходной всегда, а не только сейчас. – Джексон невесело качает головой.

Я смеюсь и высвобождаю руку из-под его руки.

– Ты прав.

Открыв книгу на указателе, я начинаю искать что-нибудь такое, что могло бы нам помочь.

– А ты сам что-нибудь знаешь о горгульях? – любопытствую я, достав из рюкзака блокнот и усевшись рядом с Джексоном. – Я имею в виду, что некоторые вещи известны всем, не так ли? Например, даже те, кто не верит в существование магических существ, знают, что вампиры не могут войти в комнату без приглашения, а драконы любят копить богатство. – Я делаю паузу. – Вообще-то я точно не знаю, действительно ли драконы любят это делать.

– О да. – Джексон улыбается. Но его улыбка быстро сменяется выражением задумчивости – он смотрит в пространство и несколько секунд барабанит пальцами по столу. – О горгульях сохранилось много рассказов, – говорит он наконец. – Я слишком молод, так что я их не застал – мой отец убил их всех задолго до моего рождения.

Последнее предложение падает на стол, подобно бомбе, которая тут же взрывается.

– Твой отец убил их? – спрашиваю я и слышу, что в моем голосе звучит потрясение.

– Да, – отвечает он, и я никогда еще не видела его таким пристыженным.

– Как? – шепчу я.

Я хотела спросить, как ему удалось убить их всех, но Джексон понимает мой вопрос буквально.

– Горгульи могут умереть, Грейс. Это нелегко, но возможно. Что до короля горгулий, то мой отец решил убить его лично, с помощью вечного укуса.

Вечный укус? У меня мороз по коже продирает.

– Что это?

Джексон вздыхает.

– Это дар моего отца. Даже один такой укус смертелен. Никому не удавалось его пережить. Не уцелел даже король горгулий. – Я отмечаю про себя, что не стоит подходить к королю вампиров так близко, чтобы он смог меня укусить. – А остальных горгулий он просто убил старым дедовским способом?

– Да, но это сделал не он сам, а его войско. – Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. – По-видимому, предрасположенность к геноциду – это у нас семейное.

Слово «геноцид» бьет меня, словно кастет. Это самое ужасное, что только мог совершить Хадсон, и я даже представить себе не могу, каким порочным, каким гнусным надо быть…

– Да пошел ты в жопу! – вопит Хадсон, выйдя из сумрака прохода.

От этого внезапного взрыва ярости у меня широко раскрываются глаза, а сердце начинает бешено колотиться. Она так безудержна, так неукротима, что – я это чувствую – грозит разрушить баррикаду, которую я выстроила у себя в голове. По стене разбегаются трещины, она дрожит.

– Хадсон? – с трудом выдавливаю я из себя. – Что ты…

Но он еще не закончил, и его голос – и его брань – с каждой секундой звучат все более и более по-британски.

– Кончай нести эту хрень, ты, долбаный урод! Ты полоумный ублюдок, как ты мне надоел, говнюк!

Стена дрожит опять. На ней появляются новые трещины, и я отчаянно пытаюсь их залатать и успокоить его.

– Хадсон, Хадсон.

Он игнорирует меня. Ходя туда-сюда перед столом библиотекаря, он продолжает осыпать бранью Джексона – который даже не подозревает о том, что его старший брат только что обозвал его долбаным уродом.

Джексон встает и в тревоге смотрит на меня – надо думать, трудно не заметить, что что-то не так, раз я бегаю за Хадсоном по передней части зала библиотеки. Видно, что Джексон пытается придумать, как сразиться со своим братом, не задев меня, но это ему не удается… потому что единственное место, где действительно обитает Хадсон, – это моя голова.

Увидев, что Джексон хочет что-то сказать, я делаю ему знак помолчать. Не хватало ему еще сказать что-нибудь такое, что взбесит Хадсона сильнее.

Ему это явно не нравится, но он кивает и медленно разжимает кулаки. Убедившись, что он ничего больше не скажет, я поворачиваюсь и подхожу к Хадсону.

– Остановись. Посмотри на меня. – Я кладу руку ему на плечо. – Да ладно тебе, Хадсон. Сделай глубокий вдох и посмотри на меня, хорошо?

Он резко разворачивается, и я вижу на его лице такое неистовое бешенство и такую боль предательства, что, невольно спотыкаясь, делаю два шага назад.

Не знаю, в чем тут дело: в том, что я споткнулась, или в выражении моего лица, но что бы это ни было, это заставляет Хадсона опомниться. Он не извиняется за свою вспышку, не пытается ее объяснить. Но перестает ругаться и теперь уже не выглядит так, будто хочет разнести всю библиотеку – и разорвать Джексона на куски. Отойдя к окну, он садится в одно из кресел спиной ко мне.

Я поворачиваюсь и вижу, что Джексон пристально смотрит на меня, и в глазах его читается нечто такое, отчего у меня по спине пробегают мурашки. Нет, не потому, что я боюсь его – Джексон ни за что не причинит мне вреда, – а потому, что сейчас он кажется таким далеким, отстраненным, и я не знаю, что с этим делать.

– Прости, – шепчу я. – Я не хотела делать тебе больно. Просто трудно не обращать внимания, когда кто-то закатывает сцену у тебя в голове. Я бы очень хотела проигнорировать ее, и еще больше мне хочется, чтобы Хадсона вообще не было в моей голове. Но он там есть, Джексон, и я стараюсь, правда, стараюсь.

От этих слов лед в его глазах тает, все тело расслабляется.

– Я знаю. – Он берет меня за руку и притягивает к себе. – Тебе сейчас нелегко. Мне бы хотелось снять с тебя этот груз.

– Ты не обязан этого делать.

– Я же твой суженый. – Похоже, он слегка задет. – Если это не обязан делать я, тогда кто?

– Это моя забота, – шепчу я и, встав на цыпочки, легко-легко целую его в губы. – Ты только оказываешь мне моральную поддержку.

Он удивленно смеется.

– Я впервые играю подобную роль.

– Не сомневаюсь! И как тебе это?

К его чести, он задумывается до того, как сказать:

– Мне это не нравится.

Я изображаю на лице шок, но он только смеется. Затем говорит:

– Так ты хочешь послушать про горгулий или нет?

– Конечно, хочу.

Джексон ведет меня обратно к столу, мы садимся снова и беремся за книги, которые начали читать до вспышки Хадсона.

– Горгульи стары – хотя и не так стары, как вампиры. Никто не знает, как они были созданы… – Он замолкает и думает. – Во всяком случае, этого не знаю я. Я знаю, их не существовало до Первой Большой Войны, но к моменту начала Второй они уже были. Имеются разные версии их происхождения, но мне больше всего нравятся те, которые гласят, что их сотворили ведьмы и ведьмаки, надеясь, что это спасет их и обыкновенных людей от еще одной большой войны. Некоторые утверждают, что они использовали темную магию, но я никогда в это не верил. Я всегда считал, что они попросили помощи у высших сил, и именно поэтому горгульи всегда были хранителями и защитниками.

Хранители и защитники. Эти слова накрывают меня, проникают в мои кости, текут по моим венам – потому что я чувствую, что так оно и есть. Это как мой дом, который я искала всю жизнь, хотя и не подозревала об этом.

– А что именно мы должны хранить и защищать? – спрашиваю я, чувствуя, как забурлила кровь.

– Саму магию, – отвечает Джексон. – И все кланы, которые пользуются ею, каждый по-своему.

– Стало быть, речь идет не только о магии ведьм и ведьмаков.

– Нет, не только. Горгульи сохраняли баланс между всеми сверхъестественными существами – вампирами и человековолками, ведьмами и драконами. – Он делает паузу. – Сюда относятся также русалки, шелки и все прочие магические существа – а также обыкновенные люди.

– Но тогда почему твой отец убил горгулий? Если они сохраняли баланс, почему он пожелал избавиться от них?

– Ему нужна была власть. Он и моя мать желали получить больше власти, однако они не могли ее обрести, пока за ними наблюдали горгульи. А теперь она у них есть. И они стоят во главе Круга…

– Амка говорила мне о Круге. Что он собой представляет? – спрашиваю я.

– Круг – это орган, руководящий сверхъестественными существами во всем мире. Мои родители занимают в этом совете самые высокие посты, посты, которые они унаследовали, когда мой отец инспирировал уничтожение всех горгулий, – объясняет Джексон.

– Не уничтожение, а убийство, – говорит Хадсон со своего места у окна. – Он убедил своих союзников, что обыкновенные люди планируют еще одну войну, использовав в качестве аргумента проходившие в Салеме процессы о ведовстве. Он сказал, что горгульи собираются встать на их сторону.

– Он убил их всех из-за войны, которая так и не разразилась? – в ужасе шепчу я.

Джексон переворачивает страницу.

– Да, некоторые люди считают, что так оно и есть.

– Он убил их всех, потому что он гнусный, эгоистичный, жаждущий власти трусливый говнюк, – поправляет его Хадсон. – Он уверил себя в том, что он спаситель таких, как мы.

Меня немного шокирует и даже ужасает то, как Хадсон – кто бы мог подумать – говорит об их с Джексоном отце. Это же он хотел полностью уничтожить другие виды, так почему же он осуждает своего отца, который сделал то же самое?

– Я нисколько не похож на отца, – сквозь зубы говорит Хадсон, и по его тону я слышу, что он задет не на шутку. – Нисколько!

Я не спорю с ним, хотя, по-моему, с его стороны нелепо делать вид, будто его собственные планы и дела не похожи на дела его отца. Конечно, стремясь к главенству над всеми, они истребляли разные кланы магических существ, но это не делает их разными. Они как две стороны одной медали.

И мне надо помнить об этом, чтобы из-за меня не погибли мы все.

Потому что Хадсон не всегда будет оставаться в моей голове. И никто не знает, что он натворит, когда выберется наружу.

Видимо, Джексон думает сейчас о том же, поскольку он подается вперед и говорит:

– Что бы нам ни пришлось делать, мы ни за что не должны выпускать моего брата в мир, позволив ему сохранить его силу. Мой отец истребил всех горгулий. Кто знает, что может сделать Хадсон?

Глава 44. Две головы не лучше, чем одна

Я ожидаю, что Хадсон взорвется, но он не произносит ни слова. Он ведет себя так тихо, что после нескольких минут молчания я подумала бы, что он заснул, если бы не видела, как его нога постукивает по полу, пока он смотрит в окно.

Не знаю, почему он не отвечает на слова Джексона – может, потому, что понимает: все, что сказал о нем Джексон, – правда. Может, потому что он смущен. А может, потому, что он уже выплеснул свой гнев. Не знаю, в чем тут дело, знаю только, что я ожидаю его реакции, какого-то ответа.

Я знакома с Хадсоном всего несколько дней, но мне уже известно, что ему несвойственно долго молчать. Как и не иметь в запасе одну или несколько язвительных ответных реплик…

На меня вдруг наваливается печаль, и я чувствую себя такой измученной, что мне приходится подавить зевок. Однако Джексон замечает его – он подмечает все – и говорит:

– Хватит, поиск данных может подождать до завтра. Давай отведем тебя в твою комнату.

Мне хочется возразить, но я так обессилела, что только киваю.

– Разве нам не надо убрать все это? – Я показываю на стол, на котором все еще горят свечи.

– Я могу довести тебя до твоей комнаты, а потом вернуться и убрать со стола. – Джексон тянет меня к двери.

– Не глупи. Вдвоем мы уберемся тут за десять минут, а потом сможем отправиться в мою комнату.

Но мы управляемся не за десять, а за пять минут, после чего идем к моей комнате. Когда мы оказываемся у двери, я вижу, что Джексон хочет поцеловать меня, как он сделал это вчера, но сейчас Хадсон не спит. Правда, он не говорит со мной, но видит и слышит все, и я не могу целоваться с Джексоном, когда за нами наблюдает его брат – особенно когда он делает это изнутри моей головы.

И мне совсем не хочется, чтобы Хадсон или кто-то другой знал, о чем я думаю, когда Джексон целует меня… или, что еще хуже, что я чувствую в этот момент. Это сугубо личное и касается только меня.

Поэтому, когда Джексон хочет поставить у моей двери огромную вазу с цветами, чтобы освободить руки, я кладу ладонь на его предплечье, останавливая его.

– Трое – это уже толпа, – говорю я.

Сначала он не понимает, о чем я, но потом до него доходит, и он, кивнув, делает шаг в сторону.

– Ну что, тогда до завтра? Мы можем встретиться на завтраке в десять, а затем пойти в библиотеку, если тебя это устроит.

– Провести утро субботы с тобой – что может быть лучше? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Он хочет отдать мне цветы, но я обнимаю его и притягиваю его лицо к своему, чтобы быстро-быстро поцеловать в губы.

– Спасибо за вечер. Это было классно.

– Да? – Он выглядит смущенным, но довольным. Должна признаться, что сейчас у него ужасно милый вид.

– Да. Ты… – Я замолкаю, стараясь облечь мысль в слова.

Джексон прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня с широкой ухмылкой на лице и огромной вазой с цветами в руках – и при этом ухитряется выглядеть все так же чертовски сексуально.

– Я что? – спрашивает он, скорчив дурацкую рожу.

– Полный кретин, – смеясь, говорю я.

Он тоже смеется.

– Это не то, что я надеялся услышать, но я удовольствуюсь и этим. – Он отдает мне цветы, затем целует меня в щеку. – Потому что ты моя.

Мое сердце превращается в лужицу – другого слова для этого нет.

– Вот и хорошо, – отвечаю я. – А ты мой.

Затем Джексон открывает передо мной дверь, и я вплываю в комнату, чувствуя, что мои голова и сердце полны этим парнем, этим сильным, удивительным парнем, который будит во мне такие чувства, о существовании которых я прежде и не подозревала.

Мэйси здесь нет – наверное, она сейчас с другими ведьмами и занимается каким-то колдовством, – так что я просто ставлю цветы на стол и плюхаюсь на кровать. Пару минут спустя я врубаю любимый плей-лист и беру с тумбочки книгу. Но это та же самая книга, которую я читала четыре месяца назад перед тем, как превратилась в горгулью, так что у меня не получается вспомнить сюжет.

Через три минуты, прочтя пять страниц, я откладываю книгу, думаю, что бы посмотреть на «Нетфликсе», но мне ничего не приходит в голову, и, в конце концов, я просто начинаю ходить по комнате, дотрагиваясь до вещей и ища, чем бы заняться.

Но заняться мне нечем – я давно не бывала в комнате одна и чувствую себя сейчас так неуютно, что в это трудно поверить. Не знаю, что со мной не так, ведь, приехав в Кэтмир, я жаждала уединения, и вот я одна, однако мне не по себе.

Наконец я решаю принять душ и лечь спать, но на полпути к ванной понимаю, что не могу этого сделать. Когда я принимала душ вчера, Хадсон спал. А сейчас он не спит.

Он продолжает молчать и не сказал мне ни слова со времени своей вспышки в библиотеке, но он лежит на кровати Мэйси и читает – я немного вытягиваю шею, чтобы увидеть название книги – это «Преступление и наказание» Достоевского. Может, он симпатизирует Родиону, который убивает людей ради своих эгоистичных целей?

Я колеблюсь. Мне хочется вымыть голову, но я ни за что не разденусь и не стану принимать душ, пока он смотрит на меня – пусть даже и кажется, что он читает. Разве он может не увидеть моей наготы, если ее буду видеть я сама? Ведь он как-никак находится в моей голове.

– Я не стану этого делать. – Когда Хадсон вдруг произносит эти слова, я вздрагиваю. Он все еще лежит на кровати Мэйси, скрестив ноги и положив руки под голову, но теперь книга покоится у него на груди.

Мне хочется спросить его, что именно так подействовало на него, что он замолчал так надолго, – но я довольствуюсь вопросом о его последних словах.

– О чем ты?

– Я не стану подсматривать, как ты раздеваешься и принимаешь душ. Можешь об этом не волноваться.

– Понятно, но как ты можешь не смотреть? Ведь на самом деле ты находишься в моей голове, хотя мне и кажется, что ты лежишь на кровати Мэйси. – Я стучу себя по голове. – Ты все еще тут.

– Не знаю как. Я могу закрыть глаза и погрузиться в себя так, чтобы не проявлять активности в твоем сознании. Можешь принять свой душ. Тебе не надо опасаться паскудства с моей стороны.

– Это ты и сделал тогда, в библиотеке? Погрузился в себя? – Не знаю, почему меня это занимает, почему я не могу просто принять свою победу и радоваться тому, что он наконец так надолго оставил меня в покое. Но особой радости я не испытываю, и мне хочется знать, что именно заставило его замолчать.

– Нет, – отвечает он. – Я все время был здесь. Я просто…

– Что?

– Не знаю. – Он качает головой. – Наверное, мне просто хотелось подумать.

– Я могу это понять.

Он улыбается, притом без тени насмешки – впервые за сегодняшний день. Но в его улыбке нет и веселья. Она просто какая-то… грустная.

– В самом деле можешь?

Это хороший вопрос, вопрос, на который я не знаю ответа. У меня сейчас много забот, но я впервые думаю о том, каково это – быть Хадсоном. Быть заточенным в голове девушки, которую ты почти не знаешь и которая не скрывает, что она не испытывает к тебе теплых чувств. Оставаться там, пока она не выяснит, как не только выдворить тебя из своей головы, но и сделать обыкновенным человеком, то есть тем, кем ты никогда не был.

Я знаю, как странно и отчужденно я чувствую себя, понимая, что часть меня – это горгулья, а не человек. Должно быть, еще более ужасно быть всю жизнь вампиром и знать, что, освободившись из плена, ты потеряешь краеугольный камень всего того, что составляет твою суть.

Ужасно знать, что я буду виновата в том, что Хадсон лишится самой своей идентичности. Но, с другой стороны, какая у меня альтернатива? Выпустить его на волю и надеяться, что он не использует свою сокрушительную силу, чтобы пойти войной на весь мир?

Он не сделал абсолютно ничего, чтобы можно было поверить, что он не затеет войну.

– Ты права, – говорит он.

– Насчет чего?

Он переворачивается на кровати, так что теперь я вижу только его спину.

– Ты понятия не имеешь, каково это – быть мной.

Так оно и есть, но его слова все равно задевают меня, и я несколько секунд стою, не зная, как ответить. В конце концов, я решаю, что хорошего ответа мне не найти – и что сейчас самое время принять этот самый душ. В своем нынешнем настроении Хадсон наверняка не захочет нарушать свое обещание.

Я бы не нарушил его в любом случае. Это утверждение проникает в мой мозг так незаметно, что я не сразу уясняю себе его смысл.

Но, когда он доходит до меня, я не могу не ответить: Я знаю. Потому что так оно и есть, хотя я и не могу сказать, откуда я это знаю.

И только когда я начинаю смывать с волос бальзам, мне в голову приходит кое-что еще. Дело отнюдь не в том, что, зайдя в свою комнату, я начала скучать и никак не могла найти себе места, потому что не знала, чем себя занять. Дело в том, что в моей голове не было Хадсона, говорящего все те нелепые, колкие и забавные вещи, которые он говорит обычно и которые так сбивают меня с толку.

Это может показаться глупым, но каким-то образом за последние несколько дней я привыкла слышать его голос в моей голове. Привыкла к его вечным комментариям, надменным суждениям и даже к тому, что он заставляет меня признаваться себе в том, что я думаю и чувствую на самом деле.

Не знаю, как это произошло – ведь я ненавижу этого парня и все то, что он символизирует – а также все, что он творил. Но это произошло, и теперь я не понимаю, как мне относиться к тому, что я, быть может, начинаю думать о Хадсоне не только как о враге. Нет, я не думаю о нем как о друге – я не так наивна, чтобы вообще потерять осторожность, – но теперь он все же не кажется мне таким уж мерзким.

Это не самая изящная формулировка, и я ожидаю, что сейчас он разразится язвительной тирадой, но он продолжает молчать. Потому что делает то, что обещал – дает мне возможность уединиться.

И я теряюсь еще больше.

Я так быстро выхожу из душа и вытираюсь, что моя пижама прилипает к телу, когда я чищу зубы и ложусь спать.

Накрываясь одеялом, я смотрю на кровать Мэйси и понимаю, что Хадсона в комнате нет. Так тихо, что, наверное, сейчас он просто-напросто спит. Что хорошо, ведь мне надо как следует все обдумать, и я совсем не хочу, чтобы он подслушивал мои мысли.

Потому что, по правде говоря, я не могу просто сидеть и ждать, когда он совершит что-то ужасное. В той стене, которой я отгородилась от него, появились трещины, и кто знает, что он сделает, когда она станет настолько хрупкой, что он сумеет вырваться на волю?

Теперь, когда наступили выходные, я должна ускорить поиски магических предметов, которые нужны, чтобы выдворить его из моей головы. Сегодня Джексон напомнил мне, что он опасен и ему нельзя доверять. А тут еще эти трещины в стене… и мне вдруг начинает казаться, что пройдут не недели, а считаные дни до того, как он проломит ее.

И тогда нам всем хана.

Глава 45. Оставь свои детские проблемы с отцом за дверью

Я просыпаюсь, слыша пронзительные звуки будильника и видя солнечный свет, льющийся в наше окно.

– Выключи его, – бормочет Мэйси и накрывает голову подушкой. – Ради бога, выключи эту штуку.

Я выключаю будильник, но затем встаю, потому что уже девять пятнадцать, и через сорок пять минут мне надо быть в кафетерии. Это не так уж трудно, но ночью я плохо спала и уже сейчас чувствую себя уставшей.

Стараясь не шуметь, я иду в ванную, умываюсь и чищу зубы, но через минуту Мэйси переворачивается и спрашивает:

– Куда ты?

– Я должна встретиться с Джексоном за завтраком, а потом мы пойдем в библиотеку, чтобы заняться поиском данных. – Я смотрю на ее сонные глаза. – Ты же не забыла, что в голове у меня обитает вампир и мои мысленные стены не смогут сдерживать его вечно, да?

Мэйси тяжело вздыхает, хнычет в подушку, но затем откидывает одеяло и садится, поставив ноги на пол.

Разглядев ее получше, я смеюсь, и она смотрит на меня с кислой миной. Я пытаюсь извиниться, но у меня ничего не выходит – глядя на нее, я не могу не ухмыляться, потому что выглядит она совершенно несуразно. Ее ярко-розовые волосы торчат, подобно петушиному гребню, а тушь, которую она вчера весьма щедро наложила на ресницы, размазалась, так что теперь она похожа на енота. Пусть и на очень милого енота, но енот есть енот.

– Зачем ты встаешь? – удивляюсь я и иду к шкафу. – Поспи еще, ведь, судя по твоему виду, тебе бы не помешало выспаться.

– Это точно. Один из человековолков закатил вчера вечеринку, и она немного вышла из-под контроля. – Она машет рукой перед своим лицом. – Поэтому-то я сейчас и выгляжу, как старая карга.

– Ну, я бы так не сказала, но раз уж ты настаиваешь, то ладно. – Я ухмыляюсь. – Но напрашивается вопрос: зачем тебе вставать, если ты могла бы приходить в себя весь день?

– Потому что я иду с тобой, глупая.

– Что? Нет, ты вовсе не обязана этого делать. Мы с Джексоном будем просто сидеть и весь день корпеть над пыльными книгами.

– А я чем хуже? – Мэйси встает и бредет в ванную. – К тому же поиск данных – это мой конек. Это удается мне просто офигительно – даже без заклинаний. Так что я буду вам помогать, пока в два часа не пойду на встречу с Гвен.

– Неужели существует заклинание для облегчения поиска данных? – изумленно спрашиваю я.

Она закатывает глаза – во всяком случае, мне так кажется, но из-за дикого количества размазанной туши невозможно сказать, так ли это наверняка.

– Если хорошенько поискать, можно найти заклинание для чего угодно.

– Для чего угодно? – переспрашиваю я, но она уже закрыла за собой дверь ванной. И через несколько секунд включает душ.

– Да, для чего угодно, – отвечает Хадсон. – Ведьмы и ведьмаки – на редкость практичные существа. Зачем делать что-то, прикладывая усилия, если можно справиться и без них?

Он сидит на полу у двери, подтянув к себе колени и обхватив их руками. Впервые после того, как он возник в моей голове, на нем линялые джинсы. Они порваны на коленях, штанины потрепаны внизу, но на нем они смотрятся потрясно. Как и его белая футболка.

– А как насчет вампиров? – спрашиваю я, потому что мне любопытно. И потому, что мне хочется отвлечь свое внимание от того факта, что Хадсон выглядит классно, и от того, что я заметила этот факт. – Они тоже практичны?

Он фыркает.

– Только когда речь идет о том, кого они будут есть.

– Это ужасно! – говорю я, но невольно смеюсь.

– Обычно ужасы по одному не являются. – Он трет ладонями свои колени. – «Вообще-то так делают те, кто нервничает», – думаю я. – Неужели ты сама еще это не поняла?

Эти слова многое о нем говорят. Но обычно он выражается не так свирепо, и я невольно начинаю гадать, что такого могло случиться ночью, что так ожесточило его. Может, спросить? Но сейчас я чувствую себя относительно спокойно, и лучше оставить все как есть. Тем более что скоро я должна встретиться с Джексоном.

– Мне надо переодеться, хорошо? – говорю я Хадсону, подойдя к шкафу, чтобы выбрать, что надеть.

Он небрежно машет рукой, как бы говоря: «Делай, что хочешь», но вместе с тем прислоняется головой к стене и закрывает глаза.

– Спасибо, – благодарю его я и начинаю просматривать свою одежду.

Он не отвечает.

Я уже было собираюсь достать один из тех прикидов, которые подарила мне Мэйси, когда я только что приехала сюда, но, в конце концов, все же останавливаю свой выбор на бирюзовом топике и черных лосинах из моей прежней жизни. Поскольку теперь я живу в замке, где полно сквозняков и мне совсем не хочется провести следующие десять часов, замерзая, поверх топика я надеваю свой любимый кардиган. И, когда он оказывается на мне, мягкий и теплый, я начинаю чувствовать себя куда больше самой собой, чем когда-либо после того, как я перестала быть камнем.

Это приятное чувство.

– Я оделась, – говорю я Хадсону, и он кивает, но не открывает глаз.

Сейчас у меня впервые появилась возможность спокойно, без помех рассмотреть его – обычно он постоянно начеку и готов обмениваться со мной колкостями, стоит мне только взглянуть на него – и я не могу не заметить, что он выглядит очень усталым.

Я его понимаю. Я проспала две ночи подряд, однако по-прежнему чувствую себя так, будто меня переехала фура. Но его усталость более нервная, болезненная, глубокая – интересно, что происходит сейчас в его голове? Что он чувствует и чувствует ли хоть что-то?

Четыре дня назад я даже представить себе не могла, что стану беспокоиться о Хадсоне. Ведь я знаю, что он сделал с Джексоном и всеми остальными учениками Кэтмира. И что собирался сделать с миром.

Может, у меня стокгольмский синдром? Несмотря на все, что сделал тот, кто держал тебя в плену, несмотря на то, что он чудовище, ты начинаешь испытывать симпатию к нему, да? Господи, хоть бы это было не так.

– А не кажется ли тебе, что все обстоит как раз наоборот? Ведь это ты держишь меня в плену вот уже почти четыре месяца. – Его четкий британский выговор вернулся в полной мере, как и высокомерная ухмылка, которая и делает Хадсона… Хадсоном.

У меня округляются глаза.

– Я? Это же ты не желаешь уходить из моей головы.

– Не желаю уходить из твоей головы? – фыркает он. – Да ты хоть представляешь, как это нелепо? Я жажду уйти из твоей головы. Это ты зря теряешь время, посещая уроки и малюя картины – да, и целуясь с моим братцем – в то самое время, когда тебе следует заниматься поисками кровяного камня!

– Извини, что, живя своей жизнью, я создаю у тебя такое впечатление, будто зря трачу время, но я не могу бросить все и носиться по свету, лишь бы избежать очередного приступа твоих детских капризов.

– Детские капризы? – Его голос звучит тихо и зловеще. – Ты уже во второй раз обвиняешь меня в детских капризах после того, как я выразил законное беспокойство по поводу твоего отношения к этому делу. В первый раз я это проглотил, но сейчас предупреждаю тебя – не вздумай это повторить.

Меня возмущает его угроза, не говоря уже о том, с каким видом он произносит ее.

– А то что? – спрашиваю я, вне себя от негодования.

Он вскакивает и вмиг оказывается рядом со мной, так что расстояние между его лицом и моим составляет всего несколько дюймов.

– А то, что тогда я перестану вести себя прилично, и вряд ли тебе – и твоему драгоценному суженому – будет под силу с этим справиться.

– По-твоему, завладеть моим телом и залить меня кровью – это и есть вести себя прилично? – верещу я. – По-твоему, то и дело отпускать ехидные замечания по поводу твоего брата, когда я с ним, – это и есть вести себя прилично?

Его глаза превращаются в узкие щелки.

– По сравнению с тем, что ты делаешь со мной – да, думаю, я веду себя прилично.

– Что я делаю с тобой? Что я делаю с тобой? – Я взмахиваю рукой. – Давай, не стесняйся, поведай мне, что ужасного я, по-твоему, делаю с тобой, если не считать попыток найти способ сделать так, чтобы ты мог жить вне моей головы.

– Ты… – Он замолкает, сжав кулаки и стиснув зубы, и сверлит меня взглядом. – Я… – Зарычав, он разворачивается и пробивает стену кулаком.

Я отшатываюсь, пораженная силой его ярости. И еще больше тем, что в стене рядом с моей головой зияет дыра размером с кулак. Я опускаю взгляд на свои руки – может, он опять завладел моим телом и заставил меня пробить эту дыру?

Но костяшки моих пальцев не покраснели. Так что нет, дыру проделала не я, ее проделал Хадсон. Но как?

Меня пронзает страх при мысли, что он обладает такой силой даже теперь, когда у него нет тела. Даже когда он находится внутри меня. Я знаю, главная его сила – это дар убеждения, и впервые начинаю гадать, не использует ли он его против меня без моего ведома.

Может быть, поэтому мне порой и бывает его жаль. Может быть, поэтому вчера вечером я и подумала, что он, возможно, не совсем тот враг, которого я так опасаюсь. Может быть, поэтому…

– Не могла бы ты перестать? – шепчет Хадсон, и вид у него сейчас слабый и больной. – Не навсегда, а хотя бы на несколько минут. Не могла бы ты перестать?

Глава 46. Горгульям тоже бывает нужно наводить красоту

– Перестать делать что? – недоуменно спрашиваю я, когда он отворачивается от меня.

– Хадсон? – говорю я, когда он не отвечает, но он только качает головой и, подойдя к окну, смотрит на снег. – Перестать делать что?

Он смеется, но это не обычный его язвительный смех. Этот смех просто… грустен.

– Ты не понимаешь, и этим все сказано.

Не знаю, что на это можно ответить, и потому не говорю ничего. Молчание окутывает нас, словно блестящая тонкая бумага, в которую моя мать всегда заворачивала подарки – оно невесомо и так непрочно, что чем дольше оно тянется, тем больше я опасаюсь нарушить его. Тем больше боюсь, что тогда я нарушу и то странное перемирие, которое установилось между Хадсоном и мной.

И что тогда?

К счастью, мне на выручку приходит Мэйси – как всегда. В девять сорок пять, за пятнадцать минут до моей встречи с Джексоном в кафетерии, она выходит из ванной, и вид у нее в тысячу раз лучше, чем когда она вошла туда.

– Дай мне пять минут, чтобы одеться и по-быстрому навести красоту, и мы можем идти, – говорит она, подходя к своему шкафу.

– Почему ты всегда наводишь красоту, а мне всегда приходится выглядеть вот так? – спрашиваю я, помахав рукой перед своим лицом.

– Потому что это у тебя такие роскошные волосы. И ты выглядишь отлично, честное слово.

Она двигает руками перед своим лицом, вполголоса речитативом произносит несколько слов, и вот уже ее волосы высохли, а лицо стало чуточку ярче, чуточку глаже, чуточку красивее.

– С ума сойти, – говорю я.

– Ладно, ладно, ладно. – Она закатывает глаза. – Иди сюда, и я поколдую над твоим лицом.

Меня охватывает трепет.

– Правда?

– Правда. Я бы сделала это и раньше, но тебя это вроде никогда не интересовало. Это проще простого.

Обычно это меня и впрямь не интересует – я уже смирилась с тем, что я в лучшем случае могу выглядеть миленькой. Но после всего того, что случилось с Хадсоном, и того, что, как я опасаюсь, произойдет, когда он и Джексон снова окажутся в одной комнате, мне не помешала бы дополнительная броня.

И я подхожу к Мэйси, запрокидываю голову – поскольку она на восемь дюймов выше меня, чему я, конечно же, ни капельки не завидую, – и жду, чтобы она поколдовала над моим лицом.

– Закрой глаза, – говорит она, и я подчиняюсь и жду. И жду. И жду.

– Неужели надо мной надо так поработать? – шучу я, чуть приоткрыв глаза, когда у Мэйси вырывается досадливый вздох.

– На тебя можно вообще не тратить усилий, – отвечает она. – Что хорошо, поскольку на тебя мои чары не действуют.

– Как это не действуют?

– Не действуют, и все. – Она озадачена. – Не понимаю. В третий раз я даже испробовала более сложное заклинание, но не сработало и оно. А оно всегда работает отлично. Ничего не понимаю.

– Видимо, твои чары не действуют на меня потому, что я и так слишком уж чарую, – прикалываюсь я. И машу рукой, показывая на себя.

– Точно, – соглашается Мэйси. – Должно быть, так оно и есть.

Я смеюсь и толкаю ее плечом.

– Я шутила, дуреха.

– Я знаю. – Она подмигивает мне. – Но ты прелестна, так что…

– Может быть, иногда, – со вздохом соглашаюсь я. – Но я точно не из тех, кто чарует. И, похоже, даже твоя магия тут бессильна.

Она опять закатывает глаза.

– Я тебя умоляю. Жаль, что я не могу понять, в чем тут фишка.

– Я тоже. Может, это какая-то странность, связанная с моей горгульей… Везучая я.

Мэйси вытягивает руку, что-то бормочет, и из ее шкафа вылетают ее любимые туфли «Rothy’s» и оказываются в ее руке.

– Значит, с моими чарами все в порядке. – Она поворачивается ко мне и пожимает плечами. – Ничего не понимаю.

– Да, я тоже. – Я ожидаю, что сейчас в разговор вступит Хадсон – раз он прожил несколько сотен лет, то о магических существах ему известно куда больше, чем нам, – к тому же обычно ему не терпится выставить меня наивной дурочкой, указав мне на то, что, по его мнению, очевидно. Но он все еще смотрит в окно… и упорно молчит.

– Я спрошу у папы, когда увижу его. А пока что тебе придется согласиться на определение «прелестная» вместо «чарующей». Как ты думаешь, ты сможешь с этим жить?

Теперь уже я закатываю глаза.

– Полупрелестная, и да, я живу с этим всю жизнь.

– Как скажешь. – Мэйси идет по комнате, чтобы взять свой телефон, и изумленно втягивает в себя воздух, когда видит дыру, которую Хадсон пробил в стене.

– Что тут было? – вопрошает она, глядя то на дыру, то на меня. – Папа выпадет в осадок, когда узнает.

– Мы с Хадсоном поругались, и…

– И ты саданула кулаком по стене? – Она так широко раскрыла глаза, что они почти вылезли из орбит.

– Разумеется, нет! – Это он ударил кулаком по стене. Я поднимаю руку, не дав ей обрушить на меня град вопросов. – И прежде чем ты спросишь, я отвечу: нет, я понятия не имею, как он это сделал. Мы ругались, он вышел из себя, а потом я увидела, как он стукнул кулаком по стене. И в ней образовалась вот эта дыра.

– Не понимаю, как тот, у кого нет тела, может проделать такую штуку. Неужели он по-прежнему имеет доступ к своей магической силе? – Эта мысль явно приводит ее в ужас.

– Вряд ли. Если бы это было так, я бы это знала. – Но мое беспокойство возрастает. Что, если он в самом деле все это время использовал против меня свой дар убеждения, а я об этом и не подозревала?

– Господи, ничего такого я не делал, – резко бросает Хадсон. – Сколько можно? Я же не Сатана.

– Я этого и не говорила – огрызаюсь я, пытаясь не обращать внимания на облегчение, охватившее меня, когда он наконец заговорил со мной опять. – Неужели ты винишь меня за то, что я об этом подумала?

Мэйси, поняв, что я опять веду перепалку с Хадсоном, снова закатывает глаза и начинает собирать свой рюкзак.

– Да, черт возьми, виню! – Он явно возмущен. – Не кажется ли тебе, что все выглядело бы совершенно иначе, если бы я действительно использовал свой дар? Ты бы делала все, чего бы я ни захотел, вместо того чтобы спорить со мной, пока от злости я не начинаю рвать на себе волосы.

– Ну извини меня за то, что я остаюсь разумным существом, имеющим свои собственные мысли и суждения. Мне так жаль, что я доставляю тебе неудобства.

Звучит ли этот ответ стервозно? Да. Беспокоит ли это меня? Ничуть. Он это заслужил – и своей игрой в молчанку, и своим высокомерием.

– Ты доставляешь мне неудобства с того самого дня, как я увидел тебя, – ворчит он. – Так почему сегодня должно быть как-то иначе?

– Знаешь, что? Выкуси. – Я делаю невинное лицо. – О, погоди. Совсем забыла. Ты не можешь.

Ворчание Хадсона превращается в рык, и он наконец отворачивается от окна и шествует ко мне. Затем, не дойдя до меня нескольких футов, останавливается, засунув руки в карманы и прищурившись, и пристальным взглядом пытается заставить меня опустить глаза.

– Скоро ты зайдешь слишком далеко. Но ты же и сама это понимаешь, да?

– И что тогда? Ты пробьешь дыру в еще одной стене? – Я гляжу на него, тоже прищурившись. – Не угрожай мне. Я тебе не какая-нибудь перепуганная девчонка, которая чуть что поднимает лапки вверх. Если ты хотел иметь дело с такой слабачкой, то тебе надо было укрыться в мозгу какой-нибудь няшной человеческой девицы.

– Какой-нибудь няшной человеческой девицы? – повторяет он, и его гнев вмиг уступает место веселости, такой очевидной, что ее почти можно потрогать. – Выходит, твоя горгулья начинает нравиться тебе все больше, да?

Я не знаю, что тут можно сказать, не знаю даже, как мне относиться к тому, что я сейчас сказала. И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации, – полностью игнорирую его вопрос.

– Пошли, Мэйси. Нам нужно идти в кафетерий. Не то Джексон подумает, что я забыла про него – опять.

– Я готова, – отвечает моя кузина. И ухмыляется. – Я просто ждала, когда вы с Хадсоном перестанете набрасываться друг на друга. И должна сказать, что твое лицо выглядело крайне забавно.

– Как именно я выглядела? – спрашиваю я, когда мы закрываем за собой дверь и выходим в коридор.

– Так, будто тебе хотелось перебить всех жителей маленькой деревни. Или даже большого города с пригородами.

– О, это развлечение определенно по мне, – вворачивает Хадсон. – Только скажи мне, где и когда, и я буду там.

– А разве ты не будешь там в любом случае? Ведь мы как-никак связаны друг с другом. – Похоже, худшее уже позади – во всяком случае, пока.

– Это была фигура речи. Тебе же известно, что это такое, не так ли?

– Ты имеешь в виду глаголы? Существительные? Прилагательные? – подкалываю его я, потому что я, разумеется, знаю, что такое фигура речи. Я также знаю, что такое разговорные выражения, которые он, собственно говоря, и употреблял.

Хадсон трет глаза.

– Иногда ты меня пугаешь. И очень.

Я смеюсь и тоже использую разговорное выражение.

– Золотце, тебя ждет еще множество сюрпризов.

Он вздыхает.

– Кто бы сомневался.

Глава 47. Ты пьян от крови?

– У меня есть вопрос, – говорю я Мэйси, когда мы идем в кафетерий.

– Давай, задавай. – Она вопросительно смотрит на меня.

– Насколько очевидной была моя перепалка с Хадсоном в нашей комнате? Потому что если это видно другим, то они наверняка посчитают, что со мной что-то не так.

– Хм-м, ты поздно спохватилась, – поддразнивает меня она. Но, когда я бросаю на нее раздосадованный взгляд, она идет на попятный. – Думаю, ты забываешь, где ты учишься. В прошлом году одна ведьма почти на полгода превратилась в невидимку, и люди целый семестр выглядели так, будто они разговаривают со стенами. Это же Кэтмир. Тут постоянно случается какая-то странная хрень. Так что в большинстве случаев всем по барабану.

– Ну, когда речь идет обо мне, им не по барабану.

– Это мы уже проходили. Раз уж ты встречаешься с Джексоном, одна половина школы ненавидит тебя, а вторая хочет оказаться на твоем месте. Так-то. Прибавь к этому тот факт, что ты горгулья, так что неважно, будешь ты разговаривать с Хадсоном или нет, люди все равно будут пялиться на тебя. А посему расслабься, лады?

Я обдумываю ее слова.

– Ага, лады.

Как только мы входим в кафетерий, туда является и Джексон в сопровождении половины Ордена: Мекая, которого я не видела с тех пор, как он принес мне куртку Джексона, а также Луки и Рафаэля.

Все трое улыбаются мне так широко, словно я Рождество или, по меньшей мере, Хэллоуин.

– Наконец-то ты появилась на людях, – говорит Мекай, заключив меня в медвежьи объятия, пахнущие океаном. – Мы все тормошили Джексона, чтобы он сказал нам, когда мы сможем увидеть тебя.

Лука и Рафаэль обнимают меня более сдержанно – мы плохо знаем друг друга, – но оба встречают меня с энтузиазмом.

Джексон дает им пару минут, затем, растолкав их локтями, тянет меня за собой.

– Ты голодная? – спрашивает он, подводя меня к очереди за едой.

– Вообще-то, да. – Я немного удивлена тому, как мне хочется есть. Либо перепалки с Хадсоном сжигают много калорий, либо я все еще ощущаю на себе эффект шестнадцати недель, которые я провела без пищи.

Я беру поднос и щедро накладываю яичницу, тосты и картофельные оладьи. Джексон, подмигнув, добавляет к этому пачку вишневого печенья, затем идет за собственным завтраком, пока я наливаю себе две большущих кружки кофе.

Мэйси – которая, по ее собственному признанию, не может жить без кофеина – смотрит на меня, округлив глаза, когда я беру вторую кружку, но ничего не говорит.

Вскоре мы все уже сидим за столом. Джексон и остальные вампиры пьют кровь из термосов из нержавейки – надо думать, чтобы не смущать меня, поскольку мне в новинку наблюдать, как завтракают кровью, – а мы с Мэйси заправляемся кофе, накачиваясь им под завязку.

Похоже, на мне здорово сказывается долгое воздержание, и я чувствую себя так, будто сейчас мне не хватило бы и всего мирового запаса кофеина. Видимо, у Джексона самочувствие примерно такое же, как и у меня, поскольку вид у него осунувшийся и изможденный.

– С тобой все в порядке? – шепчу я, взяв его за руку, в то время как остальные обмениваются шутками и смеются.

– Ага. – Он улыбается. – Я не ел последние несколько дней и думаю, это подействовало на меня. Особенно после нашего визита к Кровопускательнице.

– Джексон, так нельзя! Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, но тебе надо не забывать заботиться о себе самом.

Я прижимаюсь к нему и чувствую тепло и в себе самой… и между нами. Не узы ли это нашего сопряжения? – гадаю я. Большую часть времени я не замечаю этих уз – наверное, потому, что еще слишком мало знаю о них, – но сейчас я чувствую связь, светлую и прекрасную, между мною и им.

Мне очень нравится это чувство. И еще больше нравится то ощущение, которое дарит мне сам Джексон – приветливый, сильный и надежный.

Я не понимаю, что делаю, не понимаю даже, как реагировать на эти узы, но Джексон выглядит сейчас таким мягким и сонным, таким не похожим на себя самого, что я невольно закрываю глаза, кладу руку ему на сердце, источник этих уз, и улыбаюсь.

На щеках Джексона проступает румянец, глаза становятся живее, и я отстраняюсь, хотя и продолжаю сжимать его руку.

В его темных глазах вспыхивает огонь, он вздергивает брови, и я шепчу ему на ухо:

– Потом.

Когда я перестаю держаться за узы нашего сопряжения, Хадсон плюхается на свободное место за столом и рычит:

– Хотя бы предупреждай меня, когда соберешься сделать что-нибудь совершенно тошнотворное, – говорит он. – Чтобы я смог отвернуться и посмотреть в окно.

– Он мой суженый, моя пара. Так что я могу хоть рассыпаться перед ним мелким бесом, если я того захочу.

Хадсон щурит глаза и издает такое громкое ворчание, что по спине пробегает мороз.

– Вы в самом деле собираетесь провести сегодняшний день, прыгая со стены нашего замка? – спрашивает Мэйси одного из вампиров, сидящих за нашим столом.

– Прыгая со стены нашего замка? – переспрашиваю я одними губами, глядя на Джексона, и он кивает, как бы говоря: «Что тут можно поделать»?

– Мы же должны подготовиться к играм Лударес, не так ли? – отзывается Мекай. – Они уже не за горами.

– Значит, вы собираетесь участвовать в них? – спрашиваю я. – Я слышала, что это опасно.

Все смотрят на меня, подняв брови.

– Ну и что? – отвечает Рафаэль. – Это же наш последний год в Кэтмире – мы столько времени ждали возможности выиграть этот турнир. Разумеется, мы будем участвовать в нем.

– К тому же опасность бывает разной, Грейс, – усмехается Мекай. – От участия в Лударес еще никто не умирал.

– Никто не умирал? Вы что, шутите? Неужели то, что от этого еще никто не умирал, делает эту игру безопасной? – Я смотрю на мою кузину, ожидая, что она поддержит меня, но она, как и остальные, отвечает мне покровительственным взглядом, говорящим, что это я ничего не понимаю.

И тут до меня доходит, что к чему.

– Погоди, Мэйси, неужели ты тоже собираешься участвовать в такой опасной игре?

– Опасность – это не главное, – с ухмылкой говорит Лука. – Главное – это кайф.

– А, ну в таком случае в ней, разумеется, должны участвовать все. Как можно лишить себя кайфа?

– Точно! – подмигнув, соглашается Рафаэль. – К тому же, если кто-то из нас надеется войти в состав Круга… подготовка к этому начинается сейчас!

– Ты хочешь сказать, что это все еще актуально? – спрашиваю я. Я смутно припоминаю слова Амки о том, что вначале турнир Лударес представлял собой не игру, а испытание для того, чтобы занять место в Круге, но, честно говоря, я об этом почти не думала. – Вы хотите участвовать в этих играх, чтобы стать членами Круга? А что, если вам не понравится спорт?

Джексон издает смешок.

– Поначалу игры Лударес являли собой турнир, предназначенный для выявления самых сильных сопряженных пар. Если вы оставались живы после этого испытания, вам доставались места в Круге.

Мекай улыбается.

– Вы можете себе представить, какой жестокой была тогда эта игра? Одна сопряженная пара против восьми крутых соперников? Хотелось бы мне понаблюдать, как за места в Круге боролись родители Джексона или Флинта. Наверняка это был улет.

Хм-м, ну, нет, это определенно не по мне. Совсем не по мне.

– Стало быть, членами Круга могут быть только сопряженные пары? – Такого я не ожидала, а следовало бы ожидать, раз уж в Круг входят и родители Джексона, и родители Флинта.

Джексон кивает.

– Да, ведь чтобы уцелеть в Испытании, вас должно быть по меньшей мере двое. – Он сжимает мою руку, глядя мне в глаза. – Вот я и не могу не думать, что в этом турнире стоит поучаствовать и нам. Кругу необходимо обзавестись такими членами, которые не дадут случиться новой войне.

– Нам? Почему? Мне казалось, что тебе не по душе быть принцем, или это не так? – Мне определенно не хочется становиться королевой. Куда больше я хочу поступить в художественную школу – даже если мне придется пропустить год из-за того, что четыре месяца я пробыла камнем и не разослала заявки на поступление в университет, как, похоже, запорола и все остальное в жизни.

– Да, мне это не по душе, – подтверждает он. – Но на нас уже давно надвигается Третья Большая Война, и перед тем как погибнуть, Хадсон натворил таких дел, которые здорово приблизили ее начало.

– Да, давайте винить меня в том, что мой отец и человековолки схватились с обращенными вампирами, чтобы стереть с лица земли всех остальных. – Хадсон закатывает глаза. – Какой же он идиот.

– А при чем тут мы? – спрашиваю я Джексона, хотя мне определенно хочется выяснить, что стоит за репликой Хадсона, поскольку она совершенно не вяжется со всем тем, что я слышала раньше.

– Горгульи – это миротворцы, – отвечает Мекай. – Если вы с Джексоном займете места его родителей, у вас скорее получится удержать ситуацию под контролем. Общими усилиями, благодаря силе Джексона и твоей способности усмирять страсти…

– Значит, у меня есть такая способность? – перебиваю его я.

– Да, так говорится в старых преданиях, – подтверждает Рафаэль. – Горгульи были сотворены, чтобы поддерживать равновесие между кланами.

– Точно. Поэтому, если мои родители откажутся от власти, мы сможем занять их места и развернуть ход событий, – с серьезным видом говорит Джексон. – И, разумеется, избежать войны.

– Ага, как же. – Хадсон закатывает глаза. – Во-первых, наш старый добрый папаша откажется от власти, только если отделить его голову от тела, а затем сжечь и то и другое, притом дважды. И то не наверняка. А во-вторых, кто сказал, что входить в Круг так уж хорошо? Джексону в его прекраснодушных мечтаниях может показаться, что предотвратить войну легко, но на самом деле это тяжело и потребует жертв. – Он произносит это уверенно, словно хорошо знает, о чем говорит.

– К тому же быть членом Круга – это тот еще головняк. Лично я предпочел бы держаться подальше от этого совета и сохранить жизнь своей суженой вместо того, чтобы постоянно опасаться, как бы кто-то не убил ее, чтобы занять места. Как это похоже на Джексона – наплевательски относиться к таким вещам.

– А что бывает, если чья-то пара умирает? – спрашиваю я. – Что тогда?

– Такое обычно случается лишь в том случае, если кто-то убивает его или ее, – объясняет Мэйси. – Из всех магических существ бессмертны только вампиры, но и мы, остальные, тоже живем очень-очень долго.

– Тебе бы не пришлось беспокоиться о подобных вещах, – гнет свое Джексон. – Если мы возглавим Круг, никто не покусится на твою жизнь. Никто не посмеет.

Не знаю, как относиться ко всему этому, включая тот факт, что Джексон, по-видимому, строит планы относительно нашего будущего, не советуясь со мной. А также тот факт, что он, похоже, считает своим долгом опекать меня всю нашу жизнь. То есть я, разумеется, согласна с тем, что мы должны заботиться друг о друге, но мне отнюдь не улыбается быть обузой.

Ни за что. Мне надо будет удвоить усилия по поиску данных о горгульях. Я не хочу быть обузой. Я хочу сама заботиться о себе.

Джексон поворачивается к Мекаю, чтобы обсудить какую-то особенно хитрую стратегию, и я невольно перевожу взгляд на Хадсона, чтобы посмотреть, согласен ли он с мнением Джексона о том, что он должен меня оберегать.

– Ты могла бы надрать задницы нам всем, Грейс. – Бездонные голубые глаза Хадсона ни на миг не отрываются от моих. – И много кому еще.

Я смеюсь, потому что не могу удержаться. Нет, я не верю ему, совсем не верю, но мне все равно становится чуть легче. Если уж Хадсон считает, что я способна надирать задницы, то это что-нибудь да значит, разве не так?

– Само собой. – Хадсон улыбается мне, и я понимаю, что мне не хватало его улыбки все то время, пока он молчал.

Но прежде чем я успеваю это обдумать, Мэйси начинает жаловаться на человековолка, которому она хочет преподать урок. При этом она отказывается рассказать, как именно, и тут я вспоминаю, что она так и не ответила на мой предыдущий вопрос.

– Мэйси, ты же не собираешься участвовать во всем этом, правда?

Лицо Мэйси светлеет.

– Конечно, собираюсь, как же иначе! В этом году я впервые могу участвовать, и мне не терпится это сделать!

– Молодчина, – говорит Флинт, садясь на стул в конце стола рядом с Хадсоном, который встает и прислоняется к ближайшей стене. – В этом году турнир будет чем-то невероятным.

Флинт поднимает руку, чтобы ударить кулаком о ее кулак, и Мэйси меняется в лице. После чего бьет кулаком по его кулаку так сильно, что у нее, наверное, останется синяк. Похоже, кое-что в этом мире неизменно…

– Да, точно, – соглашается Джексон. – Когда последний срок регистрации команд?

– В среду, и тогда же состоится турнир, – отвечает Флинт. Затем ждет несколько секунд и спрашивает, на первый взгляд, небрежно, но только на первый взгляд: – Послушай, Джексон, вы уже сформировали команду?

Несколько секунд Джексон пристально смотрит на него, и поначалу я не понимаю, что происходит – ведь если Джексон собирается участвовать в этом турнире, то разве он должен это делать не со своим Орденом? Но тут я припоминаю то, что вчера сказал мне Хадсон – что-то насчет того, что Лударес способствуют развитию межвидовых отношений… и, надо думать, получению травм.

– Ты хочешь играть в одной команде со мной? – так же небрежно – но опять-таки только на первый взгляд – осведомляется Джексон.

– Я думал об этом. Иден и я собирались объединиться с Зевьером, но нам нужны вампиры и ведьмы. – Он смотрит на меня. – И, возможно, одна горгулья?

Ну уж нет, скорее ад заледенеет.

Глава 48. Выиграй, проиграй или умри[17]

– Что? Я? – удивляюсь я, округлив глаза. – Вряд ли… Разве горгульи могут участвовать в этой игре? – Я помню, Амка сказала, что я могу это сделать, но тогда я подумала, что она просто разыгрывает меня.

И, пожалуйста, пусть он ответит «нет». Пусть он ответит «нет». Я не очень-то сильна в обычном спорте, не говоря уже о сверхъестественном, цель которого состоит в том, чтобы не умереть, но никаких гарантий нет. К тому же пока я понятия не имею, какими магическими способностями я обладаю… если не считать умения обращаться в камень, но это вряд ли может пригодиться в игре.

– В Лударес может участвовать любой ученик одиннадцатого и двенадцатого классов, – говорит Флинт. – Так что да, это можешь сделать и ты. К тому же мне бы очень хотелось иметь в команде горгулью. Ведь кто знает, что ты можешь делать?

– Ничего, – отвечаю я. – Я не могу делать ничего. В этом-то и загвоздка.

– Это не так, – говорит Хадсон, продолжая стоять у стены. – Ты способна на многое. Просто ты пока не знаешь, на что.

– Откуда ты знаешь? – Меня охватывают ужас и радостное волнение. – Ты что, видел, как я что-то делала, когда мы были вместе?

Теперь на меня пялятся все сидящие за столом. Я не обращаю на них внимания, поскольку такова уж теперь моя жизнь. Я не хотела задавать этот вопрос вслух, но иногда я так увлекаюсь разговором с Хадсоном, что сама не понимаю, что делаю.

Мэйси сообщает всем, что я могу видеть Хадсона и разговаривать с ним – вернее, мне смутно кажется, что она это говорит, поскольку члены Ордена напрягаются и поворачиваются к Джексону, который пожимает плечами. Меня это устраивает, ведь сейчас мне куда интереснее, что может сказать мне Хадсон, чем тот факт, что друзья Джексона пялятся на меня.

– Ты имеешь в виду – если не считать того, что ты почти четыре месяца продержала меня в камне вместе с собой? – Он вздергивает одну бровь.

Я вздыхаю и взмахиваю руками. Так я и знала.

– Да, в том-то и суть. От меня наверняка будет мало толку в командной игре, если единственное, что я умею, – это обращаться в камень. А раз так, меня легко будет поймать.

Хадсон усмехается.

– Ну, это не все. У тебя же есть крылья, и это не какое-то украшение – тебе просто надо понять, как использовать их.

Да, это верно. И Флинт предложил научить меня летать – пожалуй, надо будет как можно скорее начать брать у него эти уроки. Если я вообще могу превратиться обратно в горгулью. Однако за последние четыре дня я ни разу не почувствовала каких-то признаков того, что могу это сделать.

– Думаю, мне лучше не участвовать в этом деле, – говорю я всем собравшимся, которые продолжают глазеть на меня – все, кроме Флинта и Мэйси, которые предаются воспоминаниям о предыдущих турнирах Лударес. – То есть послушать тебя, так это очень интересно, но…

– Ну уж нет! – Флинт застывает с вилкой в руке. – Тебе обязательно надо играть. К тому же твой дядя сказал, что в этом году приз за победу на турнире будет просто офигенным.

– В самом деле? – удивляется Мэйси. – А что это? Мне он пока ничего не говорил.

– Я был в его кабинете, когда ему вчера позвонили – только поэтому я об этом и узнал, – объясняет Флинт. – Похоже, в этом году родители Байрона решили передать школе этот приз в дар.

– Правда? – Мекай тоже удивлен.

Удивляются все. Байрон, как я помню, тоже член Ордена, и Джексон рассказывал мне, что он потерял свою пару, которая была убита человековолками из стаи Коула. Некоторое время Байрон считал, что на это человековолков каким-то образом подбил Хадсон.

Хадсон поднимает брови.

– Меня что, винят во всех смертях? – Он сжимает зубы и, развернувшись, читает завтрашнее меню, висящее на стене.

– Перестань нас дразнить, Флинт, и просто скажи нам, что это за приз, – верещит Мэйси, и в ее голосе звучит легкое раздражение, что возвращает мое внимание к разговору за столом.

Это и Джексон, который прижался к моей спине и положил подбородок мне на плечо.

Я поворачиваю голову влево, улыбаюсь ему, он в ответ подмигивает мне, и в моем сознании начинают роиться такие мысли, которые совсем неуместны в кафетерии – тем более, что в голове у меня засел брат Джексона, который следит за мной.

– Ничего я вас не дразню! – В голосе Флинта слышится негодование. – Просто вы все время болтаете и не даете мне вставить ни слова.

– Хорошо, хорошо, мы перестали болтать, – говорит Лука. – Давай, выкладывай.

– Родители Байрона решили передать в дар… – Он выбивает на столе барабанную дробь. – Кровяной камень! И не абы какой, а один из любимых кровяных камней королевы из королевской коллекции, подаренный ею его родителям незадолго до гибели его пары.

Все внутри меня замирает, когда я вспоминаю, как Кровопускательница сказала нам, что позаботится о том, чтобы мы получили кровяной камень. Стало быть, вот что она имела в виду. По лицу Джексона я вижу, что он думает о том же – и что эта новость нисколько не удивила его. Очевидно, он и так хорошо представлял себе, что собирается сделать его наставница.

Теперь его интерес к участию в Лударес – несмотря на все наши проблемы – стал куда более понятным. Если единственный способ заполучить кровяной камень – победа в турнире, то, похоже, ад действительно заледенел.

Мне надо просто постараться не стать обузой – и да, не умереть и не стать первой жертвой Лударес в истории Кэтмира.

Глава 49. Команда мечты воплощает мечты… (или порождает кошмары)

– Эй, Джексон, подожди. – Когда мы с Джексоном и Мэйси выходим из кафетерия, к нам сзади подбегает Флинт.

Джексон оборачивается, подняв ветер.

– Что?

– Я тут подумал… – Флинт замолкает, и не знай я его, я бы подумала, что он в панике, хотя мне и непонятно почему. Но он явно растерян, рот у него то открывается, то закрывается, как будто он силится подобрать слова, но забыл, как издавать звуки.

– Что с тобой? – спрашиваю я, подавшись вперед и положив ладонь на его предплечье. – Вид у тебя не очень.

– Со мной все в порядке. – Флинт смотрит на меня и, кажется, переводит дыхание. Затем говорит: – Извини. В моей голове сейчас крутится слишком много мыслей, причем одновременно. – И он улыбается своей обычной улыбкой яркостью в десять тысяч киловатт.

Я тоже улыбаюсь – невозможно не улыбнуться, когда Флинт смотрит на тебя вот так, – и говорю:

– Да, со мной тоже иногда бывает такое. Так что ты хотел сказать?

– А, ну да. Я тут подумал, не хочешь ли ты потренироваться сегодня для участия в Лударес? – говорит он Джексону, затем опять поворачивается ко мне. – Мы могли бы даже провести сегодня летный урок, Новенькая.

– Летный урок? – повторяет Джексон и, похоже, хочет что-то сказать.

– Если ты опять не ударишь меня кулаком, то я собирался поднять Новенькую в воздух и показать ей кое-какие приемы, – говорит Флинт с самодовольной ухмылкой. – К тому же нам надо закончить задание, которое дал нам мистер Дэймасен.

– А под приемами ты подразумеваешь то, как не погибнуть в воздухе, да? – Джексон смотрит на него одновременно и весело и серьезно.

– Само собой. Я не причиню ей вреда. – Говоря это, Флинт смотрит Джексону в глаза, причем без своей обычной улыбки.

– Это я как-то уже слышал, – отвечает Джексон.

– Прекрати. – Я толкаю Джексона плечом, одновременно глядя на Флинта. – Не обращай на него внимания. Я правда очень хочу научиться летать, но сегодня мы собираемся заняться другим.

– В самом деле? – На лице Флинта отражается интерес. – А чем?

– Ничего такого, для чего бы требовалась свита, – вворачивает Джексон.

– Кого ты именуешь своей свитой? – с широкой улыбкой спрашивает Флинт. – Может быть, ты и Грейс – это свита, сопровождающая Мэйси и меня. Не так ли, Мэйс?

На секунду мне кажется, что сейчас моя кузина упадет в обморок прямо тут, посреди коридора.

– Да, само собой, – говорит она Флинту, глядя на него сияющими глазами. – Думаю, из Джексона вышла бы отличная свита.

Флинт хохочет, а Джексон устремляет на меня взгляд, будто вопрошающий: «Что за хрень?»

Я пожимаю плечами – что тут можно сказать? Только одно:

– Мы сейчас идем в библиотеку, чтобы раздобыть информацию о магической силе горгулий и Кладбище Драконов. А затем мы собирались пойти в комнаты Джексона и там вникнуть в нее.

– Да ладно, – раздраженно говорит Хадсон. – Для того, чтобы отыскать нужные нам сведения, нам не требуется дракон.

Верно. Потому что здравствующий дракон не может ничего знать о Кладбище Драконов.

– Кладбище Драконов? – Флинт явно заинтригован. – А что вы хотите о нем знать?

– Все, – отвечаю я, беря под руку и Джексона, и Флинта. – Так, может, пойдешь с нами? Ты можешь помочь нам понять, что именно нам нужно узнать.

– Лады. А что вам нужно узнать?

– Мы скажем тебе это, когда доберемся до комнат Джексона, – обещаю я, затем оглядываюсь на мою кузину, которая, судя по ее виду, не знает, идти ей с нами или нет. – Пойдем, Мэйс. Нам пригодится любая помощь.

– Ништяк. Только дай мне отправить сообщение Гвен, чтобы сказать ей, что я не смогу встретиться с ней в два.

– О, не бери в голову. Я и забыла, что у тебя встреча с ней. Мы с Джексоном и Флинтом прекрасно справимся и сами.

Мэйси бросает на меня взгляд, говорящий: «Заткнись», и быстро отправляет несколько сообщений.

– Все, дело сделано, – говорит она и, забежав вперед, входит в библиотеку первой.

У нас не уходит много времени на то, чтобы собрать все, что нам нужно, отчасти потому, что, по просьбе Джексона, Амка уже отобрала соответствующие книги, а отчасти потому, что она готова одолжить нам два библиотечных ноутбука, чтобы мы могли пользоваться магическими базами данных из любого места в замке, а не только из библиотеки.

Флинт берет несколько приготовленных книг по драконам, которые, по его мнению, могут нам помочь, а Мэйси бегом отправляется обратно в кафетерий, чтобы купить перекус для нашего «марафона по поиску данных», как она это именует. А Хадсон просто сидит на свободном кресле и перечисляет названия книг, которые, по его мнению, могут нам пригодиться.

– А почему ты не назвал их мне вчера вечером? – спрашиваю я, в третий раз сбегав к столу в дальнем углу библиотеки.

– Я был слишком занят…

– Пытаясь сдержать рвоту, – вставляю я. – Теперь я уже знаю твои штучки наизусть.

– Я не притворялся. Меня и правда тошнило, – твердо говорит он.

– Верю, но это не делает издаваемые тобой звуки менее противными. Уверена, что из всех моих знакомых ты имеешь самый слабый желудок, что вообще-то весьма странно, если учесть, что у тебя даже нет живота.

– А вот и есть, – отвечает он и в качестве доказательства задирает свою футболку и показывает один из самых рельефных прессов, которые я когда-либо встречала. Не знаю, как я к этому отношусь. То есть вообще-то это не должно иметь значения. И не имеет. Но… ничего себе. Надо быть слепой, чтобы это не заметить.

Хадсон смотрит на меня с самодовольной ухмылкой, но ничего не говорит, а только молча опускает свою футболку. Впрочем, ему и не нужно ничего говорить. Наш спор о том, есть у него живот или нет, определенно окончен… и я определенно проиграла его.

– Ты готова? – спрашивает меня Джексон, подойдя ко мне сзади с огромной пачкой книг в руках.

– Да, конечно. Тебе помочь?

– Я справлюсь, – отвечает он с улыбкой, и я думаю о том, что его брюшной пресс даст фору прессу Хадсона.

– Чушь, – ворчит Хадсон, когда мы выходим из библиотеки. Он немного зашел вперед, а затем повернулся ко мне лицом, так что теперь идет задом наперед. Не буду врать, мне бы сейчас ужасно хотелось, чтобы он споткнулся и приземлился на задницу.

Мелко ли это, с моей стороны? Да. Некрасиво? Само собой. Но мне все равно было бы очень приятно это увидеть. Возможно, если бы он шлепнулся на задницу, это бы сбило с него спесь, что ему определенно бы не помешало. Надменный козел.

– Не стесняйся, – говорит Хадсон и, в два счета оказавшись за моей спиной, вкрадчиво шепчет мне в ухо: – Давай, скажи мне, что ты думаешь на самом деле.

– Я всегда говорю то, что думаю, – отвечаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Когда мы добираемся до комнат Джексона, Мэйси уже ждет нас там с пакетом, полным вредных снеков: тут и чипсы, и попкорн, и даже десятидолларовая пачка «Орео».

– Я стащила их у моего отца, – говорит она, вывалив все на стол в прихожей перед комнатами Джексона, где он, в основном, и занимается.

Когда я видела это место в прошлый раз, тут царил полный хаос – его устроила Лия перед тем, как перетащить меня, одурманенную наркотиками, в подземелье. Но за прошедшие с тех пор четыре месяца Джексон не только навел здесь порядок, но и сменил обстановку.

Я хожу по комнате, смутно осознавая, что Джексон подробно объясняет Флинту и Мэйси, что, по мнению Кровопускательницы, мы должны сделать, чтобы выдворить Хадсона из моей головы. Флинт роняет несколько слов о Неубиваемом Звере – а также о Кровопускательнице, – но слушает с большим интересом. И выдвигает кучу предложений.

В кои-то веки никто не обращает внимания на меня, и я вожу рукой по книжным шкафам и оцениваю новую обстановку. И должна сказать, что мне это нравится. Я говорю и о том, что никто не обращает на меня внимания, и о том, как Джексон обставил этот уголок для чтения.

Теперь вместо двух больших кресел здесь стоят одно большое кресло и огромный черный диван, достаточно просторный, чтобы на нем могли растянуться сразу два человека. Есть тут также и новый журнальный столик – похоже, куда более прочный, чем тот, который превратился в щепки, когда Джексон в очередной раз утратил контроль над собой. А в углу, под окном, которое едва не убило меня, когда разлетелось на куски, находится теперь большой стол с четырьмя черными мягкими стульями. Потому что все в башне Джексона, разумеется, окрашено в черный цвет. Как же иначе…

Кроме книг. Книги тут разных цветов, и они по-прежнему повсюду – стоят в книжных шкафах, стопками лежат по углам, на журнальном столике, под большим столом, навалены кучами как попало по всей комнате – и это приводит меня в восторг.

И еще больший восторг я испытываю оттого, что тут полно таких книг, о которых я никогда не слышала, – бок о бок с моими любимыми и с классическими произведениями, которые мне всегда хотелось прочитать. Плюс рисунок Климта, который так поразил меня, когда я была здесь в первый раз, и несколько других запоминающихся картин – так что неудивительно, что это, пожалуй, мое самое любимое место на земле.

Но разве может быть иначе? Ведь здесь находится Джексон.

Я ожидаю, что Хадсон начнет отпускать язвительные замечания по поводу здешней обстановки, но он, как ни странно, молчит, пристально глядя на стоящую на одной из полок Джексона резную фигурку лошади. Эту резьбу нельзя назвать такой уж искусной, но очевидно, что Джексон любит эту лошадку, поскольку ее холка и туловище блестят там, где их касались и терли его пальцы.

Когда я начинаю гадать, что такого интересного в этой лошади, Хадсон засовывает руки в карманы, качает головой и отходит в сторону. Мне кажется, что я слышу, как он бормочет: «Лузер», – но это слово звучит едва различимо, так что я не уверена, в самом деле я его слышала или нет.

Хадсон пребывает в чудном настроении с самого завтрака, но я больше не позволю ему отвлекать мое внимание от дела. Нельзя перекладывать заботу обо мне на Джексона. Надо активизироваться и самой решать свои проблемы.

Джексон вываливает принесенные книги на большой стол, и я беру том, озаглавленный «Горгульи: мифы и беспредел». Не знаю, почему я выбрала именно ее – разве что потому, что сейчас хотела бы устроить небольшой беспредел, – я, Грейс Фостер, самое не склонное к беспределу существо на земле. Открыв книгу, я на секунду – а если честно, то на несколько секунд – невольно предаюсь фантазиям о том, как бы чувствовала себя, если бы отдалась этому желанию. Говорить то, что хочу, вместо того, чтобы всегда выбирать слова, делать то, чего мне хочется, а не то, что, как мне кажется, следует сделать.

Однако сейчас для этого не самое лучшее время. У меня слишком много забот, чтобы просто так потрясать мир. А посему я ложусь на удобный диван Джексона и начинаю читать, все остальные тоже занимают места, чтобы начать работу.

Мэйси берет книгу о магических свойствах горгулий, с ногами забирается в кресло напротив меня и погружается в чтение, грызя «Орео».

А Джексон – Джексон берет второй ноутбук (первый взял Флинт) и садится на другой конец дивана, ища сведения о Неубиваемом Звере.

Я оглядываю моих друзей, которые предпочли провести субботу в четырех стенах, ища информацию, которая может помочь мне, и мое сердце переполняет признательность. Они могли бы сейчас заниматься чем угодно, но вместо этого помогают мне.

Хадсон может называть меня эмоциональной, наивной, чересчур сентиментальной и тому подобное, но на глаза у меня наворачиваются слезы благодарности – как хорошо, что все эти люди вошли в мою жизнь! Я приехала в Кэтмир в самый черный период – тогда я чувствовала себя несчастной, была в отчаянии и тоске. И собиралась просто закончить последний класс и убраться отсюда.

Но, хотя все здесь оказалось не таким, как я ожидала – как насчет того, что сама я, как я теперь знаю, являюсь горгульей? – я уже не могу представить себе жизни, в которой бы не было восторженности Мэйси, пыла Джексона или подколок Флинта (хотя я определенно могла бы обойтись без его попыток меня убить).

Иногда жизнь не просто сдает тебе новые карты – бывает, что она дарит тебе целую новую колоду или даже новую игру. Гибель моих родителей навсегда останется одной из самых ужасных и тяжких вещей, которые мне довелось пережить, но сейчас, находясь среди этих людей, я чувствую, что, возможно, смогу благополучно выйти из туннеля черноты.

А это куда больше того, чего я ожидала от жизни несколько месяцев назад.

– О, послушайте! – Мэйси вдруг выпрямляется в своем кресле. – Кажется, я поняла, почему сегодня утром у меня не получилось поколдовать над твоим лицом. Дело было не во мне, а в тебе!

– В каком смысле? Потому что макияж не держится на камне?

– Нет. – Она бросает на меня взгляд, говорящий: «Не мели чепухи», затем поворачивает книгу ко мне. – Мои заклинания не сработали, потому что – так говорится вот здесь – ты невосприимчива к магии!

Глава 50. Под кроватью становится тесно

– Невосприимчива к магии? – переспрашивает Флинт, закрыв свой ноутбук и подойдя к Мэйси. – В самом деле?

– А также к драконьему огню, укусам вампиров и человековолков, зову сирен – этот список можно продолжать долго. Горгульи обладают устойчивостью почти ко всем видам магии. С ума сойти.

Так что неудивительно, что Мэриз всегда было так трудно лечить тебя, – продолжает она. – Тогда мы думали, что это оттого, что ты человек, но, должно быть, это было вызвано тем, что ты горгулья.

– Ей было трудно лечить меня? – переспрашиваю я, потому что сама я ничего такого не помню.

– Да, – задумчиво говорит Джексон. – В первый раз, когда она пыталась нейтрализовать действие моего яда, и потом, после того, что произошло в подземелье. Она ожидала, что с помощью ее магии ты быстро придешь в себя после переливания крови, но оказалось, что ты поправляешься медленнее, чем если бы… – Он замолкает.

– Договаривай, – отзываюсь я. – Чем если бы я была настоящим сверхъестественным существом.

– Я вовсе не хотел сказать настоящим. – Он хмурится. – Я собирался сказать, одним из обычных сверхъестественных существ. Это большая разница.

– Не большая, а маленькая, – не соглашаюсь я, но улыбаюсь, чтобы он не подумал, будто я обижаюсь. – Но это неважно. Потому что я знаю, что я не… – Я осекаюсь, чувствуя, что у меня вспыхнули щеки.

– Что? – спрашивает Мэйси.

– Э-э-э. – Я смотрю куда угодно, только не на моих друзей. И упираюсь взглядом в стену. – Просто я знаю, что я невосприимчива не ко всем таким вещам.

– Я не согласна. – Мэйси подается вперед. – Я хочу сказать, откуда мы знаем, что заклинание Лии подействовало бы на тебя, если бы не вмешался Джексон? Так что ты не можешь привести этот случай в качестве доказательства твоей восприимчивости к магии.

– Лия буквально разбилась в лепешку, и все зря, – говорит Джексон.

– Это точно, – соглашается Флинт. – Это было ужасно.

– Неужели? – Голос Джексона звучит мягко, но в нем слышатся грозные нотки. – Это ты-то говоришь нам, что события, происходившие в подземелье, были ужасны, притом что у Грейс до сих пор видны шрамы от твоих когтей?

– Так вот откуда взялись эти шрамы? – спрашивает Хадсон с блеском в глазах, который не предвещает ничего хорошего. – Это сделал Флинт?

– Джексон, тогда я считал, что поступаю правильно. – Во взгляде Флинта читается мольба. – Я думал, что предотвращу апокалипсис, если помешаю Лии воскресить Хадсона.

– Апокалипсис? Да ну? – Хадсон прислоняется к стене, складывает руки на груди и скептически смотрит на Флинта. Он уже некоторое время молчал – по меркам Хадсона, давно, – но замечание Джексона заставило его заговорить. – Неужели вы и впрямь считаете меня вестником апокалипсиса?

– Не хочешь же ты в самом деле обсуждать это сейчас? – вопрошаю я, повернувшись к нему.

– Да, черт возьми, хочу. Мне надоело, что вы навязываете мне роль плохого парня.

Мэйси хочет, чтобы я сообщила ей детали – это написано у нее на лице. И, думая о том, какие вопросы она мне сейчас задаст, я одновременно обдумываю свои ответы. То есть думаю о том, как Джексон кусал меня и…

– Хватит уже, – ворчит Хадсон, когда я невольно вспоминаю, как Джексон делал это со мной в последний раз. – Тебе вовсе не обязательно представлять все в деталях. Нам и так все ясно.

– Я не представляла никаких деталей, – отвечаю я. – Что с тобой не так сегодня?

– Ничего! – рявкает он. – Просто я считаю, что такие вещи должны оставаться личными.

– Я тоже. Но ведь ты всегда тут как тут. – Я смотрю на Джексона, который вопросительно поднял брови, словно желая, чтобы я рассказала всем, что мне говорит Хадсон. Я быстро качаю головой. Мне хочется одного: чтобы этот разговор закончился как можно скорее.

Как будто чувствуя, как я смущена, Джексон возвращает нас к первоначальной теме разговора и делает это по-королевски властно. Забавно, что я забыла, насколько хорошо ему удается роль принца, поскольку он играет ее так редко – в отличие от Хадсона, все поведение которого кричит: – Во мне течет королевская кровь, и вы недостойны даже лизать мои ботинки.

Тон Хадсона сух, как любимые крекеры моей матери, когда он отвечает:

– Говоря по справедливости, многие и правда этого недостойны.

Я закатываю глаза и перевожу взгляд на него.

– Тебе надо бы поостеречься, иначе люди подумают, будто ты говоришь все эти глупости всерьез.

– Вот и хорошо.

Я только снова закатываю глаза и смотрю на Джексона, который выпытывает у остальных, что они раскопали. Не в первый раз я радуюсь тому, что я сопряжена с таким парнем, как Джексон, который не только не пытается вмешиваться в мои разговоры с Хадсоном, но и всякий раз отвлекает внимание всех остальных от того факта, что тот ведет речи в моей голове. Среди этих разговоров есть такие неприятные, что я не смогла бы пересказать их Джексону – ему совершенно ни к чему знать всю ту странную хрень, которая происходит в моем мозгу, особенно когда Хадсон провоцирует меня.

Чувствуя себя так, будто я только что чудом избежала опасности, я продолжаю читать. Пока что я не выяснила ничего нового. И, конечно же, ничего из обещанного мне заманчивого «беспредела». Самое интересное, что я смогла узнать – это то, что горгульи могут по много месяцев стоять в карауле, не нуждаясь ни в пище, ни в сне, пока они остаются камнем.

Как я и думала, из меня вышла бы отличная фигурка садового гнома. Фантастика.

Я бы почувствовала себя бесполезной, но, оказывается, Флинт, пытавшийся найти информацию о Кладбище Драконов, тоже ничего не узнал, помимо того, что ему и без того было известно.

Когда Флинт заканчивает, Мэйси говорит:

– Единственное, что еще мне удалось выяснить, – это то, что горгульи, похоже, способны направлять магию в нужное им русло. Чудно. Магия не действует на них, однако они могут – вроде бы – заимствовать магическую силу у других сверхъестественных существ и использовать ее.

– Как это? – спрашиваю я, заинтригованная мыслью о том, что у меня есть какая-то сила и что я все-таки могу что-то делать. Конечно, обращаться в камень – это клево, но только если тебе хочется всю жизнь пробыть туристическим объектом, а это не очень-то интересно. Как и невосприимчивость к магии других.

Да, это великолепно – иметь такую способность обороняться, но ведь сделать что-то по-настоящему я не могу. А если учесть, с кем я тусуюсь, это чертовски несправедливо.

– Думаю, это значит, что, если я разделю свою силу с тобой, ты сможешь использовать ее, – говорит Джексон.

– Если это действительно так, мы должны попробовать это сделать! – восклицает Мэйси, вскочив с кресла. – Чур, я первая!

Глава 51. Включи свою магию

Джексон удивленно качает головой, но машет рукой, словно давая отмашку, и откидывается на спинку дивана, чтобы наблюдать.

– Ну хорошо, ладно. – Мэйси смотрит на меня. – Я пошлю тебе немного энергии огня. Попробуй зажечь одну из свечей на книжном шкафу.

Я пялюсь на нее так, будто, по моему мнению, этот самый огонь опалил серое вещество ее мозга. – Не думаешь же ты, что я могу зажечь свечу без спичек?

– Конечно, можешь. Это легко. – Она поднимает руку ладонью вверх и устремляет взгляд на черную свечу на верхней полке книжного шкафа. Затем сгибает пальцы, и фитиль вспыхивает. – Видишь? Это проще простого.

– Это просто для тебя, – возражаю я. – Если такую штуку попытаюсь сделать я, то случится одно из двух: либо у меня ничего не выйдет, либо я сожгу весь этот шкаф – и ни первое, ни второе нам не подойдет.

– Ну, это все-таки лучше, чем успехи Флинта в поисках информации о Кладбище Драконов, – говорит Мэйси, подбоченившись и сощурив глаза, и в ее тоне я в кои-то веки слышу нотки раздражения. – Давай. Вытяни руку и попробуй.

– Что ж, хорошо. – Я встаю с дивана, чувствуя, что у меня падает сердце. – Но, если я сожгу твои волосы, я ничего не хочу об этом слышать.

– Я же ведьма. Если ты сожжешь мои волосы, я просто-напросто отращу их заново. – Она ухмыляется и встает в трех футах от меня. – А теперь давай. Подними руку.

– Ладно. – Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и вытягиваю руку вперед. – И что теперь?

– Попытайся открыться, чтобы я смогла направить в твою сторону немного магической силы.

Я качаю головой.

– Я не знаю, как это сделать.

– Просто дыши. И попытайся дотянуться до меня. – Она протягивает руку ко мне, но если моя рука вытянута ладонью вверх, то ее на сей раз опущена ладонью вниз. – Давай, Грейс. Расслабься и тянись.

Я понятия не имею, что это значит, но говорю себе: «Да какая разница? В худшем случае я выставлю себя дурой, ну и что? Все здесь уже видели, как я это делаю – хотя бы раз».

Я глубоко вдыхаю и пытаюсь сделать то, о чем просит меня Мэйси, – тянусь к ней, стараясь вобрать в себя хотя бы искорку ее магической силы.

– Ну как, ты что-нибудь чувствуешь? – спрашивает она, и ее глаза светятся – такого я еще не видела.

– Нет. Извини.

Она улыбается.

– Не извиняйся. Просто попытайся еще раз.

Я пытаюсь, на сей раз изо всех сил, но опять ничего не происходит.

– Бог любит троицу, – с ухмылкой говорит она. Затем спрашивает: – Чувствуешь?

Она так уверена. Может, я что-то упускаю?

– Не знаю, чувствую я что-то или нет, – отвечаю я после нескольких секунд, проведенных в попытках почувствовать хоть что-то. Что угодно.

– Ничего ты не чувствуешь, – говорит мне Хадсон, не отрывая глаз от книги, которую читает.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Оттуда, что я нахожусь в твоей голове, и я ничего не чувствую. К тому же у меня есть магическая сила, так что я знаю, что ты должна чувствовать, и сейчас этого определенно не происходит.

– Конечно, не происходит, – хнычу я. – Мне суждено прожить всю мою жизнь на стене музея – в качестве самого бездарного из водостоков.

Во мне нарастает паника, я осознаю, что все пялятся на меня с жалостью во взгляде. Все, кроме Хадсона. Ему мое унижение, похоже, до фонаря.

Вероятно, почувствовав мою досаду от сознания собственного бессилия, Джексон говорит:

– Да ладно, не бери в голову. Мы займемся этим в другой день. – Он улыбается ободряющей улыбкой. – Рим строился не за один день.

Я вздыхаю. Возможно, он был прав. Вся эта сверхъестественная хрень мне в новинку. Так что, возможно, совершенно естественно, что я еще не могу делать даже самые элементарные вещи, которые должна уметь горгулья.

Хадсон тоже вздыхает, затем осторожно закрывает книгу и кладет ее на журнальный столик.

– Рим строился не за один день, но это будет сделано за один день. – Он потягивается, как кот, так высоко подняв руки над головой, что его футболка задирается, вновь обнажая бесподобные мышцы пресса.

Перехватив мой взгляд, он вскидывает бровь и говорит:

– Ты можешь это сделать; просто очевидно, что тебе нужен кто-то… имеющий чуть больше знаний и опыта.

К черту свечу. Мое лицо горит, как в огне.

– Грейс, так мы будем это делать или нет? – вопрошает Мэйси.

– Нет, – отвечаю я. – Я не могу понять, что именно мне нужно делать.

– Вначале никто этого не понимает, – говорит Хадсон, приблизившись и встав в футе от меня. – Ты сможешь это сделать, я тебе обещаю.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты не можешь мне этого обещать. Ты не знаешь…

Он мягко улыбается.

– А вот и нет – знаю…

– Каким образом? – Мой голос срывается.

– Я не дам тебе потерпеть фиаско. – Он кивком показывает на Мэйси. – Скажи ей попробовать еще раз.

Я смотрю ему в глаза, затем делаю глубокий вдох и поворачиваю голову к Мэйси.

– Хадсон говорит, что нам надо попробовать еще раз, Мэйс. После этого я выкину белый флаг.

– Э-э, хорошо. – Она явно не знает, радоваться ей тому, что меня подначивает Хадсон, или нет. – Попробуем еще раз. – И ее глаза опять начинают светиться тем же странным светом, когда она посылает в мою сторону импульс силы.

– Готова? – спрашивает Хадсон, и по его лицу медленно растекается улыбка, от вида которой меня охватывает волнение.

– Готова к чему?

Он щелкает пальцами.

– Вот к этому.

Глава 52. Давай, детка, зажги мою свечу[18]

И глубоко внутри меня вдруг появляется странное чувство – искра жара, света, энергии, которая мне одновременно и знакома и чужда.

– Давай, – чуть слышно говорит мне Хадсон. – Потянись к ней.

И я тянусь, чувствуя, что все во мне открыто. Искра пронзает меня. Воспламеняет меня изнутри. Заставляет каждое нервное окончание в моем теле ожить так, как прежде не бывало со мной никогда.

– Теперь ты это чувствуешь? – спрашивает Мэйси, взволнованно повысив голос.

– Да, – отвечаю я, потому что наверняка это и есть то, о чем она говорит. Это великолепное чувство, теплое, яркое, полное воздуха и света и проникнутое магией, проникнутое волшебством.

– Отлично, – продолжает Мэйси. – Теперь привыкни к нему. Сделай так, чтобы оно распространилось по всему твоему телу.

Я делаю это, позволяя теплу и свету охватить меня всю.

– А что теперь? – спрашиваю я, потому что это чувство невероятно, но оно не продержится во мне долго – прогорит и исчезнет, если я не пойму, что с ним делать.

– Сосредоточься, – командует Мэйси, – на том, чтобы зажечь эту свечу. Представь это себе. И зажги ее.

Я смотрю на свечу так пристально, как никогда не смотрела ни на что, представляю себе, как она вспыхивает, как пламя пожирает ее фитиль. А затем пытаюсь зажечь ее.

Но ничего не происходит.

– Не переживай, – успокаивает меня Мэйси. – Ты уже совсем близко, я это чувствую. Просто попробуй еще раз.

Я чувствую, что свет во мне начинает мерцать, угасать, и так боюсь, что он исчезнет, что у меня начинают дрожать руки, начинает ныть в груди.

Должно быть, Мэйси видит, что творится со мной, поскольку она говорит:

– Ничего. Мы можем повторить попытку потом.

– Не слушай ее, – советует мне Хадсон, который теперь стоит прямо за мной, совсем рядом. – Ты можешь это сделать.

– Нет, не могу. Это чувство уходит. Я это чув…

– Так втяни его обратно, – командует он. – Не выпускай его, вбери в себя, собери в единый сгусток силы и только потом используй.

– Но Мэйси сказала…

– К черту Мэйси. Все используют магическую силу по-разному. Я чувствую ее в тебе. Она здесь, она готова к применению. Давай, примени ее.

– Я не могу…

– Можешь.

– Ничего, – говорит Джексон. – Мы будем понемногу тренироваться каждый день, пока ты не разберешься, что к чему.

– Не слушай его, – приказывает Хадсон. – У тебя все получится.

– Нет, не получится. Я не могу.

Хадсон подается вперед, вытягивает руку и хватает мою ладонь.

– Сосредоточься, – велит он. – Направь всю магическую силу, которую ты чувствуешь внутри себя, туда, где я держу тебя. – Он сжимает мою ладонь. – Забери ее оттуда, куда впустила, и собери вот здесь.

Я делаю глубокий вдох и судорожный выдох. Затем вдыхаю и выдыхаю еще раз. А сделав третий вдох, задерживаю в себе воздух несколько долгих секунд, пытаясь сделать так, как говорит мне он. Свет проложил ниточку наружу, и я берусь за ее конец и начинаю втягивать обратно, в себя, пока она вся не оказывается в моей груди, в моем плече, в моей руке. Пока я наконец не начинаю чувствовать ее в ладони.

– Ты ее чувствуешь? – спрашивает Хадсон.

Я киваю. Это чувство так сильно, что оно, кажется, прожжет во мне дыру.

– Ты готова, – говорит он.

– Да, я готова, – шепчу я.

– Теперь давай, разожми кулак. – Он медленно разжимает мои пальцы, отпускает мою ладонь, но не убирает своей вытянутой руки из-под моей.

– Прицелься, – командует он, и я чувствую за собой его тело. Оно не дает мне сдвинуться назад ни на дюйм.

Затем его подбородок придвигается к моему плечу, губы приникают к моему уху – и он шепчет:

– Отпускай.

И я отпускаю. И вскрикиваю, когда все свечи на книжном шкафу Джексона вспыхивают одновременно. О боже, я сделала это! У меня получилось.

– Обалдеть, Новенькая! – восклицает Флинт. – Что это было?

– Не знаю. – Я поворачиваюсь к Хадсону, и на секунду его лицо оказывается в дюйме от моего. Наши взгляды встречаются, и между нами искрится магическая сила – могучая, чистая. Но он вдруг отступает на несколько футов назад.

– Сколько силы ты дала ей, Мэйси? – спрашивает Джексон, глядя то на книжный шкаф, то на мою двоюродную сестру.

– Это была не я, – отвечает Мэйси. – Я могу сотворить такое только с помощью всей моей магической силы, и то с трудом, а того небольшого количества, которое я направила Грейс, и подавно не хватило бы на это.

– Тогда откуда она взялась? – спрашивает Джексон. – Такая сила не может просто…

Он вдруг осекается, когда до него доходит – как и до меня. Неудивительно, что эта сила казалась мне такой знакомой – ведь она таилась во мне почти четыре месяца.

– Хадсон. – Джексон произносит имя своего брата с таким видом, будто оно оставляет неприятный вкус во рту – его нос морщится, губы презрительно кривятся. А я просто шепчу его.

Но когда я резко разворачиваюсь, полная решимости выяснить, что он сделал, как он это сделал и почему, его уже нет. Нет, он не просто отошел куда-то в угол, а исчез совсем, и я понятия не имею, что нужно сделать, чтобы вернуть его.

Глава 53. Все хотят управлять миром[19]

– Я не знаю, что произошло, – в который раз повторяю я, обращаясь к Джексону. – Он помог мне почувствовать эту силу, помог сфокусировать ее, помог использовать ее, а потом просто взял и исчез.

– Как он мог исчезнуть? – Джексон ерошит пальцами свои и без того растрепанные волосы. – Я думал, он заперт в твоей голове.

– Так оно и есть. Просто иногда он удаляется в ту ее часть, доступа к которой у меня нет.

– Как это работает вообще? – высоким голосом вопрошает Флинт, и я только сейчас осознаю, что он почти так же напряжен, как Джексон. – Он что же, просто бегает туда-сюда в твоей голове, а ты надеешься, что он там ничего не испоганит?

Я начинаю обижаться – хотя у меня и нет полного контроля над Хадсоном, но, по-моему, мы с ним неплохо ладили после того, как он перестал завладевать моим телом. Тут я вспоминаю, что из-за Хадсона погиб старший брат Флинта. Именно это и разрушило его дружбу с Джексоном и привело к тем странным отношениям, которые есть между ними теперь.

– Нет, дело обстоит не так, Флинт. Время от времени и он, и я даем другому возможность уединиться – например, когда я принимаю душ, – тогда он не знает, что делаю я, а я – что делает он. Он по-прежнему заперт в моей голове – просто на какое-то время мы с ним потеряли связь. Он вернется.

У Джексона делается такой вид, будто его мутит.

– Я никогда не думал о том, что тебе приходится раздеваться или принимать душ, когда рядом находится он. Как же это не пришло мне в голову раньше?

– Это неважно. У нас с ним есть система.

– А это тоже часть вашей системы? – спрашивает Флинт, говоря таким тоном, от которого я ощетиниваюсь. – То, как он пустил свою силу через тебя, а потом слился, чтобы за последствия отвечала ты?

– Какие такие последствия? Ты мне не учитель и не отец, так что этот наш разговор не будет иметь никаких последствий, как бы тебя это ни возмущало.

– К тому же, – я прищуриваюсь, – я вообще не понимаю, что тебя так возмущает. Ты хотел, чтобы я направила магию в нужное русло, так что сдай немного назад, хорошо?

– Я имел в виду не это, и ты это знаешь, – отвечает Флинт. – Я хотел сказать, что, если он нагадит, исправлять ущерб придется тебе, а это несправедливо.

Его объяснение умеряет мой воинственный пыл, и я приваливаюсь к спинке дивана.

– Я понимаю, что вы хотите получить ответы, они нужны и мне самой. Но иногда, когда меня что-то огорчает, мне хочется просто побыть одной. И я не должна мешать Хадсону делать то же самое.

К тому же после всего того, что случилось, мне тоже хочется какое-то времени побыть в одиночестве, чтобы свыкнуться с произошедшим, обдумать его. Так что я вовсе не горю желанием побыстрее увидеть Хадсона вновь. Ведь когда он появится снова, все наверняка осложнится еще больше.

Я вижу, что Флинт немного успокоился от моих слов и Джексон тоже, но оба они не сводят с меня настороженных глаз. Как и Мэйси, которая после всей этой истории с передачей магической силы вопреки своему обыкновению продолжает молчать. И хотя я ценю то, что они трое всего лишь стараются заботиться обо мне, каждый на свой лад, должна признать, что их гиперопека, похоже, очень скоро истощит мое терпение.

Видимо, Мэйси чувствует это, потому что она вдруг предлагает:

– А почему бы вам не полетать?

– Полетать? – переспрашиваю я, поскольку одна мысль об этом вызывает у меня оторопь.

– Да, полетать. Это еще одна из способностей, которыми обладают горгульи. И единственная, о которой нам было известно еще до того, как мы начали поиск данных. Так почему бы тебе не принять предложение Флинта поучить тебя и не дерзнуть?

– Ну, не знаю, – говорит Джексон. – У Грейс сегодня и так уже была большая нагрузка, так что…

И я решаюсь. Возможно, из духа противоречия – очень может быть, что именно из-за него – но не Джексону решать, что мне делать и когда. Этот парень ведет себя как бульдозер, особенно если речь идет о людях, за которых он, по его мнению, в ответе. Дай ему палец, и он потребует всю руку.

– Я с удовольствием полетаю, Флинт! – В моем голосе звучит энтузиазм, но он наигранный, по крайней мере, отчасти. – Но, думаю, сначала нам надо разработать план, и только потом браться за дело.

– По-моему, это хорошая мысль, – соглашается Мэйси. – Ведь кто знает, сколько дней у нас есть до того, как Хадсону надоест скрываться и он решит вернуться и опять завладеть твоим телом?

Это закономерный вопрос, если учесть, что у Хадсона уже имеется достаточно силы, чтобы проделать дыру в стене моей комнаты. Джексону я об этом не сказала – он и без того так встревожен, что было бы неправильно напрягать его еще больше – но наше время на исходе. Я это знаю, и Хадсон тоже.

И хотя часть моего сознания хочет верить, что теперь, когда мы с ним немного узнали друг друга, он больше не станет творить со мной такое, другой части меня хватает ума для того, чтобы понимать: Хадсон пойдет на что угодно, лишь бы вырваться из моей головы. Сейчас он мирится со мной, поскольку знает, что я стремлюсь к тому же и делаю для этого все. Но что он сделает, если я передумаю?

– Мне кажется, у нас есть по меньшей мере несколько дней, – говорю я. – Но что будет дальше, я не знаю.

– Тогда нам надо приступать к делу, – подает голос Флинт. – Я примерно представляю себе, где находится Кладбище Драконов и как туда добраться. Но мне нужна карта, чтобы нам не пришлось блуждать до бесконечности в поисках нужного места.

– Неплохой план, – сухо замечает Джексон.

Флинт делает паузу, затем смотрит на меня – и на Джексона – со своей дурацкой ухмылкой.

– Я уже отправил сообщение моей бабушке по поводу этой карты, написал ей, что карта нужна мне для внеклассной работы, и она пообещала мне сбросить фотку на телефон, когда сегодня вечером вернется к себе. Тогда у нас будет все, что нужно.

– Отлично, – говорю я. – Стало быть, турнир Лударес состоится в среду, и мы получим кровяной камень. Значит, на Кладбище Драконов мы отправимся в четверг, да? Или лучше сделать это до турнира?

– Определенно не до него, – отвечает Флинт таким тоном, как будто это очевидно. – Кладбище Драконов – опасное место. Если кто-то из нас пострадает, мы рискуем проиграть Лударес. Я никак не могу этого допустить.

– Он прав, – соглашается Мэйси. – Если мы проиграем, кровяного камня нам не видать.

– Уверена, что Флинта куда больше волнует не кровяной камень, а его собственный престиж, – прикалываюсь я. – Но я согласна. Мы не можем рисковать до турнира.

– А о какого рода увечьях идет речь? – спрашивает Мэйси. – О сломанном пальце или о полноценной расчлененке? Потому что парочка переломов мне нипочем, но мне нужны все мои конечности.

Джексон смеется.

– Нам всем нужны наши конечности, Мэйс.

– Согласен, – говорит Флинт. – Сначала Лударес, а потом путешествие на Кладбище Драконов – и никакой расчлененки. Думаю, у нас все получится.

– Итак, вечером в четверг у нас будет Кладбище Драконов, – продолжает Джексон. – И если там никто из нас не лишится ноги, на пятницу или субботу можно запланировать охоту на Неубиваемого Зверя – но это будет зависеть от нашей физической формы.

– А нам хотя бы известно, где вообще обитает этот Неубиваемый Зверь? – осведомляется Мэйси. – Ты говорил, что это где-то в районе Северного полюса, но ведь Арктика огромна. И не очень-то гостеприимна. Не хотим же мы плутать там вслепую в мороз.

– Вообще-то я тут провел кое-какие изыскания и сумел выяснить, что это чудище живет на волшебном острове неподалеку от побережья Сибири, – добавляет Джексон.

– На волшебном острове? – переспрашиваю я. – Ты это всерьез?

– Так говорится в легендах, – подтверждает Флинт.

– Это не просто легенда, это правда, – говорит Джексон. – Последние несколько часов я провел, ища информацию о том, где можно найти Неубиваемого Зверя, и, кажется, я ее нашел. Сегодня вечером и завтра я продолжу эти изыскания, чтобы выяснить, прав я или нет. И если я прав, то давайте отправимся туда в субботу.

– Так… в среду у нас Лударес, в четверг Кладбище Драконов, а в субботу – Неубиваемый Зверь, – перечисляет Флинт и вопросительно смотрит на нас. – Все согласны?

– Лично я – «за», – говорю я, хотя, по правде сказать, при мысли о том, что нам предстоит, у меня трясутся руки.

– Я тоже, – соглашается Мэйси.

Джексон кивает.

– Отлично. Жду не дождусь. – Флинт потирает руки, затем, глядя на меня, шевелит бровями. – Ну так как насчет урока полетов?

Глава 54. Кому нужен ковер-самолет, когда твой приятель – дракон?

– У меня есть одна большая проблема с полетами, – говорю я ему через десять минут после того, как сбегала в свою комнату и надела теплую одежду, которая на Аляске необходима для прогулок в марте. Оказывается, для марта нужна такая же одежда, как и для ноября, так что мне повезло, что самые холодные месяцы я пропустила. Хоть какой-то плюс от превращения в камень. – Я не знаю, как переходить из одной ипостаси в другую, а значит, крыльев у меня нет. А нет крыльев, нет и полетов. – Я оглядываюсь по сторонам. – Но, может, мы могли бы сделать сейчас кое-какие из тех фоток, которые попросил сделать мистер Дэймасен?

Я пытаюсь скрыть, насколько я напугана, жутко напугана тем, что мне придется летать на том, что еще менее надежно, чем кукурузник, доставивший меня из Фэрбенкса в Хили.

Он улыбается невеселой улыбкой.

– Знаешь, нам вовсе не обязательно это делать, если ты не хочешь. Но я правда думал, что тебе это может понравиться и помочь посмотреть на вещи под другим углом. Мы можем заняться чем-то еще, но, в конце концов, нам все-таки придется подняться в воздух.

Мне очень, очень страшно. И какой-то части меня хочется сдать назад, но Флинт, похоже, так удручен моим возможным отказом, что я просто не могу пойти на попятную.

– Нет, я хочу. Давай сделаем это.

Он пристально смотрит на меня, прищурив глаза.

– В самом деле?

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох, собираясь с духом.

– Да.

– Отлично. Ты не пожалеешь.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать ему, что уже жалею.

– Ты готова?

– Готова – это сильно сказано, но да. Само собой. Почему бы нет? – Я взмахиваю руками.

– Что-то не слышу в твоем голосе энтузиазма, – со смехом говорит он.

Я закатываю глаза.

– Чувак, ничего лучше тебе не обломится.

– Это мы посмотрим.

Он делает два шага назад, а я – несколько шагов в противоположном направлении. И даже не несколько, а куда больше, поскольку, если я чему-то и научилась в Кэтмире, так это тому, что нельзя быть слишком осторожной, когда речь идет о твоей личной безопасности.

И тут Флинт делает это.

Он опускается на четвереньки, и я потрясенно смотрю, как сам воздух вокруг него образует нечто вроде воронки. Я точно не знаю, что тут происходит, но что-то определенно происходит, потому что воздух, окружающий его, туманится, его силуэт становится размытым.

Из осторожности я отхожу еще на пару шагов, и правильно делаю, поскольку за мглой следует яркая вспышка, которая едва не ослепляет меня. Проходит несколько секунд, и Флинта окутывает радужный свет, это продолжается пять, шесть, семь секунд или около того – и вот уже передо мной стоит гигантский зеленый дракон. По-настоящему гигантский. И невероятно красивый.

Когда Флинт в своем обличье дракона пытался убить меня, я не могла оценить его по достоинству, но теперь, когда он смотрит на меня с драконьей версией его дурацкой ухмылки, я не могу не заметить, что он очень, очень красивый дракон.

Он высок, широк и мускулист, с длинными острыми рогами, немного загнутыми назад. Его глаза имеют такой же янтарный цвет, как и у Флинта-человека, но со змеиными вертикальными зрачками. И огромные крылья – такие огромные, что под каждым из них могло бы укрыться несколько человек. И чешуя… я всегда знала, что он зеленый, но теперь вижу, что все эти чешуйки имеют разные оттенки зеленого и накладываются друг на друга таким образом, что кажется, будто он переливается, даже когда просто стоит передо мной.

Флинт терпеливо ждет, пока я оглядываю его, но, в конце концов, ему это, видимо, надоедает, поскольку он опускает голову и показывает мне свои острые грозные зубы, будто давая понять, что пора приниматься за дело. Что ж, мне все ясно. Но я начинаю понимать, что до того, как он поменял обличье, нам следовало обговорить несколько вещей, потому что мне становится все более и более очевидно, что у нас есть по меньшей мере одна серьезная проблема.

– Мы оба знаем, что ты великолепен, так что я не стану терять время, говоря тебе об этом. – Я медленно, осторожно приближаюсь к нему, и его глаза следят за каждым моим шагом, хотя мой комплимент, похоже, ему нравится, потому что он все-таки прячет свои грозные зубы.

– Но у меня есть к тебе один вопрос, – говорю я, думая, что, может быть, стоило бы погладить его.

– Ты же понимаешь, что в драконьем обличье он не может говорить, да? – вдруг спрашивает Хадсон, и я вижу, что он сидит на ступеньках парадной лестницы, что немного удивляет меня. Видимо, больше ему не хочется уединяться.

Я, прищурившись, смотрю на него.

– Разумеется, понимаю.

– Тогда как же он, по-твоему, сможет тебе ответить? – спрашивает Хадсон. – С помощью языка глухонемых? С помощью танца? С помощью дымовых сигналов?

– Ты мог бы заткнуться и дать мне сказать, – говорю я. – Ну?

Хадсон машет рукой, как бы говоря: «Давай, не стесняйся».

Я опять поворачиваюсь к Флинту.

– Я не знаю, каким образом ты ответишь на мой вопрос, но полагаю, что ты что-нибудь придумаешь.

Он фыркает, затем вскидывает голову жестом, который я могла бы охарактеризовать только как «царственный». И жест этот означает: «Говори».

– Ты говорил, что я могла бы летать, сидя у тебя на спине. Но… – Я поднимаю глаза. – Каким образом я могу взобраться тебе на спину? Ты же такой огромный. Так что это определенно не будет похоже на катание верхом на лошади.

Он фыркает опять, на сей раз с немалой долей оскорбленного достоинства. Оказывается, драконы – во всяком случае, этот дракон – умеют выражать свои мысли и чувства куда лучше, чем я ожидала.

Флинт смотрит на меня еще пару секунд, думаю, затем, чтобы я еще лучше поняла, как он оскорблен тем, что я сравнила его с лошадью. Потом медленно опускает голову и тычется в меня носом.

И я таю. Потому что, когда Флинт-дракон не пытается убить меня, он очень, очень мил.

– Да, да, да, – говорю я, гладя его нос и кожные складки.

Он издает какой-то звук, прижимается к моей руке, и я не могу не рассмеяться.

– Ты ясно дал мне понять, что тебе не нравится, когда я сравниваю тебя с лошадью, но сейчас ты ведешь себя как гигантский щенок. – Чтобы доказать это, я, подняв руку, чешу его макушку, и, клянусь богом, в ответ Флинт улыбается – насколько вообще может улыбаться дракон, если учесть наличие острых, как ножи, зубов и всего прочего.

Я глажу его еще пару минут, и это нравится мне не меньше, чем ему. Но время идет, идет быстро, и, в конце концов, я опускаю руки и отхожу в сторону.

Дракон фыркает и опять толкает меня носом – ясно показывая, что хочет еще ласки, – однако на этот раз я только быстро похлопываю его по голове.

– Сам понимаешь, если бы я могла, я бы стояла тут весь день, гладя тебя, честное слово. Но нам нужно выполнить задание мистера Дэймасена, а ты пока так и не объяснил мне, как я смогу взобраться к тебе на спину.

Флинт опять фыркает, затем испускает громкий вздох, опускаясь на колени.

– Да, это классно. Но я по-прежнему не могу залезть тебе на спину. – Даже когда его брюхо касается земли, до спины все равно остается восемь – десять футов, так что я не могу даже коснуться ее, не говоря уже о том, чтобы сесть.

Флинт опять вскидывает голову с таким видом, будто ему не верится, что мы вообще ведем этот разговор. И, кажется, картинно закатывает глаза – что не очень-то приятно. Одно дело, когда глаза закатывает Флинт-человек, и совсем другое – когда, глядя на тебя, это делает дракон. Не знаю почему, но так оно и есть.

На этот раз, когда он тычет в меня носом, я не глажу его.

– Я серьезно, Флинт. Нам нужно придумать, как мне попасть на твою спину.

– Ты могла бы использовать седло и какие-нибудь большущие стремена, – предлагает Хадсон.

– Если ты не хочешь мне помочь, то я сейчас не желаю с тобой говорить, – огрызаюсь я, прежде чем Флинт опять толкает меня носом, на сей раз сильно. – Эй, перестань! Больно!

Он делает это опять. И опять с такой силой, что у меня вполне может остаться синяк.

– Флинт! – Я сердито смотрю на него и делаю несколько шагов назад. – Перестань валять дурака. Ты делаешь мне больно.

Он вздыхает – и это самый терпеливый вздох, который я когда-либо слышала. И на сей раз толкает меня уже не в плечо, а в бедра.

– Хватит! Если ты будешь продолжать в том же духе, я уйду… – Я вскрикиваю, поскольку Флинт втискивает свою голову между моих колен.

– Не каждый день можно увидеть такое, – с иронией замечает Хадсон.

– Не начинай! – рявкаю я, потому что, если что-то и может быть хуже, чем видеть и чувствовать, что какой-то парень – не мой парень, а чужой – вдруг засунул свою голову между моих ног (пусть даже он и в обличье дракона), то это сознавать, что при этом на меня пялится Хадсон.

Я хочу что-то сказать, но вместо этого вскрикиваю снова, потому что Флинт подбрасывает меня, и я задом наперед приземляюсь на середину его шеи.

Затем он поднимает голову, и я пытаюсь сдержать крик, когда скольжу по шее вниз, по шипам, которые оказываются совсем не острыми, и лицом вниз приземляюсь на его спину.

Глава 55. Проще простого

Я просто лежу, обхватив его бока, и пытаюсь осмыслить происходящее. Однако, в конце концов, Флинт начинает ерзать и встает на лапы, хотя я еще не уселась.

– Подожди, подожди! – кричу я, пытаясь устроиться на движущемся драконе – что оказывается чертовски трудно. Особенно когда Хадсон хохочет надо мной.

На этот раз фырканье Флинта больше похоже на ворчание.

– Ну хорошо, хорошо, извини, – говорю я ему, наконец-то усевшись как следует, лицом вперед, обхватив ногами его бока и обвив руками его шею.

Он фыркает опять, явно не впечатленный моим извинением.

– Послушай, я же попросила у тебя прощения. Теперь мне уже понятно, что ты делаешь. Но вначале я этого не понимала. Так что извини, что я думала… то, что думала.

Флинт поворачивает голову, и на его морде я вижу снисходительное выражение.

– Знаешь что? С меня хватит. Хочешь злиться на меня, злись. Но откуда мне было знать? Ведь прежде я никогда не сидела на драконе. И даже не находилась так близко от дракона, кроме того случая, когда ты вонзал свои когти в мои руки. Так что давай просто забудем об этом и начнем урок, лады?

На этот раз он не фыркает, а царственно вскидывает голову, как бы говоря, что считает мое извинение недостаточным. А также, что он больше не хочет об этом говорить, и это хорошо, потому что то же самое можно сказать обо мне.

Через пару секунд Флинт дергает головой – этого жеста я не понимаю – и взвивается вверх.

Я кричу опять, на сей раз громче, сомкнув руки на горле Флинта и сжав его мертвой хваткой. Если я и дальше буду так его сжимать, это, вероятно, плохо кончится для нас обоих, но, когда он взмывает до самой высокой точки замка, мне остается только держаться за него изо всех сил.

А посему я просто закрываю глаза, держусь и молюсь о том, чтобы не свалиться.

– Черт возьми! – ворчит Хадсон, и тут до меня доходит, что он сидит у меня за спиной.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, подавив крик. – Мне показалось, что тебе было уютно на тех ступеньках.

– Ты что, забыла, что вообще-то я нахожусь в твоей голове? Так что куда ты, туда и я. Это такая фишка.

– Знаю. Я просто не ожидала, что тебе тоже захочется покататься на Флинте. Это же вроде не твой стиль.

– Вообще-то, – сухо отвечает он, – мне еще никогда не доводилось кататься на драконе. Вот я и подумал, что это могло бы…

– Внушить ужас? – спрашиваю я, когда Флинт начинает, вращаясь в воздухе, делать вертикальный подъем.

– Быть хорошим развлечением. – Он произносит это, немного задыхаясь, что и понятно – ведь сама я тоже дышу с трудом.

К счастью, оказывается, что моя мертвая хватка не мешает Флинту дышать, и он несколько раз облетает замок по кругу. Это нельзя назвать уроком полетов, но теперь, когда мой мозг снова функционирует, я понимаю, что он старается помочь мне преодолеть скованность. Хочет, чтобы я привыкла к полету, пусть даже и верхом на драконе.

Я совершенно уверена, что из этого ничего не выйдет – жутко летать вокруг замка, построенного на склоне горы, – но, в конце концов, мне все-таки удается какое-то время не закрывать глаза. И я едва не визжу от восторга, потому что как бы мне ни было жутко, от здешней красоты захватывает дух.

Небо сияет лазурью, гора одета сверкающим на солнце снегом, а замок словно явился из какого-то фильма… или из сна. Его черные и серые камни резко контрастируют с белым снегом, его башни и парапеты крыши врезаются в голубые небеса.

Флинт поворачивает свою длинную великолепную шею, смотрит вокруг, а я продолжаю крепко держаться, ожидая, что сейчас мы полетим обратно к земле.

Но я здорово недооценила его – потому что вместо того чтобы снижаться, он делает разворот и взмывает еще выше в небо.

– О боже! Что ты делаешь? – верещу я, но он даже не оглядывается на меня, а просто летит еще быстрее.

Я ожидаю, что Хадсон начнет жаловаться, но, обернувшись, вижу на его лице широкую улыбку. Впрочем, он не может бояться смерти так же, как ее боюсь я…

Мы опять взмываем вертикально, и я подавляю рвущийся из горла крик, изо всех сил обхватив Флинта руками и ногами. Это полнейшая жуть, но вместе с тем полет так пьянит, и вид открывается сногсшибательный.

Несколько лет назад я смотрела документальный фильм, называвшийся «Искусство полета». Он был о катании на сноубордах в самых труднодоступных и потрясающих местах на земле, и в этом фильме показывали также и Динейли. Авторы пользовались вертолетом, чтобы забираться в такие места, куда не могут попасть обычные лыжники и сноубордисты, и хвастались тем, что они оказались там, где до них не ступала нога человека.

Тогда я не поняла, что в этом особенного, но теперь, глядя на все это с высоты драконьего полета, ощутила восторг первопроходца.

Ну, конечно, они хотели увидеть эти места, которые видели так мало людей. Конечно, они хотели их снять, чтобы и другие получили возможность почувствовать то, что чувствовали они. Конечно, это дорогого стоит – оказаться здесь. И внезапно из самой глубины моей души начинает вырываться нечто необузданное, стремясь к этому небу, к этому снегу, стремясь к свободе.

Я резко вдыхаю, потому что на секунду мое тело выходит из-под контроля. В эту секунду оно принадлежит кому-то еще, и я понятия не имею, как мне вернуть его.

Как и следовало ожидать, Флинт выбирает этот момент, чтобы уйти в глубокое пике, и вот уже ветер с силой бьет мне в лицо, горло сжимает страх. Мы несемся вниз еще быстрее, чем поднимались вверх, и, когда меня захлестывает ужас, то, что пробуждалось во мне, что бы это ни было, прячется.

Мне хочется последовать за ним, хочется понять, что это было – горгулья или что-то еще, что-то похуже, – но я не могу этого сделать, поскольку меня хватает только на то, чтобы изо всех сил держаться за Флинта и молиться о том, чтобы мы не разбились.

Мы не разбиваемся, но Флинт есть Флинт, и он, конечно же, делает несколько мертвых петель подряд. Однако, когда мы летим вверх ногами, мне даже не надо беспокоиться о том, что я упаду, поскольку меня прижимает к его спине центробежная сила.

Собственно говоря, когда он делает третью мертвую петлю, мне даже не приходится закрывать глаза. Вместо этого я смеюсь на пару с Хадсоном и упиваюсь полетом.

Наконец Флинт снижает скорость и медленно пролетает мимо архитектурных элементов, которые, как я припоминаю, были перечислены в списке мистера Дэймасена. Я вынимаю из кармана куртки телефон и быстро делаю по несколько снимков каждого из них, пока мы летим мимо.

Сделав последнюю фотографию, я кладу телефон обратно в карман и застегиваю его на молнию. Флинт опять быстро оглядывается на меня через плечо и, клянусь, смотрит с шаловливой улыбкой, что удивительно – ведь он как-никак дракон. Только это и подсказывает мне, что надо опять вцепиться ему в шею, потому что он опять взмывает в небесную высь.

А затем, когда мне кажется, что выше уже некуда, он вдруг перестает махать крыльями.

На миг мы застываем в небе, и у меня перехватывает дыхание. Я примерно представляю, что он сделает сейчас, и чувствую, как из груди рвется крик. Но прежде чем я успеваю открыть рот и позволить ему вырваться наружу, Флинт поворачивает свое огромное тело… и мы вдруг камнем летим к земле со сложенными крыльями, летим все быстрей и быстрей.

Я кричу, словно мчась вниз по самым жутким американским горкам на земле. Даже Хадсон вскрикивает, и его руки обхватывают мою талию и прижимают меня к его груди, будто он хочет защитить меня. И то дикое, необузданное существо внутри меня снова вырывается на волю, и я смеюсь так, что едва не задыхаюсь.

По крайней мере, до тех пор, пока мы не приближаемся к земле, потому что Флинт, похоже, не собирается снижать скорость, несмотря на то, что деревья уже до жути близко. У меня обрывается сердце, и, быстро оглянувшись, я вижу, что Хадсону тоже немного не по себе. Но сегодня Флинт еще не делал ошибок, так что я просто делаю глубокий вдох и жду, что будет дальше.

У самой земли в последнюю секунду он опять взмывает ввысь, к крыше замка, и я смеюсь, смеюсь и смеюсь. Флинт снова оглядывается на меня, и в его глазах я тоже вижу смех, мы еще два раза облетаем школу, и он выполняет на редкость мягкую посадку.

Я слезаю с него тем же путем, каким оказалась у него на спине, только в обратном порядке, и через несколько секунд уже стою на земле, чувствуя, что у меня подгибаются ноги.

В воздухе опять появляются радужные переливы, затем образуется воронка, и вот уже Флинт стоит рядом со мной в том, что осталось от его школьной формы – изодранных брюках и половинке рубашки, от которой оторвались все пуговицы.

Взглянув на него, я не могу удержаться от смеха, отчасти из-за его одежды, а отчасти из-за дурацкой ухмылки на его лице. И вскоре он уже смеется вместе со мной.

– Ну так как, тебе понравилось? – спрашивает он.

– Это не совсем тот урок полетов, которого я ожидала, – с улыбкой отвечаю я. – Но это было так клево. – И так оно и есть. Впервые с тех пор, как я вернула себе человеческий облик, я чувствую себя на сто процентов собой. Это приятное чувство, и оно заставляет меня держаться за руку Флинта, потому что я не хочу его отпускать. Не хочу, чтобы он унес это чувство с собой. – А ты хорошо развлекся?

– Да, еще как. У тебя все получилось отлично.

– Понятно. Кстати, глядя на меня, ты картинно закатывал глаза.

Он опять закатывает их.

– А ты не могла допереть, как забраться мне на спину.

– Ну, к драконам не прилагается инструкция по применению. Это было нелегко.

– Это точно.

Я показываю ему язык, но он только смеется.

– Хочешь как-нибудь полетать еще?

– Само собой. – Я вспоминаю свое расписание. Затем предлагаю: – А как насчет завтрашнего утра? Мы могли бы собраться всей командой и потренироваться для участия в Лударес. И на этот раз ты мог бы показать мне, как летать с помощью моих собственных крыльев.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Новенькая. Давай встретимся на стадионе в девять.

– Лучше в десять. Мэйси – сова.

Он качает головой.

– Вампиры и ведьмы – всегда совы. – Он переводит взгляд на школу. – Проводить тебя в твою комнату?

– Нет, спасибо. – Повинуясь порыву, я обнимаю его. – Ты просто прелесть.

– Да ладно тебе, Новенькая. – На сей раз его улыбка немного окрашена грустью – Но мне не терпится увидеть, как ты будешь летать. Посмотрим, сможешь ли ты перещеголять меня.

– Уверена, что тебя бы не смог перещеголять даже истребитель, но спасибо за комплимент. – Я машу ему рукой, затем поворачиваюсь и иду к лестнице, ведущей к парадному входу. Интересно, почему Флинт кажется таким грустным, когда думает, что я на него не смотрю?

Глава 56. Просто заткнись и танцуй

Добравшись до моей спальни около восьми часов, я уже чувствую себя как выжатый лимон. Мэйси пытается уговорить меня потусоваться с ее подругами-ведьмами – они собираются вместе, чтобы посмотреть «Нетфликс» и заняться косметическими процедурами – но, по правде говоря, я слишком нервничаю из-за того, что мне предстоит завтра, чтобы думать о чем-то еще.

Завтра я встречаюсь со всей нашей командой по Лударес – по мнению Мэйси и Флинта, мы вполне можем победить. А нам необходимо победить, чтобы заполучить кровяной камень, который нужен для того, чтобы выдворить Хадсона из моей головы и превратить его в обыкновенного человека. Без него мы окажемся в полной заднице.

Но как я могу принять участие в этих играх, о которых я по-прежнему почти ничего не знаю? То есть мне известно, что они будут проходить в спортивном комплексе Кэтмира – в месте, где я еще ни разу не бывала. Я также знаю, что это странный гибрид игры «в собачку» и игры «в горячую картошку» и что каждый член команды должен контролировать мяч на протяжении хотя бы части игрового времени.

Иными словами, мне надо будет не дать другой команде завладеть этим мячом, используя мои несуществующие навыки и таланты. То есть я могу превратиться в камень, владея мячом, но это никак не поможет нашей команде переместить его за финишную черту. Я вроде бы могу летать, но для этого мне нужно перейти в мою ипостась горгульи, чего я не умею. Что же до моей способности направлять магию в какое-то там нужное русло… то я не знаю. Что из того, что я сделала сегодня в читальном уголке, можно отнести на мой счет, а что на счет Хадсона? Этот вопрос мучает меня с тех самых пор, как я поняла, что тогда я направляла его магическую силу, а не магическую силу Мэйси.

Злясь из-за ощущения своего бессилия, испытывая тревогу и страх, я хочу сейчас только одного: уйти с головой в хорошую книгу и притвориться перед самой собой, будто внешнего мира не существует – несмотря на то, что часть этого самого мира сейчас делит со мной мой собственный мозг.

Но уже через десять минут чтения я понимаю, что из этого ничего не выйдет. Я все еще слишком взбудоражена и потому, что очень нервничаю, и потому, что еще не прошло возбуждение от самого потрясающего урока полетов в истории уроков полетов – и не могу просто сидеть на кровати и читать.

Может, мне все-таки стоило сходить на девичник Мэйси? Ведь тогда мне было бы чем занять себя, помимо страхов, бесконечно крутящихся у меня голове. Но если бы я пошла с Мэйси, мне пришлось бы вести светскую беседу с людьми, которых я не знаю, а это тот еще стресс. Тем более что я всегда, даже в лучшие времена, была не сильна в светских беседах.

В конце концов, я решаю по-быстрому принять душ, надеясь, что это успокоит меня, но из этого тоже ничего не выходит – я никак не могу угомониться даже после того, как высушиваю волосы и прибираю свою половину комнаты.

Может, позвонить Джексону? Нет, не стоит, ведь когда мы с ним расстались сегодня, он выглядел очень усталым. И сказал, что рано ляжет спать. Если он и впрямь уже спит, я не хочу его беспокоить.

Самой мне тоже лучше всего было бы сейчас заснуть – в последние месяцы на меня слишком много всего навалилось. Но в моем нынешнем состоянии сон кажется таким же невозможным, как прогулка по луне.

От нечего делать я собираю грязную одежду – как Мэйси, так и свою – и спускаюсь в прачечную, расположенную на третьем этаже. Прежде я ею не пользовалась, но знаю, где она находится, потому что она примыкает к одной из тех комнат отдыха учеников, которые Мэйси показала мне в первые пару дней после моего приезда в Кэтмир.

При обычных обстоятельствах я бы занялась стиркой только своего белья – я не знаю, как такие вещи делают ведьмы, и совсем не хочу нарушать статус-кво, – но поскольку на этой неделе Мэйси уже трижды жаловалась на нехватку лосин, я решаю выручить мою кузину. Это самое малое, что я могу для нее сделать после всего того, что она сделала для меня.

Час спустя, когда я перекладываю постиранную одежду из стиральной машины в сушилку, появляется Хадсон и оглушительно вопит:

– Бу-у!

Я ожидала его, но он все равно так пугает меня, что я роняю мокрую одежду на пол и едва не кричу.

У меня даже перехватывает дыхание.

– Какой же ты придурок, – рявкаю я, когда вновь обретаю дар речи, и поднимаю с пола постиранную одежду, которая из-за него выпала у меня из рук.

– Ты сказала это только потому, что ты по мне скучала, – говорит он мне, присев на одну из стиральных машин.

– Скучала или хотела удостовериться, что ты не строишь где-то козни, планируя установить мировое господство? Это тонкая грань.

– Но важная. – Он улыбается, и эта улыбка освещает все его лицо.

При виде ее меня сразу же начинают мучить подозрения.

– Чему это ты так улыбаешься?

– Разве парень не может просто радоваться жизни? – вопрошает он, выгнув бровь.

Я забрасываю в сушилку последний ворох одежды и захлопываю дверцу.

– Только не в том случае, если в прошлый раз он радовался жизни, когда замышлял рейдерский захват половины сверхъестественного мира.

– Обижаешь. Речь шла по меньшей мере о трех четвертях.

– Что ж, напомни мне, чем это кончилось для тебя, – говорю я, опорожнив фильтр, и нажимаю кнопку пуска.

– Неплохо, если учесть, что сейчас я сижу с весьма сексуальными трусиками горгульи на моем мокасине. – Он поднимает левую ногу, и действительно, с носка его вишневых замшевых мокасин «Армани» свисают мои черные кружевные трусики.

– Как это вообще могло случиться? – спрашиваю я, нагнувшись, чтобы сдернуть их с его ноги. Они снимаются, но, когда я смотрю на мою руку, там, конечно же, ничего нет.

Само собой, там ничего нет. То, что я вижу, как он сидит на этой стиральной машине, вовсе не значит, что он действительно находится там. И что мои трусики действительно висели на его мокасине. Вот только я видела их.

– Абракадабра, – отвечает он, взмахнув рукой, как цирковой фокусник. Стало быть…

– О боже. Ты что, покурил что-то? – вопрошаю я.

– Я нахожусь в твоей голове, Грейс. Если бы я покурил, разве это не значило бы, что и ты под кайфом?

– Может, так оно и есть, – бормочу я, потому что не могу представить себе другой сценарий, в котором Хадсон вел бы себя так чудно. Но важно также и то, что в его поведении есть какая-то прелесть.

– А может, сейчас ты просто-напросто приходишь в себя, – отвечает он, и в ярком свете прачечной его глаза приобретают оттенок индиго.

– О чем ты? – спрашиваю я. – Может, тебе нужен транквилизатор?

– Я просто полагаю, что все это необязательно должно закончиться так плохо, как, похоже, считаешь ты.

Я смотрю на него в недоумении.

– Я… вообще не понимаю, о чем ты.

– Да ну? – Он пристально глядит на меня.

– Совершенно не понимаю.

Несколько долгих секунд он ничего не говорит. Затем, когда я начинаю думать, что сейчас он вернется к своему всегдашнему сарказму, он указательным пальцем чертит в воздухе небольшой круг, что, как мне кажется поначалу, не имеет смысла – пока в прачечной откуда ни возьмись не начинает играть песня «Good Feeling» рэпера Фло Райда.

– Что тут происходит? – Я дико озираюсь по сторонам, подозревая, что он разыгрывает меня. Что тут происходит? – Почему ты играешь Фло Райда?

– А почему бы и нет? – отзывается он, затем сжимает мое запястье, когда начинается припев. И прежде чем я успеваю понять, что происходит, он дергает меня за руку, и я врезаюсь в его твердую грудь, пронзительно крича.

– Какого черта? – вопрошаю я, толкая его в грудь, пока он наконец не дает мне оторваться от него. – Что с тобой не так?

– Почему что-то должно быть не так? – отвечает он.

– Потому что мы ненавидим друг друга. И потому что веселая музыка не в твоем вкусе. И потому что сейчас мне совершенно не хочется обнимать тебя.

На этот раз он приподнимает обе брови, и на его лице снова отражается то самое высокомерие, которое я так хорошо знаю и терпеть не могу.

– Кто говорит об объятиях? – спрашивает он и кружит меня в каком-то танце.

– Хадсон? – говорю я, но он, не обратив на это внимания, опять тянет меня к себе и кружит. – Хадсон, – повторяю я чуть громче. – Что ты делаешь?

Он бросает на меня недоуменный взгляд.

– Мы танцуем.

– Нет, – поправляю его я. – Это ты танцуешь. А я начинаю чувствовать, что у меня выворачивается плечо.

– А кто в этом виноват? Танцуй вместе со мной, Грейс.

– Зачем?

– Затем, что я тебя попросил. – Он снова кружит меня, но на сей раз намного деликатнее.

– Но почему ты пригласил меня на танец? – спрашиваю я, когда он опять тянет меня к себе. – В чем дело, Хадсон?

– Грейс? – говорит он, глядя мне в глаза, и на мгновение мне кажется, что я замечаю в них нечто такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Но, может, это только плод моего воображения?

– Да?

Он опять чертит пальцем круг в воздухе, и музыка меняется – вместо Фло Райда начинает играть песня «Shut Up and Dance» группы «Walk the Moon».

И это так остроумно, так несуразно, что я не могу удержаться от смеха. И решив: хрен с ним, – позволяю ему пройтись со мной в танце из одного конца прачечной в другой. Когда песня подходит к концу, Хадсон отпускает меня, и мы стоим, улыбаясь друг другу.

Я невольно начинаю гадать: что подумал бы кто-то из учеников, если бы зашел сюда несколько секунд назад и увидел, как я танцую в одиночестве между стиральными машинами, подпевая песне, слышать которую могу только я сама?

Мне немного жарко, я немного задыхаюсь, но сейчас я стала куда спокойнее, чем когда вошла в эту прачечную, и, возможно, поэтому я и спрашиваю его:

– Как ты узнал, что я люблю эту песню?

Его улыбка вдруг меркнет, оставив за собой только пустоту, и я чувствую, как она разверзается в моей груди еще до того, как он спрашивает:

– Так ты в самом деле совсем не помнишь то время, которое мы провели вместе?

Глава 57. Игра на струнах души

Меня захлестывает смятение.

– Я не… Я хочу сказать… Я же тебе говорила…

– Ладно, неважно. – Он качает головой и проводит рукой по волосам. – Не знаю, о чем я думал.

– Я тоже не знаю, о чем ты думал, – говорю я. – В этом-то и суть.

– Может быть. – Он пожимает плечами.

– Может быть? В каком смысле? – Я чувствую себя так, будто упускаю что-то важное, но я понятия не имею что. Черт бы побрал эту амнезию.

На сей раз, когда его взгляд встречается с моим, я вижу в его глазах такую страсть, что у меня пересыхает во рту.

– В том смысле, что сегодня я, кажется, увидел то, что хотел увидеть.

У меня нет ответа на это, и я просто стою, чувствуя, как меня пробирает дрожь – но почему? Я не знаю – и, честно говоря, не хочу знать, – но это меня немного пугает. И мне еще больше хочется вспомнить то, что происходило в эти три с половиной месяца.

Потому что когда я направляла магическую силу на свечи, мне на мгновение показалось, что чувствовать, как за моей спиной стоит Хадсон, не так уж и ужасно. Собственно говоря, это было почти… приятно.

Тогда я отогнала от себя это чувство, потому что сама мысль об этом нелепа, но сейчас, когда он стоит передо мной и в его глазах впервые читается беззащитность, я не могу не задаваться вопросом о том, в самом ли деле это аномалия или же это воспоминание о нашей дружбе, такой немыслимой, что я каким-то образом ухитрилась забыть ее.

– Хадсон…

– Не бери в голову, – говорит он, и мягкость, появившаяся было в нем, начиная с сегодняшнего утра, исчезает без следа. На передний план снова выходит тот Хадсон, которого я узнала и успела возненавидеть в последние дни, и я не могу решить, испытываю ли я из-за этого облегчение или печаль. А может, и то и другое понемногу. – А почему ты вообще решила заняться стиркой? Я думал, что ты и твой герой-любовник уединитесь в его башне.

– Поэтому ты и удалился? – спрашиваю я, открыв сушилку, чтобы пощупать одежду. Она еще довольно мокрая, но я вынимаю некоторые вещи, которые не хочу пересушить – не то они, чего доброго, сядут, – и бросаю их в корзину, прежде чем опять закрыть дверцу и включить таймер. – Потому что не хотел мне мешать?

– Я удалился, потому что мне надо было кое-что сделать. Но ты увильнула от ответа на мой вопрос, так что я не могу не спросить, нет ли у тебя конкретной причины находиться сейчас здесь и заниматься стиркой. – Он смотрит на меня, прищурив глаза. – Так что давай, выкладывай.

– Все это пустяки.

– Ты терпеть не можешь стирать, так что я ни на минуту не поверю, что это пустяки. – Он выхватывает из сушилки мою любимую толстовку и держит ее так, что я не могу до нее дотянуться. – Выкладывай, или ты больше никогда не увидишь это худи.

– Это пустяки, – повторяю я. Затем взвизгиваю, когда он сжимает влажное худи в комок и готовится бросить его в мусорный бак.

– Это твой последний шанс, Грейс.

– Ну хорошо. Я нервничаю.

– Нервничаешь? – Он растерян и опускает худи. – По какому поводу?

– Мы должны встретиться завтра утром на стадионе и начать готовиться к Лударес. Я должна впервые попытаться полететь, а я понятия не имею, как это делать. И не знаю, смогу ли я превратиться в горгулью. Все станут делать то, что умеют, а я либо останусь человеком, от которого нет никакого толку, либо превращусь в еще более бесполезную статую.

Хадсон смеется, и мне вдруг хочется стукнуть его.

– Ну спасибо, – говорю я, сердито глядя на него. – Ты вынудил меня сказать тебе, в чем дело, а теперь смеешься надо мной. Какой же ты поганец.

– Я смеюсь не над тобой, Грейс, – выдавливает он из себя между приступами смеха. – Я… Ох, мне так смешно, что я даже не могу спокойно соврать. Да, я смеюсь над тобой.

– Может, тебе это и смешно, но если мы не выиграем турнир, то не получим кровяной камень, а если у нас не будет кровяного камня, то мы не сможем освободить тебя, и тебе придется оставаться в моей голове до тех пор, пока мы оба не умрем. Так что мне непонятно, что может тебя так забавлять.

– Меня все это забавляет потому, что у тебя все получится просто отлично.

– Ты не можешь этого знать…

– Я это знаю, и это понимала бы и ты, если бы не зацикливалась.

– Я и пытаюсь не зацикливаться! Но это нелегко, ведь моего внимания все время требуешь ты! И еще труднее это становится из-за того, что я ничего не могу вспомнить. Я не знаю, что я могу, так откуда у меня возьмется вера в себя?

– А я знаю, что ты можешь делать. Это же я более ста дней провел с Горгульей Грейс и помню каждую минуту, черт бы ее подрал. Так что слушай меня, перестань волноваться и просто доверься своим инстинктам. У тебя все будет отлично.

Его слова ставят меня в тупик, потому что такого я от него не ожидала.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я по прошествии нескольких секунд. – Ты был со мной? Как?

– Почти четыре месяца – это слишком долгий срок, чтобы просто стоять без дела. – Он неловко переминается с ноги на ногу. – Ты тогда не застыла во времени, Грейс. Ты была горгульей и потратила немало времени, выясняя, что это значит.

От его слов у меня начинают дрожать руки, а сердце бьется в три раза быстрее, потому что я понимаю, что ему известно обо мне куда больше, чем я могла подумать. Наверное, я полагала, что эти четыре месяца мы с ним были врагами, но, если верить ему, это не так. Во всяком случае, не совсем так.

Разговаривали ли мы друг с другом? Смеялись ли над одним и тем же? Ссорились ли? Последнее кажется мне наиболее вероятным, но по нему не скажешь, что тогда ему было так уж скверно.

– Ты помнишь, что я делала все эти месяцы? – шепчу я.

На его лице впервые отражается настороженность, как будто он опасается, что сказал слишком много.

И я это понимаю, правда, понимаю. Я знаю, все считают, что со временем я вспомню все, но я хочу знать это сейчас.

Он не отвечает на мой вопрос, но говорит нечто еще более интересное:

– Тебе очень нравится быть горгульей.

Теперь ладони становятся потными, и под ложечкой сосет от волнения.

– Чему именно я научилась? – спрашиваю я.

Меня гложет мучительная потребность это узнать.

– Что я могу делать?

– Почти все, чего ты хочешь. И если тебе нужно в этом убедиться, достаточно просто превратиться в горгулью прямо здесь. Тут полно места.

– Как это? Здесь? – Я оглядываюсь по сторонам. – В этой прачечной, куда может войти любой?

– Я могу тебе гарантировать, Грейс, что никто сюда не зайдет. Сейчас, субботним вечером, только тебе пришло в голову заняться стиркой. Прямо не знаю, восхищаться мне тобой или испытывать неловкость.

– Надо же. – Я сердито смотрю на него – Хорошо же ты меня вдохновляешь.

– Ты сама должна себя вдохновлять. Ведь, если ты не забыла, я твой враг.

– Как же, помню, – огрызаюсь я. – А если бы не помнила, видит бог, мне хватило бы и минуты разговора с тобой, чтобы просечь, что к чему.

– Вот именно. – Он окидывает меня взглядом с холодной улыбкой, которая кривит его губы, но не касается глаз. – Ну так как, ты что-нибудь сделаешь наконец или так и будешь торчать здесь всю ночь, жалея себя?

Эти его слова злят меня так, как не могло бы разозлить ничто на свете, и я с трудом заставляю себя не кричать, когда отвечаю:

– Ничего я не жалею себя!

Он смеряет меня взглядом с головы до ног и говорит:

– Ага, как же.

И я слетаю с катушек.

– Что мне нужно знать? – Я стискиваю зубы, так мне не хочется задавать ему этот вопрос. Но одно дело – гордость, и совсем другое – глупость. – Что именно я должна сделать, чтобы превратиться в горгулью?

– Ты уже знаешь ответ на этот вопрос.

– Да, но я не могу вспомнить его! Так, может, ты все-таки поможешь мне, вместо того чтобы просто бросаться банальностями в моей голове? – Я широко развожу руки.

Его, похоже, раздирают противоречивые чувства. Он явно не может решить, что сказать. Но, в конце концов, желание вырваться на волю, видимо, пересиливает все остальное, поскольку он говорит:

– Ты как-то сказала мне, что для тебя быть горгульей – это самая естественная вещь на свете. Что ты не можешь себе представить, как ты прожила семнадцать лет своей жизни, не чувствуя этого, поскольку это для тебя как дом родной.

Я проигрываю его слова в уме, сопоставляя их со всем, что чувствую сейчас, и они мне непонятны.

– Я в самом деле это сказала?

– Да, в самом деле.

«Как же я перешла от этого к уверенности в том, что быть горгульей – это для меня самая неестественная вещь на свете? Неужели я действительно столько всего забыла?» – думаю я, стоя посреди комнаты с закрытыми глазами и пытаясь заглянуть в себя. Но там не на что смотреть, кроме зияющей пустоты, которая была там все время.

– Это безнадежно.

Хадсон качает головой и берет меня за руки.

– Ты слишком стараешься, Грейс. – Мы смотрим друг другу в глаза. – Тебе нет нужды учиться быть горгульей. Ты уже это умеешь. Это часть тебя, часть твоего естества. И этого у тебя никому не отнять.

У меня такое чувство, будто он говорит не только о том, что я горгулья, а о чем-то большем.

– Что это значит?

– Не сейчас. Закрой глаза. – Я закрываю глаза, и он продолжает: – Сделай глубокий вдох и выдох. И попытайся добраться до той части тебя, которая скрыта в глубине. До той части, которую ты прячешь от всех.

Я так и делаю и вижу различные нити, каждая из которых тянется к отдельной части меня, к одной из тех ипостасей, из которых я состою.

К плюсам можно отнести то, что для того, чтобы понять, с чем я имею дело, мне достаточно потянуть за конкретную нить. За ярко-оранжевую, если речь пойдет о моей любви к чтению. За синюю, если речь пойдет об океане. За бирюзовую, если я захочу вновь услышать смех моей матери. За ярко-розовую, если я подумаю о Мэйси. А если я обращусь мыслями к Джексону, то за черную, а также за нить, которая сначала кажется зеленой, а затем делается все темнее и темнее, пока не становится черной. Я смотрю на нее и сразу же убеждаюсь, что это узы нашего сопряжения, хотя мне и непонятно, откуда я это знаю. Красная нить – для моих картин. Коричневая – для моих субботних прогулок с отцом. Есть также яркая синяя нить, сияющая, почти переливчатая – я пытаюсь взяться за нее, но какой-то голос предостерегает меня, веля не трогать ее. Вот великолепная голубая нить, которая – откуда-то я это знаю – относится к моей матери. Красно-коричневая нить, относящаяся к моему отцу. И даже аквамариновая нить – Ла-Хойя.

Этот перечень бесконечен, как и разноцветные нити, и я перебираю их все – включая те, назначение которых мне непонятно, – пока наконец не нахожу блестящую платиновую, скрытую в глубине переплетения всех остальных.

Интуитивно я понимаю, что это. Моя горгулья.

Честно говоря, я немного боюсь того, что могу сделать. Но от страха никогда еще не было толку, и он определенно не решит и эту проблему, а посему я просто тянусь к этой нити, затаив дыхание, с колотящимся сердцем.

И, едва коснувшись ее, ощущаю, как что-то резонирует внутри меня – это похоже на то чувство, которое я испытала, соприкоснувшись с магической силой Хадсона, когда пыталась зажечь свечи. Но это глубже, сильнее – это приливная волна, а то было всего лишь каплей, – и я чувствую, как эта волна накатывает на меня. Затапливает меня.

Часть меня хочет отстраниться, защититься, но уже поздно. Все обрушивается на меня, и мне остается только держаться и ждать.

Времени это занимает немного, секунду или две, хотя мне кажется, что проходит целая вечность. Начинается все в моих руках – начинается с тяжести, которая кажется мне одновременно и непонятной и вполне знакомой. Добравшись до моих плеч, она стремительно распространяется на торс, проникает в бедра и ноги и наконец доходит до шеи, подбородка, щек и макушки.

В то же время у меня начинает гореть спина, и это немного пугает, пока я не вспоминаю, что у меня должны быть крылья. Ну, само собой. А затем все это проходит, и я оказываюсь в прачечной Кэтмира в моей ипостаси горгульи – и ничто никогда не казалось мне таким странным. Таким чудным.

Теперь, превратившись в горгулью, я продолжаю держаться за эту нить – но отпускаю ее, когда Хадсон говорит мне отпустить.

– Что не так? – спрашиваю я, когда он улыбается мне. И как же несправедливо, что у меня такой маленький рост, даже когда я превращаюсь в горгулью. Ведь я только что обратилась в камень, так почему же, трансформировавшись, я не могла подрасти хотя бы на несколько дюймов?

– Да сколько же можно жаловаться на малый рост? – говорит Хадсон. – Прекратишь ты когда-нибудь или нет?

– Никогда! – тут же отвечаю я. Но сейчас мне надо беспокоиться о более важных вещах. – Почему я не могу и дальше тянуть за эту нить? – Нет, она не жжет мои каменные руки, дело в том, что мне просто любопытно.

– Потому что я уверен, что чем дольше ты держишься за нить, тем сильнее окаменеваешь. На той стадии, на которой ты находишься сейчас, ты можешь двигаться, ходить и летать.

– А, стало быть, это важно, да? – говорю я. Может, Хадсон прав?

Да, он прав. Я в самом деле могу ходить. А еще танцевать, кружиться и прыгать – так, что трясется пол. И это просто невероятно!

Мне хочется проверить, могу ли я летать – я уже пошевелила своими крыльями, и да, они работают – но с этим есть пара проблем. Во-первых, мы находимся в помещении, и, если я не смогу удержаться в воздухе, мне совсем, совсем не хочется объяснять дяде Финну, почему я либо так ударилась, что потеряла сознание, либо проломила стену.

А во-вторых – которое вообще-то следует из «во-первых», – я понятия не имею, как летать. Одного урока физики полетов определенно недостаточно, чтобы понять, как использовать крылья, даже если они находятся на моей собственной спине.

Внезапно я вспоминаю фотку, которую мне показала Мэйси, и дотрагиваюсь до своей головы. И действительно, у меня есть рога. Я вздыхаю. По крайней мере, они не так уж велики.

Не знаю, как долго я хожу, топаю и кружусь в обличье горгульи, но за это время постиранная одежда успевает остыть.

А Хадсон, утомившись бегать за мной и привалившись к стене в углу, наблюдает, и на лице его играет улыбка, в которой нет ни следа сарказма.

Мои мышцы устают и начинают дрожать. Оказывается, нужно немало сил, чтобы двигать весь этот камень.

Но я еще не хочу останавливаться. Не знаю почему, но, став горгульей, я здорово раскрепощаюсь. Я думала, что буду чувствовать себя скованно или что на меня нападет клаустрофобия, но вместо этого я сейчас просто… довольна. Как будто нашла огромный кусок самой себя, хотя прежде мне было невдомек, что его недоставало.

Однако в конечном счете мне придется снова принять обличье человека. Время уже позднее, скоро со своего девичника вернется Мэйси, и я не хочу, чтобы она подумала, будто я бросила ее, решив потусоваться с кем-то другим. К тому же завтра мне рано вставать – мы договорились встретиться на стадионе в девять часов, – и мне хочется выспаться, чтобы не выставить себя полной дурой. Да и Джексон будет беспокоиться, если решит, что я опять исчезла.

– Что, малыш Джекси держит тебя на коротком поводке, да? – говорит Хадсон, опять на полную включив сарказм, поскольку всю свою норму любезности он уже исчерпал – может быть, на год, а может быть, и на десять лет вперед.

Я не отвечаю ему, пока не возвращаюсь в человеческое обличье – сделать это оказывается легко, достаточно потянуть за ярко-золотую нить, которая, видимо, являет собой Грейс-человека, и пожелать вернуть себе мое человеческое тело. Моя одежда, которая тоже обратилась в камень, снова превращается в ткань.

– Джексон беспокоится обо мне с тех самых пор, как половина школы и его брат пытались убить меня.

Хадсон зевает.

– Справедливости ради надо сказать, что я пытался убить его. А ты просто встала на моем пути.

– Надо же. Это что, должно поднять настроение нам обоим?

Он пожимает плечами.

– Вот уж не знал, что поднимать вам настроение должен я.

И я снова злюсь на него. И теряюсь. Что происходило в его голове, когда он ворвался сюда и пустился танцевать со мной, будто мы с ним лучшие друзья? И что именно заставило его вернуться к своей всегдашней язвительной манере? Нет, я не жалуюсь. Я знаю, как справиться с этим Хадсоном. А тот, другой, просто вогнал меня в шок.

Хадсон фыркает из своего угла.

– Ха, вот что я получаю за то, что вел себя хорошо.

– Да, наверное, тебе не стоит этого делать, – соглашаюсь я. – Тебе это не идет.

– Я тебя умоляю. Мне идет все, и ты это знаешь. – И он подчеркивает свои слова, напустив на себя вид модели на подиуме.

Я разражаюсь смехом – не могу удержаться. И хотя Хадсон делает вид, будто я вызываю у него отвращение, я знаю его уже достаточно хорошо, чтобы разглядеть веселые искорки в его глазах.

– Я иду спать, – говорю я, отсмеявшись.

– Это приглашение? – вопрошает он.

У меня вспыхивают щеки, мне становится жарко.

– Ты имеешь в виду просьбу к тебе не вести себя в ближайшие шесть часов как козел, чтобы я могла спокойно поспать? Да. Что-то еще? Черта с два. – И, пустив эту прощальную стрелу, я беру свою корзину с постиранной одеждой и иду к себе в комнату.

– Понятно. Я не хотел разбивать твое сердце. – Но он насвистывает, пока мы поднимаемся по лестнице, и только когда мы добираемся до моей комнаты, до меня доходит, что это мотив песни Фло Райда «Good Feeling».

Не знаю почему, но это вызывает у меня улыбку. Наверное, именно поэтому, ложась в кровать несколько минут спустя, я шепчу:

– Спасибо, Хадсон. Я очень благодарна тебе за помощь.

Следует долгое молчание, такое долгое, что я бы подумала, что он уснул, если бы не видела его глаза. Но, в конце концов, он вздыхает и говорит:

– Не благодари меня, Грейс.

– Почему? – Я поворачиваюсь на бок, чтобы лучше видеть его лицо.

– Потому что, – отвечает он, и в глазах его я вижу мириады эмоций, расшифровать которые не могу, – если ты начнешь меня благодарить, я сделаю что-нибудь такое, о чем ты пожалеешь.

Глава 58. Всегда смотри на укушенную сторону

– Что бывает, когда целуешь дракона? – спрашиваю я, когда Джексон открывает дверь своих комнат. Я поднимаю руку и верчу кулон, который он мне подарил. После моего возвращения я ношу его почти каждый день, но сейчас впервые не закрыла его кучей одежек.

Он смотрит на меня сонными глазами.

– Тебя тошнит?

– Тепло. Ты обжигаешь губы. – Я протягиваю ему термос с кровью, который я взяла в кафетерии. – Вот. Пей.

Он берет термос и чуть заметно улыбается.

– Спасибо. – Затем наклоняется и дарит мне короткий, но страстный поцелуй. – Думаю, я поцелую не дракона, а горгулью.

– Это хороший план. – Я ставлю мой собственный термос с горячим шоколадом на стол, стоящий около двери, затем обнимаю его за шею и притягиваю к себе его голову для более долгого и основательного поцелуя.

Джексон издает утробный звук, целует уголки моего рта, затем проводит языком по моей нижней губе, после чего обвивает руками мою талию и притягивает меня к себе.

– А как же Хадсон? – шепчет он, обдавая горячим дыханием мое ухо.

– Он еще спит. Поэтому-то я и решила встретиться с тобой не в вестибюле, а тут.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – говорит Джексон, повернув меня так, что я оказываюсь между ним и стеной. Затем проводит губами по моему подбородку, горлу, пока не доходит до подключичной ямки.

– А мне нравится, как ты это делаешь, – отвечаю я, зарывшись пальцами в шелк его волос и прижавшись к нему.

– Хорошо. – Он отодвигает губами мой воротник, чтобы поцеловать ключицу. – Потому что я собираюсь делать это долго-долго. Ведь ты моя суженая.

– О боже, как слащаво. – Словно из ниоткуда появляется Хадсон. Глаза у него такие же заспанные, как и у Джексона, половина волос стоит торчком. Но его сарказм – как всегда – тут как тут. – Думаю, мой брат мог бы придумать реплику и получше. Или он собирался просто оттиснуть свое имя на твоей заднице и поставить на этом точку?

Я со стоном отстраняюсь от Джексона и поворачиваюсь к Хадсону, который стоит, прислонившись к дверному косяку.

– Знаешь, что? Выкуси.

– Я бы с удовольствием тебя укусил, – отвечает он, придвинув свое лицо к моему и оскалив клыки, и его голубые глаза яростно блестят, глядя в мои. – Какое место на твоем теле ты бы предпочла?

По моему телу пробегают мурашки, и это настолько пугает меня, что я быстро отшатываюсь от него – от них обоих – так быстро, что едва не приземляюсь на задницу.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Джексон и поддерживает меня рукой, предотвращая падение.

– Конечно. Я просто…

– А, думаю, я понял. – Он вскидывает бровь. – Проснулся Хадсон?

– Да. – Я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к его груди. И шепчу: – Прости.

– Не извиняйся, – отвечает он. – Во всяком случае не за это. – Он делает мне знак сесть на диван, а сам идет в спальню. – Подожди, пока я почищу зубы и оденусь. И мы пойдем.

– Тебе незачем спешить. У нас есть время, – говорю я, когда он закрывает за собой дверь. В основном потому, что я планировала провести еще несколько минут с ним наедине до того, как мы спустимся к остальным… и до того, как проснется Хадсон. Видимо, мне не следовало заходить в кафетерий. Но вчера Джексон весь день выглядел таким измученным, что я решила принести ему поесть.

– Попить. – Хадсон плюхается на стул, стоящий напротив дивана. И, развалившись, вытягивает ноги перед собой и складывает руки на груди. Его зубы сжаты, и видно, что сейчас он раздражен, как никогда.

Я тоже чертовски раздражена.

– О чем ты? – резко бросаю я, поскольку сейчас мне совсем не хочется быть любезной.

– Он не ест, а пьет.

– Не все ли равно? – Я сердито смотрю на него. – И вообще, перестань подслушивать мои мысли!

– О каком подслушивании может идти речь, если твои мысли просто-напросто кричат на всю округу, как зазывалы на карнавале? Так что их трудно не услышать. И меня от этого тошнит.

– Знаешь, что? Ты ведешь себя как козел, и мне непонятно почему. Что, вчера ты израсходовал всю норму любезности на этот месяц?

– Может, ты хочешь сказать – на этот год? – спрашивает он с гадкой ухмылкой.

– Скорее уж на десять лет. – Я встаю и подхожу к столу у двери, чтобы взять мой горячий шоколад – и какую-нибудь книгу. Потому что мне совсем не улыбается провести следующие несколько минут, слушая нытье Хадсона.

– Поищи в противоположной части комнаты. По-моему, там есть сборник сказок – ведь ты все равно потчуешь себя всякой брехней.

– О боже! – Я резко поворачиваюсь к нему, сжав кулаки. – Да что с тобой? Ты ведешь себя как последний говнюк!

Поначалу мне кажется, что он ответит мне – видно, что он много чего хочет сказать, когда придвигается ближе, – но он просто буравит меня взглядом горящих глаз, стиснув зубы.

Проходят томительные секунды, напряжение между нами растет, но, когда я уже готова психануть или заорать на него – или сделать и то и другое, – из спальни выходит Джексон с черной курткой в руках.

– Я не знал, взяла ли ты верхнюю одежду, – говорит он, протягивая ее мне. – Стадион отапливается, но до него надо идти несколько минут.

Хадсон отворачивается, бормоча непристойности, и какая-то часть меня хочет схватить его за руку и потребовать, чтобы мы закончили этот непонятный разговор.

Но Джексон ждет меня, такой классный и такой чертовски сексуальный в своих черных облегающих спортивных штанах и черной компрессионной футболке, которая обтягивает каждый его мускул. А их у него много.

– Я взяла куртку, – говорю я ему, показав кивком на спинку дивана, где оставила куртку, придя сюда. – Но спасибо.

– Не за что. – Он улыбается и, взяв пустой рюкзак, складывает в него бутылки с водой – затем открывает деревянную дверцу в нижней части одного из книжных шкафов, достает коробку моих любимых батончиков мюсли и кладет пару батончиков в тот же рюкзак.

– Где ты их взял? – спрашиваю я, немного удивленная и очень тронутая.

– Я заказал их, когда мы сошлись, на тот случай, если ты проголодаешься, когда мы будем у меня. Они прибыли, когда ты… – Он неопределенно машет рукой, как бы говоря обо всем, что произошло. – И я спрятал их, чтобы они были под рукой, когда ты вернешься – и вот ты здесь.

– И вот я здесь, – повторяю я, млея от мысли о том, что он заботится обо мне, даже когда я об этом не знаю. – Спасибо, – снова говорю я.

Джексон закатывает глаза.

– Перестань меня благодарить, – говорит он мне, застегивая рюкзак на молнию прежде, чем взять с дивана мою куртку и помочь мне надеть ее. – Все это пустяки.

– Никакие это не пустяки. – Я хватаю его за руку, когда он поворачивается к двери. – Это очень важно, и я тебе благодарна.

Он чуть заметно поводит плечом, но я вижу, что ему понравились мои слова. Однако, глядя на его лицо в утреннем свете, я понимаю, что утомление, которое я заметила, объясняется не только тем, что он еще сонный. Он чувствует себя как выжатый лимон, хотя и не хочет об этом говорить. По открытым книгам, разложенным на столе, видно, что он поздно лег спать, ища информацию о Неубиваемом Звере. Мы уже знаем, что тот обитает на волшебном острове в Арктике, но Джексон хотел узнать о нем побольше, чтобы мы смогли подготовиться лучше. Надо думать, он также хотел выяснить, есть ли у этого чудища слабые места.

Я чувствую стеснение в груди. Я знаю, его гложет страх перед тем, что может натворить Хадсон, если мы вернем его обратно, не отобрав у него предварительно магическую силу.

– Ты готова? – спрашивает он, сделав шаг назад. – Уже почти девять.

– Почти готова, – отвечаю я, обвив руками его талию, и ищу нить наших уз сопряжения, распознать ее легко после того, как вчера я увидела внутри себя все эти нити.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

Вместо ответа я берусь за черно-зеленую нить нашего сопряжения и направляю по ней энергию прямо в него.

– Перестань! – Джексон отстраняется. – Ты не обязана это делать.

– Я ничего не обязана делать, – отвечаю я. – Но делаю. – Теперь, когда я держу в руке нить уз нашего сопряжения, уже неважно, касаюсь я Джексона или нет. И я не отпускаю ее, пока не вижу, что к Джексону вернулись силы.

– Что ты делаешь? – спрашивает Хадсон. – Ты не можешь просто взять и отдать ему всю свою энергию. Что же ты будешь делать, когда она понадобится тебе самой?

Я улыбаюсь Джексону, но отвечаю им обоим:

– Я могу делать все, чего хочу – а я хочу заботиться о Джексоне.

– Возможно, ты изменишь свое мнение, когда сегодня тебе зададут жару на стадионе.

У меня перехватывает дыхание. Я знала, что он нанесет мне ответный удар, но все равно удивляюсь, почувствовав этот удар, направленный в мою грудь. Это напоминает мне о том, что, общаясь с Хадсоном, я начала ослаблять свою защиту, поверила, будто он и вправду считает, что я сильнее, чем полагают все остальные. И почему-то – не знаю почему, – обнаружив, что это не так, я чувствую такую печаль…

К тому же он совершенно неправ. У нас есть план, и теперь, когда я умею переходить в ипостась горгульи, я знаю что мы сможем его осуществить.

Мы выиграем турнир Лударес и получим кровяной камень.

Добудем драконью кость с Кладбища Драконов.

И да, не факт, что нам удастся добыть сердечный камень Неубиваемого Зверя, но Джексон уверен, что мы сумеем это сделать.

Раздобыв все это, мы сможем выдворить Хадсона из моей головы раз и навсегда – и он больше никому не причинит вред. Джексон наконец сможет выспаться, и, возможно, у нас получится нормально закончить выпускной класс.

Впервые с тех пор, как я узнала, что в моей голове застрял Хадсон, мое лицо расплывается в улыбке. У нас есть план. Выиграть турнир. Добыть кость. Убить зверя. Как любит говорить Мэйси, это проще простого. Нам это под силу.

Мы с Джексоном выходим из башни, держась за руки, и мое поднявшееся настроение лишь чуть-чуть портится, когда я, кажется, слышу, как Хадсон бормочет:

– Мы все обречены.

Глава 59. Два вампира в одной берлоге не уживутся

Мы с Джексоном добираемся до стадиона первыми. Поскольку на мне надето четыре слоя одежды, он заставляет меня снять верхние два – что мне совсем не нравится, поскольку я никак не могу согреться после того, как мы прошли через лес, но он говорит, что иначе я начну потеть, а это сделает обратный путь в тысячу раз тяжелее.

Нет, температура тут не так уж и ужасна – во всяком случае, по меркам Аляски, – но что-то подсказывает мне, что здесь я буду мерзнуть и в середине июля.

– Ну, так над чем мы будем работать сегодня? – спрашиваю я, сняв куртку, худи и лыжные штаны. От того факта, что на мне по-прежнему надеты флисовые штаны, лосины, топик и термофуфайка, у меня голова идет кругом – и я уверена, что так будет всегда. Действительно, можно вывезти девушку из Сан-Диего, но вывести Сан-Диего из девушки – никогда…

– Думаю, сегодня мы посмотрим, что ты можешь делать, – говорит Джексон. – А Флинт хочет, чтобы мы сообща обговорили нашу игровую стратегию.

– Да, он относится к этому серьезно, – замечаю я, начав разминаться. – Неудивительно, ведь на тренировки у нас остается всего два дня, а ставки в игре так высоки.

– О, думаю, у него есть масса причин для того, чтобы желать победить, – говорит мне Джексон, глядя на меня с видом, понять смысл которого я не могу. – К тому же думаю, ты не понимаешь, какую важную роль играет здесь турнир Лударес. Из-за него вся школа с нетерпением ждет марта, а победители могут потом с полным правом хвастаться своим успехом до конца учебного года. Надо также иметь в виду, что в прошлом году команда Флинта заняла второе место – наверняка в этом году он постарается добиться победы.

Я нагибаюсь, касаюсь ладонями земли и вытягиваю ноги.

– И хорошо, ведь только так мы сможем добыть кровяной камень.

Джексон согласно хмыкает, но, глядя на него снизу, я вижу в его глазах блеск, говорящий о том, что сейчас, когда я нагнулась, он смотрит на мой зад.

– Перестань, ведь сейчас мы должны говорить о состязании, – говорю я и расставляю ноги, чтобы с помощью наклонов в стороны размять косые мышцы.

– Джексон! – К моим щекам приливает жар, но мне приятно, что он получает такое же удовольствие, глядя на меня, как и я, глядя на него, – ведь я наслаждалась его видом с тех самых пор, как утром увидела в этой облегающей футболке.

– Извини, – говорит он, подойдя и потерев рукой мою спину. – Просто иногда я особенно остро осознаю, как мне повезло, что у меня есть ты.

От его откровенности у меня начинают дрожать колени. Но я выпрямляюсь, не желая дать ему заметить свое волнение – во всяком случае, до тех пор, пока он не наклоняется и не целует меня в обе щеки.

– Ты прекрасна, Грейс, и внутри и снаружи. И я так рад, что ты нашла меня.

Теперь мне уже не скрыть своих чувств.

– Я тоже очень рада, что нашла тебя, – говорю я, обхватив руками его талию и прижав его к себе. – И что не обращала внимания на твои призывы убраться из Кэтмира.

– Не знаю, о чем я тогда думал.

– Я тоже не знаю. – Я целую его в ключицу и отстраняюсь. – Но, с другой стороны, возможно, ты в чем-то был прав. Ведь сначала была эта история с Лией, а теперь – с Хадсоном… Я рада, что не знала, что со мной будет, так как, знай я это заранее, я бы бежала отсюда со всех ног. И тогда я бы упустила тебя. И не было бы нас. Но теперь, по прошествии времени, твое предостережение кажется мне куда более оправданным и понятным.

Я ожидаю, что он посмеется вместе со мной, но он не смеется. Вместо этого у него делается страдальческий вид, которого я терпеть не могу и который говорит, что он терзает себя из-за того, над чем он совершенно не властен.

Может, попробовать поднять ему настроение, сделать то, что я делаю обычно, когда пытаюсь образумить его? Но теперь я уже успела убедиться, что это действует на него далеко не всегда. Так что вместо того, чтобы сесть и поговорить по душам, я делаю то единственное, что приходит мне в голову.

Я отстраняюсь и говорю:

– Поймай меня, если сможешь.

Он недоуменно поднимает бровь.

– Что ты сейчас сказала?

Я делаю несколько больших шагов назад.

– Я сказала – поймай меня, если сможешь.

– Ты же понимаешь, что я вампир, да? – Теперь поднялись уже обе его брови. – Я хочу сказать, что мне ничего не стоит… – Он мигом переносится ко мне. – Поймать тебя.

Он пытается обнять меня, но я отталкиваю его.

– Нет, не так.

– Ты хочешь сказать, что есть и другой путь?

Я многозначительно шевелю бровями, глядя на него, и делаю еще несколько шагов назад.

– Всегда есть другой путь.

– Что ж, хорошо. Я укушу…

– Нет, я не дам тебе этого сделать. – И я делаю то, чему меня вчера в прачечной научил Хадсон. Я заглядываю внутрь себя, вижу разноцветные нити и беру в руку ярко-платиновую. Внезапно на меня наваливается странная тяжесть.

– Грейс, с тобой все в порядке… – Джексон осекается, и его глаза потрясенно округляются, когда я прямо перед ним начинаю превращаться в камень. Но, в отличие от того раза в коридоре, я не дожидаюсь своего превращения в статую, а останавливаюсь раньше.

И у меня получается! Как и вчера вечером, я становлюсь горгульей, но при этом по-прежнему могу двигаться, могу ходить. Я остаюсь той же самой Грейс, только в обличье горгульи.

– О боже! – Джексон подходит ближе. – Ничего себе.

– Классно, да? – Я протягиваю ему руку, чтобы он пощупал ее. – То есть если не считать рогов. – Я смущенно провожу рукой по одному из них.

– А мне нравятся эти рога. – Джексон ухмыляется. – Они придают тебе изюминку.

– Ага, щас. Та-аакую изюминку.

– Я серьезно. Они выглядят отлично. Ты выглядишь отлично.

– В самом деле? – Мне тошно оттого, что я чувствую себя беззащитной, когда задаю этот вопрос, тошно оттого, что мне нужно знать, что Джексон любит также и эту мою ипостась. И я куда лучше понимаю теперь, что чувствовал Джексон, когда ожидал моей реакции на весть о том, что он вампир.

– В самом деле, – отвечает он, водя пальцем по тыльной стороне моей ладони от запястья до кончиков пальцев.

– Ты тренировалась, чтобы научиться превращаться в горгулью? – спрашивает он, когда мы проходим немного дальше. – Это получилось у тебя так легко.

– Вчера вечером Хадсон помог мне…

Я осекаюсь, когда у Джексона делается совершенно каменное лицо.

– Хадсон помог тебе? – переспрашивает он.

– Да, всего несколько минут, когда я занималась стиркой. – Меня вдруг охватывает желание сказать это как можно скорее. – Сущие пустяки. Я нервничала из-за нашей сегодняшней тренировки, вот он и объяснил мне, как это делают те, кто меняет обличья. Оказывается, с горгульями это работает так же.

– Погоди. Значит, ты нервничала по поводу прихода сюда для встречи со всеми остальными? – Джексон стискивает зубы, и в глазах его я вижу сожаление и отвращение к себе. – Почему ты не сказала об этом мне? Я бы пришел сюда вместе с тобой до встречи и работал с тобой столько, сколько бы ты захотела. Или сказал бы им, что мы не можем прийти. Я бы никогда не стал принуждать тебя к тому, от чего тебе не по себе.

– Я это знаю. Просто… – Я пожимаю плечами, не зная, что хочу сказать.

– Просто что?

– Я чувствовала себя очень неловко, понятно? Все здесь ведут себя так, словно быть сверхъестественным существом – проще простого, и мне унизительно признавать, как я психовала, узнав, что тогда, в коридоре, я превратилась в горгулью. И я не хотела при всех сесть в лужу.

– Во-первых, тебе не из-за чего чувствовать себя неловко. Большинство наших нервничают, когда учатся пользоваться своими способностями, своей магической силой. Это совершенно нормально, и я бы тебе это сказал, если бы ты меня спросила. А во-вторых, выходит, тебе унизительно признаться в этом мне, но не Хадсону? Ты что, издеваешься?

– Перестань, Джексон, я не это имела в виду. Мне просто хочется, чтобы ты видел меня сильной. – Я хочу запустить руку в волосы, начисто забыв, что они тоже каменные, так что я просто касаюсь камня. Как неудобно.

– Мне нет нужды видеть тебя такой, Грейс. Потому что ты такая и есть. Ты сильная и классная, и никто не знает этого лучше меня – ведь ты дважды спасала мою жизнь.

– Я говорю не об этом.

– Я знаю, но именно это я вижу, когда смотрю на тебя. Так что если тебе в кои-то веки нужна помощь или ты чувствуешь неуверенность в себе, почему ты не хочешь обратиться с этим ко мне? Почему ты обратилась к Хадсону?

– Черт возьми, Джексон, я не обращалась к Хадсону, у меня просто не было выбора. Я ведь не могу избавиться от него, так что же мне делать?

В глазах Джексона появляется настороженность.

– Как это у тебя не было выбора? Не было выбора в чем? Что ты хочешь этим сказать?

Я почти что вижу, как в его голове крутятся колесики, когда он пытается все это осмыслить, и мне вдруг приходит в голову, что сказать Джексону, что Хадсон знает все мои мысли – это все равно что ступить на минное поле без миноискателя. Это жутко, опасно и очень, очень рискованно.

Но по его лицу – и по его вопросам – видно, что сейчас уже поздно сдавать назад, да я бы и не стала этого делать, потому что лгать своей паре – это плохо. Но так же плохо набрасываться на нее из-за самого обыкновенного замечания о самом обыкновенном решении, которое она приняла относительно использования своей собственной силы…

А посему я не сдаю назад, не извиняюсь и не пытаюсь кривить душой. Вместо этого я делаю глубокий вдох, стараясь подавить нарастающие во мне раздражение и тревогу, – и говорю Джексону правду, как ее понимаю я сама:

– Я хочу сказать, что ему известно все, о чем я думаю. Не только то, что я делаю, но и хочу ли я есть, или какое белье я думаю надеть, или что я совершенно не понимаю физику полетов. Так что да, он знал, что я нервничала из-за того, что мне нужно превратиться в горгулью – да и кто бы на моем месте не нервничал, если учесть, что я даже не помню, как сделала это в первый раз? Как не помню, если уж на то пошло, и превращение в человека. Я беспокоилась, что не смогу превратиться в горгулью. Я беспокоилась, что не смогу вернуть себе человеческий облик. Я беспокоилась вообще обо всем. И в этот поздний час я решила заняться стиркой именно потому, что пыталась не думать об этом, чтобы заснуть.

Я уже завелась, а потому начинаю ходить взад и вперед – и мои ощущения при этом отличаются от тех, которые я испытываю, ходя туда-сюда в человеческом обличье, но в то же время и похожи на них. Я подумаю об этом потом, когда Джексон не будет смотреть на меня с таким видом, будто у него взрывается мозг.

– Так что да, Джексон, – продолжаю я, – Хадсон выручил меня. Не потому, что я что-то имела против тебя, а потому, что он оказался рядом.

Джексон смотрит мне в глаза, и у него дергается лицевой мускул, но он ничего не говорит.

Мой гнев проходит, и на его место приходит печаль. Джексон ни в чем не виноват, как и я сама. Я вздыхаю.

– Гребаный Хадсон.

– Ох. Давай, не стесняйся, Грейс. Скажи мне, что ты чувствуешь на самом деле, – говорит Хадсон, вдруг появившийся за спиной у Джексона на искусственном газоне, где он лежит, открыв пьесу Сартра «Нет выхода».

Глава 60. Мыльные оперы о сверхъестественных существах – это надолго

– Ты что, издеваешься надо мной? – кричу я, повернувшись к Хадсону и чувствуя, что моя печаль сменяется раздражением. – Тебе обязательно было появляться именно сейчас?

– Я тут уже давно, но ваша перепалка начала мне докучать. – Он зевает и потягивается, что бесит меня еще больше – как он и хотел. – Иными словами, мне стало чертовски скучно.

– О, мне так жаль! Ведь я, как ты знаешь, живу лишь для того, чтобы исполнять любой твой каприз.

– Да, знаю, – соглашается он. – И должен признать, что ценю это и именно поэтому говорю тебе, что вся эта ваша словесная баталия не по мне. Но ты не переживай. Я знаю, что к следующему разу ты все утрясешь.

Я отлично понимаю, что он специально выводит меня из себя, но все равно попадаюсь в эту ловушку.

– Ты мерзок, ты это знаешь? Как слизняк.

Он опять зевает.

– Знакомая песня, Грейс. Попробуй придумать что-нибудь поновее.

– Это происходит на самом деле? – врезается в наш разговор голос Джексона. – Я говорю с тобой, а ты говоришь с ним?

– У меня нет выбора… – начинаю я.

Глаза Джексона превращаются в черный лед.

– Не лги мне, не говори, будто ты делаешь это против воли. Ты повернулась к нему. Похоже, он куда интереснее, чем я…

– Нет, Джексон. Конечно же, это не так.

– Грейс, мой брат попросил тебя не лгать, – говорит Хадсон. – Но не суди его строго. Он не виноват в том, что так скучен.

Я зло смотрю на Хадсона.

– Прекрати! Ничего он не скучен!

– Так я тебе и поверил. – Еще один зевок. – А я-то думал, ты тут тренируешься, осваиваясь с твоей ипостасью горгульи. Впрочем, должен признать, что мне нравится то, что ты сделала со своими рогами.

– С рогами? – Я машинально касаюсь моего левого рога. – О боже, он стал больше. Как это могло произойти?

– Уверен, что такого вопроса Джексон еще не слыхал, – сухо комментирует Хадсон.

– Я, знаешь ли, все еще здесь, – стиснув зубы, говорит Джексон. – Я все еще здесь, черт возьми.

– Я знаю. Прости, Джексон, прости. Просто он самый доставучий человек на планете, и он никак не заткнется.

– Осторожно, Грейс. Еще немного, и ты заденешь мои чувства, – язвит Хадсон.

– Да неужели мне так повезет? – огрызаюсь я, прежде чем опять повернуться к Джексону, на лице которого написаны злость и изумление.

– Он что, ведет себя так весь день? – спрашивает он наконец. – Пристает к тебе, пока у тебя не делается такой вид, будто ты сейчас взорвешься?

– Да, и я в самом деле взрываюсь! Именно это он и делает. Снова и снова.

– Ух ты, моя лапуля. Послушать тебя, так я так силен. – Хадсон строит мне глазки, но я вижу в них некоторое сожаление, как будто он думает, что, возможно, зашел слишком далеко. Но я не могу ему верить. Вполне может быть, что он всего лишь сожалеет о том, что мы с Джексоном больше не хотим вцепиться друг другу в глотки.

– Ох, опять.

– Опять. Выкуси.

Он не улыбается, но я вижу его клыки.

– Ты то и дело предлагаешь мне тебя укусить, и когда-нибудь кто-нибудь поймает тебя на слове и укусит.

– Ага, кое-кто меня уже кусал, – парирую я.

– Не напоминай мне об этом.

Его тон теряет свою обычную веселость, голос становится бесцветным, лицо непроницаемым. Он опять ложится на поле, кладет лодыжку на поднятое колено и, поднеся к лицу пьесу «Нет выхода», начинает читать.

Всем своим видом он показывает: «Мне ни до чего нет дела» и «Да пошли вы все на хрен», – и я не знаю, что на это можно сказать. Или что об этом думать.

Прежде чем я успеваю что-нибудь ответить, Джексон говорит:

– Прости меня. – Он подходит ко мне сзади и обвивает руками мою талию.

Я инстинктивно напрягаюсь, затем заставляю себя расслабиться, одновременно приняв человеческое обличье. Потому что какой смысл злиться на него? Разве я не взбесилась бы, если бы в голове у него сидела какая-то девица, отбирающая у меня все его внимание, узнающая о нем все до меня, заставляя меня чувствовать себя лишней? Взбесилась бы, да еще как.

И я подавляю свое раздражение и, повернувшись, обнимаю его.

– Нет, это ты меня прости. Я понимаю, что тебе это нелегко.

– Это нелегко нам обоим. – Он наклоняется и нежно целует меня в шею. – Я не должен этого забывать.

– Об этом должны помнить мы оба, – отвечаю я. – Прости, что иногда я слишком увлекаюсь, ругаясь с Хадсоном, и забываюсь.

– Не извиняйся. Назойливость – это один из главных талантов моего брата.

– Какого черта, – ворчит Хадсон, и тон у него сейчас еще более раздраженный, чем утром. – Это не входит даже в первую десятку моих талантов.

Мне приходится напрячь всю свою волю, но на сей раз я игнорирую его, сосредоточив все свое внимание исключительно на Джексоне – насколько это вообще возможно, если учесть, что Хадсон продолжает болтать.

– Спасибо, что ты понял, как мне из-за этого тяжело. Я знаю, это тяжело и для тебя, и я благодарна, что ты пытаешься облегчить мою ношу.

Джексон вздыхает, сжимает меня еще крепче и отвечает:

– Спасибо и тебе за то, что понимаешь, как это сказывается на мне. Обещаю, мы выдворим его из твоей головы и сделаем это так скоро, как только возможно.

– Лучше было бы еще скорее, – шучу я, и моя шутка срабатывает – Джексон смеется.

Он прижимает меня к себе еще несколько секунд, пока мы не замечаем, как на стадион заходят Флинт, Мэйси и еще двое, которых я не знаю.

Джексон еще раз целует меня в шею и нехотя отстраняется. Но перед тем как отпустить меня, он шепчет:

– Он правда знает, какое на тебе надето белье?

– Черное в белый горошек, – отвечает Хадсон, не отрывая глаз от книги.

Я вздыхаю.

– Правда.

Джексон явно рассержен, но, к счастью, он ничего не говорит.

А вот Хадсон не смущается.

– Завтра тебе стоило бы надеть красное в белый цветочек. Это мое любимое.

Прежде, чем я успеваю придумать подходящий ответ, сзади ко мне неслышно подбирается Флинт и сгребает меня в объятия. Затем разворачивает к себе лицом и, к моей досаде, распевает:

– Грейс, Грейс, детка.

Я не могу не заметить, что Джексон оскалил клыки.

И Хадсон тоже…

Это вам не роман для подростков. Я живу в мыльной опере, повествующей о сверхъестественных существах, и остается лишь гадать, что случится в следующей сцене.

Что за жизнь?

Глава 61. Попурри из монстров

– Ты готова показать этим ребятам, как это делается, Грейс? – спрашивает Флинт, наконец поставив меня на землю.

– Как делается что? – недоумеваю я, украдкой проверяя, вся ли моя одежда на месте. Обнимая меня, Флинт всегда проявляет слишком уж много рвения.

– Как надо летать, детка! – Он раскидывает руки в скверной имитации крыльев и полета и носится вокруг меня, как трехлетний малыш, изображающий самолет, что выглядит мило, но совершенно нелепо.

– Я готова к тому, чтобы ты сам показал им, как летать, – говорю я ему.

– Ни за что! Ведь мы с тобой в одной лодке. То есть ты, я и Иден. – Он с ухмылкой оборачивается к девушке, стоящей за ним, и манит ее вперед.

Она устремляет на него взор с таким видом, будто ни за что не снизойдет до ответа на этот плебейский жест. Но, заставив его прождать ровно столько, чтобы он понял, что она сдвигается с места только потому, что сама того хочет, наконец шествует к нам с видом, ясно говорящим: «Со мной шутки плохи».

– Это Иден Сеонг, – говорит Флинт, когда она наконец приближается к нам. – Одна из моих ближайших друзей, она умеет здорово управляться с мячом Лударес.

– Как и со всем другим, – говорит она, лениво растягивая слова, и даже голос ее кажется мне классным.

Я поверить не могу, что не заметила ее прежде, ведь ее никак нельзя назвать незаметной. Она высокая, как и Мэйси, с прямыми черными волосами, ниспадающими до ягодиц, и челкой, закрывающей брови и доходящей до фиолетовых глаз. Я приглядываюсь, уверенная в том, что они просто синие, но нет. Они и вправду фиолетовые, и это самые обалденные глаза, которые я когда-либо видела.

Она одета во все белое – белые спортивные штаны, белые кроссовки и белый топик, открывающий татуировку, изображающую корейского дракона и покрывающую ее плечи и обе руки. Она дракон, как и Флинт. Круто.

У нее много пирсинга – несколько сережек в ушах, а также в носу и в одной из бровей, причем все проколы украшены сверкающими драгоценными камнями разных цветов. На руках у нее красуется не менее десятка колец также с яркими камнями, но это не кажется неуместным, а только придает ей еще больший шик.

Не стану лгать, она уже нравится мне, нравится даже до того, как пожимает мне руку и говорит:

– Быть горгульей – это самая крутая штука, о которой я когда-либо слышала. Хорошая работа.

Я смеюсь.

– Хорошая работа? При чем тут я? Разве у меня был выбор?

Она пожимает плечами.

– Никто не может выбрать, кем быть на молекулярном уровне, Грейс. Но важно, что ты с этим делаешь, и пока что все, что ты делала, было круто.

– Об этом я ничего не знаю.

– А я знаю. И ты должна послушать меня. Меня слушают все.

Это похоже на высокомерие, но она так очаровательна, так похожа на рок-звезду. Неудивительно, что Флинт обожает ее.

– Так оно и есть, – говорит мне Флинт, одной рукой обнимает ее за плечи и сжимает так крепко, что она сердито смотрит на него. – Она дает очень хорошие советы.

Иден устремляет на него возмущенный взгляд, что только заставляет его сжать ее еще крепче. Но, когда он пытается взъерошить ей волосы, она выворачивается из-под его руки и заламывает ее ему за спину, отчего он взвизгивает – и выкашливает лед, – что вызывает смех и у Джексона, и у Мэйси, и у незнакомого мне парня, пришедшего вместе с Иден.

– Ты закончил? – вопрошает она, сощурив глаза.

– Пока да. – Флинт дарит ей свою самую чарующую улыбку, и она закатывает глаза. Но отпускает его руку.

– Как бы то ни было, – продолжает Флинт, – это Иден. А это, – он поворачивается к белому парню, одетому в темно-синие спортивные штаны, серую футболку и синюю бейсболку, – Зевьер. Он человековолк, но мы стараемся не быть предвзятыми.

Зевьер весело показывает ему средний палец, затем кивает мне.

– Рад познакомиться с тобой, Грейс. Я много о тебе слышал.

Он не говорит мне, от кого, а я не спрашиваю. Раз он волк, то я не хочу этого знать.

– Я тоже рада с тобой познакомиться, – отвечаю я.

У него смеющиеся зеленые глаза и широкая улыбка, на которую невозможно не ответить. Иден классная, а этот парень вообще обалденный. Это написано у него на лице.

К этому следует добавить тот факт, что на него то и дело искоса посматривает моя кузина, и не приходится удивляться, что мне хочется узнать его получше.

– Теперь все в сборе? – осведомляюсь я, потому что Флинт, кажется, говорил, что наша команда состоит из восьми членов.

– С минуты на минуту явится Мекай, – сообщает нам Джексон.

– А у Гвен сегодня утром экзамен, – говорит Мэйси. – Но как только он завершится, она придет сюда.

Я очень рада тому, что в нашу команду входит и Мекай, – и тому, что Мэйси пригласила в нее Гвен, а не кого-то еще из своих подруг. Когда я познакомилась с ними четыре месяца назад, Гвен определенно была самой приятной из всех. Не могу себе представить, чтобы Симона согласилась вступить в нашу команду с такой же готовностью, как Гвен и остальные после того, как Джексон объяснил, для чего нам нужен кровяной камень.

Мне все еще странно думать, что с тех пор, как я приехала в Кэтмир, прошло больше четырех месяцев, потому что у меня такое чувство, будто все это случилось всего несколько недель назад. Но я стараюсь привыкнуть к этому, как стараюсь привыкнуть и к тому, что моя память не вернется. Мне тошно от мысли о том, что я никогда не вспомню эти месяцы, но мне уже надоело переживать из-за этого, надоело себя изводить.

– Мне тоже не нравится, что ты ничего не помнишь, – говорит Хадсон, тон его мягок, и в нем не звучит привычный сарказм. Он подходит к нам и всматривается в человековолка Зевьера, перестав притворяться, будто его внимание поглощено книгой.

Я хочу спросить его, что именно происходило в эти месяцы, хочу попросить его забыть о том, что, по мнению всех, лучше для меня, и попросту рассказать мне все как есть. Но сейчас не время, к тому же как я вообще могу доверять тому, что скажет он?

– Так с чего мы начнем? – спрашивает Зевьер, качаясь с пяток на носки и будто готовясь стартовать. Куда он собирается рвануть, я не знаю, но готова поспорить, что это будет впечатляющее зрелище.

– Думаю, сначала нам стоит разделиться на команды и посмотреть, что мы можем сделать, действуя сообща, – говорит Флинт, достав из спортивной сумки средних размеров мяч. – Мэйси, ты не могла бы заколдовать его?

Он бросает мяч моей кузине, которая достает свою волшебную палочку и, направив ее на мяч, бормочет какие-то слова – вероятно, заклинание.

– Что она делает? – спрашиваю я Джексона.

– Игра Лударес – это нечто среднее между играми в «собачку» и в «горячую картошку», но в ней есть два магических подвоха. Во-первых, мяч становится тем горячее, чем дольше ты держишь его, так что самое большее через тридцать секунд тебе необходимо избавиться от него, или ты получишь ожоги. А еще он вибрирует.

– Он вибрирует и обжигает?

– Да, и в этом-то и суть, – добавляет Флинт. – Мяч перезапускается всякий раз, когда его касается новый игрок, так что приходится постоянно передавать его из рук в руки. Самый верный путь к проигрышу в Лударес – это все делать самому. Играть так нельзя, во всяком случае, если ты не хочешь нанести себе серьезный урон.

– Тогда как это вообще можно назвать игрой? – недоумеваю я. – Тем более такой, в которую играют ученики старшей школы?

– Это самая лучшая игра, – отвечает Зевьер. – Особенно когда ты попадаешь в портал.

– Портал? – Я поворачиваюсь к Джексону. – Что это значит?

– Это магический переход куда-то еще, – объясняет он.

– Я знаю, что такое портал. – Я закатываю глаза. – Но что представляет собой портал в Лударес?

– Ровно то же самое, – говорит Иден. – Здесь, в такой близости от Северного полюса, существует несколько порталов, и это используется в Лударес. Некоторые учителя подключаются к энергии, открывающей порталы между полюсами и солнцем, и направляют эту энергию в порталы, которые расположены на арене и в которые ты можешь провалиться.

– Но наши порталы не могут перенести тебя на солнце, – заканчивает Мэйси. – Они просто перемещают людей по арене. Причем все эти порталы различны, и тебе неизвестно, где ты очутишься, когда попадешь в один из них. Ты можешь попасть на линию ворот, а можешь оказаться на противоположном конце поля, и тогда тебе придется начать сначала.

– Значит, если я попаду в портал вон там… – я указываю на боковую границу поля, – то, возможно, окажусь вон там? – Я указываю на одни из двух ворот.

– Вот именно! – отвечает Иден с улыбкой, которая освещает все ее лицо. – Или ты можешь очутиться вон там. – Она указывает на противоположный от ворот конец поля. – В окружении половины команды-соперника.

– Начав играть, ты увидишь, как это клево, – уверяет меня Зевьер. – Тем более что каждый может использовать свою магическую силу как хочет – так что иногда игра становится по-настоящему неистовой.

– Точно, – соглашается Иден. – Помните, как когда мы были в одиннадцатом классе, Алехандра превратила всех игроков команды-соперника в черепах, после чего она и ее команда просто-напросто отправили мяч в другой конец поля?

– Да, до тех пор, пока эта ведьма не истратила всю свою энергию. Тогда она уже не могла блокировать волков из команды-соперника, которые вырвались на волю и со всеми разобрались.

– Помню, Санча тогда превратилась в гигантскую каймановую черепаху и едва не откусила руку Фелисити. Тут было, на что посмотреть, – говорит Флинт.

– А Дрю устроил на арене грозу, и Фостера чуть не убила молния, – вспоминает Джексон.

– Мой отец был тогда так зол. После этого волосы у него стояли торчком три дня, – хихикает Мэйси.

– Да, – говорит Джексон. – На поле Лударес много чего бывало.

Мне в голову приходит ужасная мысль:

– Разве драконы не могут просто-напросто сжечь всю команду соперников? – И другая мысль: – А вампиры разве не могут просто перенестись на другой конец арены и добиться победы за тридцать секунд?

Улыбка Зевьера становится еще шире.

– Мне нравится ход ее мыслей.

Но Джексон качает головой и уточняет:

– Во время игры действуют магические меры предосторожности, не дающие ничьим чарам действовать более десяти секунд. Так что наши возможности ограниченны. – Джексон подмигивает мне. – Иначе я бы, разумеется, победил за несколько секунд.

Все смеются над его шуткой.

Все, кроме Хадсона, который переключает свое внимание с Зевьера на Джексона и поднимает брови.

– А я-то думал, что это у меня гипертрофированное эго.

– Но как же вы тогда побеждаете? – спрашиваю я. – Что, победителями объявляют тех, кто к концу игры не погиб и не превратился в черепах?

– Нет, мы не такие садисты, – смеется Иден, – но мне нравится твой стиль.

Зевьер продолжает с веселыми огоньками в глазах:

– Побеждает тот, кто первым переместит мяч за линию ворот команды-соперника. При этом не принимаются никакие оправдания и никому не дается второй шанс.

– И это все? Надо просто переместить горячий мяч на другой конец поля и пересечь с ним линию ворот? – спрашиваю я.

– Не забывай, что при этом надо также не погибнуть, – добавляет Джексон.

– Да, – соглашается Иден. – И поверь мне: это легче сказать, чем сделать. Тем более что это главное магическое соревнование года, и все стараются продемонстрировать свои таланты как можно более зрелищно и повергнуть команду соперников в шок и трепет.

– Как и всех остальных, – уточняет Зевьер.

– Точняк, – говорит Флинт с особенно широкой улыбкой.

– Но при этом, просто для ясности, на стадионе полно порталов, в которые ты можешь угодить.

– Да, – подтверждает Флинт. – Но сейчас их тут нет. Их размещают на арене только в день турнира. Это суперский кайф.

Я киваю.

– Выходит, даже если ты уже находишься почти на линии ворот и попадаешь в портал в последние пару секунд, тебе кирдык? – Я качаю головой. – Это ужасно.

– И еще как, – соглашается Джексон.

– Но это самая интересная из всех игр с мячом, – говорит Зевьер. И подмигивает мне. Его подмигивание не действует на меня – ведь у меня есть Джексон, – но я бы погрешила против истины, скажи я, что не заметила, насколько он привлекателен. Неудивительно, что Мэйси то и дело поглядывает на него.

– А есть еще какие-то правила, которые мне нужно знать? – осведомляюсь я, когда к нам подходит Мекай. Он улыбается мне, и я машу ему в ответ, радуясь тому, что он здесь. После моего возвращения на меня столько всего свалилось, что у нас с ним даже не было возможности толком поговорить.

– Мяч должен постоянно находиться в движении, – говорит Зевьер.

– При этом мяч должен хотя бы один раз побывать у каждого игрока, – добавляет Иден. – Иначе…

– Иначе побеждает ваш противник. Похоже, ваш противник побеждает, даже если вы просто не так вздохнете, – с отвращением заключаю я.

– Да, но посмотри на это с другой стороны, – говорит Мекай, начав разминаться. – Команда твоих соперников играет по таким же правилам, что и ты.

Я киваю.

– Тоже верно.

– Ну, все, хватит болтать! – Флинт хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание всех. – Сейчас мы разделимся на две команды, так что Джексон, Грейс и я будем играть против всех остальных. Когда появится Гвен, она сможет присоединиться к нам.

Он поворачивается ко мне и шевелит бровями.

– Ну что, Грейс, ты готова летать?

– Вообще не готова. – Однако я берусь за платиновую нить и спустя несколько секунд вновь становлюсь горгульей с отпадными крыльями.

Следующие пять минут все остальные пялятся на них. И недаром, ведь эти крылья – полный улет. Зевьер спрашивает, как можно летать, если у тебя каменные крылья, и Флинт шлепает его по рукам.

– Они же волшебные, неужели непонятно?

Я улыбаюсь. У меня волшебные крылья.

– Чур, первыми мячом владеем мы, – говорит Иден.

– Это почему? – возмущенно вопрошает Флинт. – Ведь нас в команде только трое!

– Да, но один из вас Джексон Вега, и еще среди вас есть горгулья, которая сделана из камня, так что на нее не действует жар. Вот и выходит, что у вас и без того есть пара существенных преимуществ.

– Но мяч же еще и вибрирует, – замечаю я. – А вибрация действует и на меня.

Все хохочут, даже Джексон. Я только через секунду понимаю, над чем, и краснею.

– А я что тут, пустое место? – приходит мне на помощь Флинт, всячески демонстрируя, что теперь он уже не просто возмущен, а очень возмущен.

Иден окидывает его взглядом с широкой ухмылкой на лице.

– Это сказал ты, а не я.

– Ну все, хватит. Ладно, берите мяч. – Он забирает его у Мэйси и кидает. – Скоро он опять будет у нас.

– Да ну? А как тебе вот это? – Иден открывает рот и пускает в него гигантскую молнию. Та не наносит ему вреда, но сжигает нижнюю половину его футболки.

Флинт взвизгивает и подпрыгивает, а мы, остальные, разражаемся смехом. Хотя надо сказать, что женская часть нашей команды восхищенно смотрит на рельефный пресс Флинта – глазеем мы все, включая Иден.

А может быть, не только женская ее часть, понимаю я, когда, поглядев на Джексона, вижу, что он внимательно смотрит, как его бывший лучший друг снимает с себя остатки футболки и роняет их на землю, пока мы все занимаем позиции на поле.

– Классно он смотрится да? – подкалываю я.

– Что? – Джексон немного озадачен.

– Я видела, как ты пялился на него. – Я кивком показываю на Флинта. – Но не волнуйся. Поверь мне, я все понимаю.

– Я не…

Я смеюсь и по примеру Флинта шевелю бровями.

Но, когда все успокаиваются, я подаюсь в сторону Флинта и спрашиваю:

– Разве мне не нужно хотя бы потренироваться летать, прежде чем мы начнем играть в эту игру всерьез?

Глава 62. Гравитация – это жесть

– Не бери в голову, Грейс, – ухмыляется Флинт. – У тебя все получится.

– Да я же понятия не имею, как это делать! – верещу я. – Я ведь никогда даже не пыталась летать!

– Да, но ты видела, как летал я. Это просто. – Он идет так быстро, что мне трудно угнаться за ним, но раз уж он мелет всю эту чушь, то пусть хотя бы делает это, глядя мне в глаза.

Я пускаюсь бежать за ним, что нелегко, когда я нахожусь в обличье горгульи, и наконец ухитряюсь оказаться перед ним, пока Джексон – и Хадсон – с интересом смотрят на нас. Придурки.

– Ты что, обкурился травы? – Я пихаю его ладонью в грудь, чтобы он обратил на меня внимание. – Забалдел? Я не умею летать, Флинт. Я еще никогда не использовала свои крылья. Ты не можешь просто кинуть мне этот горячий мяч и ждать, что я сразу возьму и полечу. Так что засунь свое эго куда подальше, дай мне какие-то дельные советы, я несколько минут потренируюсь, и только потом мы разобьем наших противников в пух и прах. Иначе я сейчас просто повернусь и уйду. И не вернусь.

По мере того как я говорю, глаза Флинта округляются все больше, и к тому времени, когда я заканчиваю свою речь, у него делается немного пристыженный вид, и он выглядит еще более виноватым, когда до него доходит, что за нашей беседой наблюдает Джексон.

– Да, конечно, прости, Грейс. Просто у нас с Иден такая фишка – мы с ней вечные соперники, и я из-за этого то и дело забываюсь.

– Не переживай. – Я улыбаюсь, чтобы смягчить раздражение, прозвучавшее в моем голосе. – Просто скажи им, что нам нужно пятнадцать минут, и научи меня летать, хорошо?

Джексон смеется.

– Я скажу им, чтобы они попробовали сладить хотя бы со мной, – говорит он, подмигнув мне, – пока вы двое будете бросать вызов гравитации.

Флинт, задумчиво хмурясь, смотрит, как он уходит, но, когда опять поворачивается ко мне, на лице его играет лучезарная улыбка.

– Летать легко. Просто думай…

– О хорошем? – сухо подхватываю я.

Он хохочет.

– Ты же горгулья, а не Питер Пэн.

Я картинно закатываю глаза, но вряд ли он это видит, пока мы торопливо идем к противоположному концу поля.

– Вот именно, и я о том же.

– Собственно, я собирался сказать, что тебе надо думать о полете.

– То есть я должна думать о том, чтобы махать крыльями? – К моему изумлению, они машут, пока я произношу эти слова.

– О боже, Флинт! – Я хватаю его за руку и подпрыгиваю. – Ты это видел?

Он ухмыляется.

– Само собой!

Я поворачиваю голову, чтобы видеть мои крылья, и делаю это опять. И опять. И опять.

– О боже! Они работают! Они и вправду работают!

Флинт покатывается со смеху, но мне все равно. Я так рада, что мои крылья работают, что продолжаю прыгать, заставляя их махать снова и снова.

Теперь смеется даже Хадсон, но он смеется не надо мной, а со мной.

– Ты классно смотришься, когда вот так хлопаешь крыльями.

– Правда? – Я машу ими еще раз просто потому, что могу. – Хадсон, у меня есть крылья! И они работают!

– Да, черт возьми. – Он улыбается, качая головой.

Я поворачиваюсь к Флинту.

– А что мне делать теперь?

– Просто махай ими изо всех сил, пока не взлетишь.

– Правда? – И я пытаюсь.

Он так заходится хохотом, что какое-то время даже не может говорить. Я не понимаю, над чем он смеется, пока он наконец не кладет руку мне на плечи.

– Нет, перестань. Я пошутил, Грейс.

Я краснею, но это слишком интересно, чтобы долго испытывать смущение. К тому же мне хочется полететь.

– Тогда скажи, что мне надо делать. Уже без шуток.

– Хорошо. Ты должна думать о полете. Не о том, что ты можешь упасть, не о том, что ты можешь двигать крыльями, не о том, как взлететь, а просто о полете. О том, как ты поймаешь ветер.

Он оглядывается по сторонам, затем ему в голову, похоже, приходит какая-то мысль, потому что он хватает меня за руку.

– Знаешь, что? Пошли на трибуны.

– Ты шутишь? Я не стану сразу прыгать с трибун! Ни за что.

– Мы не станем прыгать с трибун – ты же не птенец, который учится летать.

Хадсон фыркает и тотчас оказывается на трибуне, где садится, развалясь и улыбаясь до ушей.

Мы подходим к первому ряду трибун, и Флинт останавливается перед бортиком.

– Хотя надо заметить, что, если бы ты в самом деле спрыгнула с трибуны и начала падать, мы с Джексоном подхватили бы тебя. Так что тебе нечего опасаться, понятно? Все проще простого.

Я чувствую, как у меня округляются глаза.

– И это говорит парень, который только что уверял меня, что я пойму, как надо летать в ходе игры.

Он шевелит бровями.

– Если честно, я по-прежнему считаю, что дело можно было бы сделать и так. Но давай попробуем вот эдак.

И он вдруг поднимает меня и ставит на бортик перед первым рядом трибун. В отличие от тех случаев, когда он поднимал меня в моем человеческом обличье, сейчас его бицепсы напрягаются, и он кряхтит.

Мне тоже приходится нелегко. Одно дело – удерживать равновесие, стоя на ограждении, когда ты из плоти и крови, и совсем другое – когда ты состоишь из камня. И мне приходится напрячь всю свою волю, чтобы не завизжать, когда он отпускает меня. Но я ни за что не стану вести себя как истеричная человеческая девица, затесавшаяся в компанию сверхъестественных существ.

Джексон заслуживает лучшего, как, впрочем, и я сама.

И вместо того, чтобы истошно завопить, как только Флинт перестает меня держать, я подавляю рвущийся из горла крик и спрашиваю:

– И что теперь?

На лице Флинта отражается неуверенность, когда он говорит:

– Прыгай.

– По-моему, ты говорил, что будешь давать мне уроки полетов! А это – я машу рукой – никакой не урок!

– Я имел в виду, что стану давать тебе уроки, когда ты будешь в воздухе. Ведь я как-никак делаю лучший тройной риттбергер во всей школе. – Он ухмыляется.

Я качаю головой.

– Только тройных риттбергеров мне сейчас и не хватало.

– Послушай, я же стараюсь. – Он смеется и отходит на несколько шагов. – Ну так как, ты хотя бы попробуешь сделать это по-моему?

– А по-твоему – это как?

– Просто прыгни и… – Он машет руками.

– Махай крыльями?

– Ну да. Но не думай о своих крыльях. Думай о…

– Полете. – Я вздыхаю. – Да, это ты мне уже говорил. – Я смотрю на поле и на остальных, которые с грехом пополам тренируются, но в основном просто глазеют на меня.

А, черт, ладно. Лучше уж шлепнуться, чем просто стоять. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза.

– Помни, думай о полете, – повторяет Флинт, отойдя еще дальше. Не знаю, почему он это сделал – потому что, по его мнению, я сейчас полечу, или потому, что он ожидает моего падения и хочет находиться на безопасном расстоянии от точки приземления.

Это неважно, говорю я себе, стараясь сосредоточиться. Важно только одно: думать о полете. Вот только как?

Я полечу. Полечу. Полечу. Флинт сказал мне думать о полете, вот я и думаю о полете. Я полечу. Как птица. Как самолет. Как… ладно, это неудачная аналогия. Я полечу. Я поле…

Я прыгаю и… приземляюсь на свою каменную задницу – что, как оказывается, совсем не так больно, как когда я падала на пятую точку, находясь в обличье человека. Что ж, и на том спасибо. Вот только сотрясение сейчас определенно оказалось сильнее.

– И это определенно не полет, – роняет Хадсон, по-прежнему сидящий, развалясь, в нескольких футах от меня.

– Как ты? – спрашивает Джексон, подбежав ко мне и помогая мне встать. – Прости. Я был слишком далеко, чтобы подхватить тебя.

Разумеется, он считал, что должен подхватить меня, как же иначе? Я качаю головой и улыбаюсь.

– Не переживай. Камень хорошо поглощает толчки.

Он смеется.

– Это не так.

– Да, не так, – соглашаюсь я, стряхивая прилипшую траву со штанов. – Но мне было не больно, честное слово. Все нормально.

– Хорошо. – Он показывает на бортик. – Хочешь попробовать еще раз?

– Совсем не хочу.

Он поднимает бровь.

– Но попробуешь все равно?

Я вздергиваю подбородок.

– Само собой.

Глава 63. Думая о хорошем

Джексон протягивает мне руку.

– Давай, я помогу тебе взобраться туда.

Может, возразить? Нет, не стоит. Мне совсем не хочется забираться на этот трехфутовый бортик, пока я состою из камня. Впрочем, если честно, я не уверена, смогла ли бы я залезть на него, даже находясь в человеческом обличье.

Две минуты спустя я снова оказываюсь на земле, и на этот раз мой зад уже болит. Через три минуты страдает уже не только он, но и моя гордость.

– Ты уверен, что вместо того, чтобы думать о хорошем, мне не надо начинать думать о плохом? – спрашиваю я Флинта.

Он ухмыляется.

– Ты могла бы попробовать, но вряд ли это поможет.

– Да, это не прокатит.

– Ясен хрен, не прокатит. – Хадсон потягивается и закладывает руки за голову. – Но зрелище получается просто отпад.

На сей раз встать с земли мне помогает Флинт.

– Ну что, будем надеяться, что в четвертый раз тебе уж точно повезет?

– Нет, в четвертый раз мы попробуем сделать это по-другому, – говорит Джексон и, взяв меня за руку, тянет в центр поля.

– Разве начинать полет надо не с более высокого места? – спрашиваю я.

Он улыбается мне.

– Да, мы начнем с более высокого места. – И он поднимает меня все выше, выше, выше, пока мы не оказываемся под самой крышей стадиона.

– Хм-м, спасибо, но раз меня сюда поднял ты, я летаю не сама. – Я подавляю смешок, представив себе, как мы болтаемся в воздухе, точно пара аэростатов. Хадсон теперь вовек от меня не отстанет.

– Тогда тебе лучше полететь самой, не так ли? – говорит он. – Иначе я еще долго буду напоминать тебе об этом фиаско…

– Скоро я перестану поддерживать тебя. – Джексон отпускает меня. – Теперь попробуй лететь сама.

Я смотрю на землю, от которой меня отделяют футов пятьдесят, и не знаю, хочется ли мне делать это на такой высоте. Но на земле у меня ничего не вышло, к тому же я уверена, что Джексон не даст мне упасть. А раз так, то что я теряю?

И я закрываю глаза и думаю о хорошем – думаю о полете. Не знаю, сама ли я лечу, но мои крылья впервые начинают двигаться – они делают это, хотя я не принимала осознанного решения махать ими.

Это странное ощущение, не неприятное, но определенно чудное. На земле я ничего такого не чувствовала, когда махала крыльями, но теперь, когда я нахожусь высоко над землей, я ощущаю под ними сопротивление воздуха и при каждом взмахе чувствую легкий толчок.

– Ты все еще поддерживаешь меня, верно? – спрашиваю я Джексона, начав двигаться вперед.

– Само собой, – отвечает он с улыбкой, которую изо всех сил пытается скрыть.

Я знаю, почему он улыбается – потому что я выгляжу нелепо, поскольку двигаю руками, как при плавании брассом, как будто это может мне как-то помочь.

Если я сейчас не пойму, что именно нужно делать, чтобы лететь самой, то так и буду барахтаться в воздухе, будто пловец – при виде меня даже мой бойфренд с трудом сдерживает смех. Могу представить себе, что обо всем этом думают Флинт и Мэйси, стоящие внизу.

– Думаю, с меня хватит, – говорю я Джексону после нескольких минут в попытках остаться в полувертикальном положении и при этом лететь. – Я никогда не врублюсь, как это делать.

– Это не так. У тебя уже теперь получается намного лучше, чем прежде.

– Если учесть, что прежде я просто падала с бортика стадиона, можно предположить, что ты приукрашиваешь действительность.

Он улыбается мне, и, хотя нас разделяет несколько футов, клянусь, что я чувствую, как он гладит мое лицо.

– Попробуй еще раз, – говорит он. – Ради меня. У меня есть идея.

– Какая идея?

– Я скажу тебе потом. Просто попробуй еще раз.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но после этого я пас. Мне надо будет найти другой способ помочь нашей команде. Например, разносить остальным игрокам воду и кровь.

Он смеется.

– Я уверен, что до этого не дойдет.

– А я не уверена.

Но я пообещала, что попробую еще раз, и я сделаю эту попытку. Я опять машу крыльями и стараюсь продвинуться вперед, не двигая руками, как при плавании брассом.

Поначалу мне кажется, что я сейчас начну двигаться назад, но затем я вдруг дергаюсь вперед.

– О боже! – визжу я, вне себя от радости… пока несколько секунд спустя не лечу прямо вниз.

Джексон подхватывает меня, а затем я неожиданно чувствую, что лечу. Вперед. По прямой.

– Я лечу! – кричу я Джексону, который, широко улыбаясь, все еще парит на том же месте, с которого мы начинали.

– Вижу, – отвечает он.

– Я лечу, Флинт! – кричу я, глядя вниз.

Флинт тоже улыбается и показывает мне два больших пальца.

– Хадсон! У меня получилось! Я лечу! – шепчу я, зная, что он услышит меня на любом расстоянии.

– Да, летишь. – Он вдруг оказывается в воздухе рядом со мной, паря на спине. – Может, полетим наперегонки к тому концу поля?

– Только если ты не будешь мне поддаваться.

Он приподнимает бровь.

– Ты плохо меня знаешь.

– В этом ты прав. – Я начинаю махать крыльями изо всех сил, чтобы посмотреть, что будет. И восторженно верещу, двигаясь вперед.

Хадсон смеется, поравнявшись со мной.

– Готова? – спрашивает он.

Я киваю.

– На старт.

Он переворачивается.

– Внимание.

Я встаю в позицию и кричу:

– Марш!

Мы мчимся вперед, и, хотя я знаю, что на самом деле он вовсе не летит рядом со мной, сейчас у меня такое чувство, будто он в воздухе – и это невероятно. Это ударяет в голову, пьянит.

Мы несемся по воздуху все быстрее, быстрее и быстрее, пока вместе не долетаем до линии ворот. Я останавливаюсь, быстро делаю мертвую петлю, задыхаюсь и смеюсь, а Хадсон делает сальто вперед.

Внизу Мэйси, Флинт и Мекай аплодируют, как и все остальные. Я машу им рукой, затем оглядываюсь, чтобы разделить свою радость с Хадсоном, но вижу, что он исчез. А если точнее, его вообще тут не было.

И наш полет наперегонки вдруг перестает казаться мне таким уж невероятным. Как и все остальное, хотя я не понимаю почему.

– Хадсон? – Может быть, он опять ушел туда, куда уходит, когда ему не хочется со мной говорить?

Я здесь, – отвечает он на мои мысли. – Ты смотрелась классно.

– Мы смотрелись классно.

Может быть.

Я чувствую, что он хочет сказать что-то еще, но не успевает он это сделать, как прямо передо мной оказывается Джексон и обнимает меня.

– Поздравляю. Это было великолепно.

Я поднимаю взгляд на его улыбающееся лицо.

– Правда? Поверить не могу, что я это сделала. А ты можешь?

– Конечно, могу. Мне начинает казаться, что ты можешь все, Грейс.

– Хм-м, нет. Но скажи мне правду – сколько из этого делала я, а сколько ты?

Джексон ухмыляется.

– Это на все сто процентов была ты.

– В конце? – спрашиваю я, думая о сделанной мертвой петле.

– Нет, все это время. Это была только ты. Это и была моя последняя идея. Отпустить тебя и посмотреть, что будет, если я не буду тебя держать.

Глава 64. Извини, но у меня кризис

В том, как Джексон говорит, что он меня не держал, есть нечто такое, что вызывает у меня нервозность. Я не понимаю, что это – ведь он неизменно готов прийти мне на помощь, – и это не дает мне покоя весь день, пока Флинт и остальные учат меня правилам и тактике Лударес.

Вернее, пытаются учить, поскольку у каждого игрока нашей команды есть свое собственное представление о том, как надо правильно играть в эту игру – и раз так, то у нас наверняка получится действительно интересная стратегия командной игры.

– Тут все дело в порталах, – говорит мне Зевьер. – Разумеется, иногда они будут гадить тебе, но тебе придется их использовать. Если ты попадешь в нужный портал, то ты выиграешь игру на раз-два, вот так. – Для наглядности он щелкает пальцами. – К тому же это очень нравится зрителям.

– Зрителям также очень нравится, когда ты остаешься в окружении врагов совсем одна со жгущим тебя мячом, – не соглашается Иден и закатывает глаза. – Все дело в том, чтобы переместить мяч в конец поля, Грейс. Сделай это, и ты понравишься зрителям, несмотря ни на что. Может быть, порталы и эффектны, но отличное впечатление производит и прямой удар.

– На данный момент, – говорит мне моя кузина, когда мы через некоторое время идем на наши места, – главное состоит в том, чтобы мы работали вместе и создали единую команду. Если мы это сделаем, остальное приложится.

– Никакой пощады! – говорит Флинт Джексону, Гвен и мне, когда мы в последний раз за сегодняшний день встречаемся для обсуждения нашей стратегии. Теперь, когда, сдав свой экзамен, к нам присоединилась Гвен, я радуюсь тому, что среди нас появилась ведьма. Потому что в моей голове уже несколько часов крутились мысли о том, как бы Мэйси не превратила нас всех в черепах. – Когда речь идет о Лударес, милосердие, пощада – это для слабаков. Сейчас будет последний розыгрыш, и мы сокрушим их в пыль.

– А что, если я не хочу сокрушать их в пыль? – спрашиваю я, подмигнув Джексону, который закатывает глаза за спиной Флинта.

– Сделай это все равно, – приказывает Флинт. – Раздави их, затопчи своими каменными ногами.

Я утруждаюсь сказать ему, что не буду никого затаптывать, но он наверняка видит это по моему лицу.

Мы играем весь день – оказывается, благодаря своему обаянию Флинт сумел уговорить ведьм на школьной кухне приготовить нам сухой паек – и, когда темнеет, я уже чувствую себя как выжатый лимон и хромаю. Но я также обнаружила, что могу послать мяч в противоположный конец поля, так что это определенно можно назвать достижением.

Около девяти вечера Джексон провожает меня и Мэйси в нашу комнату, и я хочу пригласить его к нам, чтобы посмотреть фильм, но он выглядит усталым, и видно, что энергия, которую я передала ему утром, уже кончилась.

Зная его и его дурацкую гордость, я не предлагаю подпитать его еще, а вместо этого, дождавшись, когда Мэйси зайдет в нашу комнату, обнимаю его, целую в шею и отправляю ему струю энергии по нити уз нашего сопряжения, прежде чем до него доходит, что это такое.

Он сразу же отстраняется.

– Ты должна перестать делать такие вещи.

– Не перестану. Ведь я вижу, что тебе это нужно.

– Со мной все будет в порядке, – говорит он, прижавшись своим лбом к моему. – Мне отнюдь не в первый раз приходится так уставать и иметь столько проблем.

Я знаю, что сейчас он думает о том времени, когда они с Хадсоном вели войну, и чувствую стеснение в груди.

– На этот раз все будет иначе, я тебе обещаю.

Он смеется не очень-то приятным смехом и говорит:

– Да, будем надеяться, что на сей раз для моего брата это кончится иначе для его же блага.

– К тому же мне надо, чтобы ты был в отличной форме, – шепчу я, засунув руки в задние карманы его джинсов и прижавшись к нему.

– В самом деле? – Он ухмыляется. – Мне тоже. – И наклоняется, чтобы поцеловать меня, но прежде, чем наши губы соприкасаются, Хадсон издает театральный вздох.

– Я все время пытаюсь переключить канал, но у меня ничего не выходит.

Хотя я и знаю, что это всего лишь уловка, я не могу не отреагировать. Такова магия – и ужас – Хадсона.

– Какой такой канал? – вопрошаю я.

– Вот этот. – Он делает вид, что нажимает кнопку на пульте дистанционного управления. – Сплошные поцелуи в то время, как мне хочется посмотреть на старую добрую автомобильную погоню. Или на попытку убийства. Или на что-нибудь вроде «чумы на оба ваши дома». Что угодно, только не это, – он машет рукой в сторону нас с Джексоном, прижавшихся друг к другу, – притом ежедневно и все дни напролет.

– Ты это серьезно? Значит, вот чего ты хочешь после всей этой лабуды с пьесой «Нет выхода», которой ты пудрил мне мозги на поле?

– Не понимаю, в чем тут проблема, – надменно говорит он. – Это великое произведение литературы.

– Ага, вот только ты его вовсе не читал.

Я отстраняюсь от Джексона с печальной улыбкой на лице.

– К нам опять заявился Хадсон.

На секунду на лице Джексона отражается гнев. Настоящий гнев, который, однако, тут же проходит, и он невесело улыбается мне.

– Я жду не дождусь того дня, когда он наконец оставит нас навсегда.

– Я тоже, – отвечаю я и говорю это всерьез. Я правда жду не дождусь того дня, когда мой разум и мое тело будут принадлежать только мне и больше никому. Но все же мне кажется, что в словах Джексона и в его голосе что-то не так. Только я не могу сказать что.

Может быть, поэтому, когда он наклоняется, чтобы коротко поцеловать меня в губы, я уклоняюсь и вместо этого крепко обнимаю его. А может быть, дело в моем чересчур живом воображении, потому что, когда он с силой обнимает меня в ответ, на минуту – всего лишь на минуту – я впервые за долгое время чувствую себя безопасно и хорошо.

Но, взглянув на Хадсона, я вижу в его взгляде ярость, которую он не успел скрыть. Он взбешен, таким я его еще не видела, и не только взбешен, но и задет. Взгляд его прищуренных глаз сверлит Джексона, и тот вдруг шатается и опирается рукой о стену.

– Ничего себе. Видимо, я устал сильнее, чем думал.

Что-то не так. Я это чувствую. Но прежде, чем я успеваю задать ему вопрос, он выпрямляется и смотрит на меня с уверенной улыбкой.

– Увидимся утром? – спрашивает он, наконец отстранившись от меня.

– Да. Встретимся за завтраком в кафетерии до начала уроков.

– Хорошо. – Он начинает поворачиваться, но в последнюю секунду останавливается и говорит: – Передай Хадсону вот это. – И показывает средний палец.

– Какое ребячество, – растягивая слова, комментирует Хадсон, прислонясь к двери.

– Он это видел, – говорю я Джексону.

– В самом деле? – Эта новость явно приободряет его. – Так вот ему еще. – На этот раз он показывает своему брату оба средних пальца прежде, чем наконец повернуться и уйти.

Я смотрю ему вслед, а Хадсон тем временем делает вид, будто играет на скрипке какой-то печальный мотив.

– И злодей исчез вдали, и больше о нем не слыхали…

– В этой истории злодей не он, а ты. – Я хмурюсь. – И Джексон никуда не уходит.

– Ага. – Хадсон мелодраматически вздыхает и отходит от двери. – Ты постоянно мне это твердишь.

– Тебе это еще не надоело? – спрашиваю я, войдя в комнату. – Может, ты вздремнешь?

– Я совсем не устал. Я дремал весь день, чтобы мы смогли провести этот вечер вместе. – Он улыбается до ушей. – Я чувствую себя просто великолепно.

И тут все кусочки пазла встают на свои места, и до меня доходит ужасная правда: я понимаю, что произошло сейчас с моим парнем.

– Ты высасываешь из Джексона силы, не так ли? Как ты это делаешь? – Но тут до меня доходит и это. – О боже, ты используешь мои узы сопряжения, чтобы выкачивать энергию из того, с кем я сопряжена. Как ты можешь?

Он вскидывает руки.

– Это не совсем так.

К моему горлу подкатывает тошнота. Как же я не поняла этого раньше? Поверить не могу, что я не раскусила Хадсона, не сообразила, что к чему. А ведь я начинала ему доверять. Мне становится дурно.

– У меня не было выбора. Будучи живым и в то же время не совсем живым, я должен был черпать откуда-то энергию, и по какой-то причине вселенная подключила меня к нити уз твоего сопряжения. Возможно, для того, чтобы я мог получать энергию от вас обоих, а не только от тебя, и таким образом не истощал твои силы.

– Погоди. – Его объяснение становится для меня еще одним потрясением. – Выходит, ты паразитируешь и на мне?

Надо отдать ему должное – он не пытается лгать. Вместо этого он смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Да.

– Все это время? С самого момента моего возвращения?

– В общем-то, да. Но у него я забираю куда больше сил, чем у тебя.

– Ты говоришь это так, словно это хорошо… а не ужасно. – Я мотаю головой, пытаясь разогнать заполнивший ее туман. – Зачем ты это делаешь? Зачем причиняешь ему вред?

– Затем, что у него больше сил, чем у тебя. И я не причиняю ему вред. – Он вздыхает. – Я всего лишь беру у него жизненную силу, чтобы жить самому.

– Значит, ты забираешь его жизненную силу, как… как Дарт Вейдер? О боже, ты намеренно причиняешь ему вред, и в этом виновата я.

– В этом никто не виноват. У Джексона больше сил, чем у тебя, поэтому я автоматически забираю больше энергии у него, чем у тебя.

– А как насчет того, что произошло сейчас? Когда он пошатнулся? Я знаю, ты что-то ему сделал. Что?

Он вздыхает опять.

– Я забрал у него сгусток энергии. И даже не очень-то большой.

Я смотрю на него, подозрительно щурясь.

– А по-моему, очень большой. Мне показалось, что он вот-вот упадет.

Хадсон долго не отвечает, а, прервав наконец молчание, небрежно говорит:

– Обычно я стараюсь не забирать слишком много сил ни у тебя, ни у него. Наверное, на сей раз я был чуть менее осторожен.

– Я так и знала! – Меня пронзает гнев. – Зачем?

– С ним все в порядке. – Сейчас глаза и голос Хадсона не выражают ничего.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, что у него много сил. Он может себе это позволить.

– Это ты так считаешь! – Мною владеют одновременно ярость и страх. Что, если с Джексоном что-то произойдет из-за этого? Из-за меня? Это ужасная мысль.

– Ты что, предпочла бы, чтобы я забрал всю твою энергию? – вопрошает Хадсон. – Или чтобы я вообще не кормился и просто умер?

Я не отвечаю ему, но это означает, что он делает свои собственные выводы, и на секунду его глаза мрачнеют, но затем к нему возвращается его обычный сарказм.

– Думаю, ты предпочла бы именно это. Какая жалость, что мы с тобой связаны воедино, да? Все твои проблемы были бы решены, если бы ты могла просто дать мне умереть.

Глава 65. Нет выхода: биография

Сейчас Хадсон впервые так прямо заговорил о своей смерти, и я не знаю, что ему сказать – и что чувствовать. Доводы Джексона в пользу того, чтобы убить его, были убедительны и неоспоримы, и я понимаю, почему он это сделал. Я также понимаю, что ничто никогда не давалось ему так тяжело, и неважно, признается он в этом самому себе или нет.

– Ну, конечно. Давайте жалеть Джексона. Мне так жаль, что мое убийство задело его чувства.

Все в этой фразе бесит меня. Нет, я не дам ему выставить себя жертвой.

– Пора тебе оставить свои попытки переписать историю, – говорю я ему.

– Ведь нельзя сказать, что Джексон решил убить тебя ни с того ни с сего. Ты заставил сотни сверхъестественных существ нападать друг на друга. Ради забавы. Ради осуществления какого-то дурацкого плана по установлению господства прирожденных вампиров.

– Нет. – Хадсон сердито смотрит на меня. – Нет, нет, нет. В своей жизни я совершил много скверных дел, и не снимаю с себя ответственности ни за одно из них. Но я не стану брать на себя ответственность за это. – Он начинает ходить по комнате.

У меня нет сил раздумывать над тем, что он сейчас сказал. Я слишком занята, припоминая все те случаи, когда Джексон выглядел уставшим в последние дни. И все из-за того, что Хадсон кормился за его счет, используя узы моего сопряжения с ним. Я знаю, что он не хотел причинить вред Джексону или мне, но от этого мне не легче. Ведь это я виновата в том, что кто-то причиняет вред моей паре прямо у меня под носом. Мне вдруг становится дурно, я, спотыкаясь, подхожу к моей кровати и плюхаюсь на край. Я должна это исправить.

Мне кажется, что моя голова сейчас взорвется. И сердце тоже. Я закрываю глаза и вижу внутри себя черно-зеленую нить уз моего сопряжения, к которой я уже так привыкла за эти два дня. Я беру ее в руку и сжимаю, одну за другой посылая Джексону волны энергии, вспоминая все те моменты, когда я видела под его глазами темные круги, смотрела на его напряженную улыбку и думала, что ему просто нужно выспаться.

Это была моя вина. Я была так занята своими собственными проблемами, что не видела, как мой суженый страдает и старается это скрыть – притом прямо у меня на глазах. И тут до меня доходит еще кое-что… Джексон знал, что Хадсон вытягивает энергию из наших уз. И ничего мне не сказал.

У меня разрывается сердце. Он не хотел, чтобы я испытывала чувство вины. И не хотел, чтобы мне пришлось выбирать.

– Прекрати. Ты должна прекратить.

Вряд ли я могу прекратить. Потому что это ужасно. Совершенно ужасно.

– Грейс! – Голос Хадсона гремит в моей голове, и я не могу делать вид, будто его нет. – Прекрати!

– Это же из-за тебя я думаю обо всем этом, а теперь ты говоришь мне прекратить? Иди ты на хрен.

– Я говорю о твоей энергии! – Он кладет свою ладонь на мою. – Ты не можешь продолжать перекачивать в него свою энергию, иначе у тебя ничего не останется. Ты должна это прекратить.

Он прав. Я чувствую себя так, будто могла бы проспать целый год. И отпускаю черно-зеленую нить, но из-за этого на меня наваливается чувство утраты.

– Черт возьми, – ворчит Хадсон. – Ты убьешь себя, если не побережешься. С такими вещами экспериментировать нельзя.

И прежде чем я успеваю ответить, посылает мне заряд своей собственной энергии, чтобы восполнить ту, которую я отдала Джексону.

– Тебе было вовсе не обязательно это делать, – говорю я, чувствуя, как в меня вливаются силы.

– Кто-то же должен, – рявкает он. – Раз уж ты сама вообще неспособна думать о себе.

– Неправда.

– Правда. И то, что мой брат позволяет тебе заниматься такими вещами, – это тоже черт знает что. Узы сопряжения существуют не для этого.

– Да ну? – Я смотрю на него. – Узы сопряжения существуют не для того, чтобы заботиться друг о друге?

– Ключевые слова здесь – «друг о друге», – резко бросает он.

Мой телефон издает короткий звон, я достаю его из кармана и читаю сообщение от Джексона:

Джексон: Пожалуйста, никогда больше так не делай.

Три точки мигают, исчезают и опять начинают мигать, как будто он переосмысливает то, что собирался написать мне вначале. Наконец телефон звенит еще раз.

Джексон: Спасибо.

Я быстро пишу: люблю тебя и спокойной ночи, затем убираю телефон.

– Он поблагодарил тебя за то, что ты отдала ему свою силу?! – Хадсон всплескивает руками. – Хорошая же у тебя пара, Грейс.

Я набрасываюсь на него.

– Знаешь что, не тебе говорить мне об узах сопряжения – ведь ты спокойно отнесся к тому, что твоя пара погибла, чтобы воскресить тебя.

Меня вдруг охватывает неистовая ярость, такая чудовищная, такая обжигающая, что она грозит расплавить меня изнутри. И несколько секунд я могу думать только об одном – о том, что мне хочется разнести в щепки весь мир.

Потом это чувство уходит так же, как и пришло, и тут я понимаю, что эта ярость была не моей. Она принадлежала Хадсону, а не мне.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем он вновь обретает желание – или возможность – говорить. При этом голос его звучит вполне вменяемо и от этого кажется еще более грозным.

– Во-первых, Лию я ни о чем не просил. Неужели ты думаешь, что мне хотелось оказаться в таком положении? Очутиться в заточении внутри твоей головы и наблюдать, как развивается ваш с Джексоном роман? Быть живым и в то же время неживым? Во-вторых, Лия вовсе не была моей парой. А в-третьих, не тебе обвинять меня в чем-то, поскольку ты понятия не имеешь, о чем вообще говоришь.

И я чувствую, что под его яростью скрывалась такая всепоглощающая боль, что невозможно взирать на нее спокойно. Эта боль выжигает мой собственный гнев и оставляет только смутную тревогу, как будто есть нечто такое, чего я просто не понимаю.

Осознав, что я хочу это понять, я испытываю потрясение. А осознание того, что я хочу помочь, вообще повергает меня в шок. И в то же время я не удивлена.

– Хадсон? – тихо говорю я, надеясь пробиться к нему сквозь всю эту боль.

Но зовя его, я знаю – он не ответит. Знаю, что, хотя он и заперт в моей голове, он тем не менее исчез.

Глава 66. Заклятые друзья – это навсегда

После исчезновения Хадсона я не знаю, чем мне себя занять. На меня навалилось столько фактов, столько чувств, что я не могу осмыслить их все и минут десять хожу по комнате взад и вперед. В конце концов, поняв, что он вернется не скоро, я делаю то единственное, что, как мне кажется, может помочь мне заснуть. Принимаю горячий душ, надеясь, что смогу утопить в нем все эти бурлящие во мне непонятные чувства.

После долгого душа, который нисколько не успокаивает мои нервы, я надеваю топик и пижамные шорты и возвращаюсь в спальню. Мэйси уже пришла и сидит по-турецки на своей кровати с наушниками в ушах и открытой тетрадью. Она машет мне рукой, но не пытается заговорить – стало быть, она что-то учит.

Меня это устраивает, поскольку мне нечего ей сказать. Меня обуревает множество эмоций, и это чудо, что я вообще могу сейчас думать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

Но тут я вижу, что, пока я была в душе, Хадсон вернулся, и от этого мне становится одновременно и лучше и хуже. Но я не задаюсь вопросом почему. Не теперь.

Он развалился на стуле, стоящем возле моего письменного стола, положив открытую книгу Сартра на колени и зорко следя за каждым моим движением. Он выглядит опустошенным, и заметно, что он, как и я, чувствует себя сейчас слишком уязвимым, чтобы обсуждать то, что произошло между нами.

– Значит, пьеса «Нет выхода» все же не такой захватывающий блокбастер, каким ты мне ее представлял? – насмешливо спрашиваю я.

В глазах Хадсона отражается облегчение.

– Я ее уже читал. Несколько раз. Экзистенциализм так…

– Устарел?

– Я тебя умоляю. Ты смотрела в последнее время мировые новости? – сухо осведомляется он.

– Дельное замечание, – соглашаюсь я, подойдя к раковине и выдавливая на щетку зубную пасту.

Закончив чистить зубы и положив грязную одежду в корзину, я плюхаюсь на кровать. Тренируясь для Лударес вместе с остальными членами нашей команды, я получила такое удовольствие, какого не испытывала уже давно. Но теперь после тренировки и передачи энергии Джексону я чувствую полное изнеможение.

И я уверена, что некоторые группы моих мышц завтра будут здорово болеть. Оказывается, при полете используются такие мышцы, о наличии которых у себя я даже не подозревала.

– Тебе понравилась наша тренировка? – спрашивает Мэйси, вынув из ушей наушники, как только я уселась на кровать.

– Да, и еще как. А тебе?

– О боже, да! Поверить не могу, что я в одной команде с Джексоном, Флинтом, Гвен и Мекаем. Я даже представить себе не могла, что окажусь в такой крутой команде в первый год из тех двух, в которые я могу играть. Мы наверняка выиграем этот турнир.

– Мы должны выиграть этот турнир, – напоминаю я ей. – Нам необходимо получить кровяной камень.

– Мы получим его. Не переживай. – Она делает паузу и прочищает горло. – Ты э-ээ… – Она кашляет. – Я хочу сказать, ты… – Она кашляет опять и наконец выдавливает из себя: – Что ты думаешь о Зевьере?

И, поскольку на меня, видимо, отрицательно повлияло общение с таким острословом, как Хадсон, я отвечаю:

– О каком Зевьере?

Хадсон фыркает, но, должно быть, смекает, что я собираюсь поболтать со своей кузиной, поскольку он только молча выгибает бровь и снова берется за «Нет выхода».

Мэйси разевает рот – в прямом смысле слова – и так, с разинутым ртом смотрит на меня, думаю, секунд десять.

– О Зевьере! – говорит она наконец. – О том парне в серой футболке. Ну, о том, у которого зеленые глаза и смешные шутки.

– Я такого не помню. – Я качаю головой и недоуменно смотрю на нее.

– Как ты можешь его не помнить? – Она выпрямляется, охваченная возбуждением. – Мы же только что провели с ним десять часов! Зевьер!

– Знаешь, ты ужасный человек, – фыркает Хадсон. – Просто жуткий.

– Зевьер, – задумчиво говорю я. – Зевьер. Зевьер. Зевьер.

– Да! – верещит она. – Зевьер! Знаешь, тот…

– Ты имеешь в виду того шикарного парня с красивым лицом, которому ты весь день строила глазки? – лукаво спрашиваю я. – Того, который только и делал, что щеголял перед тобой своей мускулатурой? Да, думаю, я примерно представляю, кто такой Зевьер.

– О боже! – Она швыряет в меня подушку, я уклоняюсь, за подушкой следует мягкая игрушка, затем еще одна подушка и, наконец, одна из ее любимых тапок в форме плюшевых мишек. – Как ты могла так со мной поступить?! Я уже подумала, что ты и впрямь его не приметила.

– Как я могла его не приметить? – Я смеюсь. – Он же целый день всех смешил и изо всех сил старался произвести на тебя впечатление.

– Разве? – Сейчас она выглядит смущенной – впервые с тех пор, как я приехала в Кэтмир.

– Да. Один раз мы с Хадсоном совершенно уверились, что сейчас он скинет футболку и начнет демонстрировать тебе кубики пресса на своем животе.

– Кубики и все остальное, – сухо добавляет Хадсон и подмигивает мне.

– В самом деле? – Мэйси взволнованно подается вперед, стиснув еще одну подушку. – Ты так думаешь?

– Не думаю, а знаю. Он определенно красовался перед тобой. И так считаю не только я. Хадсон несколько раз спрашивал меня, точно ли мы знаем, что он волк, а не павлин.

Моя кузина радостно смеется, затем говорит:

– Ты хочешь сказать – Джексон.

– Что? – в замешательстве спрашиваю я.

– Все это сказал Джексон, не так ли? Джексон, а не Хадсон.

– Нет, – говорю я ей, придя в еще большее замешательство от этого вопроса. – Это Хадсон, а не Джексон обратил внимание на то, что происходило между вами двумя – и отпускал все эти комментарии.

– Ах, вот оно что. – Она бросает на меня странный взгляд. – Я не знала, что вы с Хадсоном…

– Что? – спрашиваю я, когда она смущенно замолкает.

Она прочищает горло, как делает всегда, когда нервничает. Затем говорит:

– Я не знала, что вы с Хадсоном стали так… близки.

Глава 67. Говори со мной, как мистер Дарси

– Близки? – повторяю я, потрясенная… чем-то и хриплю: – Мы с ним вовсе не близки.

– Не близки? – Теперь уже в замешательстве пребывает она.

– Конечно, нет!

– Ох, я ранен в самое сердце, – говорит Хадсон, перевернув страницу своей книги.

– Замолчи, – рявкаю я, затем переключаю внимание на Мэйси. – Да, мы с ним разговариваем, но это только потому, что он никогда не затыкается.

– Хм-мм, ох и еще раз – ох, – вворачивает Хадсон и, захлопнув свою книгу, встает и идет к окну. Я начинаю беспокоиться – а что, если наше перемирие рухнет опять? А мне просто не под силу выдержать еще один раунд с Его Королевским Ехидством. По крайней мере, сейчас.

– То есть да, иногда он меня смешит, – лепечу я. – И время от времени бывает до странности обаятельным. И подмечает все и во мне, и в окружающем мире. И да, иногда он помогает мне, когда я совсем этого не ожидаю, например, когда я опасалась, что не смогу превратиться в горгулью, или когда не могла понять, каким образом зажечь свечи в читальном уголке, когда я… – Я осекаюсь, поняв, что говорю. И как это звучит.

Мэйси уставилась на меня, удивление и неловкость на ее лице уступили место шоку. А тут еще Хадсон, который, как и она, тоже вдруг замолчал. И я чувствую, что он затаился внутри меня, внимательно слушая.

– Это не то, что ты думаешь, – говорю я ей наконец.

– Понятно, – кивнув, отвечает она, и это совсем не то, чего я ожидаю. Затем она встает и подходит к своему ящику с пижамами. – Думаю, я приму сейчас душ и смою с себя сегодняшнюю грязь.

– Значит, ты больше не хочешь говорить о Зевьере? – спрашиваю я, когда она направляется в сторону ванной.

Она улыбается, улыбка освещает все ее лицо и наконец сменяет серьезность последних минут.

– Мне пока нечего сказать, – говорит она. – Разве что… ведь он понравился тебе, да?

– И даже очень. По-моему, он классный. И подходит тебе.

– Да. – Она кивает, и улыбка сходит с ее лица. – Я тоже так думаю.

Когда за ней закрывается дверь ванной, я проигрываю в голове весь наш разговор, гадая, что могло заставить ее вести себя так странно. Но единственное, что приходит мне в голову, это ее чудная реакция на мои слова о том, что мы с Хадсоном разговариваем друг с другом.

Но что же мне делать? Этот парень живет в моей голове – так разве я могу просто игнорировать все, что он говорит?

– Пожалуйста, не делай этого, – говорит Хадсон, стоя у окна. Думаю, он любит это место, потому что там он смотрится, как один из этих мрачных героев из романов сестер Бронте.

– Ну нет, – фыркает он. – У сестер Бронте все герои слабые, жалкие и странные. Я определенно герой романа Джейн Остен. – Он принимает надменный вид, вздернув подбородок и выпятив грудь. – Как насчет самого мистера Дарси?

Я прыскаю со смеху, как он и хотел, потому что как же тут не смеяться? Он выглядит сейчас так нелепо, что я не могу не хохотать. Особенно когда он напускает на себя оскорбленный вид.

– Никому не говори, но лично я никогда не была фанаткой Дарси, – говорю я, когда наконец перестаю смеяться.

– Что? Да это же святотатство, форменное святотатство!

Теперь он смеется вместе со мной, его лицо сияет, голубые глаза блестят. И я не могу этого понять. Не могу, и все.

– Чего ты не можешь понять? – спрашивает он, и его смех сменяется серьезностью, истолковать которую я тоже не могу. Впрочем, возможно, он находит меня такой же непонятной.

– Я не понимаю, как ты можешь быть таким со мной и в то же время являться воплощением зла? Так не бывает, в этом нет смысла.

– Тебе так кажется, потому что ты не хочешь, чтобы это имело смысл, – говорит он и, осмыслив мои слова до конца, оскорбляется уже не для вида, а всерьез. – Воплощением зла? Ты считаешь меня воплощением гребаного зла?

– А как еще прикажешь называть то, что ты делал?

– Это было необходимо, – отвечает он, качая головой с таким видом, будто ему не верится, что мы вообще ведем этот разговор. Впрочем, возможно, это кажется невероятным и мне самой.

– Необходимо? – бесцветным голосом повторяю я. – Ты в самом деле считаешь, что убить столько людей было необходимо?

– Не делай этого. Не суди меня, ведь ты не знаешь, о чем говоришь. Тебя там не было. Горжусь ли я тем, что сделал? Нет, совсем не горжусь. Сделал бы я это опять? Да, черт возьми. Иногда приходится делать ужасные, жуткие, чудовищные вещи, чтобы не дать случиться тому, что было бы еще хуже.

– Значит, ты думаешь, что, делая все это, ты предотвратил нечто худшее?

– Не думаю, а знаю. И то, что ты мне не веришь, не отменяет того факта, что так оно и есть. А просто говорит о том, что ты вообще ничего не знаешь. – Он запускает пальцы в свои волосы и снова поворачивается к окну. – Но чему я удивляюсь? Мой младший братец тоже ничего не знает, однако ты веришь ему, а не мне.

– Что ты хочешь услышать? Что я доверяю тебе больше, чем Джексону? Что я верю тебе, а не моему суженому?

– Твоему суженому. – Он разражается резким, лающим смехом, от которого меня мороз продирает по коже, хотя я и не понимаю почему. – Да. С какой стати тебе верить мне, не своей паре?

– Знаешь, что? Это нечестно. Ты пытаешься представить дело так, будто речь идет всего лишь о твоем слове против его слова, но в действительности вся школа так боялась тебя, что они плели заговоры с целью убить меня, лишь бы не дать Лии воскресить тебя из мертвых. А люди не ведут себя так просто потому, что им кто-то не нравится, что бы ты там ни говорил.

– Люди боятся того, чего не понимают. Так было и будет всегда.

– Что это значит? – шепчу я, мысленно приказывая ему повернуться ко мне лицом. – Скажи мне, Хадсон.

Он поворачивается, но, когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах что-то страшное. Что-то темное, отчаянное и полное такой ослепляющей боли, что это разрывает мне душу.

– Ты думаешь, у Джексона есть сила? – шепчет он, и его шепот каким-то образом заполняет всю комнату. – Ты понятия не имеешь о том, что такое настоящая сила, Грейс. Если бы ты это знала, если бы представляла себе, что могу сделать я, тебе не было бы нужды задавать мне эти вопросы, потому что ты бы уже знала ответы.

Глава 68. Правда глаза колет

У меня сжимается горло от уверенности, которой полон его голос, от жути и тьмы, которых он даже не пытается скрыть. Часть меня хочет попросить его объясниться, но другой, большей части меня слишком страшно услышать ответ.

Поэтому я ничего не говорю, а просто продолжаю лежать на кровати, прижимая к груди подушку Мэйси и слушая звук воды, льющейся в душе.

Хадсон тоже молчит, стоя у окна и глядя на тускло освещенный кампус.

Между нами висит напряженное молчание, холодное и лишенное всякого тепла, как тундра зимой. Оно болезненно отдается в заполняющей меня пустоте, и все во мне ноет.

Мне отчаянно хочется сказать что-нибудь – что угодно, – лишь бы разбить лед, сковывающий раскинувшуюся между нами пустыню, но первым заговаривает Хадсон:

– Знаешь, ты была так очаровательна, когда тебе было пять лет.

Я никак не ожидала, что он выдаст такое, и резко сажусь, поскольку странная боль, которой я упивалась, уступила место удивлению.

– О чем ты?

– Ты выглядела очаровательно, когда улыбалась, показывая отсутствие двух передних зубов. Первый выпал сам, а второй ты выбила, когда через две недели ударилась лицом о руль велосипеда.

– Откуда ты это знаешь? – шепчу я.

– Мне об этом рассказала ты.

– Нет. – Я мотаю головой. – Я никому этого не рассказывала. – Потому что иначе мне пришлось бы объяснять, что зуб, пришедший на смену выбитому молочному, рос криво, поскольку молочный был выбит, и что до того, как мне надели на зубы скобку, другие дети насмехались надо мной – поэтому-то я до сих пор так не люблю бобров.

– Ты рассказала мне, – отвечает он, невероятно довольный. – И теперь я смотрю это домашнее видео в цвете и со звуком.

– Какое домашнее видео? – насторожившись, спрашиваю я.

– То, где ты одета в миленькое темно-синее платьице в горошек, в котором ты так любила кружиться в гостиной. Мне особенно нравится твой бант из материи того же цвета.

О боже.

– Ты что, заглядываешь в мои воспоминания?

– Ну, конечно. – Он качает головой, и взгляд его нежен, а улыбка еще нежнее. – Ты была невероятно милым ребенком.

– Ты не можешь этого делать! – говорю я ему. – Не можешь просто влезать в мои воспоминания и разглядывать все, что хочешь.

– Очень даже могу. Ведь они просто лежат без дела.

– Они не «лежат без дела»! Они находятся в моей голове!

– Да, там же, где и я. – Он делает жест, как бы говорящий: это же очевидно. – Так что ты должна понимать, что я имел в виду.

– Да ну?

– Хм-мм, да. А еще мне очень нравится костюм зайчика, в который ты наряжалась, когда тебе было шесть.

– Боже. – Я прижимаю к лицу подушку Мэйси и гадаю, можно ли задушить себя с помощью радужного искусственного меха. И мне кажется, что это не такая уж плохая идея. – Зачем ты это делаешь? – стону я, пытаясь представить себе, на какие ужасные, унизительные воспоминания он может в любую секунду наткнуться в моей голове. Я знаю, их не так уж и много, но сейчас мне кажется, что их запас неисчерпаем.

– Не знаю, не знаю, но вынужден признать, что такие воспоминания у тебя есть. То, что случилось с курицей, когда ты была в третьем классе, было довольно стремно.

– Во-первых, это была не курица, а петух. А во-вторых, он был бешеный.

– У кур не бывает бешенства, – с ухмылкой говорит Хадсон.

– Что? Конечно, бывает.

– А вот и нет. – Он смеется. – Бешенство поражает только млекопитающих. А куры – это птицы, так что бешенством они не болеют.

– Да что ты вообще можешь знать? – кричу я, плюхнувшись на бок. – Ты что, вдруг стал заклинателем кур?

– Да, – с серьезным лицом отвечает он. – Так оно и есть. Хадсон Вега, всемирно известный заклинатель кур. Как ты узнала?

– Заткнись, – стону я и швыряю в него подушку, но она в него не попадает. Разумеется, не попадает, ведь на самом деле он вовсе не стоит у окна. Он находится в моей голове и смотрит домашнее видео. Я хватаю другую подушку и со стоном зарываюсь в нее лицом. – Ты такая заноза в заднице, такой головняк, такой геморрой.

– Ничего себе. Как это я пропустил воспоминание о том, как ты проглотила словарь синонимов? Надо будет его поискать. Может, оно находится рядом с воспоминанием о том, как ты потеряла лифчик от купальника на пляже Ла-Хойя? Помнишь? Тебе тогда было тринадцать лет, и ты была вынуждена попросить свою мать принести тебе полотенце, а до тех пор тебе пришлось сидеть по шею в воде.

– Я ненавижу тебя.

Он ухмыляется.

– Вовсе нет.

– Точно ненавижу, – настаиваю я, хотя и понимаю, что сейчас я говорю, как капризный ребенок.

Его смех замолкает.

– Что ж, может быть, так оно и есть. – Он вздыхает и, кажется, очень осторожно подбирает слова, прежде чем продолжить: – Но ты же понимаешь, что я смотрю только на те из твоих воспоминаний, которыми ты уже поделилась со мной, не так ли?

– Не может быть, – отвечаю я. – Я никому не могла рассказать про зуб. Или про лифчик от купальника. Или про… – Я останавливаю себя до того, как выболтаю что-то еще.

– Или о том, как тебя вырвало на туфли твоей воспитательницы в детском саду? – тихо подхватывает он.

– С какой стати мне было рассказывать тебе обо всех этих вещах? Я не рассказываю о них никому. О большей их части не знают даже Хезер и Мэйси.

– По-моему, этот вопрос ты должна задать себе самой. Если ты так меня ненавидишь, то почему ты рассказала мне обо всех этих вещах?

У меня нет ответа на его вопрос. Даже для самой себя. Наверное, именно поэтому я поворачиваюсь лицом к стене. Потому что внезапно у меня возникает такое чувство, словно я многого не знаю.

Тьма вернулась, тот черный, зияющий провал, через который я пыталась перебраться после того, как вновь стала человеком. Однако на этот раз я вижу не только пустоту, мне видны и обломки, виден пустырь, образовавшийся на месте того, что могло или должно было быть.

Это больно, куда больнее, чем я ожидала.

Хадсон больше не беспокоит меня. Но он наконец отходит от окна и садится на пол у моей кровати, прислонившись к ней спиной.

Мои глаза закрыты, и внезапно передо мной вспыхивает воспоминание: два темноволосых мальчика, старшему на вид не больше десяти лет, одетые в старомодные костюмчики и стоящие в сумрачной комнате, увешанной гобеленами. В середине комнаты стоит громадный стол, под него задвинуты огромные стулья, украшенные затейливой резьбой.

Один из мальчиков стоит около стола, и его голубые глаза полны слез.

– Нет, мама, нет, – умоляет он. – Пожалуйста, не забирай его. Пожалуйста, не забирай его! Пожалуйста, не забирай его! – Он все повторяет и повторяет эти слова, и я чувствую, как давление в моей груди все нарастает.

– Я должна его забрать, – холодно и резко отвечает его мать. – Перестань плакать и скажи «до свидания», иначе мы уедем, а ты так и не попрощаешься с ним.

Мальчик не перестает плакать, но перестает просить и подходит к стоящему в другом конце комнаты мальчику помладше, с темными растерянными глазами. Голубоглазый мальчик обнимает его, затем переносится к столу, берет с него что-то и переносится обратно, держа в руке маленькую деревянную лошадку.

Он отдает игрушку второму мальчику и шепчет:

– Я сделал для тебя этого конька и назвал его Джекс, чтобы ты не забыл его имя. Я люблю тебя. – Он бросает взгляд на свою мать, затем с надрывом говорит: – Не забывай меня, Джекс.

– Все, хватит, – говорит его мать. – Заканчивай делать уроки. К ужину я вернусь и спрошу у тебя выученный материал.

Женщина и темноглазый мальчик поворачиваются и уходят, и голубоглазый остается один. Когда за ними захлопывается дверь, он падает на колени и рыдает так, как может рыдать только ребенок. Отдаваясь рыданиям всем телом, всем сердцем, всей душой. Он безутешен, и его боль обрушивается на меня, точно лавина, сходящая с горы.

В комнату входит мужчина в деловом костюме и, возвышаясь над мальчиком, с улыбкой говорит:

– Используй эту боль, Хадсон. Она сделает тебя сильнее.

Мальчик смотрит на мужчину, и волосы у меня встают дыбом – в его глазах я вижу лютую, недетскую ненависть, от которой у меня перехватывает дыхание. Мальчик прищуривается, глядя на своего отца, и все замирает: мужчина, ребенок, сам воздух, которым они дышат. А затем все взрывается, разлетается на мелкие куски. Стол, стулья, ковер. Все, кроме мужчины, чья улыбка становится шире.

– Фантастика. Я скажу твоей матери, чтобы завтра она купила тебе щенка. – Он поворачивается и выходит из комнаты, оставив мальчика на паркетном полу, с занозами в коленях.

Он мог бы уничтожить своего отца так же легко, как стол и стулья, но не сумел заставить себя сделать это. Он не хотел быть тем, кем его хотел видеть его отец. Убийцей.

А затем воспоминание гаснет так же легко, как и возникло.

– Боже. Хадсон…

– Перестань, – говорит он мне так буднично, что я едва не начинаю сомневаться в том, что только что видела. Во всяком случае, пока он не говорит: – У меня мало детских воспоминаний, по крайней мере, таких, которые смог бы понять обыкновенный человек, так что выбор у меня был невелик. Но справедливость требовала, чтобы я тоже показал тебе что-то после всего того, что показала мне ты. Я хочу сказать, что ты видела это и прежде, но ты этого не помнишь, вот я и…

– Ты показывал мне это и прежде? – спрашиваю я, украдкой вытирая слезы со щек.

Он смеется, но в его смехе нет веселья.

– Я показывал тебе все.

Пустота, звучащая в этих словах, отдается во мне, и я закрываю глаза, не зная, что сказать. Не зная даже, могу ли я ему верить, хотя и хочу этого. Очень хочу.

– Хадсон…

– Ты устала, Грейс, – говорит он, встав с пола, и я готова поклясться, что чувствую, как он погладил меня по волосам. – Спи.

Мне столько всего надо ему сказать, но я не знаю, как облечь это в слова. А потому я делаю, как он сказал – закрываю глаза и начинаю засыпать.

Но прежде чем меня уносит сон, я все-таки подбираю слова для одной из тех вещей, которые хочу сказать.

– Ты же понимаешь, что я не хочу умирать, да?

Хадсон застывает, потом устало вздыхает:

– Понимаю, Грейс.

– Но я также не могу допустить, чтобы умер Джексон. Не могу.

– Это я тоже понимаю.

– Пожалуйста, не заставляй меня выбирать. – Я начинаю засыпать, но по-прежнему слышу его, когда он говорит:

– Я никогда не заставлю тебя выбирать. Как я могу, если знаю, что ты бы ни за что не выбрала меня?

Глава 69. Кусать или не кусать

– Грейс! Вставай! – на всю комнату верещит Мэйси еще до того, как в нашем окне начинает брезжить свет.

– Нет, – стону я, перевернувшись на другой бок и закрыв голову подушкой. – Еще темно.

Я зарываюсь глубже под одеяло, начинаю погружаться в сон о голубоглазом мальчике и его лошадке, но Мэйси трясет меня.

– Я серьезно! Ты должна встать.

– Скажи ей, чтобы она ушла, – стонет Хадсон. Его голос доносится с пола у моей кровати.

У Мэйси звонит телефон, и она оставляет попытки разбудить меня, пока отвечает на звонок.

Я смотрю вниз, на пол, и действительно, он, растянувшись, лежит там. Он тоже накрывает голову подушкой – ярко-розовой, если быть точной.

– Не суди меня, – жалуется он. – В этой комнате не из чего выбирать.

Я улыбаюсь.

– Да, но должна сказать, что ярко-розовый – это явно твой цвет.

– Ты же знаешь, что я умею кусаться, да? – ворчит он, прижимая подушку к голове.

– Да, я же та-ак боюсь, что ты меня укусишь. – Я закатываю глаза. – Пока ты находишься в моей голове.

Он не отвечает, и я уже готова поздравить себя с победой в этом раунде, когда чувствую, что его клыки осторожно царапают мою шею. Они останавливаются, только дойдя до той точки, где бьется мой пульс, и замирают над ней на пару секунд.

От интимности его прикосновения меня пронизывает жар, за которым следует ледяное дыхание паники. Потому что он не Джексон.

– Эй! Что ты делаешь? – Я начинаю отстраняться, но его уже нет.

– Показываю тебе, что, хотя я и нахожусь в твоей голове, я все равно могу укусить тебя в любое время, если ты захочешь.

– Но я не хочу! – почти кричу я, чувствуя, что мое тело все еще реагирует на его прикосновение. – В этом-то и суть.

– Я знаю, – спокойно отвечает он. – Потому-то я и не стал этого делать.

Я касаюсь шеи и понимаю, что он прав. Там нет даже самой крошечной царапины. Слава богу.

– Никогда больше так не делай, – говорю я ему. – Я не хочу, чтобы меня кусал кто-нибудь, кроме Джексона. Никогда.

Его улыбка становится насмешливой, может быть, даже немного унылой, но он не спорит со мной. А только кивает и говорит:

– Намек понял. Обещаю, что больше я этого не сделаю.

– Хорошо. – Я все равно провожу пальцами по своей шее, испытывая странное ощущение тепла от интимности его прикосновения, несмотря на то, что он так ничего мне и не сделал. – Спасибо.

– Не за что. – Он улыбается хитрой улыбкой. – Я хочу сказать, пока ты меня не попросишь.

– Тьфу. – Я ударяю его подушкой. – Ты гадок, ты это знаешь?

– Потому что я сказал тебе, что я не дотронусь до тебя без твоего позволения? – Он напускает на себя невинный вид. – Я всего лишь старался вести себя как джентльмен.

– Знаешь, что? Выкуси. – Едва я произношу эти слова, как до меня доходит, что я сказала. Еще до того, как Хадсон подается вперед с лукавым блеском в глазах, я поднимаю руку и блокирую его. – Нет! Я имела в виду не это.

– Все нормально, Грейс. – Он устремляет на меня взгляд, который наверняка растопил бы мои трусики, если бы я не была сопряжена с его братом. – Я не имею ничего против того, чтобы быть плохим.

– Да, мне говорили.

Я сбрасываю с себя одеяло, решив закончить этот разговор, даже если ради этого мне придется бежать в душ, – и осознаю, что Мэйси перестала говорить по телефону и снова разговаривает со мной.

– Извини, – говорю я ей, пытаясь понять, почему у нее такие круглые глаза и такое бледное лицо. – Я все еще спала и потому не услышала, что ты сказала. В чем дело?

– Круг! Они здесь.

– Круг? – Поначалу ее слова кажутся моему все еще сонному мозгу бессмыслицей, но, когда Хадсон начинает тихо ругаться, до меня доходит, о ком она говорит. – Здесь родители Джексона и Хадсона? – шепчу я, и эта мысль внушает мне ужас.

– Да! Король и королева плюс остальные три сопряженные пары явились сюда сегодня в пять утра. Никакого предупреждения, никакого предварительного звонка. Они просто явились к парадному входу и потребовали, чтобы их впустили. Мой отец вне себя от ярости.

– Зачем они здесь? – спрашиваю я, убирая с лица свои мерзкие кудряшки.

– Официально? Для инспекции, которую они проводят каждые двадцать пять лет, – отвечает Мэйси. – Они приурочили ее к Лударес, чтобы содействовать межвидовому сотрудничеству и дружбе.

– А неофициально? – спрашиваю я, немного боясь услышать ответ.

– Они хотят посмотреть на тебя, – одновременно отвечают Хадсон и Мэйси.

– На меня? – Да, это было неожиданно. – Почему на меня?

Я понимаю, почему родители Джексона могли бы захотеть встретиться со мной, ведь я сопряжена с их единственным ныне здравствующим (во всяком случае, насколько им известно) сыном. Но зачем им было втягивать остальных членов Круга в то, что должно быть чисто семейным делом?

Когда я говорю это Мэйси и Хадсону, они смеются – на сей раз надо мной, а не со мной.

– Это не из-за того, что ты сопряжена с Джексоном, – говорит Хадсон. – Вряд ли это может иметь для них значение – если только они не считают, что это угрожает их власти. Что действительно имеет для них значение – что точно имеет значение для всех членов Круга, даже для тех, кто не жаден до власти, – так это то, что ты первая горгулья за тысячу лет.

– Не все ли им равно? Что им может сделать одна-единственная горгулья? И к тому же не очень-то и сильная, – говорю я им обоим.

– Во-первых, – многозначительно отвечает Мэйси, – хотя о том, что ты горгулья, ты узнала недавно, это вовсе не значит, что ты не сильна. Это значит, что у тебя есть какое-то время для того, чтобы понять, в чем тут суть. Ты даже не знаешь еще всего того, на что способны горгульи, не говоря уже о том, что можешь делать конкретно ты. Так что да, они, конечно же, боятся. Если бы они не боялись, король не убил бы всех горгулий во время последней волны убийств, и Круг наверняка бы не позволил ему безнаказанно их истребить. Хотя его члены по большей части трусливы, в большинстве случаев они бы не согласились на полномасштабный геноцид, если бы он не служил их интересам.

– Черт возьми, Мэйси, скажи нам, что ты думаешь об этом на самом деле! – восклицает Хадсон.

Я смеюсь, и Мэйси вопросительно смотрит на меня.

– Хадсон согласен с твоей оценкой, – говорю я ей.

– Это потому, что моя оценка верна. А его отец – настоящий говнюк. – Она бросает на меня взгляд, который красноречивее всяких слов. – Что ж, яблоко от яблоньки недалеко падает.

Хадсон закатывает глаза, но ничего не говорит в ответ. Как мне кажется, в истории наших с ним отношений это происходит впервые. Однако он выпрямляется, прислоняется к моей кровати и ерошит пальцами свои короткие спутанные волосы. Я знаю, что на самом деле он нереален – так почему же сейчас на нем надеты только фланелевые пижамные штаны и нет рубашки? В чем тут дело – он в самом деле снял рубашку или же это я по какой-то необъяснимой причине представляю его себе без нее?

И, разумеется, он слышит эту мысль и подмигивает мне.

– Я позволяю тебе решить этот вопрос самой.

Я не обращаю внимания на жар, обжигающий мои щеки, и вместо этого сосредоточиваю его на Мэйси.

– Но почему, скажи на милость, из-за того что Круг решил нанести нам этот не сулящий особых радостей визит, я должна вставать в, – я смотрю на мой телефон, – о господи, в пять пятнадцать утра?

– Потому что они созывают собрание, которое должно состояться до начала уроков. А значит, мы все должны быть в актовом зале в шесть тридцать, одетые в парадную форму.

– В парадную форму? То есть надо надеть юбку, галстук и блейзер? – Я вспоминаю, что за все время моего пребывания здесь я одевалась так всего один раз.

– Нет, не блейзер, – с мелодраматическим вздохом отвечает Мэйси. – Мантию.

– Мантию? – Я смотрю на свой стенной шкаф. – Здесь нет никакой мантии.

– Да, но у меня есть лишняя – она, к счастью, осталась с тех времен, когда я была ниже. Иначе ты бы запуталась в ней.

– Значит, нужны юбка, галстук и мантия? – спрашиваю я, чтобы удостовериться, что я все поняла правильно.

– Да.

– Как те мантии, которые надевают выпускники? – уточняю я.

– Нет, эти скорее носят церемониальный характер, – вздыхает Мэйси.

Ее слова вмиг настораживают меня.

– Но они предназначены не для обряда человеческого жертвоприношения, не так ли?

Мэйси смотрит на меня, сощурив глаза.

– Никто не собирается приносить тебя в жертву, Грейс.

Легко ей говорить. Я подавляю небольшую вспышку раздражения и шучу:

– Как сказал мухе паук…

Мэйси смеется, как я и рассчитывала. И это раззадоривает меня.

– Я просто хочу сказать тем, кто захочет покритиковать меня за пугливость, что им стоило бы сначала сразиться с мерзавкой, одержимой манией убийства, а до того побывать в когтях дракона, вонзавшего их тебе в руки, заработать вывих плеча, а также сотрясение мозга и раны на запястьях и лодыжках от веревочных пут. От которых нужно освобождаться, лежа на алтаре. В окружении сосудов с кровью. Да еще будучи в наркотическом дурмане.

Мэйси смотрит на меня с каменным лицом и невозмутимо роняет:

– С кем не бывает.

Я разражаюсь смехом, потому что она отколола это безупречно.

– Таким образом ты пытаешься донести до меня, что я поднимаю шум по пустякам?

– Шутишь? Таким образом я хочу сказать тебе, что я бы сама с удовольствием прикончила эту мерзавку Лию. – Она подходит к своему шкафу и достает из него две темно-фиолетовых мантии. Затем одну из них кидает на свою кровать, а вторую отдает мне.

– Она фиолетовая, – говорю я.

– Ага.

– Эта мантия фиолетовая.

Она кивает.

– Точно.

– Если я ее надену, то буду выглядеть как динозаврик Барни из телесериала.

Она ухмыляется.

– Добро пожаловать в Кэтмир.

И, пока я разглядываю это огромное фиолетовое уродство, которое должно служить мне церемониальной мантией, она заходит в ванную в тот самый момент, когда туда собираюсь направиться я.

Глава 70. Когда дьявол подходит к денали

В своей предыдущей жизни мне случалось бывать в актовых залах – ведь я как-никак ученица американской старшей школы. Но я была не готова увидеть такое.

Актовый зал Кэтмира огромен, до потолка тут будет, наверное, футов тридцать – сорок, везде виднеются жутковатые декоративные каменные шипы – в общем и целом это место куда больше похоже на готическую церковь, чем на зал, в котором должны собираться ученики.

Витражные окна, изображающие сцены из жизни сверхъестественных существ, – раз.

Многочисленные богато украшенные стрельчатые арки – два.

Затейливая и немного давящая на психику резьба на всех поверхностях – три.

Единственное, чего не хватает для полноты картины, – это алтарь.

Вместо него в центре зала возвышается круглая сцена, окруженная сотнями кресел, обитых материей такого же темно-фиолетового цвета, как и наши мантии. Так что, когда ученики входят и рассаживаются по местам, зал становится похож на взорвавшийся баклажан – а точнее, на тысячу баклажанов.

Дом Ашеров отдыхает. Эдгар Аллан По нервно курит в сторонке[20].

Я поворачиваюсь влево, чтобы поделиться этой шуткой с Хадсоном, но обнаруживаю, что его тут нет.

Дядя Финн уже находится на сцене, он один, хотя там стоят восемь украшенных прихотливой резьбой кресел, поставленных в ряд позади микрофона и звуковой аппаратуры, с которыми он возится.

Я невольно смеюсь, потому что здесь, в этом актовом зале, словно сошедшем со страниц рассказа ужасов, мой дядя занимается тем, чем всегда занимаются директоры и замдиректора старшей школы перед общими собраниями учеников и учителей. Обычность всего этого забавляет меня, но также пробуждает во мне легкую ностальгию.

Нет, это тоска не столько по моей прежней жизни, сколько по той девушке, которой я была прежде. Обыкновенной. Нормальной. Средней.

В глубине души я остаюсь все той же скучной Грейс, которой я была всегда, но в Кэтмире я являю собой аномалию. Ту, на кого глазеют, ту, о ком шепчутся. Чаще всего я не обращаю на это внимания и не удивляюсь – ведь я как-никак сопряжена с Джексоном Вегой, а Хадсон Вега обитает в моей голове. И да, у меня есть докучная привычка превращаться в камень, когда я того хочу.

Так что еще бы им не глазеть.

– Давай сядем вон там, – говорит Мэйси, показав на два кресла в переднем ряду. – Я хочу как следует рассмотреть всю эту хрень.

Я не очень-то люблю сидеть в передних рядах, но сейчас мне совсем не до споров. К тому же так я смогу хорошенько рассмотреть родителей Джексона и Хадсона.

– Нет! – Крик Хадсона гремит в моей голове, такой оглушительный, такой ярый, что я останавливаюсь как вкопанная, гадая, какого рода нападения мне надо сейчас ожидать.

Но все, похоже, идет нормально – то есть нормально, по меркам Кэтмира, где стайка ведьм здесь же играет в мяч, перекидывая его друг другу с помощью легких движений пальцев.

– В чем дело? – спрашиваю я, чувствуя, как неистово колотится мое сердце.

– Не садись впереди. Не приближайся к ним.

– Не приближаться к кому? – недоумеваю я, оглядываясь по сторонам в поисках угрозы, которой я пока не вижу.

– К моим родителям. Они были бы очень довольны, если бы ты села так близко, чтобы они могли тебя рассмотреть.

– По-моему, в сложившихся обстоятельствах это нормально, – пожав плечами, говорю я. – Мне тоже хочется их рассмотреть.

Мэйси ушла немного вперед после того, как крик Хадсона заставил меня замереть, и я обхожу несколько групп учеников, пытаясь догнать ее.

– Черт возьми, Грейс! Я сказал – нет!

– Что-что? – спрашиваю я, пораженная и немало раздраженная. – Ты что, пытался мне сейчас что-то приказать?

– Им нельзя доверять, – говорит он. – Тебе нельзя просто сесть под носом у короля и королевы, воображая, что при этом с тобой ничего не произойдет.

– Мы же будем находиться на собрании, окруженные множеством народа. – Я изумленно качаю головой. – Что они могут мне сделать?

Я машу рукой Гвен, которая бочком подходит к Мэйси, уже сидящей в переднем ряду. Я все еще нахожусь позади них, нас разделяют семь или восемь рядов, и я обхожу нескольких учеников, идя к ним.

– Все, чего захотят! Это я и пытаюсь тебе сказать. Мой отец возглавляет Круг именно потому, что он убил всех, кто мог хоть как-то ему угрожать. И он делает это постоянно на протяжении двух тысяч лет. Неужели ты думаешь, что он не решится так же убить и тебя?

– Во время собрания всей школы? В присутствии моего дяди и всех учителей Кэтмира и на глазах всех учеников? Что-то не верится. Так что успокойся и дай мне сесть.

Я спускаюсь еще на пару ступенек, но затем вдруг застываю на месте не потому, что я этого хочу, а потому, что мои ноги не желают двигаться. Совсем.

Я начинаю паниковать, не понимая, в чем дело, но затем меня осеняет.

– Не смей! Хадсон! Сейчас же пусти меня!

– Грейс, подожди! – Голос Хадсона звучит успокаивающе, что только бесит меня еще больше. – Послушай меня!

– Нет! Нет, нет, нет! Я не стану ничего слушать, пока ты контролируешь мое тело. Да что на тебя нашло?

– Я просто хочу, чтобы ты на минутку задумалась.

– А я просто хочу, чтобы ты меня отпустил. Если ты не отпустишь меня сию же секунду, то, когда я наконец выдворю тебя из моей головы, я убью тебя. Я сделаю тебя обыкновенным человеком, воткну клинок в твое черное сердце и подожду, пока ты не умрешь! А затем воткну его еще раз.

Хадсон ведет меня в сторону, обходя учеников, торопящихся занять места, затем заводит в скрытую нишу между двумя панелями. Чувствовать, что мое тело контролирует кто-то другой, а я нахожусь на пассажирском сиденье, – это, наверное, одно из самых неприятных ощущений за всю мою жизнь. Возмущение надругательством, страх, гнев нарастают во мне и сливаются в грандиозную бурю.

Когда мы оказываемся в нише, я чувствую, как Хадсон напрягается, стараясь отпустить мое сознание. Это похоже на хождение по мокрой грязи, но, в конце концов, сопротивление уходит, и я оказываюсь на свободе. Я чувствую, как пустоту заполняю я сама, и меня захлестывает паника.

А когда я вижу его и он поворачивается ко мне лицом, панику сменяет жгучий гнев. Он вскидывает руки.

– Ладно, ладно. Извини.

Я делаю глубокий вдох и силюсь успокоиться. А затем говорю себе: к черту, – и ухватываюсь за ту часть себя, которую так долго подавляла.

– Иди ты в жопу.

– Ну, как, лучше? – спрашивает Хадсон. – Теперь ты уделишь мне минутку, послушаешь меня?

Я взбешена.

– Я больше никогда не буду тебя слушать. Никогда.

Мое сердце колотится так, будто я бегом спустилась с десятого этажа, голова идет кругом, потому что я понимаю, что Хадсон, видимо, уже пробил ту стену, которую Кровопускательница помогла мне возвести. Как такое возможно? Как он мог набрать такую силу, что уже разрушил ее, хотя с той поры не прошло и недели?

Неужели я так слаба? Или это он так силен?

Он стоит совершенно неподвижно, и на его лице написана мольба.

– Я всего лишь пытаюсь помочь тебе, Грейс. Я всего лишь хочу…

– Помочь мне? – Я бросаюсь на него, как викинг-берсерк, охваченная таким бешенством, что мне хочется вцепиться ногтями в его самодовольную рожу. От этого меня удерживает только одно – осознание, что на самом деле его тут нет. – Злоупотребив моим доверием и наплевав на свободу моей воли? Это у тебя называется помочь?

– Это вовсе не так…

– Кажется, именно так! – Я вне себя и знаю, что это заметно, потому что глаза Хадсона широко раскрываются, и в них отражается неподдельное отчаяние. Так что я почти что чувствую себя виноватой. Почти. Но Хадсон ясно продемонстрировал, что он не желает уважать мое право распоряжаться моим собственным телом и даже мое право хотя бы пять минут не слышать его болтовни.

А потому вместо того, чтобы направиться туда, где меня ожидает Мэйси, я беру свой телефон и пишу ей, что я сейчас приду. Затем упираю руки в бедра, чтобы объясниться с Хадсоном раз и навсегда.

Глава 71. Месть похищенного тела

– Грейс, прости, мне очень жаль. – Видимо, до Хадсона наконец дошло, как я взбешена, поскольку он пытается успокоить меня. – Я вовсе не собирался лишать тебя права выбора…

– Но сделал ты именно это, и я не стану с этим мириться.

Ярость, порожденная всем тем, что случилось в последние пять месяцев, поднимается во мне, как волна, и я обрушиваю на Хадсона ее всю – и потому, что он это заслужил, и потому, что я больше не могу сдерживать ее.

– Я была лишена права самой выбирать, что мне делать со своей жизнью с тех самых пор, как я попала в эту дурацкую школу.

– Грейс, пожалуйста…

– Нет! Я не дам тебе говорить. – Я тыкаю в него пальцем. – После того, что ты сейчас сделал, я не дам тебе вернуться к тем отношениям, которые существовали между нами до сих пор. Ты уже почти неделю без умолку болтаешь в моей голове, но сейчас ты будешь слушать меня. Я беру свои слова обратно. Я утратила контроль над своей жизнью не тогда, когда приехала сюда, а до того как я попала в эту школу – и это случилось из-за тебя. Из-за твоей психованной извращенки-подружки. Она была так влюблена в тебя, что убила моих родителей. Убила только для того, чтобы я оказалась в этой школе. Чтобы Джексон смог найти девушку, которая с ним сопряжена. Чтобы она смогла использовать его силу для твоего воскрешения из мертвых. Я знаю, все смеются над этой классной шуткой – как же, меня чуть не принесли в жертву во время гребаного ритуала, – но подумай вот над чем. Обыкновенный человек, девушка из Сан-Диего, оказывается посреди гребаной Аляски, где она привязана к алтарю, чтобы какая-то гнусная мерзавка смогла воскресить своего склонного к геноциду урода-дружка.

С каждым моим словом глаза Хадсона раскрываются все шире, на его лице отражаются подавленность и шок. Но мне все равно. Я была раздавлена несколько месяцев, так что пусть он поживет с этим хотя бы пять гребаных минут.

– И даже до этого дело обстояло отнюдь не идеально – меня раз за разом пытались убить, и все из-за того, что все боялись тебя! И вот я оказываюсь сопряжена с вампиром – с вампиром, – хотя за две недели до этого я даже не подозревала, что они есть. Правда, это классно. Он замечательный и добрый, и я люблю его, и это круто, что мы вместе.

Но я даже не могу этим насладиться, потому что едва мы с ним приходим в себя после нападения Лии, как, откуда ни возьмись, появляешься ты и пытаешься убить моего суженого. Я спасаю его и оказываюсь заперта с тобой неизвестно где три месяца и двадцать дней. Три месяца и двадцать дней, которых я даже не помню.

Волосы падают мне на лицо, и я прерываю свою филиппику, чтобы убрать свои дурацкие непокорные кудряшки, пытаясь не обращать внимания на еще одну вещь, которую я не могу контролировать и держать под контролем.

– И тут ты завладеваешь моим телом и моими руками едва не убиваешь Коула и крадешь атаме. И заставляешь меня проснуться в чужой крови. – Произнося эти слова, я для наглядности тычу его пальцем в грудь, ибо я никогда не смогу это забыть, и он должен это знать. – Ты много дней живешь в моей голове без разрешения, а затем вдруг решаешь, что это я – я – зашла слишком далеко просто-напросто потому, что тебе не нравится то место, на которое я хочу сесть? Да кто ты такой? Может, тебе и кажется, что ты пытаешься защитить меня, но должна сказать, что все то плохое, что случилось со мной за последние пять месяцев, было самым непосредственным образом связано с тобой.

Так что послушать минутку надо не мне, а тебе. Послушать и наконец понять, по какой причине ничего из того, что ты хочешь сказать, не должно иметь для меня ровно никакого значения.

К тому времени, когда я заканчиваю высказывать ему всю свою горечь, всю свою ярость и всю свою боль, его лицо становится мертвенно-бледным. Как наверняка и мое. Я не люблю выходить из себя, не люблю орать на других, потому что от этого никогда не бывает толку. И я никогда еще не выходила из себя так, как сейчас. Так стоит ли удивляться тому, что голова болит так сильно, будто я проплакала целую неделю?

Но поведи я себя с ним вежливо и мягко, это бы ничего мне не дало. Он бы просто продолжал отметать все мои возражения и переть на меня, словно танк. Нет, я этого не допущу, я больше не позволю ему завладеть моим телом, и ему придется это понять.

– Я не… – Он замолкает. – Я не хотел… – Он опять обрывает речь. – Прости, мне очень жаль. Я знаю, тебе это неважно, что, наверное, и немудрено, но мне правда очень жаль, Грейс.

– Проехали, – со вздохом отвечаю я. – Но никогда больше не делай такого. Никогда.

Он начинает говорить что-то еще, но мне уже надоел этот разговор. Собрание вот-вот начнется, и у меня нет никакого желания слушать, как он извиняется или говорит банальности, пытаясь найти себе оправдание… или как он опять заводит свою шарманку о том, где мне нужно сесть и кого опасаться.

Но я не наивная дура, что бы он там ни думал, и, отвернувшись от него, я возвращаюсь из ниши в зал, но, оказавшись в центральном проходе, поворачиваю не налево, а направо… и, подойдя к третьему ряду с конца, сажусь за спинами двух здоровенных парней-драконов. Отсюда я с грехом пополам могу видеть сцену и слышать все, что будут говорить, однако разглядеть меня саму здесь наверняка будет нелегко.

Думая об этом, я достаю телефон и пишу Джексону, сообщая, что я сижу в одиночестве сзади, потому что у меня болит голова и мне, возможно, придется уйти пораньше.

Это вполне соответствует истине, поскольку у меня и впрямь раскалывается голова, но я не хочу писать ему всего. Как не хочу, чтобы он отправился искать меня. Раз я не хочу привлекать к себе их внимания, мне не стоит сидеть рядом с их сыном.

– Спасибо, – говорит Хадсон, садясь на соседнее кресло, но я не отвечаю ему. Не потому, что я все еще зла, а потому, что мне нечего ему сказать. И сейчас, и, быть может, вообще, если он не одумается и не начнет вести себя адекватно.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь такое, отчего я взовьюсь, попытается спорить со мной, но он не произносит ни слова. Может, он усвоил урок – думаю, время покажет.

Джексон присылает мне сообщение, спрашивая, не нужно ли мне чего, и, когда я пишу, что нет, объясняет, что, по приказу короля и королевы, он не присутствует в зале.

Возможно, мне следовало бы огорчиться, но я нисколько не огорчена. Его отсутствие поможет мне сохранить анонимность.

Когда король, королева и остальные члены Круга занимают места на сцене, я чувствую, как на моих ладонях выступает пот. Я еще не готова простить Хадсона, но не могу отрицать, что какая-то часть меня очень рада тому, что я сейчас нахожусь так далеко от его родителей, которые внимательно оглядывают зал, усаживаясь на свои места.

Очевидно, что они кого-то ищут… и это не их сын, поскольку в зале его нет. И чем дольше они шарят глазами по залу, тем сильнее я убеждаюсь, что они ищут меня. И теперь, после того как я увидела воспоминание Хадсона о его отце и матери, мне совсем не хочется, чтобы они нашли меня. Во всяком случае, до того, как я буду к этому готова.

Глава 72. Добро пожаловать в сверхъестественные джунгли

Я опять начинаю писать Джексону, но прежде чем я успеваю придумать, что сказать, дядя Финн включает микрофон. Несколько минут он говорит о турнире Лударес, разъясняя правила его проведения, сообщая, сколько в нем будет участвовать команд и каким образом они будут делиться на подгруппы.

Дойдя до приза, который достанется победителям, он поворачивается к почетным гостям, сидящим за его спиной на затейливо изукрашенных креслах; впрочем, кого я пытаюсь обмануть? – никакие это не кресла, а троны, и объявляет:

– Теперь, когда речь зашла о призе, позвольте мне сообщить вам, что нам невероятно повезло – этот турнир Лударес почтили своим присутствием король Сайрус и королева Далила, повелители Двора Вампиров, дабы оповестить нас, что на сей раз приз будет особым. Прошу вас присоединиться ко мне и поприветствовать их, а также остальных членов Круга. – Он начинает аплодировать, зал наполняется звуками жидких аплодисментов, и этот холодный прием забавляет меня.

Очевидно, что в моем поколении мало кого интересует этот самый Круг – как и королевская чета вампиров. Это неудивительно, но наблюдать за этим весьма занятно. И еще занятнее смотреть на реакцию Сайруса на такое явное отсутствие интереса к его персоне.

Он пытается сделать вид, что ему все равно, но я внимательно всматриваюсь в него из своего укрытия за двумя широкими спинами, и вижу – он здорово раздражен.

Однако он ничего не говорит, и только его глаза шарят по толпе учеников. Он улыбается и приветственно машет рукой, когда королева подходит к микрофону, но от его взгляда не укрывается ни одно лицо. Я прячусь, постаравшись осесть как можно ниже, и ощущаю облегчение Хадсона.

Королева представляется, говоря с мелодичным британским акцентом и с улыбкой, кажущейся на удивление искренней, благодарит всех присутствующих за такой горячий, горячий прием. И когда ее взгляд – как и взгляд ее мужа – скользит от лица к лицу, я вижу, как собравшиеся расслабляются, подаются вперед, как будто боясь пропустить хоть одно слово, слетающее с ее губ, накрашенных кроваво-красной помадой.

У нее такие же почти что черные глаза, как у Джексона, и такая же алебастровая кожа. Черты ее лица резки, и теперь я понимаю, откуда взялись высокие скулы и волевой подбородок, которые я так люблю. Как и стройное, длинное и гибкое тело и черные волосы, хотя волосы королевы заплетены в косу, уложенную на голове и увенчанную золотой, украшенной драгоценными камнями короной – видимо, на тот случай, если кто-то в Кэтмире не знает, кто она.

Она очень, очень эффектна, и ее сыновья необычайно похожи на нее, хотя глаза Хадсона и имеют другой цвет. И в ней тоже чувствуется врожденная царственность, уверенность в том, что все будет так, как она скажет.

Эта женщина была рождена для того, чтобы править… и делать это так, что почти у всех, кто смотрит на нее, возникает чувство, будто она им не чужая. Будто она говорит именно с ними. Несомненно, это редкий талант.

Но я на него не поведусь.

Потому что помню, что это та самая женщина, которая так разодрала лицо Джексона, что у него остался шрам, хотя он и вампир. Та самая женщина, которая оторвала его от Хадсона и увела, даже не обернувшись, пока Хадсон рыдал из-за разлуки со своим младшим братом, которого он любил.

А теперь она подмигивает всем, кто собрался здесь. Улыбается и благодарит, обращаясь к каждому по имени, отпуская шутки, заставляет публику полюбить ее еще больше.

Это выглядит странно и напоминает мне одну из картин Энди Уорхола, на которой одно и то же изображено в четырех различных – обычно третичных – цветах. Смысл в том, что каждый воспринимает цвета по-своему, не так, как другие, и у каждого характер восприятия цвета определяет его мозг. Глядя на эту женщину после того, как я наблюдала за ней вчера в воспоминании Хадсона, я не могу не гадать, в каком из оттенков ее воспринимает мой мозг… и какой из них реален. Пока я в этом не разберусь, мне следует держаться от нее как можно дальше. Надо полагать, она недаром носит имя Далила.

Наконец она перестает благодарить всех и каждого и заводит речь о призе, я подаюсь вперед и напрягаю слух. Пусть это будет кровяной камень. Пожалуйста, пусть это будет кровяной камень. Хоть бы родители Байрона не передумали.

– Я знаю, что обычно призом в ежегодном турнире Кэтмира под названием Лударес бывает кубок и небольшая сумма денег, которая должна быть разделена между членами победившей команды. – Она улыбается всем присутствующим и, кажется, радуется охватившему их приливу энтузиазма. – Но в этом году мы решили поступить иначе и предложить вам нечто более значительное. – Она ждет, когда стихнут аплодисменты. – Ибо случилось значительное событие, которое надо отметить. – Она делает паузу и подается вперед, как будто хочет сообщить некий секрет самым преданным и любимым из своих подданных. У меня все обрывается внутри отчасти потому, что я понимаю, что, возможно, сейчас она говорит обо мне, а отчасти потому, что мне становится страшно, когда я вижу, с каким нетерпением все ждут ее слов. – Разумеется, – продолжает она с широкой улыбкой, – вы все уже знаете, о каком событии я говорю – об обнаружении первой горгульи за последнюю тысячу лет! – Она опять обводит всех взглядом, и я сползаю еще ниже. – Круг и мы чрезвычайно рады приветствовать в нашем мире Грейс Фостер. Добро пожаловать, Грейс. Я хочу, чтобы ты знала, что Круг счастлив приветствовать тебя. – Она поднимает руки, призывая всех поаплодировать, однако в аплодисментах, раздавшихся на сей раз, звучит куда меньше энтузиазма. Чему я рада.

Она опять ждет, когда шум смолкнет, затем продолжает:

– А теперь давайте поговорим о призе – мне, как и вам, эта часть нравится больше всего. – Она достает из ларца большой темно-красный драгоценный камень, такой же яркий, как и кровь, из которой он образовался. Он сверкает – то ли оттого, что свет отражается в его гранях, то ли оттого, что свет сияет в его глубине – и от взгляда на него захватывает дух. – Команда, которая выиграет нынешний особый турнир Лударес, получит этот редкий и прекрасный кровяной камень, пожертвованный именитой семьей Лорд и когда-то полученный ими в дар от нас самих, ибо прежде он находился в нашей королевской коллекции.

Зал взрывается бурной овацией, ученики и учителя хлопают в ладоши, топают и свистят, благодаря ее за щедрость. Ей это явно по вкусу, как и королю, который подходит и берет у нее микрофон.

Глядя на него, я замечаю, что он почти так же высок, как Джексон и Хадсон, и, вероятно, так же мускулист, хотя под его ярко-синим костюмом-тройкой трудно разглядеть, так ли это. Но на этом их сходство заканчивается. Да, свои голубые глаза Хадсон унаследовал от отца, но, хотя у них одинаковый оттенок, они совершенно различны. У Хадсона они теплые, живые, в них светятся юмор и ум, даже когда он злится на меня, а глаза Сайруса, хотя они не менее живые, постоянно бегают, постоянно наблюдают, в них читается расчет.

Все в Сайрусе буквально кричит о том, что он обладает таким же чутьем на эффекты, как и его жена. Но в отличие от Далилы, которая умеет заводить аудиторию, он предпочитает просто наслаждаться поклонением других. Понять его куда легче, чем ее. Даже если бы я не увидела вчера тягостное воспоминание Хадсона, мне все равно было бы ясно, что Сайрус – законченный нарцисс, которого интересуют только власть и престиж.

Он готов превратить своего собственного сына в самое опасное оружие, которое когда-либо видел мир, если это будет означать, что другие будут преклоняться перед ним еще больше.

Далила восхищает меня, хотя я и отказываюсь ей доверять. Сайрус же вызывает у меня только отвращение.

Я перевожу взгляд на Хадсона, беспокоясь о том, что он может сейчас чувствовать, о чем думать. Но вид у него такой безразличный, словно он смотрит по телевизору рекламный ролик, превозносящий какую-то марку кухонной утвари или что-то еще, столь же бесполезное для вампира.

Я снова переключаюсь на Сайруса – который схож с коброй, поскольку с него тоже не стоит спускать глаз дольше чем на секунду или две, – как раз в тот момент, когда он начинает говорить. И одновременно кладу руку на подлокотник, так, чтобы мой мизинец почти касался мизинца Хадсона.

Но не совсем.

– Мы приготовили для вас невероятный приз. – Он расхаживает по сцене с таким видом, будто она принадлежит ему, и его британский выговор придает его речи видимость утонченности, хотя на самом деле в ней нет каких-либо изысков. Внезапно он делает паузу и обводит аудиторию рукой. – Как вам известно, кровяной камень – это чрезвычайно редкий и мощный магический предмет. Но я хочу сообщить вам маленький секрет. Этот кровяной камень не обычный, он – совершено особенный! – От этих слов все затаивают дыхание, и он это знает. И даже подмигивает Далиле, прежде чем продолжить. – Как сказала моя жена, королева Далила, этот кровяной камень был подарен семейству Лорд нами и взят из нашей личной королевской коллекции. Это поистине бесценный приз для команды – победителя турнира, ибо… – он снова делает паузу, аудитория снова взрывается овацией, при этом с его лица ни на миг не сходит широкая улыбка, – ибо этот кровяной камень – самый мощный из всех, которые когда-либо существовали.

Он подается вперед, обхватывает микрофон обеими руками, и его тон становится печальным.

– Как вы все знаете, год и четыре месяца назад мы потеряли нашего первенца. О Хадсоне можно было много чего сказать – он, конечно же, был заблудшим молодым человеком, но вместе с тем он был отрадой жизни своей матушки и моей. А также самым сильным вампиром, который когда-либо рождался на земле.

Он улыбается мягкой улыбкой, словно с нежностью вспоминая своего сына. Но я уже видела настоящего Сайруса. Он вовсе не гордится своим сыном, он гордится тем, что Хадсона породил он сам.

– Я и сейчас помню, как он в первый раз воспользовался своим даром убеждения, чтобы уговорить работников нашей кухни подменить мою вечернюю порцию крови на энергетик. – Он смеется и качает головой с видом любящего отца, вспоминающего проделки своего ребенка, и аудитория смеется, как он и хотел.

Во время всего этого выступления Хадсон сидит пугающе неподвижно, и у меня создается впечатление, что своей аудитории Сайрус поведал не все.

– Что, тогда ему было не так весело, как он намекает сейчас? – предполагаю я.

Хадсон фыркает.

– Определенно. Он тогда на месяц запретил мне пить кровь.

Я потрясенно выдыхаю:

– Он месяц морил тебя голодом?

Он не спускает глаз со своего отца.

– Это пустяки. Мы бессмертны, так что мне не грозила голодная смерть. Это просто было не очень приятно.

Я безотчетным движением кладу свою ладонь на его руку, но он вздрагивает и отдергивает ее. Затем складывает руки на груди, будто закрываясь.

И я его не виню, ведь его отец настоящее чудовище.

Сайрус между тем с удовольствием продолжает:

– Когда Хадсон появился на свет, мы поняли, что он особенный. Поэтому мы сохранили его кровь для вечности, сделав из нее кровяной камень – тот самый, который Лорды пожертвовали для турнира этого года.

Он снова делает паузу, подняв руки и ожидая овации. Часть аудитории аплодирует и свистит в ответ на его слова, но другие горбятся в своих креслах, пытаются превратиться в невидимок, словно боясь привлечь его внимание или внимание его покойного сына. Я ожидаю, что это приведет его в ярость, но Сайрус только замолкает опять, выпрямляется в полный рост и упивается как их преклонением, так и их ужасом. Похоже, ему все равно, какого рода внимание он привлекает, главное, чтобы этого самого внимания было много. И мне кажется, что это самое дикое и ужасное, что я когда-либо видела.

– Разве есть лучший способ отметить этот великолепный турнир? – продолжает Сайрус. – А также, разумеется, поприветствовать нового члена нашего сообщества – первую горгулью, родившуюся более чем за тысячу лет. Пару моего сына и племянницу нашего замечательного директора. Как же нам повезло, что мы стали свидетелями такого чуда. Мне не терпится познакомиться с нашей молодой Грейс.

Если прежде Хадсон был неподвижен, сейчас он резко вскидывается, все в нем восстает против того, что сказал Сайрус, особенно когда все вокруг начинают искать меня глазами.

– Пригнись, Грейс, – шепчет он. – Натяни мантию на лицо. Я не хочу, чтобы он тебя увидел.

– Если я натяну мантию на лицо, я привлеку к себе больше внимания, чем если буду сидеть, как сижу, – отвечаю я. – Успокойся и остынь. Собрание уже почти закончилось.

На сцене Сайрус представляет всем Нури и Эйдена Монтгомери, мужа и жену разных рас, и я с некоторым удивлением понимаю, что это родители Флинта. А также ведьму и ведьмака Имоджен и Линдена Чой и человековолков Анджелу и Уиллоу Мартинес.

Глядя на восьмерых человек на сцене, я впервые осознаю, что каждого из них сопровождает его пара.

– Я и забыла, что в Круге могут состоять только сопряженные пары, – шепчу я Хадсону. – Не могу вспомнить – это что, такой закон?

– В общем, да, – раздраженно отвечает он. – Чтобы войти в этот совет, сопряжение не нужно, но ты должен пройти Испытание, а пройти его в одиночку невозможно. И поскольку единственный, кто может помочь тебе в прохождении Испытания, – это твоя пара, то… вот тебе и замкнутый круг.

– Все пары, состоящие в Круге, сопряжены.

– Вот именно. А если вы двое входите в Круг, а затем твоя пара погибает, то ты остаешься в его составе еще год до тех пор, пока в борьбу за ваши места не вступает другая сопряженная пара.

У меня есть еще вопросы, но Сайрус завершает собрание, а Хадсон настойчиво твердит, чтобы я «убиралась, пока цела». Я по-прежнему считаю, что он перегибает палку, во всяком случае, пока Сайрус не говорит:

– Спасибо вам всем за то, что пришли. Хорошего дня. И Грейс Фостер, не могла бы ты пройти на сцену на несколько минут? Нам действительно не терпится познакомиться с тобой.

Хадсон ругается, а я застываю, что являет собой не очень-то сильную стратегию, если учесть, что король только что практически приказал мне подняться на сцену.

– Что мне делать? – спрашиваю я Хадсона, когда прихожу в себя.

– Встань, выйди и не возвращайся, – говорит он мне.

– Ты в этом уверен? – Но я следую его указаниям и вливаюсь в толпу учеников, идущих к дверям.

– Вполне уверен, – подтверждает он. – Пустой зал, пока все остальные будут на уроках, это отнюдь не лучшее место для того, чтобы оказаться лицом к лицу с моим отцом. А теперь иди, иди, иди.

И я иду, направляясь к одной из дверей зала. Перед тем, как я дохожу до нее, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что делает Сайрус и что он собирается предпринять, если я не покажусь.

Это неудачный ход, поскольку едва я поворачиваюсь, как наши взгляды встречаются. И по его глазам я вижу, что он меня узнал и понял, что я намеренно не следую его указаниям.

Я ожидаю, что он придет в ярость и прикажет мне явиться к нему, но вместо этого он просто наклоняет голову, словно говоря: «Ладно, как хочешь», и у меня стынет кровь в жилах. Потому что в его глазах я вижу не приятие, а хитрость и коварство.

И мне впервые начинает казаться, что Хадсон может быть прав. Возможно, я и впрямь не имею понятия о том, с чем я имею дело.

Глава 73. Живи и дай любить другим

Следующие два дня я провожу, посещая уроки, избегая короля и королеву вампиров, тренируясь вместе с моей командой для участия в турнире и пытаясь выкроить немного времени для общения с Джексоном, которого, как оказалось, так же напрягает перспектива моей встречи с его родителями, как и его брата, в основном потому, что он не желает, чтобы я имела хоть какие-то отношения с его матерью.

И должна признать, что меня саму немного напрягает тот факт, что психика одного из братьев была травмирована одним их родителем, а психика другого – другим. Какими же надо быть чудовищами, если нереально крутые сыновья этой пары считают каждого из них если не дьяволом, то, во всяком случае, его ближайшим приспешником?

Пока что Джексон отделывался от своих родителей, ссылаясь на ужасно плотное расписание наших игровых тренировок (что, в общем-то, не так уж далеко от истины), но это оправдание не может работать вечно, и я не представляю, что будет, когда турнир завершится.

Когда наступает солнечное утро среды, дня проведения турнира, я не могу не почувствовать резкий холод, наполняющий воздух. На крытом стадионе это, разумеется, будет неважно, поскольку там климат-контроль, но, похоже, мир предостерегает меня, чтобы сегодня я не вставала с постели.

Я встаю рано, слишком нервничая из-за того, что необходимо выиграть предстоящие игры и заполучить кровяной камень, чтобы продолжать спокойно спать, хотя для Мэйси и Джексона это не проблема. Явиться на стадион нам нужно только в десять часов, но я знаю: если я три часа буду сидеть в комнате и пялиться на мою спящую кузину, зацикливаясь на мысли о нашем возможном проигрыше, то, в конце концов, просто начну биться головой о стену.

Рядом нет даже Хадсона, который мог бы отвлечь меня от моих тревог, поскольку он сказал, что ему надо кое-что сделать и его не будет несколько часов, но к началу турнира он вернется. Я спросила, как он вообще может отлучиться, раз уж он застрял в моей голове, но не успела я закончить вопрос, как он уже исчез. Просто жуть…

А потому, напялив несколько слоев одежды и оставив Мэйси записку – я не рискнула писать ей сообщение, поскольку не хотела ее будить, – я беру йогурт и пару батончиков мюсли и направляюсь на стадион.

Честно говоря, я не знаю, что собираюсь там делать – разве что еще потренируюсь летать и похожу по полю, чтобы лучше освоиться. Идя на стадион, я полагала, что, по меньшей мере, час буду там одна, но, войдя в одни из его богато украшенных дверей и пройдя по извилистому коридору, ведущему к трибунам, я понимаю, что не тут-то было. На огромном поле полно игроков – их тут по меньшей мере десять или пятнадцать – и среди них находится Флинт.

Выходит, в нашей команде не только я не нахожу себе места от волнения.

Он стоит ко мне спиной, но я везде узнаю его прическу «афро» и широкие плечи – и на нем к тому же надета одна из тех ярких, разноцветных фуфаек, которые Мэйси раздобыла для нас всех, чтобы на поле мы выглядели одинаково. Я почти ничего не знаю об остальных командах, с которыми нам предстоит состязаться, но ручаюсь, что ни у одной из них нет таких фуфаек такой расцветки – напоминающей одну из моих любимых картин Кандинского.

Я иду дальше, дивясь тому, как стадион выглядит изнутри. Как и все в Кэтмире, он выстроен в готическом стиле – черная каменная кладка, украшенная прихотливой резьбой, стрельчатые арки – но его общая конструкция явно повторяет римский Колизей. В нем три этажа, он выстроен в виде амфитеатра, с ложами для именитых гостей и великолепными проходами. Это самый грандиозный и впечатляющий школьный стадион, который я когда-либо видела.

И он уже украшен для предстоящих игр – среди флагов Кэтмира виднеются флаги каждой из состязающихся команд.

Когда Мэйси впервые заговорила о том, что наша команда должна иметь свои флаги, я подумала, что это очень в духе моей кузины с ее любовью к яркости и веселью. И сейчас, видя наши яркие, разноцветные флаги, соседствующие с более темными и скучными флагами других команд, я не могу не восхищаться ее умением всегда быть на высоте.

Если бы этим занималась не она, а мы, остальные, вряд ли бы на арене появился хоть один флаг, Мэйси же добилась того, что их тут сотни. И хотя это, возможно, и нелепо, их вид и многочисленность делают свое дело – меня охватывают радостное волнение и еще большая гордость за нашу команду.

И я верю, что мы, может быть, в самом деле сумеем победить.

Желая спуститься на огромное овальное игровое поле, чтобы размяться и потренироваться, я выхожу обратно в коридор и иду к тем из дверей, которые расположены ближе всего к Флинту. Он все еще разминается, так что, возможно, мы сможем продолжить разминку вместе.

Я собираюсь подобраться к нему незаметно, но не успеваю я приблизиться и на десять футов, как он поворачивается и с ухмылкой говорит:

– Привет.

– Что, к дракону не подкрадешься, да?

– Недаром есть поговорка «Слух как у дракона», – отвечает он.

– Такой поговорки нет, – немного растерявшись, говорю я.

– Нет? Ну, так должна быть. – Он вяло улыбается, берет с ближайшей скамьи цилиндрическую флягу из нержавейки и жадно пьет из нее. – Что ты делаешь здесь в такую рань? – спрашивает он.

– Наверное, то же, что и ты.

Он поднимает бровь.

– Изгоняешь демонов?

Я смеюсь.

– Нет, глупый. Я пришла на тренировку.

Я ожидаю, что он посмеется вместе со мной, но, когда он не присоединяется к моему смеху, до меня доходит, что он отнюдь не шутил.

– Что с тобой? – Я касаюсь рукой его плеча.

– Со мной все в порядке. – Но и на этот раз его фирменная улыбка не касается глаз. Я продолжаю смотреть на него, и он пожимает плечами.

– Что случилось? – Я роняю мой рюкзак, сажусь на скамью и делаю ему знак сесть рядом. – Ты нервничаешь из-за игры? – спрашиваю я, не зная, как вообще относиться к такому. Ведь Флинт всегда являет собой олицетворение оптимизма.

О нет. Если уж сомневается даже Флинт… Я с трудом выдавливаю из себя следующие слова:

– Если ты беспокоишься… значит, думаешь, что сегодня мы все погибнем ужасной смертью, да? – Во мне начинает нарастать паника. – О чем я вообще думала, вступая в вашу команду? Я горгулья без году неделя и наверняка буду только тянуть вас всех на дно. – Вопросы начинают сыпаться из меня, словно выстрелы из пулемета. – Я могу выйти из команды? Вас накажут, если я упаду с лестницы и сломаю ногу? Вы сможете меня быстро заменить?

Флинт берет меня за плечи, но я этого почти не замечаю.

– Грейс…

– Если в команде будет только семь игроков, будут ли ослаблены ограничения, налагаемые на вашу магическую силу? Сможет ли Джексон использовать свою силу в большем объеме, если я уйду?

– Грейс…

– Что, если у меня вдруг разовьется аллергия на моллюсков…

– Грейс! – Я наконец понимаю, что Флинт хочет мне что-то сказать, и, оборвав речь, смотрю на него. – Я встретил кое-кого.

Чего-чего, а этого я не ожидала.

– Стало быть, ты нервничаешь не из-за того, что я обуза, которая может утянуть команду на дно?

Он усмехается.

– Нет, об этом я и не думал.

Что ж, ладно. Но тогда почему у Флинта такой унылый вид?

– Ну так это же отлично, разве не так?

– Да. – Он отводит глаза и кладет руки на колени.

– А как ее зовут? – осведомляюсь я, пытаясь вызвать его на откровенность. Очевидно, что ему надо снять с души какой-то груз, но какой? – Если не хочешь говорить, не говори…

Я осекаюсь, когда он смеется, потому что это тихий и невеселый смех.

– Я гей, Грейс. Я думал, ты это уже поняла.

– Ах, вот оно что. – Теперь, когда он сказал это вслух, я понимаю, что я плохой друг. Сколько раз я наблюдала, как к нему клеятся девушки – он нравился даже Мэйси, – но он никогда не проявлял к ним ни малейшего интереса. Неужели я была так поглощена собственной жизнью, что мы с Флинтом ни разу не поговорили о нем самом?

Да, Джексон иногда начинает ревновать, когда я зависаю с Флинтом, но мне это всегда казалось нелепым. Между ним и мной никогда не пробегала искра – даже тогда, в библиотеке, когда мне казалось, что он подкатывает ко мне, что-то было не так. Он тогда не очень-то старался.

Похоже, все это время я видела только то, что хотела видеть, и то же самое можно сказать об остальных. Да, я паршивый друг.

Но сейчас все это неважно – важно только то, что Флинт пристально смотрит на меня, ожидая какой-то реакции, и мне нельзя испортить дело.

– Это замечательно! – верещу я, обняв его широкие плечи.

Его руки обвивают мою талию, но он не прижимает меня к себе.

– Погоди. По-твоему, это замечательно? – растерянно говорит он.

– Само собой. Почему нет? – Я отстраняюсь и окидываю его взглядом. – Само собой, есть кто-то, желающий встречаться с тобой. Ты умный, красивый, смешной… Ведь сочетание всех этих достоинств встречается не так уж часто, разве я не права?

Он смеется, но в его глазах стоят слезы, и это разбивает мне сердце.

– О Флинт, не плачь. Тебе не из-за чего плакать, ведь в том, что ты гей, нет ничего страшного. Но ты же и сам это знаешь, да? Ты такой, какой есть, и можешь любить, кого хочешь. К тому же, думаю, Кругу не помешала бы парочка крутых геев-драконов, ты не находишь? Составь конкуренцию человековолкам.

– Боже, Грейс. – Он трет лицо рукой и крепко обнимает меня. Затем, когда мы оба чувствуем, что наобнимались вдоволь, отстраняется от меня. – Думаю, когда мы с ним начнем встречаться, об этом узнают все. Но ты первая, кому я сказал, и я ожидал другой реакции.

– Что? Разве с моей стороны ненормально надеяться, что ты утрешь нос человековолкам? Все человековолки, которых я встречала до сих пор – за исключением Зевьера, просто омерзительны. Покажи им, где раки зимуют.

Он смеется от души, как я и надеялась.

– Я люблю тебя, Грейс. – Я приподнимаю бровь, и он усмехается. – Но не в том смысле.

– Я так рада, что ты встретил того, кто тебе по сердцу. – Я качаю головой. – И, по-моему, это не проблема. Мне очень хочется, чтобы ты нашел свою пару.

Он вздыхает так тяжело, словно пытается сбросить камень с души.

– Я всю жизнь был влюблен в одного и того же парня. Но он был эмоционально недоступен. А теперь, – он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья, – он стал вообще недосягаем.

Я начинаю понимать, к чему он клонит.

– Значит, ты списываешь его со счетов?

– Да. Пора уже. Я всегда считал, что, если он немного расслабится, магия сработает и он поймет, что мы созданы друг для друга. Я нутром чуял, что он моя пара. – Флинт качает головой. – Но я ошибался.

Мне жаль Флинта, но еще мне любопытно, как работает эта самая магия сопряжения – поскольку теперь она, к счастью, действует и на меня.

– Я что-то не пойму. Значит ли это, что узы сопряжения не всегда соединяют тех, у кого родственные души?

Флинт пожимает плечами.

– Никто точно не знает, как работает эта магия, но нам известно, что она разумна – за неимением лучшего слова. Она, например, не сопрягает тех, кто еще слишком молод, или однополые пары, пока каждый из партнеров не определится со своей сексуальной ориентацией. Или тех, кто никогда не встречался друг с другом. Если быть точным, эти узы могут возникнуть, только когда ты касаешься своей пары. – Он невесело улыбается. – А хорошая новость состоит в том, что магия позволяет тебе иметь в твоей жизни не одно сопряжение, а больше – а несколько раз случалось, что узы сопряжения соединяли более чем двух людей.

Говоря это, он шевелит бровями, и я смеюсь.

– Иными словами, в тесноте, да не в обиде, да?

Флинт наконец улыбается так, что улыбка освещает все его лицо.

– Вот именно.

– Стало быть… ты собираешься открыться этой самой магии сопряжения, надеясь, что она найдет для тебя другую пару, да? – Я кладу ладонь на его предплечье. – По-моему, это отличная мысль, Флинт.

– Да. Как я и сказал, я встретил классного парня, которому я тоже нравлюсь, и он достоин большего, чем дракон, томящийся от неразделенной любви к тому, кто никогда не обратит на него внимания в том самом смысле слова. Но это тяжело. Боюсь, я всегда буду расколот пополам. С одной стороны, во мне будет жить парень, большую часть своей жизни любивший одного-единственного человека, а с другой – тот, который хочет начать новую жизнь. Даже если он и не отвечал на мои чувства, он был в моих мыслях, ты меня понимаешь?

Голос Флинта дрожит, и его прекрасные глаза опять начинают наполняться слезами. От его душевной боли у меня щемит сердце, и мне хочется разыскать этого засранца, который не понял, какой Флинт классный, и надрать ему зад. Но вместо этого я делаю то единственное, что могу сделать: обвиваю Флинта руками и крепко обнимаю его еще раз.

– Он тебя недостоин.

Он тоже сжимает меня в объятиях.

– Может, и так.

– Знаешь, сосредоточь внимание на том парне, который оценил тебя по достоинству, и, если ты полюбишь его всем сердцем, у вас все получится. – Я снова прижимаю его к себе.

– Извини, – говорит Флинт, как бы между прочим смахивая слезы с глаз. – Я не собирался завязывать отношения именно сейчас. Ведь нам предстоят игры… Но он спросил меня, может ли он посмотреть на нас, поболеть за нас, за меня, и до этого мне надо было облегчить душу.

Он вдруг замолкает, глядя на что-то на другой стороне поля. И еще до того, как посмотреть туда, я знаю, кого там увижу.

Джексона. Ну, конечно. Он идет к нам вместе с остальными игроками нашей команды, и все они одеты в веселые разноцветные фуфайки, которые сейчас имеют неуместный вид.

– Наверное, мне надо отодвинуться от этого сексуального дракона, пока Джексон меня не приревновал. – И я смотрю на Флинта, чтобы он посмеялся над этой шуткой, но его взгляд устремлен не на меня.

И тут я вдруг понимаю все – все то, чего не желала видеть прежде.

Несколько секунд спустя, когда Флинт снова приклеивает к лицу свою фирменную дурацкую ухмылку, я удивляюсь тому, что так долго не могла просечь трех важных фактов. Во-первых, Флинт использует эту ухмылку как щит. Во-вторых, своим настоящим эмоциям он позволяет пробить этот щит только тогда, когда больше не может держать их в узде – а именно когда рядом с ним оказывается определенный человек. А в-третьих… я сглатываю застрявший в горле ком и тру вдруг занывшую грудь. А в-третьих, тот эмоционально недоступный парень, которого он хочет списать со счетов, тот, кого он так долго ждал, это Джексон.

Глава 74. Совершенно новый вид мартовского безумия

Все эти мысли отдаются эхом в моей голове, словно слишком сильный удар в гонг, когда я иду к Джексону с искусственной улыбкой на лице. Я сосредоточена на нем и на том, что я только что узнала, но вокруг меня, на стадионе, нарастает шум, и я вижу, что, пока я разговаривала с Флинтом, арена заполнилась игроками. Нет, время начала турнира еще не пришло, но команды уже разминаются и получают стартовые номера.

– Этот турнир похож на человеческий чемпионат по баскетболу, который называют «Мартовским безумием», – говорит мне Джексон, когда мы встаем в очередь на регистрацию. – Но у Лударес масштаб поменьше. В начале турнира играть будут шестнадцать команд, разбитых на пары в случайном порядке, затем победители будут играть друг с другом, и так далее, пока команда не выиграет или не вылетит из турнира. Что означает…

– Если мы хотим заполучить кровяной камень, нам сегодня придется выиграть четыре игры, – заканчиваю я за него, хотя слушаю вполуха, поскольку большая часть моего мозга занята сейчас мыслями о Флинте и о том, что сам факт моего существования разбивает ему сердце.

От этих мыслей меня охватывает чувство беспомощности, душу пронзает боль, а то, что мне нельзя рассказать о них Джексону, только усугубляет дело.

Особенно когда он улыбается мне.

– Совершенно верно. Просто, да?

Я закатываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на нем единственно ради того, чтобы защитить чувства Флинта в его нынешнем состоянии.

– Совсем не просто, – отвечаю я, чувствуя, как у меня сосет под ложечкой от нервов. Из-за турнира, из-за Флинта, из-за всего того, что я узнала и всего того, чего не знаю.

Джексон смеется и крепко прижимает меня к себе, но это не успокаивает меня, а только заставляет нервничать еще больше, потому что я вижу, что Флинт искоса смотрит на меня. Но, когда я пытаюсь поймать его взгляд, он опускает голову и притворяется, что глядит в сторону.

В конце концов, я бросаю эти попытки, но, когда Джексон заводит разговор с Мекаем и Лукой, играющим в команде, которая стоит прямо за нами в очереди на регистрацию, я толкаю Флинта плечом. Сначала он удивляется, но затем улыбается и так же мягко толкает меня.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он, и поскольку сейчас на его лице нет этой его дурацкой ухмылки, я решаю поверить ему. Или хотя бы не бередить его раны.

Когда мы наконец доходим до головы очереди, оказывается, что регистрацию команд ведет дядя Финн. Он широко улыбается нам и дает каждому по пластиковому браслету, который и я, и остальные немедля надеваем на запястья. Вчера вечером Мэйси объяснила мне, что это магические браслеты, которые служат для того, чтобы предотвратить серьезные травмы во время игры, которая будет очень грубой. И я пару раз дергаю свой браслет, чтобы убедиться, что он точно не свалится во время игры.

Дядя Финн желает нам удачи. Он желает ее каждой команде, но мне совершенно очевидно, что болеет он за нас, особенно когда Мэйси наклеивает по красочной звездочке-стикеру на середину каждой его щеки.

После того, как мы все проходим регистрацию, Джексон протягивает Флинту черную шкатулку.

– Капитаны должны тянуть номера.

– Но у нас же нет капитана, – начинает Флинт, но Джексон смотрит на него с таким видом, будто у него выросла вторая голова.

– Чувак, капитан нашей команды – это ты, – говорит он, хлопнув Флинта по спине. – Давай, тяни номер.

Флинт с усилием сглатывает, затем кивает, сует руку в шкатулку и достает оттуда маленький шарик с номером одиннадцать.

– Что это значит? – спрашиваю я.

Джексон показывает на огромную белую доску, парящую на боковой линии в центре поля.

– Это значит, что на первом этапе мы будем играть с командой номер четыре, – отвечает он с широкой улыбкой и показывает на команду в черных футболках.

– С командой Лайама и Рафаэля, – выкрикивает из-за наших спин Мекай. – Будет здорово надрать им задницы.

Лайам и Рафаэль тоже смотрят на нас, качая головами.

– Мы сделаем вас, Вега! – кричит Лайам.

– Ах, как страшно, – отвечает Джексон. – Разве не видно?

– Дети, – комментирует Хадсон. – Они сущие дети. – Но он улыбается почти так же широко, как и его брат.

– Тебе нужен стикер в виде звездочки, – говорю я ему. – Для настроения.

– Вроде вот этих? – Хадсон поворачивает голову, и я вижу, что такой стикер уже красуется на его левой щеке. Чего я никак не ожидала.

– На тебе он смотрится хорошо, – замечаю я.

– На мне все смотрится хорошо, – отзывается он, но по искоркам в его глазах я вижу, что он шутит.

– А что нам делать теперь? – спрашиваю я, обращаясь ко всей нашей команде.

– Найдем уютное местечко на трибунах и будем ловить кайф, наблюдая за игрой, – предлагает Иден. – Мы играем четвертыми, и мне не терпится посмотреть, как кое-кому из вот этих игроков надерут задницы на поле.

– Она хочет сказать, что ей не терпится надрать им задницы самой, – истолковывает ее слова Зевьер, когда мы вслед за ней идем на трибуну.

– Точно. – Я смеюсь. – Я это уже поняла.

Зевьер улыбается и демонстративно ударяет кулаком о мой кулак, после чего рысцой перебегает в голову нашей группы, чтобы оказаться рядом с Флинтом… и Мэйси.

Когда мы усаживаемся, я достаю из рюкзака батончик мюсли – мне нужна энергетическая подпитка, хотя у меня и сосет под ложечкой – но Мэйси останавливает меня.

– Через несколько минут сюда принесут кое-что намного лучше.

Я не понимаю, о чем она, пока не вижу снующих по проходам ведьм с кухни с ящиками на лямках вроде тех, с которыми торговцы-разносчики ходят по трибунам во время игр в американский футбол, только намного меньше.

– Хот-доги? – осведомляюсь я, немного удивившись тому, что здесь, посреди Аляски, едят такую еду.

Мэйси смеется.

– Не совсем.

Проходит несколько минут, и одна из ведьм подходит к нам. Оказывается, она продает пирожные в форме герба Кэтмира. Они щедро сдобрены клубникой и взбитыми сливками и выглядят совершенно восхитительно.

Флинт заказывает пятнадцать пирожных на всю нашу команду. Я ожидаю, что она просто примет наш заказ, но тут она сует руку в ящик и начинает доставать их одно за другим, горячие, свежие и утопающие в клубнике.

Следующая подошедшая к нам ведьма продает свежий лимонад, и Зевьер выпивает дикое количество этого лимонада, пока мы готовимся смотреть первый матч.

Сайрус – одетый в костюм-тройку в мелкую полоску, с волосами, завязанными на затылке в крошечный хвостик, и с кольцом со сверкающим кровяным камнем – неторопливо проходит в центр поля, держа в руке микрофон. Остановившись, он широко раскидывает руки, приветствует нас всех на ежегодном турнире Лударес, затем излагает правила игры «для тех, кому нужно освежить память».

Каждый игрок должен в течение матча хотя бы раз подержать «комету» – так называется большой мяч диаметром примерно в шесть дюймов, который вибрирует, причиняя боль, и нагревается тем сильнее, чем дольше игрок владеет им.

Также действуют ограничения на магические преимущества, так что кто-то из игроков может быть проворнее или сильнее своих соперников или обладать способностью обратить их в черепах (эта шутка у всех вызывает смех), однако никакое заклинание, никакое резкое увеличение скорости, никакая сверхъестественная сила не может действовать более тридцати секунд.

Исключением являются полеты, каждый из которых может продолжаться до сорока секунд. Отсюда следует, что команда, имеющая в своем составе хороших летунов, будет иметь некоторое преимущество. Я смотрю на Флинта, и мы стукаемся кулаками.

Все отключенные таким образом способности включаются снова каждые тридцать секунд, а раз так, то, выбирая момент, когда ты задействуешь свою скорость, силу или умение летать, ты должен будешь все тщательно продумать и рассчитать – и тебе определенно понадобится удача.

Все игроки получили по магическому браслету, предотвращающему серьезные травмы. Да, драконьи огонь и лед, укусы вампиров, зубы и когти волков и даже заклинания ведьм и ведьмаков по-прежнему могут причинять боль, но все это не нанесет вам настоящего урона.

И, разумеется, игрок, оказавшийся в смертельной опасности, будет с помощью магии немедля перенесен за штрафную линию, после чего он выбывает из матча.

Несмотря на все эти правила, суть игры довольно проста: вам нужно переместить «комету» за голевую линию команды соперников раньше, чем то же самое сделают они – и при этом не нарушать правил.

Сайрус заканчивает излагать правила, затем принимается разглагольствовать о межвидовом сотрудничестве с таким видом, будто всю эту игру от начала до конца придумал он сам. Всему этому добавляют интереса едкие комментарии Хадсона насчет того, что Сайрус любит звук своего голоса, как никто другой из тех, кто пришел на стадион. Хадсон сидит сразу за мной, единственный зритель на весь ряд, и мне очевидно, что ему это нравится даже до того, как он разваливается на скамье, надев темные очки, и начинает ругать своего отца.

Его оскорбления отличаются такой изобретательностью, что мне становится немного жаль, что ими могу наслаждаться только я одна. Правда, нашу команду наверняка исключили бы из турнира, если бы кто-нибудь, кроме меня, услышал, как он называет короля слабоумным, так что как-то так…

В конце концов, Сайрус вызывает на поле две команды, играющие первыми, и кое-как представляет их игроков, поскольку он так и не потрудился выяснить, как произносятся их имена. Это очень неуважительно, но для старшей школы это нормально – нормальнее, чем все, что я наблюдала в Кэтмире, не считая разве что возни моего дяди со звуковой аппаратурой.

Когда представление игроков завершается, я решаю болеть за команду номер два, поскольку в ней играют Лука и Байрон. Сайрус открывает ларец, который стоял в центре поля с того момента, как я пришла сюда.

Затем он объявляет, что вбрасыванием будет руководить Нури – мать Флинта, – и все мы ждем, когда она выйдет из-за боковой линии. Я ухмыляюсь, увидев, что в отличие от Сайруса она одета неформально – в джинсы и черную водолазку, и рядом с ней он выглядит еще большим уродом. Хотя уродом он выглядел бы и без этого контраста.

Сайрус картинным жестом указывает на ларец, но не пытается достать из него «комету».

Нури нагибается и вынимает черно-лиловый предмет – он выглядит куда интереснее, чем я ожидала: блестящий черный мяч, заключенный в лиловую металлическую сетку, – и держит его перед собой. Весь стадион приветственно вопит и свистит с таким пылом, что, кажется, сотрясаются стены.

Игровое поле совершенно пусто, если не считать Нури и стоящего в самом центре ларца. Справа и слева от него футах в десяти видны лиловые линии, пересекающие поле вертикально.

Чем дольше она держит мяч, тем громче звучат приветственные крики и свист. Это продолжается по меньшей мере две минуты, затем она идет к разделительной линии и поднимается на возвышение, по-прежнему держа «комету» в руке. «Вряд ли зрители на трибунах могут вопить еще громче», – думаю я.

Но когда она вытягивает вперед руки с мячом – теперь он стал ярко-красным, – словно предлагая его зрителям, и обводит трибуны взглядом, будто бросая каждому вызов, крики становятся и вовсе оглушительными. Теперь ученики не только вопят, но и топают ногами так сильно, что мне кажется, стадион вот-вот рухнет. Это потрясающе, и я чувствую, что широко улыбаюсь.

Вскоре я уже ору и топаю вместе со всеми остальными, хотя должна признаться, что понятия не имею, почему мы все так возбуждены. Может, это такая традиция?

Хадсон смеется в моей голове, и его смех перекрывает шум толпы.

– Ты что, забыла, что чем дольше ты держишь «комету», тем больше она нагревается и вибрирует, причиняя боль?

У меня округляются глаза.

О-ооо.

Она держит мяч уже по меньшей мере пять минут. Джексон говорил мне, что самому ему удавалось держать мяч самое большее две минуты, после чего боль делалась нестерпимой. Пять минут…?

– Как же мать Флинта крута. – В голосе Хадсона звучит такое же восхищение, какое испытываю сейчас я сама.

На лице Флинта играет гордая улыбка.

Наконец Нури, похоже, убеждается, что достигла своей цели, и поднимает «комету» над головой. Шум мгновенно сменяется мертвой тишиной.

Команды выстроились вдоль лиловых линий, и я замечаю, что Рафаэль стоит в самом центре своей линии вместе с невысокой чернокожей девушкой по имени Кейли – я с ней незнакома, но уверена, что она ведьма. С другой стороны стоят два ведьмака: Кэм, бывший парень Мэйси, и его друг Джеймс, у которого жутковато блуждают глаза – это еще одна причина, по которой я болею не за эту команду.

– Двое игроков, стоящие в центре команд, это те, которые будут стараться заполучить мяч, – тихо говорит мне Хадсон. Теперь, когда его отец закончил свою речь, он уперся локтями в колени и подался вперед, чтобы поговорить со мной.

– Они что, бегут за ним? – спрашиваю я, потому что таких тренировок мы не проводили – и даже не обсуждали.

– Не совсем, – отвечает Хадсон и кивком показывает на поле. – Смотри и увидишь сама.

Я смотрю, и, когда звучит свисток, Нури подбрасывает мяч так высоко, как его может подбросить только дракон. Он летит вверх, вверх, вверх, долетает почти до самого купола, и никто не бросается к нему. Но, когда мяч начинает падать, Рафаэль, использовав всю свою вампирскую силу, прыгает за ним, а Кейли выстреливает из кончиков пальцев пламя туда, где, как она предполагает, должны оказаться Джеймс и Кэм. Но они уже там, где пламя их не достанет, и у них в запасе тоже есть пара приемов. Джеймс обрушивает на Рафаэля и Кейли поток воды, а Кэм поднимает ветер, относящий мяч на несколько футов от того места, где он должен был упасть.

Я никогда еще не видела таких поразительных вещей. Эта схватка четырех игроков в тысячу раз интереснее, чем вбрасывание в начале баскетбольного матча, и я даже не могу себе представить, как бы выглядел стадион НБА, если бы там происходило нечто подобное.

Вероятно, он был бы очень похож на этот, где множество учеников возбужденно топают и вопят.

Из-за магического ветра, поднятого Кэмом, Рафаэль упускает мяч, который падает прямо на Джеймса. Он прыгает, готовясь поймать его, но Кейли поднимает собственный ветер и в последнюю секунду отдергивает его. Она бросает мяч одной из девушек в своей команде, и та ловит его.

И игра продолжается. Девушка бежит, пробегает секунд десять – и вдруг просто исчезает.

– Куда она делась? – спрашиваю я, подавшись вперед и шаря глазами по полю – как и все зрители и игроки.

– Смотри, и увидишь сама, – повторяет Хадсон, но какой мне толк от этих слов? Я поворачиваюсь к Джексону, но он кричит, подбадривая своих друзей.

Несколько секунд спустя девушка появляется снова – в конце поля, противоположном тому, где ей надо быть, чтобы победить.

– Порталы – это жесть, – говорит Зевьер, качая головой. – Тем более что ее команда так далеко от нее…

Он замолкает, когда Лука за долю секунды переносится к ней. Она кидает ему мяч, и он переносится обратно в другой конец поля.

Однако там его уже ждет одна из драконов команды Кэма, и как только Лука оказывается рядом, она выпускает в него струю огня, он резко отклоняется вправо… и проваливается в еще один портал.

Снова он появляется через несколько секунд в центре поля, держа в руках мяч, светящийся ярко-красным светом. Он бросает его вверх в сторону Рафаэля, который подпрыгивает, чтобы поймать его – но промахивается, и мяч достается одному из человековолков, который стремительно уносит его.

– Это невероятно! – кричу я, пытаясь перекрыть шум, и все игроки моей команды улыбаются мне.

– Это еще что, – говорит Хадсон. – Это только начало.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я, и тут Рафаэль и вампир из другой команды переносятся навстречу друг другу.

Они сталкиваются с оглушительным стуком, оглашающим весь стадион, затем падают, сцепившись в единый клубок рук, ног и клыков. Пара секунд – и Рафаэль вскакивает, держа мяч, и исчезает в очередном портале.

Игра продолжается еще двадцать минут, пока Кейли наконец не пересекает линию ворот, держа в руке светящийся ярко-красный мяч.

Зрители впадают в неистовство, а я горблюсь на своем сиденье, чувствуя усталость уже оттого, что мою кровь переполняет адреналин.

– Это самая впечатляющая штука, которую я когда-либо видела, – говорю я Джексону, и он улыбается мне.

– Подожди, – отвечает он и, наклонившись, целует меня в губы, что здорово смущает меня, поскольку на нас смотрят столько глаз.

– Чего мне надо ждать? – спрашиваю я. – Я думала, этот матч уже окончен.

– Нашей очереди, – отвечает Иден. – Если ты думаешь, что наблюдение за игрой других впечатляет, то то ли еще будет, когда выйдешь играть ты сама.

Я понимаю, что она права, и не могу не гадать, что буду чувствовать, оказавшись на поле, но задавать вопросы не хочу.

На мой незаданный вопрос отвечает Хадсон:

– Это все равно что оказаться в центре торнадо. Все происходит одновременно очень медленно и крайне быстро. И ты ждешь, когда этот торнадо задаст тебе жару.

Я чувствую еще больший прилив адреналина.

– А кто именно его задает?

– По моему опыту?

– Да. Я хочу знать, кого мне надо опасаться больше всего.

– Драконов. – Он с отвращением качает головой. – У них больше всего козырей в рукавах.

Глава 75. Сейчас ты видишь меня, а сейчас нет

К тому времени, когда приходит наша очередь играть, я от возбуждения уже сама не своя.

– Ни пуха ни пера, – говорит мне Хадсон, когда мы спускаемся к зоне ожидания, пока судьи и учителя перенастраивают порталы, чтобы их входы и выходы располагались в других местах, нежели во время предыдущих игр, и у тех, кто пытался отслеживать их, не было преимуществ.

– В твоих устах это звучит как «ни дна тебе, ни покрышки», – шучу я.

– Ты говоришь так, словно тебе девяносто лет.

– А сколько тебе? Триста?

– Возраст – это всего лишь цифры, – фыркает он.

– Да ну?

– Не нервничай, – говорит Джексон и крепко стискивает мою руку.

– По-моему, из нас двоих нервничаешь ты.

– Я просто взволнован. – Он улыбается. – Поверить не могу, что буду играть в Лударес. Это будет круто.

Я чувствую стеснение в груди, вспомнив Джексона таким, каким его знали все до того, как в Кэтмир прибыла я. Тогда он был убежден, что не может ни выказывать радость, ни показывать, что у него могут быть слабые места, иначе между различными видами сверхъестественных существ опять может разразиться война. Я совсем забыла, что сейчас он впервые позволил себе роскошь участвовать в Лударес.

– Я знаю. – Я хочу сказать что-то еще, но тут к нам подходит Флинт. Как капитан команды, он обходит всех игроков, хлопает каждого по спине и говорит слова поддержки, и теперь, видимо, наш черед.

– У вас все получится, – обращается он к нам. – Джексон, задай им жару, а ты, Грейс… – Он делает притворно-серьезное лицо. – Просто поднимись в воздух и летай. Ты наше секретное оружие. В каждой из остальных команд есть только по два летуна, а у нас имеется целых три – а если считать Джексона, то и все четыре.

– Да, если считать дирижабль, – растягивая слова, говорит Хадсон.

– Прекрати, – шиплю я, но, по правде говоря, мне смешно, и я едва сдерживаю смех. Что только раззадоривает Хадсона.

– Жаль, что тут есть крыша. Иначе, если бы нам улыбнулась удача, его могло бы унести прочь.

– Прекрати, – опять говорю, когда мы начинаем выходить на поле. – Теперь мне надо глядеть в оба.

– Хорошо, хорошо. – Он останавливается на боковой линии и смотрит, как мы гуськом выходим на поле. Мы уже почти доходим до лиловой линии, когда он кричит: – Эй, Грейс!

– Что? – Я инстинктивно поворачиваюсь к нему.

Он дергает подбородком.

– Ни пуха, ни покрышки.

Я смеюсь, и моя нервозность проходит.

На сей раз на поле выходит Эйден и занимает свое место в центре поля. Он намного серьезнее остальных членов Круга – хотя не так серьезен, как Сайрус, – так что от него не приходится ждать ни ободрительных улыбок, ни пожеланий удачи.

Он просто стоит и ждет, пока команда номер четыре выстраивается напротив нас. В центре шеренги стоят Лайам и незнакомый мне дракон. Флинт называет его Кейденом, и они обмениваются взаимными оскорблениями, – но все это явно только шутки ради. Это, а также тот факт, что в этой команде играют Лайам и Рафаэль, убеждают меня в том, что, хотя борьба будет жестокой, она, по всей вероятности, будет также и честной.

Одной из сильных сторон моих друзей является то, что они не общаются со всякими уродами – и это хорошо. Флинт и Гвен стоят в центре нашей шеренги, рядом с Гвен расположился Джексон, а рядом с Джексоном я. С другой стороны от меня стоит Зевьер.

– Ты готова? – спрашивает Джексон, пока Эйден достает из ларца новую «комету».

– По максимуму, – отвечаю я, чувствуя, что на ладонях у меня выступил пот.

Я вытираю их о штаны – ведь трудно поймать мяч, если у тебя потные ладони, – и надеюсь, что никто этого не замечает. Но Зевьер ухмыляется, глядя на меня, и говорит:

– Не беспокойся, горгулья. Мы с Джексоном тебя подстрахуем. – Он произносит это с гордым видом, подняв голову, выпятив грудь и приготовившись к бою.

И, хотя я знаю, что мне следует быть благодарной ему за поддержку, я не могу удержаться:

– Не беспокойся, волк. Я подстрахую тебя.

Он удивляется, но не сердится, и, закинув голову назад, издает громкий радостный вой, от которого весь стадион встает. Я не знаю языка волков, но все равно понимаю, что этот вой представляет собой вызов и одновременно заявление о намерениях. Особенно ясно это становится, когда один из человековолков команды-соперника воет в ответ – хотя его вой звучит совсем не так впечатляюще, как вой Зевьера.

Эйден только качает головой, но я впервые вижу в его глазах возбужденный блеск. Затем он подбрасывает «комету».

На мгновение все замирает – мы запрокидываем головы и смотрим, как мяч летит вверх, вверх, вверх. Наконец он достигает высшей точки, повисает и начинает падать вниз.

И вокруг меня словно открываются адские врата. Флинт взмывает в воздух, частично изменив обличье, чтобы отрастить крылья. Но дракон-соперник делает то же самое, а Рафаэль подпрыгивает, хватает Флинта и использует свою вампирскую силу, чтобы удержать его на месте.

Флинт ревет, пускает струю огня в другого дракона в попытке замедлить его взлет и бьет Рафаэля ногой в лицо. Сила Рафаэля иссякает на десять секунд раньше, чем способность Флинта летать, и Флинт сбрасывает с себя Рафаэля и использует свои мощные крылья, чтобы оказаться подальше от команды соперников, но затем на тридцать секунд теряет способность летать.

– Боже, – говорю я Джексону и Зевьеру. – Это ужасно.

– Нет, это потрясно! – отвечает Зевьер, и тут среди всеобщей свалки Гвен спокойно колдует и выдергивает мяч из-под носа дракона команды-соперника. Затем сдергивает его вниз, прямо в свои руки, и бежит с ним к ближайшему порталу.

– Давай, Грейс! – кричит Джексон, и вот мы уже бежим рядом с Гвен. Я понятия не имею, что мне надо делать, но Гвен ныряет в портал, и я начинаю понимать, что это часть стратегии.

Теперь, когда здесь есть порталы, никто не знает, что может случиться в следующий момент, и те игроки, которые умеют быстро реагировать и хорошо ориентироваться, имеют лучшие шансы на успех.

Поняв это, я перестаю бежать со всех ног и вместо этого сосредоточиваюсь на том, чтобы видеть как можно больше площади поля, ожидая, когда Гвен выберется из портала.

Наконец она появляется примерно в половине длины поля от того места, до которого сумели добежать мы. Однако мяч уже нагрелся до красного цвета, и я понимаю, что скоро ей придется избавиться от него.

Иден понимает это тоже и, спикировав, сжимает мяч когтями. Но ее тридцать секунд в качестве дракона уже почти истекли, и она сбрасывает его Флинту, который быстро летит с ним к линии ворот.

Однако одна из ведьм-соперниц колдовством привязывает его крылья к телу, и он летит к земле. Мэйси нейтрализует ее магию с помощью взмаха волшебной палочки и нескольких неразборчивых слов, выхватывает мяч у Флинта и бежит с ним к линии ворот.

Рафаэль переносится прямиком к ней, и я затаиваю дыхание, потому что понимаю: у нее нет шансов против него.

Видимо, это понимает и Джексон, поскольку он мгновенно переносится к ней, она бросает ему мяч, и он начинает переноситься к линии ворот, до которой уже рукой подать. Она так близко, и мне кажется, что он успеет достичь ее, но тут, откуда ни возьмись, появляется Рафаэль и врезается в него с такой силой, что они оба подлетают – как и мяч, который летит вверх.

Флинт, Иден и два дракона из команды наших соперников мчатся к мячу, но, похоже, они вот-вот столкнутся друг с другом, как Джексон и Рафаэль. А значит, у меня есть шанс спикировать и схватить мяч.

Я перехожу в свою ипостась горгульи еще до того, как успеваю додумать мысль о том, что надо это сделать, и взлетаю. С боковой линии слышатся крики Хадсона, болеющего за меня, но сейчас мне не до него. Ведь к мячу летят четыре дракона, несясь так, будто от этого зависит их жизнь. У меня есть только тридцать секунд полета, и я должна достичь «кометы», имея в запасе несколько секунд.

Внезапно оба, Флинт и Иден, исчезают в скрытых в воздухе порталах – так что теперь из всей нашей команды шанс заполучить мяч остается только у меня. Я увеличиваю скорость, и, поскольку драконы команды-соперника ошибочно решили, что с исчезновением Флинта и Иден угроза миновала, подлетаю сзади и снизу и выхватываю мяч прямо у них из-под носа.

Кто-то из них бьет меня когтями по крылу, но оно сделано из камня, и, хотя я немного накреняюсь, мне удается удержать мяч.

Мне хочется броситься к линии ворот, но я знаю – драконы летят быстрее меня. А посему я пикирую и кидаю мяч ожидающему моего паса Зевьеру.

Он пускается бежать, но на него вот-вот набросятся вампиры, и он кидается к вставшему на ноги Джексону и передает мяч ему.

Рафаэль пытается выхватить у него мяч, но Джексон уворачивается и переносится прямиком к линии ворот.

Матч заканчивается менее чем за две минуты, и я очень удивлена тем, что сыграла в нашей победе важную роль.

Когда я оказываюсь на земле, Мэйси порывисто обнимает меня и кричит:

– Одну мы выиграли, осталось еще три.

– Осталось еще три, – повторяю я, улыбаясь до ушей. Может быть, все не так уж страшно…

Глава 76. From jock to cock-a-doodle-doo

Дальше все сливается воедино: возбуждение, страсть, усталость и приливы адреналина.

Наш второй матч занимает более двадцати пяти минут и едва не убивает нас, а третий оказывается еще хуже. Однако мы все-таки побеждаем и с отвращением наблюдаем, как команда номер двенадцать во главе с Коулом побеждает команду номер три в игре, которая тянется сорок пять минут.

– О черт, – яростно рычит Зевьер, сев на скамью, когда Коул под приветственные крики половины зрителей заносит мяч за линию ворот.

Вторая половина издает горестный стон, как и я сама. Если учесть историю наших отношений с Коулом, этот человековолк будет жаждать моей крови.

В обычных обстоятельствах мне было бы странно видеть, что Зевьер испытывает сейчас те же чувства, что и я, ведь, строго говоря, Коул – его вожак. Но в Кэтмир Зевьер перевелся относительно недавно – всего около года назад, и, как я узнала за последние несколько дней, он не очень-то любит школьного вожака человековолков.

Что и немудрено. Коул тот еще урод, мягко говоря. Хотя надо признать, что, если у тебя крадут верхний клык, это взбесит любого.

– Он законченный говнюк, – говорит Хадсон. – На мой взгляд, кому-то из человековолков следовало уже давным-давно бросить ему вызов.

– Дай Зевьеру срок, – отвечаю я. – Уверена, что до конца года он бросит ему вызов.

Хадсон ухмыляется.

– Я знал, что мне неспроста нравится этот волк.

– Взгляни на это вот как, – говорю я Зевьеру, взяв его за руку. – После того, как мы разгромим его сегодня, он будет так унижен, что все остальное уже покажется пустяком.

– Под всем остальным ты имеешь в виду то, как Джексон на глазах у всей школы выпил из него почти всю кровь? – В глазах Зевьера вспыхивают лукавые огоньки. – Или как кто-то еще сделал это посреди ночи? Или…

– Да. Именно это я и имею в виду.

– Ага. – Он улыбается. – Будем надеяться, что именно мне удастся всадить локоть ему в глотку.

– Я думала, ты собираешься всадить ему в глотку не локоть, а ногу, – прикалываюсь я. – Но если ты хочешь поскромничать…

Его улыбка превращается в смех, и он ударяет поднятой ладонью в мою ладонь.

– Знаешь, мне нравится твой стиль.

– Я рада. Потому что ты чуть ли не единственный ученик в школе, которому я нравлюсь.

– Это совершенно не так, – говорит Иден, одной рукой обхватив мои плечи. – Девушка, которая способна держать в узде и Джексона, и Хадсона Вегов, достойна моей безоговорочной поддержки.

Я качаю головой.

– Ты слишком широко понимаешь выражение «держать в узде».

– Это в каком же смысле? – осведомляется Джексон.

– В том, что я не знаю, кто из вас создает больше проблем: ты или твой брат.

– Мой брат, – говорят одновременно он и Хадсон.

– То-то и оно.

– Знаешь, – обращается к Зевьеру Флинт, когда начинается обязательный пятнадцатиминутный перерыв, во время которого команда номер двенадцать должна отдыхать, – если ты захочешь пропустить эту игру, чтобы не злить своего вожака, то мы тебя поймем.

– Ну, нет, не поймем, – ворчит Мэйси. – У Коула сильная команда, и нам будет нужен каждый игрок.

– Мне это тоже непонятно, – с оскорбленным видом отвечает Зевьер. – За кого ты меня принимаешь?

– За того, кому придется жить под властью этого вожака, по меньшей мере, год, – говорит Флинт. – Мы сумеем надрать им задницы даже в том случае, если тебе надо отойти в сторонку.

– Я не хочу отходить в сторонку! – Зевьер явно раздражен, и сейчас он выглядит, как рассерженный павлин. – Не мешайте мне, и я первым надеру ему задницу – мне плевать, что он вожак.

– Хорошо, хорошо. – Флинт примирительно машет рукой. – Я просто предложил.

– Мне не нужны одолжения, – отрезает Зевьер, и очевидно, что он все еще раздражен.

Я жду несколько минут, затем сажусь рядом с ним.

– Ты же понимаешь, что Флинт не хотел тебя обидеть, не так ли? – тихо говорю я.

– Я не шестерка, – отвечает он. – Я не для того проделал с вами весь этот путь, чтобы предать вас, чтобы облегчить себе жизнь. Это не про меня.

– Я знаю, – говорю я, когда с другой стороны от него садится Мэйси.

– Ты очень храбрый, если готов пойти против Коула, – ободряет его она, и он принимает еще более гордый вид. И, поскольку теперь он в хороших руках, я возвращаюсь к Джексону – и тут раздается предупредительный удар колокола, вызывая нас на поле.

– Ты справишься, – говорит Джексон, обняв меня. – Ты крутая, Грейс, так что действуй.

Когда мы спускаемся с трибуны, оказывается, что на поле нас будет сопровождать сам Сайрус. Ну еще бы. Разве заключительный матч можно провести без него?

До сих пор мне удавалось его избегать, так что сейчас мне впервые предстоит увидеть его вблизи, что совершенно меня не прельщает.

При виде Джексона он улыбается, но в его улыбке нет ни капли теплоты. И хотя его холодные голубые глаза, окидывающие меня взглядом, имеют тот же оттенок, что и глаза Хадсона, от его взгляда у меня мороз пробегает по коже.

Я пытаюсь игнорировать его – и не думать о том, как высоки ставки в предстоящем матче – но, когда я становлюсь на лиловой линии между Зевьером и Мэйси, меня охватывает ужасный мандраж.

Потому что, хотя для остальных это всего лишь игра, для меня она значит намного больше. Я подаюсь вперед, чтобы посмотреть на Джексона, но они с Флинтом ведут напряженную дуэль взглядов с парнями из команды-соперника, стоящими напротив. В другое время мне было бы смешно, но сейчас мне просто нужно удержаться, чтобы не блевануть пирожными и не опозориться перед всеми.

– Ты справишься, – говорит мне Хадсон. – Просто летай так быстро, как можешь, и у тебя все получится.

Ну, не знаю. Я окидываю взглядом команду Коула, которая целиком состоит из самых мерзких говнюков в школе – что нисколько меня не удивляет. Я смотрю на Джексона, который отлично держался весь день, и вижу явные признаки утомления, хотя и куда меньшие, чем можно было бы ожидать, если учесть, что Хадсон продолжает кормиться за счет наших уз сопряжения.

Меня не оставляет чувство, что сейчас мне навешают люлей.

Вот увидишь, это не тебе навешают, а ты сама навешаешь им всем. – На его лице играет лукавая улыбка.

Значит, вот каковы твои мудрые слова?

Я еще недостаточно стар, чтобы быть мудрым, но, в общем, да. – Я чувствую, как его улыбка гаснет. – Кстати, это не единственный кровяной камень в мире. Да, этот заполучить легче всего, но на нем свет клином не сошелся. Так что чем бы ни кончилась эта игра, все будет хорошо. Согласна?

Стеснение в моей груди проходит.

Спасибо.

Вот и ладушки. А теперь давай, надери зад этому самовлюбленному человековолку.

Я сжимаю зубы.

Я сделаю для этого все, что смогу.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на команду Коула. Да, это такие говнюки, каких еще поискать.

Но мой мандраж проходит, и в голове я слышу слова Хадсона снова и снова. Что бы сейчас ни случилось, все будет хорошо. Я справлюсь.

– Готовы? – спрашивает стоящий в центре нашей шеренги Флинт. Мы все киваем, и он ухмыляется. – Хорошо. Тогда надерем зад этому вожаку человековолков.

Через две секунды звучит свисток.

У Сайруса не меньше силы, чем у его сыновей, – когда он подбрасывает мяч, тот летит вверх, вверх, вверх и почти долетает до потолка. А когда начинает падать, вокруг разверзается настоящий ад.

Во всяком случае, так может показаться, если ты находишься рядом с вампиром, человековолком, драконом и ведьмой, которые устремляются к одному и тому же мячу.

Флинт извергает лавину льда на Коула и играющую вместе с ним ведьму по имени Жаклин. Она ненадолго обращается в лед, но Коул уворачивается и бросается к мячу. Однако Джексон опережает его и с помощью своего телекинеза перемещает мяч туда, где Коулу его не достать. Но сила Джексона так велика, что мяч опять летит к крыше.

Зрители издают стон, увидев эту ошибку, как ее вижу и я сама, но в то же время, используя узы нашего сопряжения, я посылаю ему слова поддержки. Он смеется, и тут до меня доходит, что он бросил мяч так высоко отнюдь не по ошибке. Потому что Флинт частично сменил обличье и уже взлетел, чтобы поймать мяч в воздухе.

Коул яростно рычит, но Флинт ловит мяч, полностью превращается в дракона и быстро летит к линии ворот. Он находится в воздухе около десяти секунд и за оставшиеся двадцать, вероятно, сумеет добраться до линии ворот, но мяч в его руках уже покраснел. И до того, как он успевает преодолеть половину расстояния до линии ворот, боль от раскаленного мяча становится нестерпимой, и по его телу пробегает заметная дрожь. Ему приходится сделать пас Иден, которая поднялась в воздух вслед за ним.

Она тянется за мячом с широкой улыбкой на лице, поскольку видит, что до линии ворот осталось всего ничего. Даже я затаиваю дыхание – неужели этот матч закончится такой легкой победой?

Но один из вампиров команды-соперника подпрыгивает и перехватывает мяч.

Флинт вопит, когда вампир приземляется и начинает переноситься к линии ворот нашей команды. Он уже почти достиг ее, и от радости я перехожу к страху – мне кажется, что теперь нам его уже не перехватить. Но тут в нескольких футах от нашей линии ворот из портала выныривает Мекай и врезается в него.

Ура!

Я охвачена таким восторгом, что начинаю хлопать в ладоши, меж тем как от их столкновения на поле остается воронка. Зрители ахают, думая, что один из них, возможно, получил травму, но Мекай просто откатывается, выхватив мяч из-под второго вампира, и исчезает в другом портале.

На этот раз он выныривает в центре поля, но мяч в его руках уже раскалился докрасна. Мекай морщится, оглядываясь по сторонам – надо думать, ищет глазами Джексона или Флинта, – однако они оба провалились в порталы, пытаясь добраться до вампира-соперника.

К Мекаю подбегает Зевьер – которого догоняет Коул, – и хватает мяч, после чего делает сальто и бросается в ближайший портал, прижав мяч к боку.

– Где он, где он? – кричит Мэйси, быстро вертя головой, но никто из нас не может ей ответить, поскольку он еще не показался. Бегут секунды, и я начинаю паниковать, потому что если рядом с ним, когда он вынырнет, не окажется кого-то из наших, то нам крышка.

Я смотрю на стадионные часы. Зевьер появляется из портала через двадцать семь секунд, значит, у него есть три секунды, чтобы отдать мяч до того, как он начнет жечь его руки. А я стою от него в трех футах.

Черт.

Он кидает мне мяч, и я едва не роняю его. Зрители беснуются, но я не слушаю их, пытаясь схватить мяч и видя, что Коул несется прямо на меня.

Черт, черт, черт.

После нескольких часов игры начинает сказываться напряжение. Мне надо схватить мяч и быстро превратиться в горгулью, но что, если смена обличья заберет последние остатки моих сил? Тогда Коул наконец сможет мне отомстить. Однако я стискиваю зубы и хватаю мяч в ту самую секунду, когда Коул оказывается рядом, на бегу обращаюсь в камень, взмываю в воздух, но, как только взмахиваю крыльями, Коул вцепляется в мою ногу, и мне не удается сбросить его вниз.

И я лечу над полем с висящим на мне Коулом. Что ж, так тому и быть, но мяч начинает сильно вибрировать, так что мне надо приземлиться, но я не могу этого сделать, пока на мне висит этот чертов человековолк.

К счастью, ко мне летит Иден, махая фиолетовыми крыльями, однако мяч вибрирует уже так мощно, что вряд ли я смогу долго его держать. К тому же я боюсь потерять один из моих пальцев. Но это нужно для того, чтобы заполучить кровяной камень и выдворить Хадсона из моей головы. И я делаю то единственное, что может избавить меня от Коула – сгибаю вторую ногу и что есть сил пинаю его в лицо.

Он истошно вопит, отпускает меня и падает на землю, находящуюся футах в пятнадцати внизу, а я поворачиваюсь и бросаю мяч Иден.

Она с ревом ловит его и несется к линии ворот. Она уже почти долетела, и зрители начинают скандировать ее имя – как и мы, – но тут одна из ведьм команды Коула насылает на нее заклятье, и она, беспорядочно вращаясь, летит к земле.

Черт!

Мое горло сдавливает страх – она может здорово пострадать, ведь, хотя она и дракон, падать ей высоко, и, если ей грозит смерть, она будет дисквалифицирована и с помощью магии изъята из игры. Но Джексон оказывается рядом посредством своего телекинеза и не дает ей удариться о землю. Однако прежде чем кто-то из наших успевает принять у нее мяч, его хватает второй человековолк из команды Коула.

Мы с Мэйси несемся к нему, но он успевает нырнуть в портал. К моему удивлению, Мэйси ныряет туда вслед за ним. Двадцать пять секунд спустя они оба появляются снова, но он, оглушенный, лежит на земле, а она держит мяч. Однако тот уже раскалился, и она кидает его Зевьеру, который ловит его на лету.

Правда, есть одна загвоздка. Они находятся на другом конце поля, и между ними и линией ворот сосредоточилась команда Коула. Однако здесь же находимся и мы.

Зевьер бежит двадцать секунд, уворачиваясь от заклятий, драконьего огня и даже укуса вампира, пока Мекай и Джексон пытаются отбиться от ведьмы и дракона, чтобы один из них смог перенестись к нему.

Мы с Гвен мчимся вперед, радуясь тому, что можем внести свой вклад, но, прежде чем кто-то из нас добирается до Зевьера, Коул проводит борцовский бросок, и Зевьер оказывается на земле. От нас его отделяет половина поля. Он не собирается сдаваться и откатывается в сторону, продолжая прижимать мяч к груди, хотя тот становится все горячее и сильно вибрирует, издавая гул.

Коул заносит когтистую лапу, нацелившись на бицепс Зевьера, и я морщусь, представив себе, как это будет больно, несмотря на то, что от получения настоящей раны Зевьера защищает магический браслет.

Но оказывается, что Коул метил не в его бицепс, а как раз в браслет. Его коготь рассекает пластмассу, и мы видим, словно в замедленной съемке, как предохранительный браслет падает на землю. Глаза Зевьера округляются, когда он понимает то, что уже поняли мы все – следующий удар когтей Коула нацелен прямо в его ничем не защищенное горло.

У меня падает сердце. Гвен приблизилась к Зевьеру, но она все еще слишком далеко, чтобы помочь ему. И я тоже. Никто из наших не сможет его выручить.

Зрители повскакивали со своих мест, наблюдая, как острые когти Коула вот-вот вонзятся в горло Зевьера. Все ахают. Это верная смерть. Ничто его уже не спас…

Но тут публика разражается ревом, потому что… Коул превратился в белого цыпленка, и его тельце с сердитым кудахтаньем падает с трехфутовой высоты.

Я оглядываю поле и вижу Мэйси, которая вынырнула из портала футах в тридцати от Зевьера и ударила в Коула заклятьем. Она побелела, как простыня. И взбешена. А также довольна тем, что унизила Коула, пытавшегося провернуть такой трусливый и почти смертельный трюк.

Но времени для того, чтобы насладиться образом кудахчущего Коула, у нас нет, потому что скоро действие заклятья закончится. Зевьер уже вскочил на ноги, и «комета» светится красным в его руках. Зрители разражаются приветственными криками и топают изо всех сил.

Быстро оглядевшись по сторонам, он видит Иден и кидает ей «комету», когда она пикирует сзади. А затем, махая мощными крыльями, она взлетает на пятьдесят футов за несколько секунд. Но команда Коула не сдается, одна из их ведьм бьет в Иден молнией, и Иден, кувыркаясь, падает, а «комета», выпав из ее рук, летит к земле.

Я лечу к ней, но туда же летит и один из драконов команды-соперника, и каждый из нас старается добраться до нее первым. Мое сердце бьется тем быстрее, чем ближе мы подлетаем к мячу, и тут я чувствую, как по узам сопряжения в меня вливается сила, которую прислал мне Джексон.

Я лечу быстрее, чем когда-либо прежде, но дракон-соперник все равно долетает до мяча первым.

Что ж, есть ли смысл быть горгульей, если ты не можешь время от времени превращать кого-то в камень? Молясь о том, чтобы это сработало, я одной рукой хватаю его за крыло, а второй берусь за платиновую нить внутри меня. Дракон мгновенно обращается в камень… и начинает падать на землю.

Я выхватываю мяч из его каменных рук, и, когда до земли остается футов двадцать, отпускаю платиновую нить.

Каменный дракон мигом превращается в живого, и он вне себя от ярости. Он обрушивает на меня весь имеющийся у него огонь, но я же горгулья и ничего не чувствую. И, сделав сальто назад, вдруг проваливаюсь в портал, о существовании которого не подозревала.

И, черт возьми, меня сразу же начинает растягивать некая незримая сила, как будто я какая-то резиновая игрушка. Это не больно, но ощущение очень странное, и мне с трудом удается удерживать мяч, поскольку начинают растягиваться даже кисти моих рук.

Но я не выпущу этот мяч. Ни за что. И я сжимаю его изо всех сил. Тут-то и возникает боль – когда я начинаю противиться растяжению, – но мне все равно. Я не оплошаю, только не теперь, когда мы так близки к победе.

Затем боль внезапно прекращается, и портал извергает меня обратно на поле. Мне не удается удержаться на ногах, и я опрокидываюсь на спину. Но мяч остается у меня, а только это и имеет значение. Даже если он вибрирует так сильно, что мне кажется, у меня вот-вот переломятся пальцы.

Я переворачиваюсь, ища глазами, кому бы бросить мяч, и прямо передо мной приземляется Джексон, улыбаясь и подмигивая мне. Я кидаю ему мяч, он переносится в другой конец поля и бежит к линии ворот. Опять.

Эти порталы просто жесть.

Я бегу за ним – далеко позади, – не зная, чем еще помочь, поскольку летать я не смогу следующие тридцать секунд. Но тут мимо меня пробегают Коул и второй человековолк команды-соперника, принявшие обличье волков, и оба они мчатся прямо на Джексона. Я не могу разобраться с ними обоими, но справиться с одним мне под силу. И я врезаюсь в бок Коула.

Он рычит, словно бешеный пес, и его зубы сжимают мою ладонь. Но камень есть камень, так что мне не больно. Опять, уже во второй раз, он не желает меня отпускать и теперь волочет за руку по полю, точно тряпичную куклу.

Не на такое я рассчитывала, когда бросалась Джексону на помощь. Не зная, что еще можно предпринять, я свободной рукой хватаю Коула за хвост и тяну изо всех сил.

Он визжит, как рассерженный ребенок, отпускает мою руку, и я отдергиваю ее. Но теперь он окончательно вышел из себя и полностью сосредоточивается на мне, забыв про мяч.

Пока на него с рычанием не набрасывается Зевьер – также в волчьем обличье – и не отгоняет его от меня.

Коул поворачивается и бежит прямо на Джексона, словно он только что вспомнил про мяч, но я-то знаю правду и Зевьер тоже. Нам очевидно, что Коул боится Зевьера, что, вероятно, повлечет за собой последствия, выходящие далеко за рамки этой игры.

Джексон уже близок к линии ворот. Слава богу! Если это не закончится в ближайшее время, мои нервы, наверное, просто не выдержат.

Однако у самой линии ворот один из вампиров команды-соперника преграждает ему путь и отпихивает назад. Джексон подлетает, вампир-соперник тоже, они оба оказываются в воздухе.

Джексон приземляется на ноги, но ругается на чем свет стоит, поскольку мяч уже нагрелся почти до белого каления. И он не может не выпустить из рук раскаленный шар. К счастью, рядом находится Гвен, она подхватывает «комету» и мчится к линии ворот. Один из драконов-соперников вот-вот настигнет ее, и она поднимает руку над головой и насылает на дракона стихии.

Мощный порыв ветра сваливает дракона наземь, и он врезается в ведьму, которая думала, что застанет Гвен врасплох, и уже занесла свою волшебную палочку.

Но тут, откуда ни возьмись, в Гвен врезается второй вампир, они оба тут же проваливаются в портал и исчезают примерно на десять секунд, которые тянутся, как вечность. Часы показывают, что из тридцати секунд, в течение которых я не могу летать, прошло уже двадцать семь. В конце концов, Гвен, шатаясь, выходит из портала в нескольких футах от меня. Она прижимает к боку покрасневший от жара мяч, но выглядит помятой и подтаскивает одну руку.

Я беспокоюсь за нее, но теперь ею занимается судья, а посему я, радуясь тому, что снова могу летать, бросаюсь к ней, хватаю «комету» и, напрягая все силы, лечу к линии ворот. Коул мчится за мной, воя от ярости, но я на него не смотрю. Я не смотрю ни на кого и ни на что и вижу перед собой только одно – линию ворот. Это наш шанс победить, и я не упущу его.

Краем глаза я вижу, что прямо на меня летят оба дракона из команды-соперника. Я не могу их остановить, так что я о них не беспокоюсь. Я просто лечу. Но когда они оказываются совсем близко, я берусь за платиновую нить внутри меня, тяну ее, в еще большей степени превращаюсь в камень и, став тяжелее, опускаюсь на пятнадцать футов. И драконы сталкиваются надо мной со звуком, похожим на взрыв.

Но это неважно, потому что я вот-вот пересеку линию ворот. Я отпускаю платиновую нить, дергаю за золотую, отвечающую за мое человеческое обличье, и сразу становлюсь легче. И перелетаю через линию ворот, после чего опускаюсь на землю как раз к тому моменту, когда истекают мои тридцать секунд полета.

Глава 77. Откометь меня, детка!

– Мы сделали это! – радостно вопит Флинт – в который раз после нашей сегодняшней победы в турнире. И смотрит на меня с широкой улыбкой, выставляя банки с газировкой на стол, стоящий в читальном уголке башни Джексона.

– Точно! – отвечает Зевьер, и они с Флинтом хлопают друг друга по спине, как бывает всегда после спортивной победы. – Мы размазали Коула по стенке.

– А я что говорю, – соглашается Иден, сидящая на диване, положив ноги в исцарапанных фиолетовых берцах на журнальный столик. – Клянусь богом, больше всего мне понравилось выражение его рожи в самом конце. Он никак не мог поверить, что они исчерпали весь запас своих бесчестных приемов, но все равно продули игру.

– Да где это видано, чтобы человековолк побил дракона? – фыркает Флинт.

– Что-что? – говорит Зевьер. – А кто тогда я?

– Этого я еще не понял, – отвечает Флинт, окинув его взглядом. – Может, ты драконоволк?

– Давай остановимся на волкодраконе, – ухмыляется Зевьер.

– Поддерживаю, – соглашается Иден и жадно смотрит на Мэйси, которая только что поднялась по лестнице, неся стопку коробок с пиццей из кафетерия.

– Как Гвен? – спрашиваю я Мэйси.

– Ее подруга написала мне, что ее накачали обезболивающим и сейчас она спит в лазарете. Но через несколько дней она будет в полном порядке. – Мэйси ставит коробки на журнальный столик. – А о чем вы спорите?

– Он больше похож на дракона, чем на волка, так что первым должно идти слово «дракон», а не «волк», – говорит Флинт, взяв коробку с пиццей… и оставив всю ее себе. – Я хочу сказать, что Зевьер ведь не дурак, не так ли?

– Конечно, – соглашаюсь я. И поскольку я – хотя я и горгулья – не обладаю обменом веществ, с которым можно умять целую пиццу без ущерба фигуре, беру всего лишь два слайса пиццы пепперони и сажусь на пол возле журнального столика.

– Не все человековолки дураки, – отзывается Зевьер и тоже берет себе целую коробку пиццы. – Только те, которые учатся в Кэтмире.

– Истинная правда, – говорит Мекай, сидящий рядом со мной.

– Каков вожак, таковы и все остальные, – резюмирует Джексон. – Поэтому ты и должен бросить ему вызов, Зевьер. Когда его не будет, остальные человековолки начнут дружить с головой.

– Я уверен, что он уже бросил вызов этому уроду – это произошло сегодня на игровом поле, – отвечает Флинт. – Ты сделал его прежде, чем мы одержали победу. Он был похож на мокрую курицу еще до того, как Мэйси превратила его в цыпленка.

– Мы сделали их всех, – говорит Иден и засовывает в рот кусок пиццы. – Всех.

– В этом матче лучшим игроком стала Мэйси. Она спасла жизнь Зевьеру, и мы все к тому же смогли увидеть, как Коул-цыпленок плюхнулся на землю и кудахтал целых десять секунд – самые счастливые десять секунд в моей жизни. – Мекай так хохочет, что на глазах у него выступают слезы. – А второе место с небольшим отрывом заняла Грейс, когда летела над полем с Коулом, висящим на ее ноге.

– Да уж, – говорю я с совершенно каменным лицом, в то время как остальные хохочут. – Это было та-аак смешно.

– Может, тебя это и не повеселило. – Джексон улыбается улыбкой, от которой у меня всегда трепещет сердце, – но нас, остальных, эта картина привела в полный восторг.

– А мне очень понравилось, когда ты обратила Серафину в камень, – замечает Иден. – Это была самая клевая штука из всех, которые я когда-либо видела на игровом поле во время Лударес.

– Да, это было здорово, – соглашается Флинт. – А ты видела…

Он продолжает говорить, а я поворачиваюсь к Джексону.

– Интересно, все драконы – такие хвастуны? – шепчу я.

– Это еще что. – Джексон не дает себе труда перейти на шепот и картинно закатывает глаза. – Стоит Флинту начать, и его уже не остановить, сколько ни крути ручку обратно.

– Вообще-то я тебе не часы с кукушкой, – говорит Флинт, и, хотя на его лице играет та самая дурацкая ухмылка, мне кажется, что под ней скрывается обида. – Меня нельзя завести.

– Меня интересует не завод, а обратный процесс, – отвечает Джексон, и мне вдруг становится не по себе, потому что я не могу не думать о том, что сказал мне Флинт сегодня утром.

– Кто-нибудь хочет попить? – осведомляюсь я, встав и подойдя к столу, стоящему у окна. Иден и Флинт просят принести им по банке газировки, а Мэйси – бутылку газированной воды.

Взяв со стола напитки, я не тороплюсь, потому что мне нужно подумать.

Флинту явно невдомек, что я просекла фишку, и, хотя я понимаю, что из-за Джексона его сердце разбито, какой-то части меня не нравится, что свою тайну он решил доверить именно мне. Джексон – мой суженый, моя пара. Ясное дело, что теперь я чувствую себя виноватой в том, что Флинт страдает. Тем более что они с Джексоном знают друг друга куда дольше, чем Джексона знаю я.

Я – незваная гостья, чуждый элемент. Но что я могу сделать? Отказаться от сопряжения? Но я не смогла бы этого сделать, даже если бы захотела, а я определенно этого не хочу. И что остается? Разбивать сердце одного из моих ближайших друзей просто фактом своего существования? Смотреть, как он изводит себя из-за Джексона?

Мне больно даже думать обо всем этом. И хочется, чтобы было хоть какое-то средство, которое могло бы помочь.

– Такого средства нет, – говорит Хадсон на удивление серьезным тоном и, плюхнувшись на пол у двери комнаты Джексона, прислоняется спиной к стене. Он явно постарался оказаться как можно дальше от всех остальных. Я уже думала о том, куда он мог подеваться во время нашей последней игры. Может, он удалился для того, чтобы не отвлекать меня? Но я вижу темные круги под его глазами, ссутуленные плечи, впавшие щеки, из-за которых его скулы кажутся сейчас еще рельефнее, чем прежде.

И чувствую такое давление в груди, что мне становится трудно дышать. Я смотрю на Джексона, смеющегося над какой-то шуткой Мекая и кажущегося олицетворением здоровья и силы, затем перевожу взгляд на Хадсона, выглядящего, как выжатый лимон. И понимаю, что не Джексон влил в меня силы на игровом поле. Это был Хадсон.

Я хочу сказать ему об этом, но тут он меняется в лице. Он не хочет, чтобы я поднимала из-за этого шум… и я не касаюсь этой темы.

Вместо этого я забываю о напитках и, подойдя к Хадсону, сажусь рядом с ним. Мне хочется передать ему часть моей энергии, но я знаю, что он ее не примет. И вместо этого я возобновляю нашу беседу.

– Но я хочу сделать хоть что-то… – Я пытаюсь подобрать слова. – Должна же я попробовать исправить эту ситуацию.

– Флинт понимает, что поезд ушел, Грейс. И теперь просто пытается пережить свое разочарование. Не мешай ему.

В его словах есть какой-то скрытый смысл, но сейчас я не могу понять, в чем он состоит. Может, дело в Лии? Как же, наверное, странно сознавать, что твоя пара любила тебя так сильно, что отдала свою жизнь, чтобы воскресить тебя из мертвых. И как ужасно.

– Я уже говорил тебе – она не была моей парой. – Его слова вонзаются в меня, будто выкидной нож. Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но он больше не заговаривает о Лии. – Но ты права. Флинту, вероятно, не следовало втягивать тебя во всю эту кашу.

– Это не каша, это его чувства, – говорю я, оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что меня никто не слышит. Они все уже привыкли видеть, как я говорю с пустотой, и не обращают на это внимания, но я все равно стараюсь говорить как можно тише. – Он не властен над своим сердцем.

Но что означают все эти непонятные намеки Хадсона насчет Лии? Нет, я не собираюсь требовать у него объяснений или чего-то еще в этом духе. Для одного дня более чем достаточно и одного тяжелого признания, касающегося чувств…

– Одно необязательно исключает другое, – замечает он, нарочно усилив свой британский акцент, как делал всегда, чтобы заставить меня почувствовать себя неразумным ребенком… или разозлить. – Эмоции – это всегда такая каша, такие заморочки.

– Поэтому ты и не позволяешь себе испытывать их, да? Потому что для тебя в них слишком много заморочек?

Следует долгая пауза, затем он говорит:

– У меня более чем достаточно эмоций, Грейс. В данный момент это в основном отвращение, но чувство есть чувство.

Я закатываю глаза.

– Ты никогда не изменишься.

– О, если бы это было правдой. – Он вздергивает бровь. – Лучше отнеси им напитки. Не то они начнут ныть.

Прежде чем я успеваю ответить, Флинт кричит:

– Тебе не нужна помощь? – Иными словами: Где моя газировка?

– Нет, не нужна, – отвечаю я и, взяв себе банку, отношу остальные напитки на журнальный столик.

– Собрание, на котором нам вручат кровяной камень, состоится послезавтра, – говорит Мэйси, когда я усаживаюсь между ней и Джексоном. – Следующим магическим предметом должна стать драконья кость. Нам надо будет добыть ее до начала собрания.

– Если мы отправимся завтра, нам придется сделать это без Гвен, – замечает Мекай. – По дороге сюда я зашел в лазарет, чтобы справиться о ней, и Мэриз сказала мне, что ей лучше, но для того, чтобы она пришла в норму, понадобится еще день или два.

– Бедная Гвен, – говорю я. – Ее рука выглядела ужасно.

– Да, это было ужасно, – соглашается Мекай.

– Она будет очень жалеть, что не смогла побывать на Кладбище Драконов, – говорит Мэйси. – Но нам надо добыть кость, чтобы перейти к поискам следующего магического предмета.

– Погодите. – Иден смотрит на Флинта. – Так ты поэтому спрашивал меня о Кладбище Драконов? – Когда он кивает, она спрашивает: – А зачем вам нужна эта кость?

Мне хочется уйти от ответа, но ведь кровяной камень выиграли мы все. И, если им захотят распоряжаться только несколько из нас восьмерых, это будет выглядеть дико.

Должно быть, Джексон думает так же, поскольку он отвечает:

– Мы решили участвовать в этом турнире, потому что кровяной камень нужен нам для совершения одного очень важного магического ритуала. Но нам необходимы и другие магические вещи – в том числе драконья кость.

– Драконья кость? – задумчиво повторяет Иден, затем, изумленно округлив глаза, поворачивается к Флинту. – С Кладбища Драконов? Неужели ты в самом деле собираешься отвести их на Кладбище Драконов?

– Им необходимо туда попасть, – говорит Флинт. – Не могу же я позволить им блуждать по нему без присмотра и просто надеяться, что они не погибнут.

– Блуждать где? – верещит Мэйси, тоже округлив глаза. – Куда ты собираешься нас вести?

– В одно волшебное место, которое не желает, чтобы его посещали недраконы, – отвечает Иден. – Да и драконы тоже.

– К сожалению, у нас нет выбора, – мрачно говорит Джексон и посвящает их всех в детали моего непростого положения.

– Выходит, он сейчас вот здесь? – Зевьер подается вперед, заглядывает мне в глаза и стучит по моей голове.

– Он что, воображает, будто может вытрясти меня? – сухо спрашивает Хадсон. – Или просто пытается с вожделением посмотреть мне в глаза?

– Может, и то, и другое? – отвечаю я.

– Да, – говорит Джексон, – он сейчас в голове Грейс. – И единственный способ выдворить его оттуда – это добыть пять магических предметов, необходимых для совершения ритуала.

– Но надо ли нам выпускать его на волю? – спрашивает Мекай. – Когда мы имели с ним дело в прошлый раз, у всех из-за него было много проблем.

– А теперь таких проблем много у моей пары, – резко бросает Джексон, и Мекай – а также все остальные – немного напрягаются от его тона. Теперь, когда Джексон стал более дружелюбен, кое-кто порой, похоже, забывает, что перед ними все тот же Джексон, тот же темный принц, вот он и напоминает им об этом.

– Он уже не раз завладевал ее телом, – продолжает он. – Он знает каждую ее мысль и имеет доступ к узам нашего сопряжения. Так что да, мы должны выдворить его из нее. И как можно скорее.

– А, ну тогда да, – соглашается Зевьер, явно впечатленный тем, что сказал Джексон.

– Ну тогда я в деле, – говорит Иден.

– В каком? – в некотором недоумении переспрашиваю я.

– В том, которое включает в себя путешествие на Кладбище Драконов, а также все остальное, что вам нужно предпринять.

– И я тоже, – добавляет Зевьер. – Уводить у девушки из-под носа ее тело – это так беспонтово. Так поступают только конченые уроды.

Я перевожу взгляд на Хадсона, который сидит, прислонившись к стене, откинув голову назад и закрыв глаза. Он явно измотан.

– Все только и делают, что критикуют, – бормочет он.

– Запишите и меня, – говорит Мекай. – Джексон, я всегда готов прикрыть твою спину. И твою, Грейс.

– Мой отец выпадет в осадок, если узнает, что мы втянули в это дело еще трех его учеников, – замечает Мэйси. – Я поговорила с ним, и он согласился не давать нашим гостям из Круга скучать, чтобы они не приставали к нам завтра утром, но ему не понравится, если мы захватим с собой еще и вас.

– Это опасно, – уточняю я. – Очень опасно.

– Вот и я о том же, – подтверждает Иден, пожав плечами. – Но иногда надо идти навстречу опасности. Твоей девушке придется рискнуть, чтобы выдворить этого маньяка из своей головы.

– Точняк. Давайте выпьем за это, – говорит Флинт, подняв свою банку с газировкой. – К тому же иногда…

– От осторожности бывает мало толку, – подхватывает Джексон и улыбается до ушей.

– Вот именно, – удовлетворенно кивает Флинт. – Значит, мы займемся этим завтра утром?

– Совершенно верно, – соглашается Иден, и все кивают.

– Погодите, по-моему, мы опережаем события, – говорю я. – Ведь мы еще даже не знаем, где находится это Кладбище Драконов, не так ли?

– Почему же, знаем, – отвечает Флинт, переглянувшись с Иден. – Я пообщался об этом с моей бабушкой, но на днях, когда вы заговорили об этом снова, я также попросил Иден расспросить ее бабушку, и та сообщила ей детали.

– Хорошая новость состоит в том, что это не так уж далеко, – говорит Иден. – А что касается плохой, то, по словам моей бабули, туда отправляются только те, кому жить надоело. Почти никому не удается выбраться оттуда живым.

Глава 78. Разговор о костях

– Никому не удается выбраться оттуда живым? – повторяет Мэйси, округлив глаза. – Ничего себе.

– Не бери в голову, Мэйс, – отвечает Зевьер. – Ведь речь идет всего лишь о какой-то там кости.

– Вообще-то дело обстоит немного сложнее, – замечает Флинт.

– Но нам это по плечу, – говорит Иден. – Я в этом уверена.

– Не может быть, чтобы эта задача оказалась сложнее, чем охота на зверя, которого невозможно убить, – вворачиваю я. – Это я просто в порядке информации.

– Мне по душе твой оптимизм, – говорит Мекай. Затем смотрит на остальных. – Я «за» обеими руками.

– Тогда встречаемся завтра в пять утра, – командует Джексон, затем спрашивает Флинта и Иден: – А где нам надо встретиться?

– В туннелях, – отвечает Флинт, и у меня все обрывается внутри. Но тут уж ничего не попишешь. Иногда приходится делать неприятные вещи, хочешь ты того или нет.

– Лады, – подытоживает Зевьер и, взяв свою коробку из-под пиццы и банку из-под газировки, бросает их в контейнер для вторсырья, стоящий на лестничной площадке. Мы все делаем то же самое, и вскоре нашей вечеринке приходит конец.

Турнир отнял у нас много сил, и никому не хочется засиживаться допоздна. Кроме меня… Хадсон сейчас крепко спит, так что было бы здорово провести какое-то время наедине с моей парой, не опасаясь, что нам каждые десять секунд будет досаждать его брат.

Я дожидаюсь ухода Флинта – зачем бередить его раны, – затем сажусь на диван и подношу руку Джексона к губам. Он несколько секунд смотрит на меня горящими глазами, затем обнимает и прижимает к себе.

Мы оба вздыхаем.

– Мне так приятно ощущать тебя рядом, – говорит он.

– Мне тоже. – Я поднимаю голову, чтобы он поцеловал меня, но его губы лишь мельком касаются моих. Это не то, чего я хочу.

Я целую его сама, но через секунду он отстраняется снова.

Я не могу понять, шутит ли он или есть какая-то проблема, о которой я не знаю. Но, когда я всматриваюсь в его лицо, он тепло улыбается мне, как бы говоря, что все в порядке и ему хорошо.

И я решаю взять дело в свои руки. Встав с дивана, я протягиваю ему руку и говорю:

– Пошли посмотрим на северное сияние. – Я изображаю руками кавычки, поскольку на моем языке «посмотрим на северное сияние» означает «займемся любовью».

На его лице отражается растерянность.

– Ты хочешь посмотреть на сполохи?

– Да, сей же час! – Я бы топнула ногой, словно капризный ребенок, но боюсь, как бы такое резкое движение не разбудило Хадсона. Этого я совсем не хочу.

– Ладно. – Джексон бросает на меня странный взгляд, когда мы входим в его спальню и подходим к парапету, который находится за окном. – У тебя есть для этого какая-то конкретная причина? Нет, я не против, просто…

Я хватаю его за свитер и притягиваю к себе, чтобы поцеловать в губы.

– О-о, – удивленно бормочет он. Затем обнимает меня, поднимает и несет на кровать, не отрываясь от моих губ.

Он поворачивается и первым опрокидывается на кровать, а я оказываюсь сверху. Оседлав его, я начинаю осыпать поцелуями его шею, упиваясь близостью его тела. Твердого. Сильного. Прекрасного.

Джексон стонет и запрокидывает голову, чтобы мне удобнее было его целовать, а его руки ласкают мои бедра.

– Подожди, – выдыхает он, когда я целую его подбородок. – Как насчет Хадсона?

– Он спит, – отвечаю я и, засунув руки под рубашку, глажу его живот.

Он издает стон и переворачивается так, что я оказываюсь под ним.

– Почему ты не сказала? – спрашивает он, приподнявшись на локтях.

– Я пыталась. Что я, по-твоему, имела в виду, говоря «северное сияние»?

У него опять делается растерянное лицо.

– В каком смысле… – Он осекается, когда до него наконец доходит. – Подожди. Ты что, пыталась меня соблазнить? – Он качает головой и смеется. – Вот уж никогда бы не догадался. Северное сияние в качестве приглашения. Ловко. Мне нравится.

– Видимо, все-таки не очень ловко, – говорю я. – Иначе мы бы сейчас не обсуждали это, а целовались.

– Что ж, тогда давай вернемся к поцелуям. Я не хочу тебя разочаровать. – Он машет рукой, и шторы раздвигаются, открывая взору северное сияние, полыхающее прямо за окном.

Он снова принимается меня целовать, и это так классно. Его губы, завладевшие моими. Его волосы, щекочущие мои щеки. Его руки, проникшие под мой свитер и скользящие по моей коже.

Я выгибаюсь, наши ноги сплетаются, и он покрывает поцелуями мою шею, мои ключицы. Я склоняю голову набок, предлагая ему вену – и его клыки осторожно царапают мою кожу.

По моей спине пробегают мурашки предвкушения. Мне так этого не хватало. Я начинаю двигаться под ним, зарываюсь пальцами в его волосы – и тут тишину разрывает мерзкий рингтон моего телефона – напоминание.

Джексон со стоном отстраняется от меня.

– Это еще что?

– Сегодня вечером я должна поговорить с Хезер по видеосвязи. – Я сажусь, достаю телефон и выключаю напоминание. – Дай мне написать ей, что я скоро позвоню…

Не может быть, чтобы уже было утро, – тяжело вздохнув, жалуется Хадсон.

– Черт, черт, Хадсон проснулся. – Я плюхаюсь на кровать и смотрю в потолок.

Джексон смотрит на мое лицо и делает то же самое.

– У него всегда был чуткий сон. Даже когда мы были детьми.

– Да, это потому, что я никогда не знал, не придет ли в нашу комнату отец и не попытается ли убить меня или моего младшего брата, – бросает Хадсон, и его голос звучит немного напряженно, поскольку он явно понимает, что происходило, пока он спал.

– Какой ужас, – шепчу я, чувствуя, что мое мнение о Сайрусе и Далиле стало еще хуже, хотя, по правде говоря, мне казалось, что хуже уже некуда.

Хадсон пожимает плечами.

– Что с тобой? – спрашивает Джексон, повернувшись на бок, чтобы лучше видеть меня. – Ты нервничаешь из-за того, что будет завтра?

Я решаю ничего не говорить ему про признание Хадсона.

– Да. Что, если все и правда окажется так скверно, как сказала бабушка Иден?

– Не бери в голову. – Джексон улыбается уверенной улыбкой. – Я сумею тебя защитить.

– Я не об этом. – Я сажусь, раздраженная этой его манерой, как бы говорящей: «Я же мужчина, так что я с этим разберусь». – А о том, что мы просим нескольких человек, которые нам близки, рискнуть своими жизнями, чтобы мне помочь. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

– Говорю же тебе, я с этим разберусь, – отвечает Джексон. – Я могу всех вас защитить. Это то, что я умею.

– А я говорю тебе, что не хочу, чтобы меня кто-то защищал. Я хочу стоять на своих собственных ногах рядом с моим суженым, а не за ним… – Я замолкаю, потому что на моем телефоне появляется иконка видеовызова.

– Что там? – растерянно спрашивает Джексон.

Я не отвечаю ему, а поднимаю телефон и говорю:

– Мне надо ответить. Я не разговаривала с Хезер уже целую вечность. – Я рассеянно целую его в макушку и через читальный уголок иду к лестнице. – До завтра.

– Знаешь, Грейс, я должен тебе признаться, – говорит Хадсон, – что ты никогда не перестаешь меня удивлять.

Глава 79. Падение с верой в то, что тебя подхватят

На следующее утро я отправляю пару коротких сообщений Хезер, пока мы с Мэйси торопливо идем по последнему из коридоров, ведущих в туннели.

Я: Как здорово было НАКОНЕЦ-ТО поговорить с тобой вчера вечером.

Я: Поверить не могу, что на день рождения твои родители подарили тебе билет на Аляску!!!! Мне не терпится тебя увидеть. Целую и обнимаю.

Говорить с ней было так здорово, что мне ужасно не хотелось заканчивать разговор. Мне ее так недостает, и я поверить не могу, что она так легко простила мне четырехмесячное отсутствие. А я-то была готова вымаливать у нее прощение.

Но вместо этого я узнала, что на весенние каникулы она приедет ко мне… если я переживу следующие несколько дней. А также если сумею придумать, как сообщить ей, что сверхъестественные существа реальны и что я горгулья. Я могла бы попытаться скрыть это от нее, но я ни за что не стану вести себя с ней так, как все здесь вели себя со мной, когда я только что приехала в Кэтмир. Ни за что.

Хезер: Я тоже!! И матанализ – это жесть.

– Вот мы и пришли, – говорит Мэйси, когда мы с ней заходим в камеру, где, как говорилось в сообщении Иден, должна состояться наша встреча. Должна признаться, что вчера вечером у меня упало сердце, когда до меня дошло, что Кладбище Драконов находится под школой – недалеко от камер.

Хотя, честно говоря, подумав, я поняла, что это не так уж и неожиданно. Я уже догадалась, что с драконами Кэтмир связан теснее, чем с любым другим видом сверхъестественных существ – это было ясно по драгоценным камням в стенах здешних туннелей. Во время моих изысканий в библиотеке я как-то наткнулась на историю школы.

Оказывается, Кэтмир не всегда был школой.

Поначалу он был логовом драконов.

И не абы каких, а первоначальной правящей семьи. Однако во Второй Большой Войне они не встали на сторону Сайруса, поэтому после их поражения логово отобрали и учредили Кэтмир, чтобы сверхъестественные существа, принадлежащие к разным кланам, учились вместе и тем самым способствовали развитию межвидовых отношений.

Я как-то спросила Флинта, что случилось с той семьей, поскольку мне было известно, что речь идет не о его родителях, но он только пожал плечами и сказал, что большая часть клана погибла во время войны, а куда делись оставшиеся, никто не знает.

Сколько же в этом сверхъестественном мире трагедий, сколько утрат. И ради чего? Ради того, чтобы власть захватила не одна, а другая семья? Неужели все это только ради власти?

– Вообще-то так бывает нечасто, – замечает Хадсон, и я подхожу туда, где он лениво водит пальцами по драгоценным и полудрагоценным камням, вделанным в стены. Он все утро пребывает в дурном расположении духа, и, чтобы сохранить способность мыслить рационально, оказавшись на Кладбище Драконов, мне придется принудить его отбросить хандру. Он способен заставить меня в два счета забыть обо всем, нажав на правильные кнопки. От нуля до шестидесяти миль в час за три секунды.

– Ты что, «Бугатти»? – спрашивает он. – Это единственная машина в мире, которая может дать такое ускорение.

– Только когда ты начинаешь изводить меня и мне приходится выбрасывать коленца буги-вуги, – говорю я, и он стонет.

– Кошмарный каламбур.

– Я старалась, – с ухмылкой говорю я и оглядываюсь на нашу группу. Джексон и Флинт обсуждают возможные спорные моменты, Мэйси проверяет свою волшебную палочку и перекладывает пузырьки с зельями из рюкзака в поясную сумку, а Иден и Зевьер спорят о том, кто сможет понести самую тяжелую кость. Сердце наполняется благодарностью к моей новообретенной семье.

– Что это за сумка у тебя на заднице? – спрашивает Зевьер, глядя на Мэйси.

– В ней я ношу зелья, – отвечает она. – И ее носят впереди, а не сзади.

Я поворачиваюсь к Хадсону и тихо говорю:

– Ты хоть понимаешь, что мы все рискуем жизнью из-за тебя?

– Как же, – фыркает он. – Скорее, вы делаете это ради того, чтобы я перестал кормиться за счет твоего драгоценного Джексона.

Я качаю головой.

– Что до меня, то так оно и есть.

Это останавливает его. Несколько долгих секунд он пристально смотрит на меня, и в его темно-голубых глазах пылают чувства, которых я не могу понять. Я жду, чтобы он облек хотя бы часть из них в слова, чтобы он сказал хоть что-то и наконец дал мне понять, что им движет.

Мгновение мне кажется, что сейчас он откроет рот и скажет нечто, обладающее хоть какой-то эмоциональной глубиной. Но в конечном итоге он только качает головой и отводит взгляд, ерошит пальцами свои волосы. Все, что угодно, лишь бы не говорить о том, что действительно важно.

Однако он изрекает:

– Дай мне знать, когда можно будет начинать болеть за вашу команду.

– Ладно. Жду не дождусь, когда наконец выдворю тебя из моей головы, чтобы ты перестал портить мне настроение. – Я поворачиваюсь к нему спиной. Очень может быть, что скоро мы все умрем. Так неужели ему не под силу просто сказать спасибо?

Джексон входит в последнюю из камер, берется за кандалы, чтобы открыть вход в туннели, но Флинт останавливает его, положив руку ему на плечо.

– Это не тот путь, который ведет на Кладбище Драконов, – говорит он.

– Как это? – спрашивает Мэйси. – Разве путь туда лежит не через туннели?

– Да, через туннели, – ухмыляется Иден. – Но не через эти.

Флинт делает нам знак подойти к задней стене камеры, на которой виднеется неровный круг из вделанных в кладку самоцветов: изумруда, рубина, сапфира, обсидиана, аметиста, турмалина, топаза и цитрина. Флинт нажимает на каждый из камней, словно набирая код, открывающий сейф, затем делает шаг назад.

Через пару секунд пол под моими ногами угрожающе содрогается, и огромные камни внутри круга самоцветов начинают один за другим отодвигаться, пока перед нами не открывается тесный круглый туннель.

– Ну, и кто хочет первым залезть в эту жуткую дыру? – шутит Мэйси, и все смеются, но никто не спешит поднять руку.

– Вам всем повезло, поскольку я думаю, что первым должен быть дракон. – В глазах Флинта вспыхивают огоньки. Он поворачивается к Иден и спрашивает: – Ну что, скажем им, что находится на другом конце этого хода? Вернее, чего там нет?

Иден закатывает глаза.

– Да, скажем, потому что лично я не хочу, чтобы меня укусил охваченный паникой человековолк. Как вы знаете, эти туннели были построены для драконов… которые могут летать. Так что на другом конце этого туннеля… пропасть. Что касается Грейс, которая может летать – и Джексона, – то, оказавшись в воздухе, вы справитесь сами. Всем остальным надо будет досчитать до тридцати, прежде чем войти, и Флинт либо я подхватим вас на другой стороне.

Она кивает, словно говоря: «Вот и весь сказ», хватается за небольшой выступ над круглой дырой, ногами вперед запрыгивает в нее – и исчезает.

– Эта часть пути нравится мне больше всего, – шутит Флинт, после чего тоже запрыгивает в дыру и исчезает.

Мы четверо просто стоим, глядя друг на друга. Они что, разыгрывают нас, или же нам и впрямь нужно просто запрыгнуть туда и положиться на силу тяжести? Как бы то ни было, никому из нас не хочется делать это первым.

Джексон берет меня за руку и говорит:

– Не волнуйся. Я тебя подхвачу.

Прежде чем я успеваю напомнить ему, что у меня вообще-то есть крылья, так что ему нет нужды подхватывать меня, Зевьер замечает:

– Чувак, у нее же есть крылья. Лучше подхвати меня. Мне совсем не хочется, чтобы мое сердце пронзил коготь дракона.

Мы все нервно смеемся и соглашаемся, что именно Джексон должен будет подхватить тех, кто неспособен летать, после чего он запрыгивает в дыру. Я ожидаю услышать крик или звук шлепка или что-то еще в этом духе, но это же Джексон, так что… ничего.

Поскольку из тех, кто остался по эту сторону, летать могу только я, я делаю глубокий вдох и, подойдя к дыре, заглядываю в нее. Передо мной головокружительно крутой спуск… Сердце начинает бешено стучать.

– Не переживай, – с самодовольной ухмылкой говорит Хадсон, который все это время стоял, прислонившись к стене. – Джексон подхватит тебя.

И я решаюсь. Сердито посмотрев на него, я вздергиваю подбородок и запрыгиваю в дыру.

Глава 80. Руководство по антигравитации для горгулий

Я стараюсь сохранять спокойствие, но спуск очень, очень долог, и, в конце концов, я начинаю кричать еще до того, как долетаю до первого поворота. Камни подо мной гладкие и скользкие, и это помогает скользить, набирая скорость, и делать повороты. Это напоминает мне горку в аквапарке в Сан-Диего, и к концу спуска я улыбаюсь до ушей… пока спуск не обрывается и я не оказываюсь в черной пустоте.

Я вся сжимаюсь от ужаса, но каким-то образом мне удается сменить обличье, и мои крылья не дают мне упасть. Я понимаю, что эта темная пещера невелика, потому что слышу хлопанье наших крыльев, но больше ничего. И где-то поблизости явно есть вода, потому что воздух сырой.

Я чувствую, что Флинт и Иден парят где-то рядом, но почти не вижу их, и по спине пробегают мурашки. Это место не желает, чтобы я здесь находилась – я чую это нутром. Мой внутренний голос умоляет меня убраться отсюда, и мне еще никогда так не хотелось прислушаться к нему.

Кажется, я вижу Джексона, стоящего на другой стороне пропасти, и, подлетев к нему, приземляюсь и опять превращаюсь в человека. Он обнимает меня, но не перестает следить за пропастью. И, когда в нее один за другим попадают Мекай, Зевьер и Мэйси, он с легкостью подхватывает их и ставит на землю.

Мекай говорит Зевьеру, что тот визжал как резаный, и тут Иден и Флинт, не долетев трех футов до земли, превращаются в людей и приземляются на ноги.

– Что, никто так и не захотел, чтобы его подхватил дракон? – осведомляется Флинт, затем, повернувшись к Иден, добавляет: – Мне это никогда не надоедает.

– Погоди, мне казалось, что прежде ты не бывал на Кладбище Драконов, – растерянно говорю я. – Разве мы направляемся не туда?

– Вообще-то Кладбище Драконов находится не так уж далеко от сокровищницы, в которой я бывал и не раз.

– Сокровищницы?

– Да, – с чем-то похожим на благоговение отвечает Флинт.

Джексон ухмыляется и качает головой.

– Ох уж эти драконы.

– Отсюда до Кладбища Драконов рукой подать, – продолжает Флинт. – Достаточно пройти по боковому коридору. Идите за нами.

Иден следует за Флинтом в почти полной темноте, а за ней идем мы. Я почти ничего не вижу – похоже, глаза горгулий ничем не отличаются от глаз простых смертных, что бы там ни говорили в сериалах, – и включаю фонарик на моем телефоне. Нет уж, я ни за что не стану бродить по этим жутким туннелям в темноте.

Хадсон фыркает и говорит:

– Трусиха.

– Замолчи. – Я свечу себе под ноги, чтобы быть уверенной в том, что передо мной точно есть земля. – Я стараюсь не упасть.

Он опять фыркает, но, к счастью, воздерживается от комментариев.

Мы проходим еще пятнадцать минут, петляя по лабиринту туннелей и иногда останавливаясь, когда Иден и Флинт начинают спорить о том, в какую сторону идти. Я уже почти решила, что мы заблудились, когда Флинт оборачивается и кричит:

– Мы на месте!

Они с Иден резко сворачивают налево… и исчезают.

Глава 81. Стопроцентная ведьма

Мы с Джексоном бросаемся туда, где видели драконов последний раз, но там стоит сплошная каменная стена. Мы начинаем ощупывать шершавые камни в поисках какого-нибудь скрытого рычага, который открыл бы потайную дверь, – и внезапно моя ладонь касается плоти. Я вскрикиваю и отскакиваю назад. Это Флинт.

– Как…? – начинаю я.

– Что вы делаете? – спрашивает он, выходя прямо из стены. – Перестаньте придуриваться. Чего вы тут застряли?

– Ну, похоже, мы неспособны проходить сквозь стены. – Зевьер хлопает рукой по камню.

– О черт. Об этом мы не подумали. – Флинт оборачивается и обращается к Иден: – Похоже, тут могут пройти только драконы.

Иден тоже проходит сквозь стену. Жуть.

– Бабушка не говорила мне об этой проблеме. Может, она не знала? У вас есть какие-нибудь идеи?

Джексон выходит вперед и говорит:

– Отодвиньтесь и дайте попробовать мне. – Расставив ноги, он вытягивает руки вперед, как человек, пытающийся сдвинуть с места диван или шкаф, только перед ним не мебель, а каменная стена, до которой от него футов пять.

– Ну надо же, на это я точно хочу посмотреть, – вворачивает Хадсон и становится рядом с братом. – Мой младший братец собирается сдвинуть стену… в подземелье.

Я понимаю, что к чему, только когда земля под моими ногами начинает дрожать, а с потолка сыплется каменная крошка.

– Перестань! – кричит Мэйси, и, к счастью, Джексон перестает. – Знаешь, Джексон, думаю, не стоит ломать эту стену. Может, для драконов она и является всего лишь иллюзией, но для нас она очень даже реальна. Ты можешь вызвать тут обвал.

– Но как же нам пройти сквозь нее? – спрашивает Зевьер.

– А не кажется ли вам, что лучший способ избавиться от волшебной стены… это использовать магию? – говорит Хадсон, подойдя к стене и прислоняясь к ней плечом. И поднимает бровь. – Если бы только у нас под рукой имелась ведьма…

Я показываю ему язык. Затем смотрю на мою кузину.

– Мэйси, как ты думаешь, ты смогла бы преодолеть магию этой стены?

Она щурит глаза, раздумывая, но затем расправляет плечи и говорит:

– Запросто.

Сняв со спины рюкзак, Мэйси начинает рыться в нем. Достав восемь свечей, она расставляет их на равном расстоянии друг от друга так, что они образуют большой круг.

– Встаньте внутрь круга.

Когда мы оказываемся под защитой круга, она, использовав магию, зажигает свечи. Затем направляет свою волшебную палочку на стену и призывает на помощь стихии. В туннеле начинает дуть слабый ветерок. Мэйси принимается нараспев читать заклинание, при этом ее голос звучит все громче и громче. Ветер усиливается, и я чувствую капли дождя на лице.

Ветер становится еще резче, пламя свечей – выше, и земля под нашими ногами начинает трястись.

Мэйси раскидывает руки, поднимает лицо к потолку и говорит:

– Иллюзии, иллюзии, останьтесь в стороне, откройся дверь, откройся дверь в волшебной сей стене.

Ветер завывает, теперь он так силен, что мне кажется, сейчас он собьет нас с ног. Пламя свечей взвивается к потолку.

– Молодец, Мэйси. – В голосе Хадсона звучит невольное восхищение, которого в нем обычно не бывает, когда он говорит о моей двоюродной сестре – как, впрочем, и о ком-либо другом.

Мэйси поднимает волшебную палочку над головой и продолжает произносить заклинание, говоря так тихо и так быстро, что я различаю только три слова: «жарче» «чище» и «огонь».

Вспыхивает молния, и я вскрикиваю, когда она бьет прямо в волшебную палочку моей кузины. Но Мэйси и бровью не ведет – она просто стоит, пока ее волшебная палочка вбирает в себя энергию молнии.

Только когда молния исчезает, когда ветер и дождь стихают, а огонь гаснет, Мэйси направляет волшебную палочку на стену, на ту ее часть, где, по словам Иден и Флинта, должно находиться Кладбище Драконов, и мановением руки высвобождает всю энергию, которую только что поглотила ее волшебная палочка.

Древняя стена дрожит и скрипит под напором магической силы, которую Мэйси направляет в нее. Несколько секунд мне кажется, что драконья магия устоит, но затем падает первый камень, и стена начинает рушиться – кусок за куском.

Но нас защищает магический круг Мэйси, вокруг сыплются камни, но ни один не проникает внутрь и даже не касается горящих свечей. А когда действие заклинания заканчивается и каменная пыль оседает, в стене зияет пролом.

И в нем виднеется гигантская пещера.

Глава 82. Лети на драконе или умри

Мэйси благодарит стихии, снимает защиту, и мы проходим через пролом.

– Что это за место? – вопрошает Зевьер, когда мы оглядываемся по сторонам со смесью изумления и ужаса.

– Оно определенно похоже на сон Сальвадора Дали, – отвечает Джексон и, обвив рукой мою талию, притягивает меня к себе.

Мы стоим перед обрывом в огромной пещере шириной футов в триста и такой глубокой, что кажется, будто у нее нет дна. Здесь темно, но все-таки можно разглядеть, что стены усеяны острыми скальными выступами.

– Да, мне бы точно не хотелось свалиться туда, – говорит Мекай, посмотрев вниз.

– Да уж, – соглашается Мэйси.

Я тоже подхожу к краю обрыва, смотрю вниз и вижу там островок, который эта пещера окружает как некое подобие рва.

Остров усеян множеством громадных – громаднейших – белых костей. Выглядит это жутко, но чего еще ждать от Кладбища Драконов? Но удивительнее всего то, что нам кажется, будто эти гигантские кости отражают имеющийся здесь слабый свет.

– Это и есть Кладбище Драконов, – говорит Флинт, словно гигантские скелеты недостаточно красноречивы.

– Лично меня все устраивает, если здесь нет крыс, – замечает Мэйси, подойдя к зияющей пропасти и глядя вниз.

– Надо думать, что, если здесь когда-то и были крысы, то они все свалились вниз. И можно сказать, были насажены на колья. – Зевьер высовывает язык, изображая человека, посаженного на кол.

– Не каждый день видишь такие вещи, – сухо комментирует Хадсон.

– Мы вполне могли бы обойтись и без этой визуальной подсказки, – говорит Иден.

– Ну, не знаю. По-моему, это придает ситуации некий неуловимый шарм, – шутит Мекай и, подобрав с земли камень, с силой бросает его в пропасть. И тот летит вниз очень долго…

Мы молча ждем, когда он приземлится, но он просто продолжает падать, что кажется весьма тревожным. Но не более тревожным, чем длинные острые скальные шипы, торчащие из стен и, видимо, из земли.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю? – спрашивает Зевьер, хлопнув Флинта по спине.

– О том, что тебе совсем не хочется упасть?

– Это само собой. Но я также думаю, что сейчас наконец пришел черед драконов спасать положение.

– Наконец? – повторяет Иден. – Наверное, ты хотел сказать – как всегда?

Флинт поднимает руку и ударяет кулаком о кулак Иден… после чего она сразу же меняет обличье в окружении радужного света. Через несколько секунд то же самое делает и Флинт.

Если сесть на драконов, это решит проблему с пропастью, но теперь на обрыве, на котором мы стоим, стало слишком тесно. Я нахожусь в неуютной близости от края, и этот дискомфорт быстро нарастает, поскольку под тяжестью драконов порода под нашими ногами крошится, края обрыва осыпаются.

– Кто полетит на каком драконе? – спрашиваю я, осторожно перемещаясь в сторону Иден. Нет, я ничего не имею против Флинта, но падение с такой высоты – это верная смерть, а во Флинте есть что-то лихаческое.

Прежде чем остальные успевают выбрать, на каком из драконов они полетят, мы слышим пронзительный вой, от которого у меня стынет кровь в жилах. Вой становится все громче, затем налетает неистовый ветер и толкает меня вперед. А Мэйси, кажется, вообще вот-вот упадет с обрыва.

Я в ужасе бросаюсь к ней, но Зевьер опережает меня и, обхватив рукой ее талию, оттаскивает Мэйси назад. Не хватает только страстного опрокидывания партнерши, как в танго, и поцелуя, но, судя по выражению их лиц, ждать этого осталось недолго.

– Что это было, черт возьми? – спрашивает Мекай, глядя на пропасть так, будто там таятся демоны.

– Ветер виверны[21], – одновременно говорят Джексон и Хадсон.

Я готова спросить, что это значит, но, если честно, мне не очень-то хочется знать. Тем более что секунд через сорок пронзительный вой и порыв ветра повторяются – кто-то явно облетает остров по кругу. Джексон тем временем помогает мне взобраться на спину Иден. Ветер бьет в меня, и я вцепляюсь в шею Иден в отчаянной попытке не упасть.

– Нам никак не успеть долететь до этого острова до следующего порыва ветра, – замечает Зевьер, глядя на пропасть.

Флинт фыркает, как будто Зевьер нанес ему личное оскорбление.

– Я просто говорю, что это чертовски далеко.

Флинт фыркает опять, с еще более оскорбленным видом.

– Думаю, у них все получится, – говорю я, крепко обхватив шею Иден. Вслед за мной на ее спину забираются Джексон и Мекай. – Просто нужно правильно рассчитать время.

– Точно, – соглашается Мэйси, усевшись вслед за Зевьером на Флинта. – Мы можем взлететь, как только ветер задует снова.

– Так мы и сделаем, – говорит Джексон. – Но у меня есть и запасной план. На всякий случай.

– В самом деле? – спрашивает Зевьер. – Может, ты посвятишь в него и нас?

Прежде чем Джексон успевает ответить, на остров с воем набрасывается еще один порыв ветра.

– Слишком поздно, – кричит Мэйси.

Я держусь за шею Иден изо всех сил, потому что едва ветер налетает на нас, она и Флинт поднимаются в воздух.

Это жутко, так жутко, что первые десять секунд Мэйси непрерывно вопит. Что и понятно. Я бы тоже вопила, если бы могла, но мои голосовые связки сковал паралич.

Из всех жутких и странных вещей, которые случались со мной после приезда в Кэтмир, этот полет имеет шанс занять одно из первых мест, особенно когда становится очевидно, что первые тридцать секунд прошли, а до острова еще лететь и лететь. Мы никак не сможем добраться до него за оставшиеся десять секунд.

Видимо, Иден и Флинт пришли к такому же выводу, поскольку я чувствую, что они приготовились к новому порыву ветра, хотя летят все быстрее и быстрее.

Мои парализованные голосовые связки оживают, я истошно кричу, и тут ветер начинает выть опять, и Иден с Флинтом делают бочку, пытаясь спастись от него, но продолжают лететь со скоростью, вероятно, близкой к ста милям в час.

Мэйси опять принимается вопить, как и Зевьер, но на сей раз ветер не обрушивается на нас, а значит, у нас есть еще сорок секунд, чтобы долететь до острова. Иден наклоняет голову и несется вперед изо всех сил, а я крепко зажмуриваю глаза и начинаю считать до сорока. Мне совсем не хочется увидеть то, что должно произойти.

Я, разумеется, слышу вой ветра, когда он приближается к нам. На сей раз, когда Иден пытается увернуться от него, он бьет по ее левому крылу, и мне кажется, что мы вот-вот слетим с ее спины.

Но Джексон выбрасывает руку и, напрягая всю свою силу, отталкивает ветер и держит его на месте, пока Иден не возвращается в нормальный режим полета и не приземляется на нечто, похожее на посадочную площадку.

Когда она, скользя, тормозит, я впервые вдыхаю полной грудью с того момента, как мы поднялись в воздух.

Флинт приземляется рядом с ней, и мы все соскальзываем вниз.

Глава 83. Иногда выпускной бал похож на возвращение домой

Проходит несколько секунд, прежде чем мы начинаем шевелиться – по-моему, нам всем надо собраться с духом. Мне не стыдно признаться, что я немного побаиваюсь того, что может ожидать нас на Кладбище Драконов. Бабушка Иден сказала, что почти никому не удавалось выбраться отсюда живым, но, будучи драконом, сама Иден определенно была способна пережить полет сюда, несмотря на порывы неистового ветра. Значит, настоящая опасность еще впереди.

Джексон берет меня за руку и помогает мне встать, затем ведет по тропе, идущей от края скалистого обрыва. Остальные следуют за нами.

Когда мы доходим до входа на Кладбище, я невольно втягиваю в себя воздух. О БОЖЕ.

– Ничего себе, – выговаривает Хадсон, и эти слова на сто процентов отражают и мои собственные мысли, когда я оглядываю пещеру высотой футов в пятьдесят.

– Это все драконы? – шепчу я, окидывая взглядом высящиеся повсюду груды костей. Драконьи ребра уходят ввысь футов на двадцать, похожие на памятники этим великолепным существам, о которых остальной мир знает только по волшебным сказкам. Сломанные кости лап имеют такую же длину, как и грузовики. А пробитые черепа – такой же размер, как легковые машины. Куда ни глянь… кости.

– Да. – Флинт мрачен, как никогда, и, искоса взглянув на него, я вижу, что он плачет. Нет, он не рыдает, но по его щекам явно текут слезы.

Как и по щекам Иден.

– Я не ожидала, что их будет так много, – говорю я, взяв Флинта за руку. – Это… одновременно и ужасно и прекрасно, и повергает в благоговейный трепет.

– Это наш дом, – шепчет Иден, переступив порог.

– После смерти здесь и впрямь оказываются все драконы? – спрашивает Мекай. – Каждый дракон в мире?

– Да, каждый, – отвечает Флинт. – Мои бабушка и дедушка, прабабушка и прадедушка, мой брат… Они все покоятся здесь.

И я вдруг чувствую глубокий стыд. После того как мы решили явиться на Кладбище Драконов, чтобы раздобыть кость для совершения магического ритуала по выдворению Хадсона из моей головы, мне ни разу не пришло в голову, что тем самым мы оскверним могилы. Что эта кость принадлежала чьей-то сестре. Чьему-то отцу. Чьему-то ребенку.

– Моя мать тоже покоится тут, – с волнением говорит Иден. – Она умерла два года назад, когда я училась в школе. Я никогда не думала, что смогу прийти сюда. Никогда не думала, что смогу попрощаться с ней. – В последних ее словах звучит мука, и как же я понимаю ее чувства.

Когда погибли мои родители, я была безутешна – и какая-то часть меня еще долго будет безутешна. Но я хотя бы смогла попрощаться с ними во время похорон. У меня хотя бы есть место, где я могу почувствовать, что они рядом. Не представляю себе, что бы я чувствовала, если бы они просто исчезли и я бы не знала, где покоятся их останки.

– Мне так жаль, Грейс, – говорит Хадсон, и в кои-то веки в его словах нет двойного дна, в них не звучит ни сарказма, ни издевки – только голая правда: – Мне так жаль, что Лия сотворила такое, чтобы воскресить меня. Что она причинила тебе такую боль. Если бы я мог, я вернул бы все назад.

И я тоже плачу. Что я могу тут сказать? Что я должна чувствовать?

– Ты должна ненавидеть меня, – отвечает он. – Видит Бог, я сам себя ненавижу.

– Это не твоя вина. – И, хотя мне больно это говорить, сейчас я впервые верю, что так оно и есть.

Что бы он ни сделал, какими бы ни были его мотивы, я знаю – он не хотел, чтобы все кончилось вот так. Он бы не захотел, чтобы мои родители погибли ради его возвращения из мертвых. Не знаю, откуда я это знаю, но я в этом уверена. Иногда надо просто верить, и все. Слепо, безоглядно.

Так что это не его вина.

Наши взгляды встречаются, и внезапно стена, разделявшая его и мое сознание, его и мою душу, исчезает. И я начинаю чувствовать все то, что чувствует он. Тоску. Чувство вины. Ненависть к самому себе. Все.

Я тону в его отчаянии, таком всепоглощающем, что оно мешает дышать. А затем все исчезает. Стена вновь встает на свое место, и я делаю глубокий вдох. Потом еще один. Но сгусток гнева, который я носила в себе, даже не осознавая, гнева из-за несправедливости того, что Лия сотворила с моими родителями, тоже исчез.

Спасибо.

Он не отвечает. Тут больше нечего сказать. Он все сказал, на миг сняв свою защиту.

– Мы можем идти дальше? – тихо спрашивает Зевьер, и до меня доходит, что я впервые вижу его без бейсболки. Сначала я думаю, что он ее потерял, но потом вижу, что она торчит из заднего кармана его джинсов.

«Он снял ее из уважения», – понимаю я, когда он нервно приглаживает ладонью свои спутанные черные волосы.

– Да, – говорит Флинт, быстро смахнув слезы со щеки. – Давайте сделаем это и уберемся отсюда.

Глава 84. Два вампира, ведьма и человековолк заходят на кладбище…

– С чего мы начнем? – спрашивает Мекай, когда мы делаем несколько осторожных шагов по тропе. В отличие от человеческих кладбищ, здесь останки навалены хаотично. Фрагменты костей усеивают все – включая тропу, по которой мы идем. И, похоже, все они принадлежали разным скелетам.

– Нам надо отыскать целую кость, – говорит Джексон. – И, похоже, сделать это будет не так легко, как мы думали.

Он тоже смотрит на разбросанные повсюду обломки костей.

Мекай вздыхает.

– Нам надо найти не только целую кость, но и такую, чтобы мы смогли доставить ее в Кэтмир. Ведь они огромные. Да, мы могли бы понести одну такую кость вместе, или Джексон мог бы поднять ее с помощью телекинеза, но что нам делать с такой громадиной, когда мы вернемся в школу? Большинство этих фрагментов даже не поместятся в наши комнаты.

Он прав. Черепа драконов достигают пяти футов в высоту, а ребра и кости лап еще крупнее.

– Лично мне, – говорит Мэйси, – совсем не хочется лететь обратно на драконе, который будет к тому же нести гигантскую кость. Вы поищите что-нибудь подходящее, а я пока поработаю над чарами, которые откроют портал, чтобы мы смогли попасть сразу в школу. Я сделала соответствующие приготовления еще до того, как мы пустились в путь – и теперь мне надо только проверить, сработает ли план.

Я поднимаю брови.

– Значит, ты можешь создать портал? Почему же ты не доставила нас с его помощью сюда?

Мэйси качает головой.

– Я могу создать только такой портал, который ведет в место, где у меня есть якорь. А здесь я еще никогда не бывала, так что… Но теперь я все устрою. Идите и поищите подходящую кость, пока не пробудилась какая-нибудь ужасная сила и не попыталась выкинуть нас отсюда.

– Не-а, – ухмыляется Зевьер. – Думаю, худшее уже позади. Похоже, решить эту задачку будет легче, чем мы думали. Что нам могут сделать какие-то там кости?

Фирменная улыбка сползает с лица Флинта, и мы все смотрим на Зевьера.

– Ты что, решил сглазить нас, чувак? – спрашивает Флинт.

Зевьер качает головой.

– Да ладно, не парьтесь. Поверьте мне, все путем. Мой волк сейчас спокоен, а раз так, то подвоха тут нет. Можно идти. Но как нам найти целую кость, которая была бы не слишком велика?

– Ну, некоторые кости хвоста относительно малы, – говорит Флинт. – Во всяком случае те, которые находятся на кончике.

– Хорошая мысль, – откликается Мэйси. – Стало быть, нам просто надо отыскать хвост.

Мы опять оглядываемся по сторонам, и с тревогой я в очередной раз осознаю всю сложность задачи, которую нам надо решить. Потому что эти кости лежат как попало, и лишь очень немногие из обломков, которые я вижу, принадлежат по виду к одному и тому же скелету.

– Думаю, нам нужно разделиться, иначе мы ничего не найдем, – предлагает Джексон, и мне приходится согласиться. Эта пещера огромна, ярдов двести в ширину, а некоторые груды костей высотой не меньше двухэтажного дома.

– Мы с Мэйси будем осматривать вот этот участок, – говорит Зевьер, показав на правый передний, то есть ближайший к выходу сектор пещеры, где Мэйси также сможет заняться созданием портала, который перенесет нас обратно в школу.

– А мы с Флинтом займемся передним левым сектором, – сообщает Иден, и они идут налево.

– Тогда задний правый сектор остается Джексону и Грейс, – резюмирует Мекай. – А я возьмусь за тот, который располагается слева.

– А почему бы не предоставить задний правый сектор мне и Хадсону, а тебе с Мекаем не поискать сзади и слева? – предлагаю я, и все поворачиваются ко мне. – Он же все равно здесь, хотим мы того или нет, и для него важно, чтобы мы смогли найти эту кость. Так что, на мой взгляд, нам следует задействовать и его.

Джексон сжимает зубы, и я вижу, что он хочет возразить. Но, видимо, он прислушался к тому, что я рассказывала последние несколько дней, потому что, в конце концов, он кивает.

– Ты права, – говорит он и поворачивается к Мекаю. – Пошли. – И они оба переносятся.

Все принимаются искать, но Хадсон просто стоит и пялится на меня.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Ты же знаешь, что я могу видеть только то, что видишь ты, Грейс. На самом деле меня тут нет.

Похоже, я об этом забыла. То, что сейчас произошло с нами обоими, было так реально, так ощутимо, что я начисто позабыла, что сам он нереален. Я смотрю вдаль, на Джексона и гадаю, что он подумал, когда я вообще предложила это. Я уже собираюсь подойти к нему и сказать, что ошиблась, но тут в игру вступает Хадсон:

– Кажется, я что-то нашел.

Я быстро поворачиваюсь и вижу, что он показывает на ребро, под которым мы стоим. Оно высокое, как дом, и я не смогла бы даже сдвинуть его с места, не говоря уже о том, чтобы поднять.

– Потрясный выбор. – Я даже не пытаюсь скрыть улыбку. – А теперь посмотрим, как ты понесешь его.

Он ухмыляется.

– Ты же понимаешь, что я всего лишь что-то вроде менеджера, не так ли?

– Да, так я и думала. Пошли, давай поищем такую кость, которую сможет понести Джексон или Флинт.

Когда мы начинаем поиски, я подумываю о том, чтобы подойти к Джексону и рассказать, что произошло между Хадсоном и мной. Но они с Мекаем разбирают гигантскую груду костей, и, судя по всему, сейчас не самый лучший момент. Это может подождать до нашего возвращения в школу. Джексон наверняка будет рад узнать, что я наконец примирилась с тем, что случилось с моими родителями.

Я опять поворачиваюсь к Хадсону, чувствуя себя так, будто у меня гора свалилась с плеч.

– Итак, умник, – говорю я, – давай посмотрим, кто сможет первым найти подходящую кость. И давай поторопимся, ладно? Мне хочется убраться отсюда до того, как на нас обрушится стая саранчи или что похуже.

Потому что, хотя волк Зевьера и спокоен, я знаю – бабушка Иден была права. Мой внутренний голос умоляет меня убраться отсюда как можно скорее.

Глава 85. Прах и кости драконов

Я начинаю искать, полная решимости побыстрее выполнить задачу и найти нужную кость. Хотя тайком сбежать из школы оказалось легко, я отнюдь не уверена, что нам удастся с такой же легкостью вернуться туда. Ведь сейчас там находятся члены Круга, и они, вероятно, настороже.

– А на что вообще похожа кость из хвоста дракона? – спрашиваю я Хадсона, когда мы оказываемся в правом заднем секторе пещеры.

– Понятия не имею, – отвечает он. – По мне, так достаточно было бы отыскать любую целую кость. Если она окажется небольшой, хорошо. А если нет, то у нас есть запасной план.

– Да, точно.

Там, где мы стоим, полно костей, и я нагибаюсь, чтобы рассмотреть их. Хадсон делает то же самое, и вскоре мы вырабатываем систему поиска.

Выбрав небольшой участок – десять на десять футов, – я стараюсь обойти его по периметру как можно быстрее, затем мы начинаем прочесывать его с двух сторон, пока не встречаемся посередине. Если мы ничего не находим, то переходим на следующий участок. Как объяснил мне Хадсон, он скорее просматривает мои воспоминания, чем смотрит под ноги, но это работает хорошо.

– Ты кое-что сказал мне в туннелях, когда я размышляла о тех драконах, которые владели нашим замком раньше. Я тогда подумала, что из-за борьбы за власть случается слишком много смертей, а ты сказал на это, что это редко происходит из-за одной только жажды власти. – Я хмурюсь. – Но я видела твоего отца – видела таким, каким он предстал передо мной в твоих воспоминаниях, – и мне стало ясно, что им двигала именно она.

Хадсон вздыхает.

– Поверить не могу, что я защищаю этого говнюка, – но его стремление к власти объясняется не одним только желанием потешить самолюбие. Другие следуют за ним не потому, что у него такая умопомрачительная харизма, а потому, что кое в чем его взгляды верны.

Я понятия не имею, что именно он пытается мне сказать. Да, я знаю, как это звучит, но я ни за что не поверю, что тот Хадсон, которого я смогла узнать, согласится с Сайрусом, что бы ни думал об этом Джексон год и четыре месяца назад.

– Неужели ты согласен с тем, что прирожденные вампиры – это высшая раса, и только они достойны править?

– Нет! – рявкает Хадсон, всматриваясь в груду костей. – Но несправедливо, что нам, сверхъестественным существам, приходится все время оставаться в тени, постоянно опасаясь, как бы обыкновенные люди не узнали о нашем существовании и не попытались уничтожить нас.

Я моргаю, и мои брови ползут вверх.

– Но ведь вампиры кормятся за счет людей. Разве мы не должны иметь права защищаться?

– А тебе понравился твой вчерашний ужин, Грейс? – вдруг спрашивает он. – Что ты думаешь о колбасе пепперони в твоей пицце?

Я понимаю, к чему он клонит.

– Ну нет. Я понимаю, на что ты намекаешь, но это не то. Хотя я и не совсем согласна с тем, что мы имеем право убивать животных ради пропитания, но это все же не то же самое, что делают вампиры, охотясь на людей.

Он с нахальным видом приподнимает бровь.

– Однако люди не имеют ничего против охоты на оленей, чтобы проредить их численность ради блага всего стада, не так ли?

– Это другое дело!

Уголки его губ приподнимаются в самодовольной ухмылке.

– Ну, конечно. Можно подумать, перед человечеством не стоит проблема перенаселения и ограниченности ресурсов.

– Но… Но… – бормочу я, понимая, что, возможно, в чем-то он прав.

– Все дело в поддержании равновесия, Грейс. – Он засовывает руки в карманы. – Ты никогда не думала о том, что, возможно, у Творца были свои планы и в отношении нас? Что мы были сотворены неспроста? Что мы не просто какая-то вселенская шутка?

Его голубые глаза пристально смотрят в мои, в их глубинах бурлят чувства, которые, кажется, грозят захватить и меня. Хотя мы с ним говорим о Сайрусе, я знаю, что последние слова относятся к нему самому. Неужели он и впрямь думает, что он – это какая-то ужасная ошибка? От этой мысли мне становится не по себе. Но тут он моргает, и все исчезает так быстро, что я невольно сомневаюсь, не привиделось ли мне это.

– Ты можешь соглашаться или не соглашаться с этим тезисом, Грейс, но именно благодаря ему у Сайруса появилось столько последователей. Он говорил им о тысячах лет гонений, страха и гнева, о том, что обыкновенные люди виноваты в том, что они вынуждены держаться в тени, что горгульи мешали, что даже их соседи могут оказаться врагами. Да, я ненавижу моего отца. Но разве можно винить кого-то за то, что он следует за дьяволом, если этот дьявол обещает ему создать лучший мир для его детей? Даже ценой чужих жизней? – Он смеется, но в его смехе нет веселья. – То, что моему папаше нет дела до создания лучшего мира для его детей, вовсе не означает, что он не верит в эту идею как таковую. Ему нравится чувствовать себя спасителем. Потому что, если он что-то и любит больше власти, так это поклонение.

– Поэтому ты и сделал то, что сделал? – спрашиваю я. – Потому что твой отец накачивал тебя ложью, пока ты не перестал отличать добро от зла? Пока не поверил его речам?

– Неужели ты в самом деле считаешь меня таким? – бросает он. – Думаешь, что я так слаб?

– Ты не можешь просто взять и переписать историю, Хадсон, – говорю я. – Нельзя сказать, что Джексон просто проснулся как-то утром и решил убить тебя – ни с того ни с сего. Ты планировал истребить обращенных вампиров только потому, что они тебе не по вкусу. А это геноцид.

Хадсон сердито смотрит на меня.

– Я уже говорил тебе, что за свою жизнь сделал много дурного и готов понести ответственность за все, что творил. Но не за геноцид. Я убивал обращенных вампиров и других, потому что они были союзниками моего отца, из которых он сколачивал армию, а вовсе не потому, что они были обращенными вампирами. Они поклялись ему в верности и замышляли уничтожить всех, кто им мешал, чтобы сверхъестественные существа смогли наконец выйти из тени. Ты даже не представляешь, как близки мы были к Третьей Большой Войне. Я не мог этого допустить. Так что если ты желаешь обвинить меня в убийстве, то давай. Я принял ужасное решение, чтобы предотвратить еще более ужасный исход. Но геноцид не входит в число моих грехов, его я не совершал. Не веди себя как мой брат. Не суди меня, пока не услышишь версии обеих сторон.

Я чувствую, что он говорит правду, а еще чувствую возмущение и ярость, которых он не может скрыть.

А значит… Не знаю, что это значит. Я ни на секунду не поверю, что Джексон пошел бы на убийство родного брата, если бы не был уверен, что другого выбора у него нет. Однако, с другой стороны, Хадсон уже долго живет в моей голове, и я начинаю понимать, когда он врет, а когда говорит правду.

И эта последняя его тирада кажется правдой.

Что мне делать с этой версией правды, я не знаю – и понятия не имею, как мне примирить ее с версией Джексона. Как бы то ни было, я отнюдь не уверена, что это меняет мое мнение относительно возвращения Хадсона в мир без магической силы.

Он замолкает, затем раздраженно смеется и качает головой.

– Почему я не удивлен? – Он вытягивается в полный рост, упирает руки в бедра и пристально смотрит мне в глаза. – Я знаю, как ты любишь черное и белое, Грейс. Добро против зла. Но не кажется ли тебе, что пришла пора повзрослеть?

Он качает головой и всматривается еще в одну груду костей, на которую я уже смотрела. Мне хочется возразить, сказать, что я давно повзрослела и что я начала думать, что, убивая, Хадсон, возможно, пытался защитить обыкновенных людей – о чем никто никогда не думал, – когда он вдруг издает возглас.

– Нашел! – вопит он, показывая на кость размером с его руку.

– Фантастика! – Я бросаюсь к этой кости, желая рассмотреть ее и удостовериться в том, что она целая и небольшая. – Давай соберем остальных.

Я подбираю кость, но не успеваю сделать и пары шагов в сторону Джексона и Мекая, когда из груды костей за нашими спинами возникает какой-то негромкий шум.

– Что это? – спрашиваю я, повернувшись, и у меня разыгрывается воображение. Если честно, я бы не удивилась, если бы из этой груды костей сейчас выскочила армия рассерженных эльфов и попыталась нас сжечь.

– Не знаю, – отвечает Хадсон. – Держись рядом.

Я не утруждаюсь, чтобы напомнить ему, насколько нелеп этот призыв. Достаточно взглянуть на его лицо, чтобы понять, что он осознал свою ошибку, и ощутить, насколько его это раздражает.

Мы движемся вперед, и тут начинает дрожать еще одна груда костей – они стучат друг о друга почти в музыкальном ритме. Да, это жуткая мелодия, но все-таки мелодия.

Мы с Хадсоном переглядываемся, подняв брови, и начинаем двигаться быстрее. А когда издавать стук начинает третья груда, он говорит:

– Нам надо спешить!

Но не успеваем мы сделать и пары шагов, как с потолка пещеры падает гигантская кость и приземляется рядом с нами.

Она разбивается с оглушительным грохотом, похожим на взрыв, и ее обломки разлетаются во все стороны, как осколки снаряда. Один из них рассекает мою щеку под левым глазом, и по моему лицу течет кровь.

– Черт! – кричит Флинт из другой части пещеры. – Должно быть, где-то умер дракон! Думаю, Кладбище призывает его кости домой.

– Ты думаешь, дело в этом? – кричит Зевьер, схватив Мэйси за руку, и они вместе бегут к посадочной площадке, где Мэйси создавала портал.

Проходит несколько секунд, и падает вторая кость – и приземляется дюймах в шести от того места, где только что находились Зевьер и Мэйси.

– Нам надо уходить, – вопит Флинт. – Прямо сейчас!

– Мы не можем уйти, – отвечает Иден. – Мы еще не нашли кость.

– Мы с Хадсоном нашли ее, – говорю я, подняв нашу находку, и тут в задней части пещеры разбивается огромное ребро.

– Тогда давайте убираться отсюда! – орет Зевьер и вместе с Мэйси мчится к выходу из пещеры.

– Я с ними, – говорит Мекай перед тем, как перенестись к выходу из пещеры и выбежать из нее.

– Я тоже, – соглашается Джексон, и тут прямо на нас падает еще одна кость – кажется, это хвост.

Джексон вскидывает руку и в последнюю секунду, использовав телекинез, отбрасывает эту кость в глубину пещеры. Затем делает это еще и еще, потому что на нас летят все новые и новые позвонки хвоста. Флинт и Иден уже у выхода из пещеры, а Мэйси и Зевьер вообще находятся в безопасности на той стороне. Мэйси ломает руки, глядя на град из костей.

В сторону Флинта летит шейный позвонок, и Джексон, повернувшись, направляет его прочь.

Но в ту долю секунды, пока он помогает Флинту, сам он остается без защиты, и, когда вниз летит следующая кость – громадное ребро, – он не успевает ее остановить.

В последнее мгновение он с силой отталкивает меня, и я врезаюсь задом в груду костей в тот самый момент, когда колоссальное ребро грохается на Джексона и, нокаутировав, припечатывает его к земле.

Глава 86. Грейс на линии огня

– Джексон! – истошно кричу я, поспешно вскакивая с груды обломков, в которую он толкнул меня. Мои руки покрыты ссадинами, но я, не обращая на них внимания, со всех ног несусь к нему. – Боже, Джексон!

– Берегись! – рявкает Хадсон, и я отскакиваю, когда гигантская кость – она слишком близко, чтобы я могла разглядеть, что это за кость, – падает передо мной и разлетается на тысячи осколков. И я, выронив найденную кость, закрываю лицо руками.

– Все, можешь идти, – говорит Хадсон, когда осколки оседают, и я опять бегу к его брату, когда на меня летит еще одна кость. Она меньше, и я готовлюсь к удару, но она разлетается, не долетев до меня.

Вокруг осыпаются мелкие осколки.

Пару секунд спустя то же самое происходит с костью, готовой вот-вот упасть на Джексона.

Я не знаю, в чем тут дело, да и не хочу знать. Пока кости взрываются, они не приземляются ни на Джексона, ни на меня – и я обеими руками «за».

Упав на колени рядом с Джексоном, я пытаюсь стянуть с него огромное драконье ребро, но оно не сдвигается ни на дюйм. Оно слишком велико, а я недостаточно сильна, даже когда встаю, упираюсь в него спиной и отталкиваюсь ногами.

– Джексон! – вопит Флинт и бросается бежать к нам.

Мекай опережает его на пару секунд, и вдвоем они поднимают ребро, как будто оно ничего не весит, и отбрасывают его в сторону.

Но Джексон по-прежнему без сознания, ощупав его голову, я обнаруживаю большущую шишку. Ничего себе. Кто бы мог подумать, что вампира можно вырубить ударом по голове?

Вокруг нас продолжают падать кости и греметь взрывы, когда они разлетаются на куски. Я вспоминаю документальный фильм о Второй мировой войне, в котором говорилось, что, побывав под минометным огнем, солдаты потом всю жизнь страдали от посттравматического синдрома – и теперь я это понимаю. Понимаю вполне.

Минометный обстрел начинается со свиста мин, летящих с неба. Охваченный ужасом, ты быстро смотришь вверх и понимаешь, что мины могут лететь откуда угодно. Ты вертишь головой, пытаясь определить источник звука, который становится все громче, громче, и тебе становится ясно, что мина может лететь и со стороны, противоположной той, куда ты смотришь, так что ты даже не увидишь ее, пока на тебя не обрушится взрыв.

И из-за паники, спровоцированной невозможностью понять, откуда именно приближается опасность, ты теряешь ориентацию и не можешь спасти себя. Ты чувствуешь себя совершенно беспомощным. Совершенно беззащитным. Совершенно одиноким.

Потом выжившие солдаты говорили, что они просто вслепую бежали туда, где, как им казалось, было безопасно, совершенно не представляя, не станет ли их следующий шаг последним.

И теперь я хорошо себе представляю, каково это – попасть под минометный обстрел, – и мне страшно как никогда из-за невозможности угадать, откуда прилетит следующий снаряд.

История с Лией было ужасна, но то, что происходит сейчас, это вообще катастрофа. Это просто за пределом человеческого понимания.

Кости сыплются со свода пещеры одна за другой, сыплются абсолютно беспорядочно. Полный хаос. И, когда очередная кость врезается в груду костей, осколки разлетаются во все стороны, так что вскоре Мекай, Флинт и я покрыты порезами.

Но ни одна из костей не падает на нас, и я считаю это победой.

Я знаю – это всего лишь вопрос времени. Нам надо убираться отсюда – прямо сейчас.

– Ты можешь его понести? – спрашиваю я Мекая. – Перенестись к выходу, перекинув через плечо?

– Да, само собой.

Мекай хватает Джексона и переносится к выходу с Кладбища Драконов, а мы с Флинтом меняем обличья, затем поднимаемся в воздух и несемся туда же.

– Быстрее, Грейс! – ворчит Хадсон, и тут рядом со мною взрывается еще одна кость.

– Я стараюсь, – огрызаюсь я, махая крыльями изо всех сил.

– Старайся лучше, – рявкает он. – Иначе тебе не выжить.

– Как будто я не знаю!

Флинт оказывается надо мной – надо думать, чтобы закрыть меня от летящих костей, что мне очень не нравится, поскольку это делает его более уязвимым. Понимая это, я силюсь лететь быстрее, и мы машем крыльями, стремясь поскорее выбраться из пещеры. Меня подгоняет желание выжить.

Нет ничего, что я могла бы сделать, чтобы как-то улучшить ситуацию, уменьшить опасность. Я могу только молиться о том, чтобы выбраться отсюда живой.

И, в конце концов, я делаю то единственное, что могу сделать. Втягиваю в себя воздух и отказываюсь от всякого контроля. И лечу, лечу.

Флинт пристраивается за мной, мы друг за другом стремительно вылетаем вон и приземляемся рядом с посадочной площадкой, где ждут все остальные.

Я едва могу дышать. Мое сердце колотится так бешено, словно вот-вот вырвется из груди, и я никогда еще не чувствовала себя такой уставшей. Глядя на Флинта и остальных, я вижу, что они устали не меньше, чем я.

Слава богу, Джексон начинает шевелиться, и, как только я начинаю дышать, не кашляя при каждом вдохе, я подползаю к нему.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, убрав упавшие волосы с его лица.

Он мотает головой, будто пытаясь вытрясти из нее туман.

– Думаю, да. – Тут он, видимо, разом вспоминает, что произошло, и резко садится. – А ты? – Он оглядывается по сторонам. – Никто не пострадал? Что случилось?

– Тебе в голову попала кость размером с дом, и ты вырубился, – отвечает Мекай.

Джексон поражен… а еще явно пристыжен и зол на себя.

– Я вырубился? Посреди всего этого? Как я мог так поступить со всеми вами?

– Хм-м-м, ничего ты не делал. Ты просто пострадал, – говорю я ему. – Это может случиться с каждым.

– Только не со мной. Я должен вас защищать.

– Мы все должны защищать друг друга, – отзываюсь я, обводя остальных взмахом руки.

Мне кажется, что он хочет сказать что-то еще, но, в конце концов, просто качает головой, будто решив оставить все как есть. Что, вероятно, в создавшейся ситуации вполне разумно, раз уж в одной команде с шестью другими сверхъестественными существами – которые всегда могут постоять за себя.

– Дело не в том, что ты не крут, – говорю я ему без тени улыбки. – Дело в том, что мы все – крутые ребята.

– Аминь, – отвечает Иден, сидящая рядом с Мекаем.

– И это хорошо, – говорит Зевьер. – Потому что завтра нам придется заняться этим снова.

– Что? Ты это серьезно? – спрашивает Мэйси и кладет голову на поднятые колени.

– Мы так и не добыли кость? – стонет Джексон.

– Нет, не добыли, – подтверждает Зевьер. – Из-за того, что на нас посыпались кости дракона, обстановка изменилась слишком быстро.

– Черт, у меня была подходящая кость, – говорю я. – Должно быть, я выронила ее, когда упала. А может, это случилось, когда разлетелась та, первая кость. Сейчас я уже не помню. Я знаю одно: у меня была кость, а теперь ее нет.

Джексон явно смущен.

– Простите. Мы притащили вас в это опасное место, и все зря.

– Во-первых, никуда ты нас не тащил, – вступает в разговор Флинт. – Мы отправились туда по доброй воле. Так что не изводи себя. А во-вторых… – Он с лукавой усмешкой сует руку в карман и достает тонкую косточку длиной с карандаш. – Кости пальцев лап тоже считаются, да?

– Да, черт возьми, да! – Иден издает восторженный вопль. – Ты это сделал! Молодец!

– Хм-м-м, думаю, ты хотела сказать, что мы это сделали. – Флинт сует кость обратно в карман, затем помогает Джексону встать на ноги. – И еще – не пора ли нам убраться отсюда, пока мы еще живы?

Мэйси хихикает и говорит:

– Я обеими руками «за». К счастью, я уже создала, – она достает свою магическую книгу, – портал, который перенесет нас обратно в школу. Прежде чем отправиться сюда, я сделала так, чтобы мы смогли вернуться прямо в нашу комнату. Потому что, если честно, вряд ли я согласилась бы еще раз проехаться на драконе.

– Я мог бы буквально расцеловать тебя, Мэйси, – говорит Зевьер, и я вижу, что моя кузина понятия не имеет, что ей на это ответить… хотя ее лицо вдруг освещает сияющая улыбка.

Глава 87. Правильные ходы

Проснувшись, я вижу Мэйси, танцующую по комнате с наушниками в ушах. Она все еще одета в пижаму, и на открытых частях ее тела видны многочисленные порезы и синяки, полученные на Кладбище Драконов, – но выглядит она счастливой. По-настоящему счастливой, и это понятно.

Вчерашний вечер был ужасен, и я очень рада тому, что осталась жива, хотя мы обе держимся из последних сил – поскольку поспали всего-навсего около четырех часов. Но вместо того, чтобы повернуться и заснуть опять, я прошу включить динамик на телефоне и принимаюсь танцевать вместе с ней.

Мы смеемся, вихляя бедрами, радуясь тому, что мы живы… и смогли заполучить драконью кость.

Смогли заполучить драконью кость.

Значит, теперь у нас есть все четыре предмета, необходимых для того, чтобы выдворить Хадсона из моей головы. Да, нам еще нужно разобраться с Неубиваемым Зверем, но победа уже близка. Так почему бы нам не отпраздновать?

– Ну, не знаю, – вворачивает Хадсон, сидящий на моей кровати, прислонившись к стене. – Ведь кто знает, вдруг этот Неубиваемый Зверь вас убьет?

– Замолчи! – Песня подходит к концу, и я плюхаюсь на кровать рядом с ним, тяжело дыша. – Не ломай мне кайф.

– Разве я ломаю его? – Вид у него мрачный, но в голосе звучит нечто, заставляющее меня сощурить глаза.

– Ты чувствуешь себя счастливым, – говорю я.

– Что-что? Что ты сказала? – Его тон сразу же меняется, и в нем снова звучит привычный сарказм.

– Ты счастлив. В кои-то веки. – Меня охватывает удивление.

Он фыркает, но ничего не добавляет – стало быть, я права. Я улыбаюсь до ушей. Счастливый Хадсон – это хорошо, определенно хорошо.

– Вчера вечером Зевьер долго держал меня за руку, – говорит Мэйси, глядя с улыбкой на потолок, на который она пристально смотрит последние пару минут.

– Что? – Я выпрямляюсь. – Когда?

– На обратном пути.

– Как же я это пропустила? Я же была там.

– Ты вошла в портал первой вместе с Джексоном и Флинтом. А мы с Зевьером шли последними и… – Перед тем как прыгнуть, он сказал, что мне надо поостеречься, и протянул меня за руку. А потом просто не отпускал ее.

– Правда? Это хорошо. Если он тебе нравится.

– Да, он мне нравится. – Она переворачивается на кровати и прижимает подушку к груди. – Когда я думаю о нем, у меня замирает сердце. И не потому, что он популярен, а потому, что он такой, какой есть.

– О Мэйси, это классно. Именно такие чувства вызывает у меня Джексон.

– В самом деле?

– Да. Мне важно не то, что он крутой вампир, а только то, что он Джексон.

– Ты определенно умеешь портить настроение, не так ли? – бросает Хадсон, сидящий на моем комоде. – По-моему, после всех этих сладких речей мне может понадобиться инсулин.

– Выкуси, – отвечаю я, закатив глаза, и Мэйси ухмыляется.

– Если ты будешь это повторять, я приму твое предложение, – говорит он.

– Об этом я начну беспокоиться только после того, как у тебя появятся зубы.

– А может, я позаимствую твои. – В его глазах пляшут смешинки, которые он даже не пытается скрыть. – Похоже, у тебя крепкие зубы.

– Да, не жалуюсь. – Я щелкаю зубами. – Может, у горгулий не такие крутые клыки, как у тебя, но и они справляются с делом. Тебе надо об этом помнить.

– О тебе я помню все, – говорит он, и в его голосе и лице сквозит нечто такое, что заставляет меня спросить… не знаю, что именно. Но мне определенно хочется задать ему какой-то вопрос.

– Ну, все. – Мэйси тяжело вздыхает, и внезапное напряжение между мной и Хадсоном рассеивается. – Через полчаса начнется урок, так что пора наводить красоту.

Я улыбаюсь, чувствуя себя расслабленной и счастливой впервые за последние дни. Но потом Мэйси высовывается из двери ванной и говорит:

– Не забудь, что сегодня у нас собрание.

– Какое собрание? – спрашиваю я, глядя на свои форменные черную юбку и фиолетовый топ.

– То, на котором нам вручат кровяной камень, глупая. Король вампиров хочет сделать это с помпой.

И от моего хорошего настроения не остается и следа. Как и от хорошего настроения Хадсона. Это видно, поскольку он ругается на чем свет стоит, используя исключительно британские словечки.

Глава 88. Подсознательно твоя

Несколько часов спустя я иду на урок изобразительного искусства, и меня переполняет энтузиазм. Мне не терпится закончить картину, которую я начала писать вскоре после возвращения. Я по-прежнему понятия не имею, что это будет, но холст зовет меня. К тому же мне нужно завершить работу, чтобы сдать внутрисеместровый экзамен.

Прежде чем начать, я делаю то же, что и всегда, то есть раскладываю кисти – маленькие и тонкие ближе, а большие дальше. И расставляю краски. А затем начинаю писать.

По крайней мере, теперь я представляю себе, что хочу изобразить. Раньше мне хотелось только одного: правильно подобрать цвета фона. Но сегодня… сегодня я вижу образ. Не знаю, откуда он взялся, где я видела его прежде – и относится ли он к тем четырем месяцам, которых я не помню, но теперь он обрел четкость. Так что ответы на все эти вопросы мне пока не нужны. Потому что сейчас я могу просто изобразить то, что вижу.

И я смешиваю цвета, оттенок за оттенком, пока все вариации синего, серого, черного и белого не оказываются на холсте. Я тщательно, слой за слоем переношу на него их все, так что один тон плавно переходит в другой.

Я работаю и после того, как урок подходит к концу – час за часом, пока у меня не начинают болеть плечи и руки. Но я не останавливаюсь, пока образ из моего воображения мало-помалу не оживает на холсте.

Хадсон просыпается от дневного сна в самый разгар работы, и я ожидаю, что он опять начнет спорить со мной насчет нужного оттенка черного, но он не спорит. Вместо этого он поглядывает на меня своими загадочными глазами… с выражением странной нежности на лице.

Наконец, завершив работу и убедившись, что мне удалось полностью перенести свою затею на холст, я откладываю кисти и с облегчением опускаю руки.

Я потягиваюсь, чтобы избавиться от спазмов в мышцах, затем закрываю глаза, чтобы дать передышку утомившемуся мозгу. А когда открываю их, обнаруживаю, что Хадсон пристально смотрит прямо на меня.

– Стало быть, ты вспомнила? – спрашивает он таким робким тоном, что я удивляюсь.

– Нет. – Я смотрю на картину, и у меня замирает сердце при мысли о том, что, возможно, я что-то вспомнила… хотя я пока не могу сказать наверняка, что именно. Речь идет о моем подсознании, и это оно пытается мне что-то сказать. Пытается заставить меня сделать то, что я так отчаянно хочу сделать – вспомнить. – Тебе это знакомо?

– Это невозможно. – Хадсон качает головой. – Ты никак не могла это изобразить, если не помнишь. Не могла передать это так точно. Так достоверно.

– Я это почувствовала, – говорю я ему, пытаясь подобрать слова, которые имели бы смысл для нас обоих. – Не знаю, как еще можно это описать. С момента моего возвращения образ этого места проявлялся в моей голове, пока мне не стало ясно, что я не могу не написать его. Я должна была написать его именно таким.

Больше я ничего не говорю – тут нечего добавить, – и Хадсон тоже молчит несколько долгих секунд. Однако, в конце концов, он наклоняет голову и говорит:

– Это потрясающе.

– Ты знаешь, где находится это место. – Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – отвечает он.

У меня перехватывает дыхание. Наконец я что-то знаю. Наконец у меня есть одно воспоминание. Это немного, но это больше того, что у меня было сегодня утром. Больше, чем когда я чистила зубы, или принимала душ, или выбирала в кафетерии мои любимые печеньки.

Но время идет, а Хадсон продолжает молчать, пока я наконец не чувствую, что больше не могу терпеть.

– Ты мне скажешь? – спрашиваю я. Мои нервы натянуты до предела.

Опять следует пауза, еще дольше предыдущей.

– Это мое логово, – отвечает он, и в этих трех словах заключена целая жизнь.

Глава 89. Гнись, пока не сломаешься

– Не стоит нервничать, – успокаивает меня Джексон несколько часов спустя, когда я, наверное, в сотый раз пытаюсь завязать свой галстук. Но я ничего не могу с собой поделать.

Тревога овладела мной с того момента, как Мэйси сказала мне, что сегодня у нас будет собрание. И усилилась, когда Хадсон сообщил, что я по памяти написала его логово, так что теперь я чувствую себя так, будто вот-вот взорвусь.

– Стоит нервничать, и еще как, – говорит Хадсон, стоящий, прислонившись к стене, у двери. – Может быть, тебе вообще было бы лучше сказаться больной и не пойти.

У Джексона звонит телефон – это его мать, – и он проходит в спальню, чтобы ответить ей.

– По-моему, ты нервничаешь еще больше, чем я, – отвечаю я, как только Джексон оказывается вне пределов слышимости.

– Хм-м-м, да. Потому что по меньшей мере двое в актовом зале желают тебя убить. А может быть, и больше. – Хадсон делает паузу. – Да, определенно больше.

– Тогда я вынуждена их огорчить, поскольку сегодня у меня нет намерения умирать. И в ближайшее время тоже.

– Посмотрим, – бормочет он.

– Тебе нужен более позитивный настрой, ты это знаешь? – Я так раздражена, что говорю громче, чем хотела, и ко мне подходит Джексон.

– Что такого я сделал? – растерянно спрашивает он.

– Я сказала это не тебе, – объясняю я. – А твоему брату.

– Ах, вот оно что. – Джексон ощетинивается. Похоже, он забыл о существовании Хадсона. Или не может поверить, что я могу одновременно разговаривать и с ним и с его братом. Как будто после моего возвращения в человеческое обличье я не делаю это каждый день.

– И что же он говорит?

– Что мне не стоит идти на это собрание. Но то же самое он говорил и о предыдущем, так что я не очень-то доверяю его мнению. Да и как еще мы сможем получить кровяной камень?

– Вас же восемь, – брюзгливо говорит Хадсон. – Ты могла бы предоставить это дело остальным семерым.

– И дать Сайрусу понять, что я его боюсь? – Я смотрю на Хадсона и качаю головой. – Ну уж нет.

– Тебе следует его бояться. А если ты не боишься, то тебе все равно надо притвориться, будто он внушает тебе страх. Иначе он будет взбешен.

– По-видимому, его взбесит все, что бы я ни сделала. – Я упираю руки в бедра. – Так не все ли равно?

– Возможно, ты права. А значит, тебе точно не стоит туда идти, – раздраженно ворчит Хадсон.

– Почему бы тебе не навестить кого-нибудь еще и не захватить свои мрачные предсказания с собой? – Я скорчиваю нахальную гримасу. – Ах да, ты же не можешь. Поэтому-то нам и нужен кровяной камень.

Он выгибает бровь.

– Ты же понимаешь, что эта шутка устарела еще до того, как ты использовала ее впервые, да?

– Ну…

– Извини, что прерываю вашу занимательную беседу, – ледяным тоном говорит Джексон, – но, по-моему, ты вполне могла бы побеседовать не с моим братом, а со мной. Раз уж ты находишься в моей комнате.

Само собой. Не хватало еще разозлить сразу обоих братьев Вега, пусть и по разным причинам.

– Ну, я бы не злился, если бы ты несколько серьезнее относилась к своей безопасности, – ворчит Хадсон. – Я не смогу тебе помочь, если ты не хочешь помочь себе сама.

Я не просила тебя мне помогать! – отвечаю ему я, отвечаю про себя, чтобы не огорчать Джексона.

– Возможно, тебе следовало бы попросить, – бросает он.

– Неужели ты не можешь перестать говорить с ним даже на две секунды? – вопрошает Джексон. – Я же пытаюсь беседовать с тобой.

– Конечно, могу. Прости. – Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. – О чем ты хочешь побеседовать, Джексон?

– Он всегда такой нытик? – спрашивает Хадсон. – Если честно, я не понимаю, как ты можешь это терпеть.

– Прекрати. – Я демонстративно поворачиваюсь к нему спиной, не желая продолжать разговор.

Но куда там. Он обходит вокруг Джексона, так что теперь я смотрю на обоих братьев.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, Грейс. Я лучше всех знаю, каким избалованным может быть Джексон.

– Он вовсе не избалован. – Я бросаюсь на защиту Джексона и почти сразу же понимаю, что этого Хадсон и хотел – хотел вывести меня из себя. Ты скотина, ты это знаешь? Знаешь, да?

– Знаю ли я? – Он смотрит на меня игриво и нахально. – Да я этим горжусь.

Да, но…

– Ну так как? – Джексон явно нервничает. – Что ты об этом думаешь?

– О чем? – вырывается у меня.

– Ты меня не слушала? – У него делается такой вид, будто ему хочется кого-то убить. – Ты не слышала ничего из того, что я сказал?

– Я просто…

Он брезгливо вздыхает.

– Я сказал, что есть и другой способ выдворить Хадсона из твоей головы. Не тот, для которого нужны пять магических предметов.

– В самом деле? И ты говоришь мне об этом только сейчас? – Я хватаю его за руку. – Что это за способ?

– Он довольно радикален…

– А что, бросить вызов Неубиваемому Зверю – это не радикально? – без тени улыбки отвечаю я. – Почему ты не сказал мне раньше? С другой стороны, у нас же уже есть все четыре необходимых…

– Пять, – ворчит он. – Нам необходимы пять предметов. Нам никак нельзя вернуть его в этот мир, не превратив в обыкновенного человека. Никак.

Я вспоминаю, что говорила Кровопускательница, что говорили мне о Хадсоне все – кроме него самого. Всякий раз, когда я начинаю думать, что он, возможно, не так уж плох, я заставляю себя вспомнить, каково мне было во время того собрания, когда я не владела своим телом.

– Хорошо, хорошо. Я понимаю, что ты прав насчет лишения его силы. Так каков этот второй способ?

Джексон явно чувствует себя не в своей тарелке, и теперь уже он делает глубокий вдох. У меня все внутри обрывается.

– Каков этот способ? – спрашиваю я, внезапно ощутив страх, которого не чувствовала еще минуту назад.

– Мы могли бы разорвать наши узы сопряжения.

Эти слова падают между нами, как атомная бомба, потрясение и боль пронзают меня, как прежде не пронзало ничто – даже весть о гибели моих родителей.

– Я не… Я не могу…

– Ни хрена себе. Насколько же мой брат меня ненавидит? – шепчет Хадсон.

Я делаю паузу, чтобы ответить Хадсону и… попытаться заставить себя дышать.

– Ты это серьезно? Ты задаешь этот вопрос? Думаю, сильно, раз он убил тебя.

– В нашем мире убийство – это относительно нормально. Но попытаться разорвать узы сопряжения? Это неслыханно. В основном потому, что это невозможно. Поверь мне, если бы это было возможно, моя мать наверняка развелась бы со своей парой, этим уродом. – Хадсон начинает ходить взад и вперед. – Магия, способная разорвать узы сопряжения, должна быть чем-то жутким.

Надо же. Что ж, ладно.

Я прижимаю руку к животу, все еще пытаясь прийти в себя после слов Джексона. Как он мог вообще заговорить о таком? У меня тысяча вопросов, но я не представляю себе, как их задать. И начинаю с самого простого:

– Ты больше не хочешь быть сопряженным со мной?

– Конечно, хочу! – восклицает он и сжимает мои руки. – Хочу больше всего на свете.

– Тогда почему ты вообще предлагаешь… – В моих ушах звучит странный звон, и я трясу головой, пытаясь избавиться от него. – Я думала, что узы сопряжения неразрывны.

– Я тоже так думал. Но я спросил Кровопускательницу…

– Ты спросил об этом ее? Когда мы были там? – Боль внутри меня становится все острее. – Когда? Когда она усыпила меня? Когда она заперла меня в той клетке?

– Нет, не тогда. Разумеется, нет. – Он бросает на меня умоляющий взгляд. – Это было раньше, намного раньше.

Это еще хуже.

– Что значит «намного раньше», если учесть, что я пробыла в Кэтмире пару недель, затем отсутствовала почти четыре месяца и вернулась несколько дней назад? Когда именно ты задал ей этот вопрос? И почему?

– Я задал ей его после того, как ты приехала сюда и я понял, что мы сопряжены. Я едва не убил тебя, когда разбил то окно… Мне просто казалось, что это плохая идея – быть сопряженным с обычной девушкой, которая может умереть из-за меня. Поэтому я отправился к ней и спросил, нет ли такой магии, которая могла бы разорвать узы сопряжения.

Тут есть столько всего, в чем нужно разобраться, что я даже не знаю, с чего начать. А Хадсон в кои-то веки молчит, и от него никакого толку. Предатель.

Почему же Джексон не сказал мне сразу, что мы с ним сопряжены? Да, я понимаю, почему он не сделал этого в первый день нашего знакомства, но почему он не сообщил мне об этом после игры в снежки или после того, как мы начали встречаться?

Мне трудно поверить также и в то, что он собирался разорвать эти узы – даже не сказав мне. Он собирался сделать нечто столь необратимое, столь мучительное, столь ужасное, даже не спросив моего мнения. Это отразилось бы на мне, я в этом уверена, а он даже не собирался спрашивать?

И теперь, после того как мы столько всего пережили, он заговаривает о разрыве уз нашего сопряжения только потому, что наличие Хадсона в моей голове доставляет ему неудобства? И это несмотря на то, что мы уже так близки к выдворению его оттуда другим путем? Таким, который никак не затронет этих уз?

– И она дала тебе это заклинание? – наконец шепчу я.

– Да, дала.

У меня пресекается дыхание.

– И ты его взял?

– Я боялся. Я чуть не убил тебя. Мне не хотелось причинить тебе вред, Грейс.

– Ну да, потому что все это такая ерунда. – Я дико озираюсь. – Где оно? Где ты его держишь?

Не знаю, почему это имеет значение, но для меня это важно. Если он знает, где лежит бумага с этим заклинанием, если он может добраться до него в любую минуту…

– Я его выбросил.

– Что? – Это не тот ответ, которого я ожидала.

– Я выбросил его в тот же день, когда она дала мне его. Я не мог заставить себя сделать это, Грейс. Не мог поступить так ни с собой, ни с тобой еще до того, как мы хотя бы попытались. И тем более не спросив твоего разрешения.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как боль ослабевает. Она не уходит совсем, но начинает мало-помалу стихать. Потому что он не смог это сделать. Не смог разорвать то, что соединяло нас еще до того, как все началось, тем более не сказав об этом мне. Это меняет дело. Если бы он сохранил эту бумагу… не знаю, как бы я это пережила.

– Мы не станем разрывать узы нашего сопряжения, Джексон.

– Это могло бы уморить его. Не имея доступа к энергии, которую он получает от этих уз, он бы быстро умер, не так ли? Думаю, при таком сценарии с тобой все было бы хорошо. Вытягивая из нас силы, он медленно убивает нас.

Его слова бередят мои едва затянувшиеся раны.

– И тогда мне пришлось бы сидеть и наблюдать, как он умирает. А также страдать от потери моего суженого.

– Ты бы не потеряла меня. Я по-прежнему был бы здесь…

– Но ты бы перестал быть моей парой. – Я смотрю на него, зная, что в моих глазах отражается вся боль моего сердца, и шепчу: – Ты правда этого хочешь?

– Конечно же, нет! – почти кричит он.

– Хорошо. Тогда больше не говори об этом.

– Грейс…

– Нет. – Я хочу броситься к нему, обнять его за талию, но мне все еще больно.

– Прости меня. – Он прижимает меня к себе, обнимая так крепко, как я хотела обнять его. – Я просто хотел лучшего для тебя.

– Мне не нужна такая помощь, – отвечаю я, гадая, правда ли то, что он сказал. В самом ли деле он заговорил об этом только потому, что хотел лучшего для меня.

– Прости, – повторяет он. – Мне так жаль.

Не знаю, достаточно ли мне этого. Не знаю, что я бы сочла достаточным сейчас, но это все-таки начало. Хоть какое-то начало.

– Хорошо, – говорю я, хотя мне сейчас совсем не хорошо. Но у нас нет времени. Мы должны пойти на собрание.

Может быть, если я какое-то время подышу нормально, боль уйдет. Как и терзающее меня ощущение, что он меня предал.

Идя к двери, я с ужасом жду, что сейчас мне придется иметь дело с очередной колкостью Хадсона, но в кои-то веки он не произносит ни звука.

Глава 90. Адское пламя и кровяной камень[22]

Десять минут спустя, когда мы идем на собрание, я все никак не могу прийти в себя. Я твержу себе, что все будет хорошо – с Джексоном, с церемонией вручения кровяного камня, с Неубиваемым Зверем, – но как я могу убедить себя в этом, если Джексон был готов разорвать узы нашего сопряжения?

Теперь все не так. А тут еще Хадсон, который вновь принялся разглагольствовать, подливая масла в огонь.

– Мой отец убил всех горгулий, какие только были – какое именно из этих слов тебе непонятно? – спрашивает он. – Или ты думаешь, что он убивал их втайне? Нет, он делал это открыто, словно говоря всем: только попробуйте поставить мои действия под вопрос! И если кто-то смел усомниться, он убивал и его – или, по крайней мере, дискредитировал. Или ты воображаешь, будто он не справится с какой-то там маленькой глупышкой? Это его формулировка, а не моя, – спешит добавить он, когда я прихожу в ярость. – Именно такой он тебя видит.

– Да ведь это смешно, – бормочу я и смотрю на Джексона, который разговаривает с Мекаем.

– Конечно. Но он такой и есть – он смешон. Но также и гнусен. Он чудовище. Хотя и смешное. Тебе не следует об этом забывать.

Больше он ничего говорит, молчат и Джексон, и Мекай, молчу я сама, пока мы спускаемся по лестнице, перескакивая через ступеньки. Остальные ожидают нас внизу, и все они выглядят куда счастливее, чем я себя чувствую. Но надо думать, их король не хочет убивать.

– Ты хорошо выглядишь, Грейс, – говорит мне Флинт, ударяя кулаком о мой кулак.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – отвечаю я, потому что так оно и есть. Все они выглядят обалденно в своей парадной форме, особенно теперь, когда на них надеты блейзеры, а не эти дурацкие фиолетовые мантии.

– Ну что, вы готовы к шоу? – спрашивает Мекай, предлагая руку Иден.

Кажется, она немного удивлена этим жестом – думаю, ее берцы и агрессивная манера держаться не способствуют галантным жестам со стороны парней, – но затем улыбается такой широкой улыбкой, какой я у нее еще не видела.

– Само собой! – отвечает она и берет его под руку.

Зевьер предлагает руку Мэйси, и она хихикает, прежде чем принять ее. Я не могу не улыбаться, глядя на то, как они с Зевьером искоса посматривают друг на друга, когда думают, что их никто не видит.

– Похоже, остались только ты и я, – говорит Флинт, обращаясь к Гвен, и многозначительно шевелит бровями.

Она смотрит на него так, словно считает немного странным, но кивает и осторожно берет его под руку. Ей уже намного лучше, но рука все еще покрыта синяками и ссадинами.

Джексон убирает с моего лица упавшие кудряшки.

– Все будет хорошо, я тебе обещаю. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Знаю, – отвечаю я, и он берет меня за руку. Но я не забыла того, что он сказал мне раньше.

Иногда мне кажется, что Джексон пытается защитить меня от всех, кроме самого себя. Но когда наши ладони соприкасаются, я понимаю, как истощены его силы. Я передала ему энергию по узам сопряжения сразу после нашего возвращения с Кладбища Драконов, и мне показалось, что ему стало лучше, но теперь я уже не так в этом уверена.

Теперь нам надо добыть пятый магический предмет. И нельзя терять времени.

– Тебе так не терпится выгнать меня, да? – спрашивает Хадсон.

– Мне не терпится сделать так, чтобы с твоим братом снова стало все нормально, – отвечаю я. – Это не одно и то же.

Я ожидаю услышать какой-нибудь нахальный ответ, и мне не приходится долго ждать.

– Джексон и нормальность – это две вещи, которые не сочетаются друг с другом – неужели ты этого не заметила?

– И это говорит парень, живущий в моей голове, – парирую я, поскольку сейчас меня раздражают вообще все. – Не хочу тебя расстраивать, но ненормальность – это не про него, а про тебя.

Хадсон начинает отвечать, но обрывает речь, когда мы входим в актовый зал, наполовину заполненный учениками, многие из которых поворачиваются и смотрят на нас, когда мы направляемся к последнему ряду кресел.

В ведущем к сцене проходе расстелена фиолетовая ковровая дорожка – фиолетовая, это ж надо! Она определенно предназначена для нас, и, идя по ней, я чувствую себя полной дурой, хотя все остальные, похоже, относятся к этому спокойно.

Дядя Финн ожидает, когда мы выйдем на сцену, он опять возится со звуковой аппаратурой. Увидев нас, он улыбается и ободрительно подмигивает Мэйси и мне.

Но в его глазах есть что-то такое – они совершенно серьезны, несмотря на улыбку и подмигивание, – отчего у меня падает сердце.

– А сейчас еще не поздно сбежать? – спрашиваю я, и в моих словах есть только доля шутки. Что-то тут не так. Джексон сжимает мою руку.

– Я же говорил тебе, чтобы ты не приходила сюда, – шипит Хадсон. – Говорил, что случится что-нибудь плохое.

– Пока ничего плохого не случилось, – успокаиваю я его и себя, но мое сердце уже начало неистово стучать.

Даже у Джексона сейчас такой вид, будто он считает, что бегство – это хороший выход, особенно когда двери на противоположном конце актового зала распахиваются и по проходу к сцене гордо шествуют члены Круга.

Сайрус идет, словно Мик Джаггер, направляющийся к сцене на концерте «Роллинг Стоунз». Сегодня он одет в черный костюм в мелкую белую полоску и черно-лиловый галстук и выглядит на миллион долларов. Правда, глаза у него горят, как у одержимого, что слегка портит картину.

Как только остальные члены Круга рассаживаются по своим местам, он начинает собрание:

– Спасибо старшей школе Кэтмир за самый захватывающий турнир Лударес, который мы когда-либо видели. Было истинным наслаждением наблюдать за таким великолепным состязанием.

Он обводит публику взглядом, и я не знаю, что наводит на меня больше жути: серьезность, написанная на лицах, или щелчки замков на захлопнувшихся дверях.

Я подавляю поднимающуюся волну паники и приклеиваю к лицу улыбку. Мне сейчас хочется одного: со всех ног броситься к выходу, но вместо этого я остаюсь на месте, король тем временем продолжает то, что кроме как фарсом назвать нельзя, и все в нашей команде это уже поняли.

– Во-первых, мы должны отпраздновать победу этой блестящей команды. Они провели невероятную финальную игру Лударес, не так ли? От того маневра, когда Грейс увернулась сразу от двух драконов, у нас прямо-таки захватило дух. А как насчет момента, когда она обратила одного из этих драконов в камень? – Он качает головой. – Это было захватывающе.

Собравшиеся аплодируют с большим энтузиазмом, чем я ожидала.

– Так давайте без дальнейших церемоний призовем их на сцену, дабы вручить им специальный приз, предназначенный победителям Лударес в этом году, – кровяной камень из королевской коллекции.

Далила тоже стоит недалеко от микрофона, хотя ясно, что сегодня она желает, чтобы речи толкал только ее муж. Она одета во все белое и сияет красотой, от которой стынет кровь. Ее алые губы изогнуты в безупречной улыбке – которая кажется искренней, если не приглядываться к ней слишком внимательно.

Сайрус указывает на нас, сидящих в заднем ряду.

– Не могли бы наши победители, финалисты турнира Лударес, пройти на сцену и раскланяться под наши аплодисменты?

Мы тревожно переглядываемся – но Джексон расправляет плечи и спускается к сцене первым, а мы нехотя следуем за ним, идя гуськом.

– Поклонитесь, – говорит Сайрус, когда мы выходим на сцену, и мы раскланиваемся, а зал аплодирует нам.

Сайрус проходит за нами и хлопает по спине, называя каждого по имени. Я стою в самом конце, и, дойдя до меня, он делает остановку.

– Грейс. – Сайрус вручает мне шкатулку с кровяным камнем и окидывает меня взглядом, от которого меня охватывает гадливость. Не потому, что его взгляд похотлив – нет, это не так, – а потому, что он алчен. Как будто он желает заполучить меня, но только потому, что он уже придумал, как использовать меня в своих интересах.

– Мне так приятно познакомиться с тобой, – говорит он, подойдя ко мне сбоку и руками изображая радушный жест наподобие объятий. – Пара моего сына и горгулья. – Он качает головой. – Уму непостижимо, но так вдохновляет.

– Да, так вдохновляет, – вторит ему Далила, и безупречная улыбка ни на миг не сходит с ее алых губ.

Сайрус продолжает:

– Я не могу выразить, как нас впечатлила твоя игра на этом турнире.

– Хорошо играла вся моя команда, – замечаю я.

Далила вздергивает бровь точно так же, как это делают ее сыновья, но ничего не говорит.

– Это верно. Но их секретным оружием была именно ты. Мы все видели, как Грейс Фостер выступила на турнире Лударес, не так ли? – Голос Сайруса разносится по залу, и в ответ раздаются приветственные крики. – Мы все видели, какие потрясающие вещи она может делать, не так ли? – Опять приветственные крики.

– Но мы также видели, как она уязвима, бедняжка, – добавляет Сайрус, качая головой. – Мы видели, как ей было трудно, как человековолк волочил ее по полю, как она чуть не погибла от столкновения двух драконов. Грейс, наша единственная горгулья более чем за тысячу лет.

К чему он клонит? – спрашиваю я Хадсона, когда Сайрус продолжает перечислять все то, что произошло со мной с тех пор, как погибли мои родители.

– Ни к чему хорошему.

Сайрус делает паузу, и все затаивают дыхание. Повернувшись к своей жене, он делает ей знак.

– Не хочешь ли объявить всем хорошую новость, Далила?

Идя к микрофону, королева продолжает улыбаться, но ее улыбку нельзя назвать веселой, она скорее напряженная, и я гадаю, насколько долго Далиле удастся сохранять ее на лице.

Похоже, достаточно долго, поскольку улыбка остается на месте и тогда, когда Далила берет микрофон.

– Я с огромным удовольствием сообщаю вам эту волнительную новость.

Она поворачивается ко мне лицом, и я не знаю, кто из нас – Хадсон или я – испытывает большую тревогу относительно того, что она собирается сказать. Вероятно, я. Когда ее улыбка становится шире, мое сердце начинает стучать в ушах так громко, что я не знаю, смогу ли расслышать ее слова.

– Круг проголосовал и пришел к согласию. Король Сайрус и я собираемся увезти Грейс к нам в Лондон ко Двору Вампиров.

Ага. Я определенно расслышала то, что она сказала… хотя и жалею об этом.

Глава 91. Телесериал «Семейные разборки» отдыхает

– Черт, нет! – Все в Хадсоне отвергает слова его матери. Как и все во мне самой.

– Не беспокойся, Грейс. Я этого не допущу, – шепчет Джексон, и его рука сжимает мою, но я с трудом воспринимаю его слова.

По-моему, у меня шок. Мои ладони вспотели, и я уже не слышу стука своего сердца – оно бьется так быстро, что его биение превратилось в один непрерывный гул в моих ушах.

– Это было серьезное и трудное решение. – Сайрус снова берется за микрофон и добавляет: – Но, когда голоса разделились поровну – четыре против четырех, – решающим голосом стал мой, и Круг решил, что мы должны взять Грейс в Лондон, дабы оберегать ее, пока мы не научим ее защищаться самостоятельно.

Услышав эти слова, ученики начинают хлопать, хотя и не с таким воодушевлением, как раньше, но, похоже, ему все равно.

– Я знаю, Грейс дорога вам всем, как и нам, и я так рад, что вы согласны, что ее, это редкое существо, эту новую надежду для нашего ослабевшего мира, необходимо оберегать любой ценой.

– Ты не можешь этого сделать! – рычит Джексон на своего отца.

– Замолчи, мальчишка. Иначе пожалеешь.

– Мне плевать… – начинает Джексон, но осекается, когда я с силой сжимаю его руку. Потому что Хадсон кричит в моей голове, чтобы я остановила Джексона, потому что у него другой план.

Сайрус принимает молчание Джексона за согласие и, повернувшись к публике, продолжает свою речь, но я не обращаю внимания на то, что он вещает.

– Подожди, – шепчу я Джексону. – Дай Хадсону пару секунд, чтобы поговорить со мной.

– Хадсону? – На его лице отражается изумление. – Ты хочешь поверить ему? Любимчику и послушному орудию моих родителей?

– Дело не в этом, – отвечаю я, и когда он начинает возражать, делаю ему знак замолчать.

– Потребуй включения, – говорит мне Хадсон. – Сделай это громко, чтобы услышали все.

– Включения? Что это такое?

– Просто сделай это, пока они не закрыли собрание. У тебя мало времени.

– Подождите, – кричу я, и Сайрус поворачивается ко мне, причем его лицо, обычно такое безмятежное, сейчас выглядит свирепым, ведь я открыто бросила ему вызов.

Я делаю глубокий вдох. Неужели я и впрямь доверюсь Хадсону?

– А разве у тебя есть выбор? – фыркает он.

Выбора у меня нет. И я кричу, так громко и четко, как только могу:

– Я требую включения.

В зале наступает мертвая тишина. О черт. Что я натворила?

– Ты сделала то единственное, что могла сделать, – отвечает Хадсон, но он не смотрит на меня. Он смотрит на Сайруса, и на его губах играет хитрая улыбка, как будто он только что объявил своему отцу мат еще до начала партии.

– Включения? – шипит Сайрус, глядя на меня так, будто ему хочется меня убить.

Его реакция только раззадоривает меня.

– Да. Я требую включения, – повторяю я.

– На каком основании? – вопрошает он, а остальные члены Круга начинают переглядываться.

– Да, Хадсон, на каком основании?

– На основании того, что горгульи имеют законное право на членство в Круге и являлись его членами до своего истребления. Но не используй это слово, потому что оно только разозлит моего отца.

– Что? Так вот что значит включение? Я требую себе места в Круге? Я этого не хочу!

– Либо это, либо тебя навсегда запрут в подземной темнице моих родителей. Мне пришлось провести в ней немало времени, и должен сказать, что там не очень весело.

– На каком основании? – опять рявкает Сайрус, и, когда я не отвечаю сразу, криво ухмыляется и снова поворачивается к публике: – Во включении отказ…

– По закону горгульи входят в число правящих кланов, – говорю я. – Теперь, когда горгульи вернулись, у меня есть право на представительство в Круге. А поскольку в мире я единственная известная горгулья, я требую включения.

Остальные члены Круга переглядываются, и некоторые из них – включая родителей Флинта – кивают, а у Далилы делается страдальческий вид.

– Ты хоть знаешь, что означает такое требование? – спрашивает она.

– Это…

– Означает, что ты должна выдержать испытание, – подсказывает Хадсон.

– Означает, что я должна выдержать испытание, – повторяю я. О черт. Именно об этом все и толковали. Именно ради этого когда-то и придумали Лударес.

– Во что ты меня втянул? – спрашиваю я Хадсона.

– В этом испытании никто не участвует в одиночку, только сопряженные пары могут участвовать в нем, – говорит мне Сайрус. – А значит…

– Поэтому хорошо, что у нее есть пара, – объявляет Джексон, выйдя вперед. – И мы требуем включения. Вместе.

У Сайруса делается такой вид, словно он сейчас взорвется и убьет нас обоих прямо на сцене – и плевать на последствия, – но тут Имоджен, ведьма, входящая в Круг, встает.

– У них должно быть право потребовать включения, – изрекает она.

Ее партнер встает рядом с ней.

– Я согласен.

– Мы тоже. – Нури и Эйден тоже встают.

– Этого недостаточно, – говорю я Хадсону. – У нас не хватит голосов без человековолков.

– Право на место в Круге тебе обеспечивает закон, – объясняет Хадсон. – И голосование тут ни при чем.

– По закону горгульи имеют право на место в Круге. Это не может быть оспорено. Или поставлено на голосование. – Я смотрю в глаза Сайруса и вижу, что он тщательно обдумывает свой следующий ход.

– Хорошо. – В его голосе слышатся возмущение и ярость. – Ваш вызов принят. Испытание состоится через два дня на рассвете на арене.

– Скажи ему, что тебе нужно больше времени, – с тревогой говорит Хадсон. – Ты никак не успеешь подготовиться за два дня…

– Мне нужно больше времени! – заявляю я.

Сайрус бросает на меня злорадный взгляд.

– Больше времени нет. Круг не может позволить себе ждать здесь столько, сколько тебе вздумается. Либо через два дня, либо никогда. Выбирай.

– Тогда я, вероятно, увижу вас на арене, – говорю я.

Он кивает, и у него снова делается непроницаемое лицо.

– Да, увидишь.

Когда мы уходим со сцены, публика в зале выглядит такой же растерянной, какой чувствую себя я. Одни ученики хлопают и свистят, другие шепчутся, закрывая рты руками, или демонстративно игнорируют нас – последнее здесь, в Кэтмире, мне в новинку, но я обеими руками «за».

Чем меньше народу смотрит на меня, тем лучше. Особенно сейчас.

– Ну, все прошло лучше, чем можно было ожидать, – заключает Хадсон.

– Мы попали, да? – спрашиваю я.

Хадсон и Джексон отвечают одновременно:

– Определенно.

Глава 92. Если тебя тошнит, значит ли это, что ситуация тошнотворная и станет тошнотнее?

– Что я натворила? – спрашиваю я, как только мы выходим из зала и направляемся в башню Джексона. Паника – это живущий внутри меня дикий зверь, и из-за этого зверя у меня трясутся руки и вот-вот взорвется мозг. – Что я натворила?

– Все в порядке, – быстро отзывается Хадсон. – Ничего ты не натворила.

– Ты согласилась участвовать в Испытании, – говорит Джексон. – Всякий, кто хочет попасть в Круг, должен сделать это – и победить. Поэтому-то это и нужно делать в составе сопряженной пары – все дело в том, что это опасно, Грейс. И обычно смертельно опасно. Никому не удавалось добиться места в Круге вот уже тысячу лет. Думаешь, никто не пытался сместить Сайруса прежде?

– Конечно, это опасно, – отвечаю я. – Что в вашем мире не опасно?

– Это также и твой мир, – напоминает мне Хадсон, и в кои-то веки в его тоне нет высокомерия. Вообще-то в нем звучит тревога, и она искренна.

Наверное, из-за этого я и психую. Из-за этого и из-за того, что я только что согласилась участвовать в какой-то извращенной сверхъестественной версии реалити-шоу, причем такой, которая включает в себя внезапную смерть.

– И знаешь, ты можешь действовать сама вместо того, чтобы дать им себя раздавить, – добавляет он.

– Заткнись! – раздраженно ору я. Ору не в воображении, а по-настоящему, вслух. – Это ты втянул меня в эту хрень!

– Я? – оскорбляется Джексон. – Я всего лишь стараюсь помочь тебе выбраться из нее.

Я не даю себе труда объяснить ему, что говорю сейчас с Хадсоном, а не с ним. Я слишком взбешена.

– Вызвавшись умереть вместе со мной? Тоже мне помощь.

Теперь он раздражен.

– Мне что, надо было предоставить тебе выкручиваться самой? Мы же с тобой сопряжены. И это не просто слова.

– Если только ты не решишь иначе, – бросаю я, зная, что это удар ниже пояса, но мне все еще больно от того, что он сказал мне утром. А тут еще эта хрень с Испытанием плюс тот факт, что помогать мне в прохождении может только моя пара. То есть тот самый парень, который только что сообщил мне, что какое-то время он вообще не хотел быть моей парой.

Это все равно, что сыпать соль на открытую рану, затем налить в нее еще и уксус.

– Послушайте, – вступает в разговор Мэйси, – все это, несомненно, скверно. Но нам нужно слишком много сделать за следующие два дня, чтобы вы сейчас нападали друг на друга. Не могли бы мы просто успокоиться и разработать план?

– Я уверена, что у Сайруса уже есть план. – Я вздыхаю и запускаю руку в волосы. – И по итогам этого плана я должна быть либо закована в цепи, либо умереть.

– Ну нет, этого не будет, – говорит Зевьер. – Мы этого не допустим.

– А кто-нибудь из вас может сказать мне, что именно представляет собой это самое Испытание, на которое я только что подписалась? – Да, я знаю, по его образу и подобию был создан нынешний турнир Лударес, но каково оно само?

– В сущности, это тот же Лударес, но без правил и без предохранительных браслетов. Беспредел, в котором нет пощады и разрешено все, – объясняет Джексон. – И вместо двух команд по восемь игроков в нем с одной стороны участвуют двое претендентов, а с другой – восемь бойцов, которых выбирает Круг.

– То есть Лударес, но с применением стероидов? – спрашиваю я, охваченная еще большим ужасом, чем прежде. – И я должна буду бороться против них одна?

– Нет, вместе с твоей парой, – напоминает мне Джексон. – Я буду с тобой, Грейс.

Я вздыхаю, потому что как бы я ни была на него зла – а я очень, очень зла, – я понимаю, что так оно и есть. Джексон никогда не бросит меня в беде. Особенно когда у него есть возможность мне помочь. Вспомнив это, я чувствую, как испаряются последние остатки гнева. Потому что Джексон всегда старался сделать как лучше для меня – как бы он при этом ни ошибался, – и это перевешивает все.

– Итак, – говорю я наконец, подавив в себе панику, – у нас есть два дня для того, чтобы подготовить меня и Джексона к Испытанию. Просто фантастика. Ну как, есть какие-нибудь блестящие идеи?

С моей стороны это просто сарказм, но, судя по задумчивому выражению, которое принимают их лица, они в самом деле пытаются ответить на этот вопрос. В том числе поэтому я так люблю моих друзей.

– Думаю, надо обсудить, как выдворить из твоей головы Хадсона до того, как вы выйдете на поле, – говорит Флинт. – Иначе он будет продолжать тянуть силы из вас с Джексоном, и тогда вы проиграете – и, возможно, даже погибнете.

– Он прав, – соглашается Мэйси. – Мы должны выдворить его как можно скорее.

– А раз так, то нам нужно как можно скорее добраться до Неубиваемого Зверя, – добавляет Джексон. – Мы не можем выпустить его на волю, пока не добудем сердечный камень, который охраняет этот зверь.

– Почему мой брат настолько преисполнен решимости умереть? – брюзжит Хадсон. – Вам не нужен сердечный камень. Вам нужно просто выпустить меня, чтобы я перестал кормиться за счет ваших уз сопряжения. И все необходимое для этого у вас уже есть.

– В этом деле у тебя нет права голоса, – говорю я, когда Джексон и Флинт начинают спорить по поводу наилучшего способа убить зверя.

– Ну конечно. А как насчет того, что больше всего это затронет именно меня?

Тьфу. Я раздосадована и испугана, а тут еще этот комплекс мученика у Хадсона. Только этого мне не хватало.

– Комплекс мученика? – рычит он. – Ты это серьезно? Только благодаря мне ты сейчас не закована в цепи и тебя не везут в темницу моих родителей, и ты утверждаешь, что комплекс мученика у меня? Ты что, шутишь?

Я вздыхаю.

– Ты не должен был это слышать.

– Последние известия, экстренный выпуск – я нахожусь в твоей голове. – Он начинает ходить туда-сюда перед книжными шкафами Джексона. – Я слышу все. Я знаю каждую твою ехидную мысль. Вижу каждый твой страх. Мне известно, что сейчас ты боишься. И что ты не хочешь мне доверять из-за того, что тебе говорят обо мне все остальные.

Но хотя бы на минуту послушай, что тебе говорю я. Просто подумай над этим. Я клянусь, я пытаюсь тебе помочь. Клянусь, что только это я и делаю, Грейс. Только это я и делал с тех пор, как вернулся к жизни – всячески старался помочь тебе.

Я хочу ему верить, правда, хочу. Так хочу, что это удивляет меня. Но мне страшно. Я уже совершала ошибки, доверяла людям, которым не следовало доверять. Пример тому – Лия.

– Я не такой, как Лия, – говорит он. – Я бы никогда не пошел на такое. Никогда не заставил бы тебя пережить то, что с тобой сделала она. То, что произошло с ней – это одна из тех моих ошибок, о которых я сожалею больше всего, и, если бы я мог взять свои слова обратно, я бы…

– Какие слова? – спрашиваю я, пораженная мукой и раскаянием, написанными на его лице. Прежде я не видела его таким и думала, что он на это неспособен.

– Я допустил ошибку, – говорит он. – Незадолго до моей смерти я, подтрунивая над ней, сказал, что она будет любить меня вечно. Я просто шутил, дурачился, но… – Он качает головой. – Мне не следует этого делать, потому что благодаря моей силе такие вещи сбываются. Я это знал, но на секунду забыл об осторожности, и случилось то, что случилось. – Он беспомощно разводит руками.

Я напрягаюсь. Потому что, возможно, Лия не была таким воплощением зла, каким я ее считала. Возможно, она была просто еще одной жертвой силы, вышедшей из-под контроля. С этим нелегко согласиться после всего, что произошло, и я помещаю эту мысль в свою папку под названием «Дерьмо, которое необязательно разгребать сейчас» и обещаю себе вернуться к ней, когда я не буду так занята.

– Я стараюсь исправить то, что могу, – продолжает он. – Я клянусь тебе, Грейс, мне совсем не хочется причинять тебе вред – как и кому-либо еще. Ты просто должна мне довериться. Если ты попытаешься убить этого зверя до Испытания, ты погибнешь. Если тебя не убьет он, то тебя прикончат во время Испытания, потому что на арене ты будешь как выжатый лимон.

Я чувствую его отчаяние, его возбуждение и, несмотря ни на что, верю ему. Более того, я осознаю, что верю ему уже давно.

– Это не так, – говорю я остальным. – У нас есть четыре необходимых магических предмета. Мы могли бы выдворить Хадсона из моей головы прямо сейчас. Тогда у нас было бы два дня для того, чтобы восстановить силы и натренироваться, чтобы у нас появился шанс остаться в живых. – Я киваю. – Это наилучший вариант.

– Только через мой труп, – отвечает Джексон, и в каждом его слове звучит лед.

Глава 93. Предательство – это нецензурное слово

– Наилучший вариант для кого? – вопрошает Флинт, зубы его сжаты, глаза горят. – Только не для нас.

– Я согласна с Флинтом, – говорит Иден. – Мы не можем этого сделать. Не можем выпустить Хадсона с его даром убеждения на волю. Этого нельзя допустить.

– Я понимаю, что вы боитесь… – начинаю я.

– Мы не боимся, – вступает в разговор Мэйси. – Мы просто руководствуемся здравым смыслом. Нам уже приходилось жить рядом с Хадсоном, пока Джексон и остальные члены Ордена не нашли способ его повергнуть. Мы не можем рисковать, выпуская его на волю. Нельзя ставить под удар жизни стольких людей только потому, что нам это удобно.

– А как насчет того, чтобы поставить под удар наши собственные жизни? – спрашиваю я. – Сражаться с Неубиваемым Зверем будет очень нелегко. Кто-то из нас может погибнуть…

– Дело того стоит, – тихо перебивает меня Зевьер, при этом и голос его, и глаза серьезны, как никогда.

– По-твоему, ради этого стоит умереть? – сухо говорю я. – Серьезно?

– Да ты хоть представляешь, скольких он убил? – отвечает Мекай. – Сколько человековолков и обращенных вампиров погибло из-за Хадсона? Потому что он считал, что прирожденные вампиры – это самый главный вид на планете! Он обладает слишком могучим даром убеждения, чтобы можно было выпустить его в мир просто так.

– Дело обстояло иначе, – говорит мне Хадсон, и в его голосе звучит волнение. – Я уже говорил тебе об этом, Грейс.

Перед моим внутренним взором встает воспоминание о той сцене с участием его отца.

– Почему все только и делают, что толкуют о твоем даре убеждения, но никто не говорит, что ты можешь разрушать материю силой мысли? Как насчет того воспоминания с твоим отцом? Не в обиду тебе будет сказано, но твоя способность разбивать вещи вдребезги всего лишь силой мысли кажется мне куда более пугающей, чем умение убеждать.

– Потому что об этом никто не знает. – Он вздыхает. – Никто, кроме моих родителей. Но мой отец считает, что я не могу пользоваться этим даром. Что его попытки раскрепостить этот дар, усилить его лишили меня способности применять его.

– Почему он так решил?

Его непроницаемые голубые глаза смотрят в мои, и в них вспыхивает искра.

– Потому что он исчерпал запас того, что я любил и чему он мог угрожать.

Он говорит это так просто, так бесстрастно, и потому это звучит еще ужаснее. Каждое его слово врезается в мой мозг, словно пуля, и я вжимаюсь в диван.

Затем, связав все воедино, я шепчу:

– Значит, он думает, что, когда у него перестало получаться заставлять тебя использовать эту способность, она просто медленно отмерла?

Хадсон кивает.

– Иначе почему он, по-твоему, в конце концов, позволил мне покинуть Двор Вампиров и поступить в Кэтмир? Я стал для него бесполезен.

У меня разрывается сердце из-за мальчика в том давнем воспоминании и из-за парня, который сейчас стоит передо мной. Но времени анализировать свои чувства нет. Мне надо убедить остальных, что дьявола, которого они боятся, не существует.

Я не пытаюсь ответить Мекаю, вместо этого я обращаюсь ко всем:

– А вы уверены, что знаете все? Я знаю, что у вас на уме, но вы когда-нибудь задумывались, почему он делал то, что делал? Не было ли у него для этого веской причины?

– Для убийств? – Джексон смотрит на меня, прищурив глаза. – Ты начинаешь верить той лжи, которой он кормит тебя. Грейс, ты же знаешь, что ему нельзя доверять.

– Нет, не знаю, – отвечаю я, качая головой.

– Что, если мы выпустим его на волю и окажется, что все это время он планировал снова начать свой кровавый крестовый поход? – спрашивает Гвен. – Как нам тогда жить?

– Ну да, ведь я все эти месяцы только и думал, как уничтожить мир. – Хадсон качает головой. – За кого они меня принимают? За Доктора Зло?

Я не обращаю на него внимания, поскольку понимаю, что у меня есть только пара минут для того, чтобы их убедить, иначе они пойдут дальше, хочу я того или нет. Я перевожу взгляд с одного из них на другого и пытаюсь объяснить.

– Сайрус пытался организовать армию из обращенных вампиров и других, чтобы начать еще одну войну. Хадсон всего лишь пытался предотвратить еще большую катастрофу. Нет, я не говорю, что согласна с его методами, но я верю ему, когда он говорит, что делал то, что должен был сделать. Он просто натравил одних союзников Сайруса на других.

Флинт смотрит на меня так, будто я переехала его грузовиком.

– Ты что, винишь моего брата в том, что Хадсон его убил? – Я еще никогда не видела, чтобы Флинт выходил из себя, и, когда он вытягивается во весь свой огромный рост, мне становится неуютно. Нет, он не угрожает мне, но он взбешен. – Он что, утверждает, будто моя семья была заодно с этим гребаным чудовищем, одержимым жаждой власти?

– Твой брат точно был с ним заодно, – отвечает Хадсон, но я игнорирую его. – У него был мерзкий характер, и его очень бесило, что он зажат в угол обыкновенными людьми.

– Я имела в виду не это, Флинт. – Я пытаюсь успокоить его. – Я просто хотела сказать, что, возможно, это еще не вся история и вам известно не все. Я верю ему. Разве это не считается?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – бросает Джексон.

– Что-что? – Я устремляю на него тяжелый взгляд. – Что ты хочешь этим сказать?

– Хадсон нашептывает тебе все, что ему вздумается, пытаясь обмануть…

– Ты правда думаешь, что я так глупа? И не знаю, чего хочу?

– Я думаю, что ты человек…

– Но я не только человек. Во всяком случае, не больше, чем вы. Так почему мое мнение должно иметь меньший вес, чем ваше?

– Потому что, когда он убивал, тебя тут не было, – говорит Джексон.

Он раздражен, впрочем, так же раздражена и я сама. Но ему, похоже, все равно. Либо потому, что он не понимает, что обижает меня, либо потому, что ему нет дела до моих обид – меня не устраивает ни то, ни другое.

– Ты не видела того, что видели мы.

– Может, и так, но и вы не видели того, что видела я. Хадсон обитает в моей голове уже полторы недели, притом двадцать четыре на семь. Думаешь, я не знаю, каков он? Думаешь, я не могу распознать психопата?

– Если даже ты считаешь, что он ни в чем не виноват, это неважно, – говорит Флинт. – Риск слишком велик, и мы не можем на него пойти. Не можем позволить ему вернуться, не лишив его силы. Кто знает, что он сделает с ней?

– Значит, по-твоему, мы имеем право взять на себя роль судьи и присяжных? – спрашиваю я. – А я считаю, что он заслуживает того, чтобы мы дали ему шанс.

– По правде говоря, не имеет значения, что ты думаешь, Грейс, – говорит Джексон. – Потому что ты в меньшинстве – нас семеро, а ты одна.

Я поднимаю на него изумленный взгляд, затем оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, думает ли кто-то еще так же автократически, как он. Но все они только пристально разглядывают меня в ответ. Это раздражает меня еще больше.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться, чтобы рассуждать рационально. Это нелегко, поскольку все мои друзья смотрят на меня так, будто я веду себя глупо. Хуже того – будто я не сверхъестественное существо, а всего лишь обыкновенный человек.

Хотя меня это не удивляет. Совсем не удивляет. Если бы я пережила то, что пережили они, я бы, вероятно, отнеслась к новенькой, желающей выпустить на волю психопата, который по-прежнему снится им в кошмарных снах, точно так же. Но это вовсе не значит, что мне не обидно оттого, что Мэйси и Джексон – Джексон – настроены против меня в таком важном вопросе.

У меня разрывается сердце, и я, сдерживая слезы, выдавливаю из себя:

– Джексон, неужели ты даже не попытаешься учесть то, что говорю тебе я? Неужели ты даже не попытаешься понять точку зрения своей пары?

Джексон явно чувствует себя не в своей тарелке – как и я, – и, взяв мои руки в свои, он притягивает их к своей груди.

– Я люблю тебя, Грейс, и ты это знаешь. – Его слова звучат резко, они словно исторгнуты из самых глубин его существа. – Но тут я с тобой не соглашусь. Что угодно, но только не это. – Он смотрит на меня, и в его глазах я тоже вижу что-то похожее на слезы, когда он продолжает: – Я не могу позволить себе поставить на первое место себя или свою пару. Я обязан оберегать всех. Их жизни находятся в моих руках. Так как же ты можешь просить меня выбрать?

– Потому что я права. – Я поворачиваюсь к остальным своим друзьям. – Я знаю, вы мне не верите, но я уверена: Хадсон больше никому не причинит зла.

– А что, если ты ошибаешься, если ты неправа? – спрашивает Зевьер. – Что тогда?

– В этом я не ошибаюсь, – говорю я и, повернувшись к Джексону, вытаскиваю последний козырь: – А что, если я скажу, что не полечу вместе с вами на спине Флинта на этот мифический арктический остров? – тихо спрашиваю я. – Что тогда?

– Тогда мы отправимся без тебя. – Джексон сглатывает, но продолжает смотреть мне в глаза. – Это важнее, чем отдельный человек, важнее, чем даже ты, Грейс.

Меня пронзает боль, грозит разрушить, и я понятия не имею, что сказать. Потому что невозможно решить эту дилемму, в этом вопросе мы не придем к консенсусу, несмотря на то, что ставка в нынешней игре – смерть.

А может быть, именно поэтому. Я уже не знаю.

Кажется, я ничего уже не знаю. Кроме одного – мне не удастся переубедить Джексона.

По щекам текут непрошеные слезы.

Бедный принц поневоле.

Бедный мальчуган.

Я оглядываюсь по сторонам, вижу, что на лицах всех моих друзей написано одно и то же, и понимаю: да, я в меньшинстве. Я не могу их переубедить. А если я сейчас уйду, если откажусь отправиться с ними – поскольку знаю, что они неправы, – то тем самым уменьшу их шансы на успех… и, более того, их шансы выжить в схватке с Неубиваемым Зверем.

Осознание выбора ранит меня, как мало что ранило в жизни, и мне хочется одного – кричать.

В этот момент я слышу голос Хадсона в глубине моего сознания:

– Это ничего, Грейс. Что бы ты ни решила, это ничего.

– Ты это не всерьез, – отвечаю я.

– Если это поможет тебе перестать плакать, то всерьез. Тут ты ничего не можешь поделать, так что тебе просто придется это стерпеть. Что бы ни случилось, я обещаю, что не стану тебя винить.

– Это несправедливо, – говорю я. – Несправедливо, что они хотят сделать с тобой такое.

Когда он смеется в ответ, это смех, взятый из трагедии.

– Жизнь вообще несправедлива, Грейс. Я думал, ты должна это понимать.

– Прости. – По моим щекам катятся слезы.

– Не извиняйся. Это не твоя вина.

Он прав, но мне от этого не легче. Наоборот, тяжелее. Я накрываю ладонью щеку Джексона, чтобы он знал, что я понимаю, что я чувствую, какую тяжесть он несет на своих плечах, и не стану добавлять к ней новый груз. Не сейчас. Не из-за этого.

– Хорошо, – шепчу я, хотя в глубине души и знаю, что это неправильно. – Я отправлюсь с вами. Но и ты должен мне кое-что пообещать.

– Что угодно, – отвечает он, и его руки сжимают мои.

– Если нам удастся добыть сердечный камень – и уцелеть, – ты должен пообещать мне, что, прежде чем использовать его, мы вернемся к этому разговору. Ты должен пообещать мне, что дашь мне еще один шанс переубедить тебя.

– У тебя будет столько шансов, сколько ты захочешь, – отвечает Джексон, поднеся мои руки к губам. – Я не передумаю, но выслушаю тебя. Я всегда буду готов выслушать тебя, Грейс.

Этого недостаточно. Но это все, что я могу ему дать. И я приму то, что есть, и буду надеяться на чудо.

Глава 94. В некоторые дни стакан и вправду бывает наполовину пуст

– У меня есть плохая новость и еще плохие новости. Какую сообщить вам первой? – говорит Зевьер вечером следующего дня, войдя в башню Джексона, где собрались мы все. Но, к сожалению, на его лице нет и тени улыбки, оно совершенно серьезно.

– Это вообще вопрос? – Мэйси закатывает глаза. – Если дело обстоит скверно, так и скажи.

– Ну ладно. – Он проводит рукой по лицу, готовясь сообщить нам дурные вести. – Я ходил по школе и выяснил, что сегодня вечером нет абсолютно никакого способа выбраться за пределы кампуса.

– Как это? – вопрошает Джексон. – Нам необходимо выбраться из кампуса. Нам необходимо уже сегодня добыть сердечный камень, иначе не удастся выдворить Хадсона из головы Грейс до начала Испытания.

– Я сказал, как есть, – отвечает Зевьер. – Поэтому я и назвал это плохой новостью.

– Должен же быть какой-то путь, – говорит Флинт. – Туннели…

– Я только что был там, – сообщает Зевьер. – И они перекрыты, на каждом выходе стоит вооруженная охрана.

– Вооруженная? – спрашиваю я, удивляясь тому, что здесь, в Кэтмире, может быть какое-то оружие. – Вооруженная чем?

– Магией, – тихо отвечает Джексон. – Больше им ничего не нужно.

– А как насчет стен замка? – спрашивает Мэйси. – Драконы – и Грейс – могут взлететь с какой-нибудь из башен…

– Там тоже охрана. И ее много. – Зевьер садится на пол у стены. – Мы попали.

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать, – говорит Флинт. – Мы должны это сделать, так что давайте что-нибудь придумаем и исполним дело.

– Именно этим мы и занимаемся, дракон. У тебя есть какие-то предложения или ты хочешь просто скулить? – спрашивает Мекай.

– Что-то я не вижу никаких предложений от тебя самого, вампир. А я пытался просто высказать свою точку зрения.

Мекай фыркает.

– Все и так уже ясно. Так что смирись или заткнись. У нас нет времени на всякое дерьмо.

Флинт подносит руку к уху и делает вид, что прислушивается.

– Может, ты повторишь, какой у тебя план, а?

– А ты не мог бы сообщить нам остальные плохие новости? – спрашиваю я, надеясь прервать этот обмен колкостями и не допустить полномасштабной ссоры.

– О чем ты? – недоумевает Иден, развалившаяся на диване.

– Зевьер сказал, что у него есть плохая новость и еще плохие новости. – Все замолкают и смотрят на него. – Так в чем состоят остальные плохие новости? – спрашиваю я еще раз.

– Я слышал, что Круг призвал самых свирепых воинов занять их места при проведении Испытания, но твой дядя Финн заявил, что если Сайрус принял вызов, то может сражаться и сам.

Я издаю стон.

– Это не просто плохая новость. Она ужасна, чудовищна, теперь нам конец.

Зевьер ухмыляется.

– Нет, это не та плохая новость, о которой я говорил. Судя по всему, королю страшно сражаться с Джексоном – и понятно почему, – так что он настоял на том, чтобы за него сражались другие. И твой дядя согласился… но это должны быть ученики Кэтмира.

Да, это паршивая новость. Я не хочу сражаться не на жизнь, а на смерть с другими подростками, но теперь нам, по крайней мере, не придется противостоять родителям Джексона. Или матери Флинта, которая явно нереально крута.

– Тогда кого же он выбрал? – спрашивает Джексон, и вид у него такой же угрюмый, как и мое настроение.

– Первым согласился Коул, и он жаждет крови.

У меня обрывается сердце. Почему Коул? Я никогда не пыталась напасть на этого козла, во всяком случае, намеренно, однако он охотится на меня с самого начала. Я еще никогда никому не желала зла – кроме Лии, когда она пыталась меня убить, – но сейчас мне правда жаль, что я не дала Джексону остановить Коула, когда у него была такая возможность.

Джексон качает головой, и я на девяносто девять процентов уверена, что он думает о том же, о чем и я.

– Кого еще он выбрал? – спрашивает Джексон.

– Марка и Куинна в качестве подручных волков. И…

– Стало быть, у него три волка, – говорит Мекай. – Почему он отобрал их в свою команду?

Зевьер смотрит на него так, будто ему нет дела до того, что говорит Мекай.

– А разве ты знаешь кого-то из учащихся в нашей школе вампиров, которые считали бы, что можно вступить в команду, единственная цель которой – позволить королю отвезти Грейс в его темницу, чтобы разлучить Джексона Вегу с его парой?

– Да, таких нет, – соглашается Мекай.

– А как насчет ведьм и ведьмаков? – спрашивает Мэйси, нервно теребя край своего свитера.

– Насколько мне известно, согласились Симона и Кэм. Никто не знает, кто именно станет последним игроком: кто-то из драконов или кто-то из ведьм, вот и…

– Я так и знала! – Мэйси выбрасывает вперед руку, и с ближайшего книжного шкафа падает целая стопка книг. – Вот предатель! Когда я покончу с ним, у него появятся вши, угри и бубонная чума! Какой же он урод! Я знала, что он взбесился, когда я его бросила, но это уже не лезет ни в какие ворота.

– Драконы ничем не лучше ведьм, – замечает Зевьер. – К ним точно согласились присоединиться Хоакин и Дельфина.

– Дельфина? – переспрашивает Флинт. Похоже, от этого известия ему стало не по себе.

Не знаю, кто такая эта Дельфина, но если Флинт так реагирует на ее имя, то я определенно не хочу с ней знакомиться.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – ворчит Иден. – Не могли бы мы вернуться к более неотложному делу? Как нам выбраться из Кэтмира, если все выходы под запретом?

– Должен же быть какой-то выход, – говорю я. – Наверняка мы что-то упускаем.

– Не знаю, что это может быть, – отвечает Зевьер.

– Тогда какой вообще смысл устраивать школу в волшебном замке? – жалуюсь я, всплеснув руками.

– В самом замке нет особенного волшебства, – пытается успокоить меня Джексон. – Все дело лишь в тех, кто…

– Вообще-то это не совсем так, – говорит Мэйси, резко выпрямившись. – Кажется, я знаю, что делать!

Глава 95. Вторая звезда справа и прямо до Сибири

– Мы уже почти пришли, – говорит Мэйси, когда мы идем гуськом по коридору общежития.

Флинт, Джексон и Зевьер громко разговаривают и шутят, делая вид, будто нет ничего необычного в том, что мы вместе бродим по коридорам в одиннадцать часов вечера и половина из нас идет с рюкзаками.

Наверняка, если нас восьмерых заметит кто-то из Круга, они смекнут, что тут не все чисто – поэтому остальные крадутся с таким видом, будто им внушает страх даже собственная тень.

Но не Иден. Она явно готова дать отпор любому, кто косо на нас посмотрит. Что ж, чем дольше я общаюсь с ней, тем больше убеждаюсь, что таков ее всегдашний настрой.

У меня сосет под ложечкой отчасти потому, что я боюсь, как бы нас не поймали, отчасти потому, что я нервничаю из-за Неубиваемого Зверя, а отчасти потому, что от Хадсона ни слуху ни духу. А ведь он никогда надолго не замолкает, так что, надо думать, ему сейчас еще хуже, чем мне. Он знает: либо мы оба умрем, либо половина его естества перестанет существовать. Но я не хочу думать ни о том, ни о другом.

Я стараюсь не показывать, насколько мне тревожно, и думаю, это получается у меня неплохо, поскольку Джексон, кажется, беспокоится не больше обычного – и Мэйси тоже.

– Все, мы уже на месте, – говорит моя кузина, когда мы оказываемся перед ее секретной желтой дверью. Она машет рукой, бормочет то же заклинание, что и в прошлый раз, и вот мы уже вошли в потайной коридор.

Здесь так же клево, как и раньше, на стенах все те же стикеры и самоцветы, путь освещают те же ароматические свечи. Похоже, остальным тут нравится не меньше, чем мне, потому что они восхищенно ахают.

– Поверить не могу, что ты сумела сохранить этот проход в тайне, – говорит Иден, остановившись, чтобы рассмотреть стикер с надписью: «Я не ведьма. Я уставшая, растрепанная фея».

– Обалдеть.

Мэйси пожимает плечами.

– Я нашла это место, еще когда была маленькой и пряталась от отца, когда он хотел уложить меня спать.

– Я буду заглядывать сюда, когда мы заставим членов Круга убраться из Кэтмира, – подмигнув Мэйси, говорит Зевьер. – Здесь так классно.

– Было бы неплохо добавить сюда один-два стикера про драконов, – замечает Иден, когда мы в очередной раз делаем поворот.

Зевьер вдруг наклоняется и лижет щеку Мэйси. Она взвизгивает, отталкивает его и, взглянув на остальных, я вижу, что они, как и я, не верят своим глазам.

Но Зевьер только пожимает плечами и показывает на стикер над ее головой:

– Я просто следовал указаниям.

Я подхожу ближе и узнаю популярный стикер для бамперов машин: «Познай вкус религии: лизни ведьму». Я не могу удержаться от смеха, Мэйси и Иден тоже хохочут, а вслед за ними смеются и остальные. Зевьер, похоже, очень доволен собой, хотя я и не могу сказать, рад ли он тому, что рассмешил нас, или тому, что лизнул Мэйси и она в ответ не вмазала ему.

Напряжение окончательно покидает нас, когда мы, пройдя по изгибам коридора, доходим до короткой лесенки, ведущей к крышке люка в верхней части стены.

– Следующая остановка – планетарий, – говорит Мэйси и, пройдя вперед, поднимается по лесенке. Несколько секунд спустя она толкает крышку люка и, громко заверещав, исчезает.

Зевьер кидается вверх по лесенке вслед за ней.

– Мэйси? Что с тобой? – Внезапно он тоже проваливается в дыру – вместо писка у него вырывается визг.

Мы переглядываемся, словно спрашивая друг друга: «Кто следующий?» – но никто из нас не делает ни шага к лесенке. Сразиться с Неубиваемым Зверем? Да, конечно. Провалиться в люк… наверное, нет.

Однако, в конце концов, Иден бормочет:

– Ну ладно, черт с ним. – Она поспешно поднимается по лесенке, пропуская ступеньки. Ведя себя немного осторожнее, чем Мэйси и Зевьер, Иден садится на верхнюю ступеньку и ныряет за дверцу вперед ногами. Пара секунд – и исчезает ее голова, а потом раздается глухой стук и более громкий визг.

– Как вы думаете, она приземлилась на Зевьера? – спрашивает Мекай, вскинув брови.

– Наверняка, – отвечает Джексон.

Похоже, он решил не проявлять инициативы, пока этого не сделала я, и я поднимаюсь по лесенке. Как и Иден, я толкаю дверцу ногами, затем закрываю глаза и кричу:

– Я иду. – С этими словами я падаю в темноту. К счастью, мои ноги врезаются в дерево, а не в тело человековолка, но тут кромешная тьма. Я не вижу даже того, что находится всего в двух дюймах от моего лица. Мне хватает присутствия духа, чтобы отойти на несколько футов от дыры над моей головой, но после этого я нащупываю телефон, чтобы позвонить моей кузине.

– Я здесь! – кричит она, немного задыхаясь, и, посветив приложением-фонариком ей в лицо, я вижу, что ее губная помада размазана. Похоже, Зевьер лизнул не только ее щеку.

Я делаю ей знак вытереть губы, когда Джексон пролезает в дыру и почти беззвучно, словно кот, приземляется рядом со мной. Флинт проскальзывает туда вслед за ним, вопя при этом, как на горке в Диснейленде.

Последним сюда попадает Мекай – и мы все начинаем искать выключатель.

Зевьер находит его и освещает гигантский купол над нашими головами. Наверху вдруг вспыхивают созвездия. Как странно находиться здесь вместе со всеми – и видеть звезды, плывущие в вышине.

Это напоминает мне о том вечере, когда Джексон впервые поцеловал меня – это случилось на стене, мы вышли полюбоваться метеоритным дождем. Я смотрю на него, чувствуя тепло внутри, и вижу, что он наблюдает за мной с улыбкой на суровом лице. Стало быть, не только я вспоминаю тот вечер.

– Так почему мы оказались в этом планетарии, Мэйси? – спрашивает Флинт.

Она смотрит на него с широкой улыбкой.

– Ну… я практиковалась в создании порталов с мистером Бадаром, нашим преподавателем лунной астрономии, поскольку полагала, что нам может понадобиться такой портал, чтобы вернуться в школу с Кладбища Драконов. И мистер Бадар показывал мне, как создавать порталы не только для возвращения в школу, но и для того, чтобы покинуть ее, поэтому он выстроил вот этот портал… – Она раскидывает руки, словно показывая фокус. – И оставил его здесь, чтобы я могла вернуться и изучить его самостоятельно!

– Вперед, Мэйс. – Флинт дает ей «пять», и мы все улыбаемся.

– Правда, порталы сдвигаются по мере вращения Земли, так что этот, наверное, тоже сдвинулся. – Она показывает на угол зала. – Когда я смотрела на вход в него в прошлый раз, он был вот там.

Я поворачиваюсь и делаю несколько шагов назад, чтобы заглянуть за телескоп, и издаю истошный вопль, чувствуя, что падаю, падаю, падаю в портал во второй раз за последнюю неделю.

Глава 96. Укус

Как бы я ни старалась, мне не удается упорядочить свое падение в портал и избежать прежних ошибок – я падаю на живот, и удар о землю вышибает из меня дух.

Я спешу прочь, стараясь убраться подальше от портала, пока туда не провалились остальные. И не успеваю отдышаться, как рядом на ноги приземляется Джексон. Засранец.

– Как ты? – спрашивает он, опустившись на корточки возле меня.

Я киваю, чувствуя, что мои легкие наконец-то снова заработали.

– Тебе придется научить меня проходить через порталы по-человечески, – задыхаясь, произношу я.

Он ухмыляется.

– Я постараюсь.

Несколько секунд спустя из портала вываливается Мэйси – она тоже ухитряется приземлиться на ноги.

Я озираюсь и вижу, что мы находимся в лесу за флигелями. Жаль, что я не могу разглядеть больше, пока ожидаю выхода из портала всех остальных. Но тут темно, и почти ничего не видно.

Флинт и Иден превращаются в драконов. Флинт опускает голову, и я уже собираюсь взобраться ему на шею, как в прошлый раз, когда нас вдруг окружают около двух десятков охранников Круга, одетых в черную форму – некоторые из них частично перешли в ипостаси драконов или человековолков. Остальные – вампиры и ведьмаки – стоят рядом с ними плечом к плечу. И вид у всех грозный, ясно, что они не шутят.

– Вам придется пойти с нами, – говорит вампир с наибольшим количеством нашивок на форме.

Джексон делает шаг вперед, в лице его читается насмешка.

– Ты же понимаешь, Саймон, что этого не будет.

Я удивляюсь тому, что Джексон знает его имя, но до меня сразу же доходит, что это охрана его отца.

– Король приказал, чтобы любого, кто попытается покинуть кампус, немедля задержали и доставили к нему, – отвечает охранник.

– Здесь, в Кэтмире, мой отец не может принимать такие решения, и ты это знаешь, Саймон. Круг не может распоряжаться в этой школе.

Джексон делает еще один шаг вперед, стараясь встать так, чтобы закрыть своим телом от охранников как можно больше членов нашей команды, а также загородить от них меня.

– Да, но приказы мне отдает твой отец, и я буду их выполнять. Он считает, что ты и твоя пара можете испугаться явиться завтра на арену, потому мы и караулим вас. И вот вы здесь. – Он не добавляет: «как последние трусы, коими вы являетесь», – но определенно имеет это в виду.

– Мы не пытаемся убежать, – отвечает Джексон на удивление спокойно. – Мы явились сюда для тренировки. Моя пара нервничала и пожелала потренироваться еще.

– Тогда король, конечно же, поймет, когда вы дадите ему объяснения, – с холодной ухмылкой говорит Саймон. – Но вам придется объясниться перед ним. Сейчас.

Его голос резок и полон железной решимости, но не от этого у меня перехватывает дыхание и холодеет кровь. А от злорадства, которое я вижу в его глазах – совершенно очевидно, что он ждал этого момента и его будет невозможно переубедить. Значит, либо нас потащат к королю, либо нам придется вступить в бой. Оба расклада плохи, особенно в такой близости от школы и от сотни других охранников, которых привез с собой Круг.

– Тебе необходимо превратиться в горгулью. – Голос Хадсона громок и настойчив. – Сейчас начнется драка, а в своем человеческом обличье ты слишком уязвима.

– Если я сейчас превращусь в горгулью, это лишит Джексона элемента внезапности.

– Джексон справится и остальные тоже. Если ты не превратишься в горгулью сейчас, потом станет поздно.

Мы обсуждали это вчера вечером, говорили о том, что нам делать, если нас попытаются остановить. Джексон настаивал, чтобы в этом случае мы оставили его, но теперь, когда нам нужно принять решение, я ни за что не поступлю так. И, глядя на лица остальных – особенно на лицо Мекая, – я вижу, что они думают так же. Мы никуда не отправимся без Джексона.

И я почти делаю то, что предлагает Хадсон – осторожно берусь за платиновую нить – но не сжимаю ее в кулаке, хотя и готовлюсь сделать это за долю секунды.

– Превращайся в горгулью, черт возьми! – кричит Хадсон, сам не свой от возбуждения. – Ты не знаешь моего отца, не знаешь, на что он способен…

– Замолчи! – призываю его я. – Я ничего не слышу, когда ты вопишь в моей голове. Дай мне минуту на размышления, хорошо?

– Саймон, мы оба знаем, что это плохо кончится для тебя и твоих недотеп, – резко бросает Джексон. – А раз так, то у вас есть два варианта. Вы можете пойти своей дорогой и сделать вид, что не видели нашей тренировки. – Он поднимает свой рюкзак в качестве доказательства того, что мы вышли на тренировку. – Или же мы надерем вам задницы. Мне все равно, что вы выберете, у вас есть только эти два варианта. Так что потратьте минутку, обговорите это и дайте знать, что решите.

Несколько других охранников смеются, но их смех сразу же стихает, когда Джексон вперяет в них ледяной взгляд.

Поначалу мне кажется, что они сдадут назад. Одни охранники начинают переминаться с ноги на ногу, другие отводят глаза – они готовы смотреть куда угодно, только не на Джексона. А третья группа – все до одного ведьмаки – убирают руки с ножен волшебных палочек, ясно давая понять, что они отнюдь не жаждут схватки.

Но тут что-то происходит – треск ветки в лесу, внезапное движение Флинта в его драконьей ипостаси у меня за спиной, небольшое перемещение Джексона, чтобы надежнее заслонить меня, – и вдруг один из охранников бросается на Мекая, на ходу превратившись в волка.

Джексон толкает меня на Флинта – чтобы защитить – и пытается перехватить человековолка, но Мекай стоит не так близко, и из-за той доли секунды, ушедшей на то, чтобы оттолкнуть меня, Джексон не успевает. Человековолк вонзает зубы в горло Мекая, метя в яремную вену.

Глава 97. Выбывает еще один

Мэйси истошно вопит, Джексон отрывает волка от горла Мекая, и на секунду или две время застывает. А затем разверзается ад.

Мекай падает на колени, держась за горло, из которого на землю хлещет кровь.

Я бросаюсь к нему, но Флинт преграждает мне путь, обернув хвостом и плотно сжав, и одновременно извергает огонь на отряд охранников, бегущих к нему.

Но я уже не слабая Грейс-человек, и, пока он опаляет одного из человековолков, я изо всех сил сжимаю платиновую нить.

– Иди к Мекаю, – говорит Хадсон и появляется за мной, когда я превращаюсь в горгулью. – Мы еще можем спасти его, но нужно действовать быстро.

Я, не мешкая, взлетаю в воздух, освободившись от хвоста Флинта.

Он мне не мешает – то ли он слишком занят, то ли Грейс-горгулье он доверяет больше, чем Грейс-человеку. Как бы то ни было, он не летит за мной, когда я взмываю над свалкой.

Кругом царит хаос – везде валяются обломанные ветки, несколько деревьев вырвано с корнем, другие горят, люди, волки и драконы дерутся или лежат на земле, раненные и оглушенные.

К счастью, из нашей группы ранен только Мекай. Я приземляюсь рядом с ним, опускаюсь на корточки и заслоняю его крыльями, пока вокруг идет бой.

Краем глаза я вижу, что Джексон пытается добраться до друга, но охранники один за другим нападают на него, пытаясь разорвать на куски. У них ничего не выходит, потому что он слишком силен – но они задерживают его, и это может стоить Мекаю жизни.

– Нет, он не умрет, – говорит Хадсон. – Мы поможем ему.

– Как? – спрашиваю я, прижав руку к горлу Мекая в тщетной попытке остановить кровотечение. Я готова сделать то, чего он хочет, но не знаю, что именно мы можем сделать. Мекай уже потерял столько крови. Да, он вампир, а не обыкновенный человек, но вряд ли у него осталось много времени.

– Отломи от себя кусок камня, – говорит мне Хадсон.

– Кусок камня? – переспрашиваю я, глядя на мое каменное тело. – Как я могу это сделать?

Мекай резко втягивает в себя воздух и, схватив меня за предплечье, сжимает его. Поначалу мне кажется, что он пытается отломить от меня кусок камня, но затем вижу, что он мотает головой, повторяя одними губами «нет, нет, нет», пока его лицо бледнеет все сильнее.

– Я должна это сделать, Мекай, – говорю я ему. – Ведь если я этого не сделаю, ты умрешь.

Он опять мотает головой, одними губами произносит «нет», и я вижу, что его душит собственная кровь.

– Я не понимаю, – шепчу я Хадсону, чувствуя, что вот-вот заплачу.

– Это потому, что ты суженая Джексона, – объясняет Хадсон. – Он знает, что когда-нибудь ты станешь королевой, и пусть вы с ним и друзья, он не может допустить, чтобы ради него ты пожертвовала частью себя. Все дело в этикете, в древних правилах, которые не имеют значения, пока не случится ситуация вроде этой.

– На хрен древние правила, – бросаю я и отламываю кусок своего рога. Видит бог, мне ненавистны эти чертовы рога.

У Мекая округляются глаза, и я наклоняюсь к нему и шепчу:

– Я никому не скажу, если ты не скажешь. А теперь заткнись и дай мне сделать то, что в моих силах, пока не стало поздно. – Я поворачиваюсь к Хадсону. – Скажи мне, что делать.

– Сожми камень ладонями, а остальное предоставь мне.

Я не знаю, что он имеет в виду, но сейчас не время спорить, и я делаю, как он велит. Проходит пара секунд – и мои руки пронизывает странный жар.

Еще несколько секунд, и Хадсон говорит:

– Все, готово.

Я поднимаю руку и вижу в ладони каменный порошок. Я хочу спросить, как он это сделал – потому что в глубине души понимаю, что это был Хадсон, а не я, но времени нет.

– А что теперь?

– Посыпь этим порошком его горло, покрыв рану. И прижми к ней ладонь.

Если бы час назад кто-то сказал мне, что я буду сыпать каменный порошок на открытую рану, чтобы исцелить кого-то, я бы сказала, что это бред. Но каждый час подкидывает нам что-то новое и ужасное, как сейчас.

И я делаю то, что говорит мне Хадсон, молясь о том, чтобы не причинить Мекаю вреда.

– Прижми ладонь к его горлу, – продолжает Хадсон после того, как порошок попадает на рану. – И не отпускай, пока я не скажу.

Я киваю.

– Хорошо.

Вокруг меня шум. Крики, столкновение тел, рев драконов, вой взбешенных волков. Я хочу убедиться, что Джексон и Мэйси, а также Флинт, Иден и Зевьер не пострадали.

Но в глазах Мекая застыл такой страх, какого я еще не видела в них никогда, и я ни на секунду не отведу от него взгляд. Не оставлю его одного.

И я наклоняюсь и шепчу ему на ухо нечто такое, что не имеет смысла ни для меня, ни для него, но что соединяет нас своей человечностью.

Что-то насчет того, как он красив, и как они с Иден подходят друг другу, и как сильно я ценю дружбу с ним. Я говорю ему, что мой любимый фильм о вампирах – «Пропащие ребята», говорю, как странно мне осознавать, что я горгулья.

Наконец, по прошествии трех или четырех минут, которые кажутся мне вечностью, жар в моих руках тает. Мекай делает глубокий вдох впервые после того, как я приземлилась рядом с ним.

– Готово, ты сделала это, – говорит Хадсон, в его голосе звучат гордость и нечто чертовски похожее на восхищение.

– В самом деле? – спрашиваю я, не вполне уверенная в том, что это странное действо могло сработать.

– Убери руку, – командует он. Я подчиняюсь – и вижу, что на месте открытой раны оказался гладкий камень.

– Если верить тому, что я читал о горгульях, заплатка из камня не навсегда, – продолжает Хадсон. – Но она продержится достаточно долго, чтобы он смог добраться до лазарета.

Я улыбаюсь, передавая Мекаю слова Хадсона и наконец позволив себе обнять его, поскольку теперь знаю, что моя каменная заплатка не рассыпется и не заберет его с собой.

Но Мекай опять начинает мотать головой, едва я упоминаю лазарет.

– Ни за что, – сипит он. – Мне надо отправиться с вами. Наш план…

– К черту план, – отрезаю я, и тут до нас наконец добирается Джексон. – Он весь в крови, но цел и невредим, что успокаивает меня. – Тебе надо в лазарет.

– Точно, – соглашается Джексон, как и остальные.

И тут я озираюсь и вижу, что, несмотря на численное превосходство наших противников, победа в этом раунде осталась за нами. Весь отряд охранников Круга лежит на земле либо без сознания, либо с увечьями, а наша команда на ногах. Кроме Мекая, но он жив, и мне этого более чем достаточно.

– Надо убираться отсюда, – говорит Иден. – Они пробудут в таком состоянии недолго, к тому же они, вероятно, уже вызвали подкрепление. Надо уходить прямо.

Из носа у нее идет кровь, и она вытирает ее рукой.

– Но мы должны доставить Мекая в лазарет, – возражаю я. – Нельзя оставлять его здесь одного.

– На это нет времени, – отвечает он. – Я слышу – они уже на подходе.

– Это слышим мы все, – говорит Зевьер. – Надо уходить, Грейс.

Я поворачиваюсь к Джексону – должен же он понимать, что мы не можем оставить его лучшего друга одного среди врагов. Но он тоже качает головой.

– Нам нужно убираться, Грейс. Сейчас или никогда.

Я хочу сказать «никогда», но понимаю, что не могу. Только не теперь, когда цель так близка.

– Благодаря тебе у меня достаточно сил, чтобы перенестись. Уходите, – говорит Мекай и исчезает, перенесясь в лес.

– Пошли, – бросает Флинт и опять превращается в дракона. Одновременно я возвращаю себе человеческое обличье, и теперь Джексон не дожидается, когда я залезу на спину Флинту, а закидывает меня туда и садится за мной.

А Зевьер и Мэйси взбираются на Иден.

И мы взлетаем – покрытые кровью, но непобежденные (пока), и летим на поиски зверя, которого никому никогда не удавалось убить.

Сущий пустяк.

Глава 98. Ночной полет

– У нас есть проблема, – говорю я Джексону через десять минут полета.

– Знаю, – отвечает он и замолкает. Не говорит вообще ничего, хотя я жду несколько минут.

– Мы будем говорить об этой проблеме? – спрашиваю я не потому, что хочу ему досадить, а потому, что, по-моему, нам надо составить план. Да, нам предстоит лететь еще пару часов, но кто знает, сколько времени понадобится для того, чтобы сообразить, что нам делать теперь, когда у нас стало на одного бойца меньше – и не просто бойца, а такого, как Мекай, который владеет гипнозом.

Вы еще можете повернуть назад, – тихо говорит Хадсон в глубинах моего сознания.

Ты же знаешь, что он не станет меня слушать. Так что, если тебе не хочется помогать, просто продолжай дуться и дай мне время подумать, что мы могли бы предпринять.

Я вовсе не дулся, – возражает он, затем добавляет: – Ну хорошо, дулся, но это уже прошло.

Рада слышать. У тебя есть какие-нибудь предложения относительно того, как нам вести себя теперь, когда у нас осталось только шесть бойцов?

Помимо возвращения назад?

Я раздраженно хмурюсь.

Да, помимо возвращения назад.

Тогда я возвращаюсь к своей прежней идее: вам не следует пытаться убить этого зверя.

Я уже сказала тебе, что мы не повернем назад.

Я и не говорю, что вам нужно повернуть назад. Вы должны попробовать поговорить с Неубиваемым Зверем прежде, чем попытаетесь убить его… и проиграете.

Ты не можешь знать это наперед.

Попытавшись убить его, вы все умрете ужасной смертью. Неужели ты воображаешь, будто шестеро учеников старшей школы, как бы они ни были сильны, смогут на раз-два проникнуть в пещеру и одержать верх над зверем, которого, если верить преданиям, люди безуспешно пытались убить две тысячи лет? – Он смеется в моей голове, но в его смехе нет ни капли веселья.

Тогда что же нам делать? Нам необходим сердечный камень, который он, насколько мы знаем, охраняет. Как нам добыть этот камень, если мы не убьем его?

Честно? Не знаю. – Он качает головой. – Но знаю, что, если вы явитесь к нему, демонстрируя свою мощь, это только разозлит его. А я не хочу, чтобы кто-то из вас погиб.

А разве, если мы явимся к нему с поднятыми руками, нас не ждет гибель? – Я качаю головой.

Этого я не знаю. Но знаю, что не всякое чудовище оказывается таким, каким кажется на первый взгляд.

Его слова попадают в цель, вероятно, потому, что я понимаю – он говорит не только о Неубиваемом Звере.

Я не знаю, что думать. Не знаю, чему верить. Не знаю, что делать. Мы даже не знаем, может ли это чудище общаться. А что, если, попытавшись уговорить его, мы просто дадим ему возможность убить нас всех?

Мой мобильный телефон вибрирует, и я вижу на нем сообщение от Мэйси, по-видимому, они с Зевьером говорят сейчас о том же, о чем и мы с Хадсоном, – о предмете, обсуждения которого Джексон пытается избежать.

Мэйси: Есть идеи?

Я: Нет.

Мэйси: У нас тоже.

Ты же знаешь, что у меня есть и другие идеи, не так ли? И любые мои идеи наверняка окажутся лучше, чем план моего брата, который заключается в том, чтобы явиться туда, паля из всех пушек, и убить зверя, которого не зря прозвали неубиваемым.

Он картинно закатывает глаза, и я не могу не поддразнить его.

Осторожнее: если ты будешь так закатывать глаза, они, чего доброго, застрянут в этом положении.

Он фыркает.

Я был бы этому только рад. По крайней мере, тогда все бы знали, каковы мои истинные чувства.

Я невольно смеюсь.

Ты из тех, о ком моя мать говорила «тот еще фрукт», ты это знаешь?

В самом деле? А ты из тех, кого моя мать называет опасными.

Я вспоминаю мою встречу с королевой и отвечаю:

Я уверена, что твоя мать не видит во мне ничего опасного.

Тут ты ошибаешься. Оба моих родителя чертовски боятся тебя. Если бы это было не так, они бы уже вернулись в старый добрый Лондон.

Прежде чем я успеваю спросить, что он хочет этим сказать, на мой телефон опять приходит сообщение от Мэйси.

Мэйси: З. считает, что нам нужен новый план.

Я: Согласна.

Мэйси: Как нам попасть в пещеру?

Я: Не знаю.

Мэйси: Раз рядом не будет Мекая, чтобы загипнотизировать его, то как мы его отвлечем?

Я: Может, взять банджо и станцевать гавайский танец?

Мэйси: Ты не Тимон и не Пумба, и это не «Король-лев».

Она пересылает мне смайлик, закатывающий глаза.

Я: Я знаю. Я имела в виду ТЕБЯ.

Мэйси: Я тоже не Тимон. И уж точно не Пумба.

Следует несколько смайликов, закатывающих глаза, и я смеюсь.

– Нам надо устроить ему западню, – говорит Джексон.

– Какую? Что-то вроде медвежьего капкана?

– Хочется надеяться, что это будет не так страшно, – отвечает он. – Но тебе не кажется, что это наилучший вариант? Ведь этот зверь будет у себя дома, и это даст ему неоспоримое преимущество перед нами. Потому что он будет сражаться на территории, которая ему знакома.

– К тому же, защищая свой дом, любой готов биться не на жизнь, а на смерть, – добавляю я, вспомнив то, чему меня учили на уроках истории.

– Вот именно. У нас нет ни времени, ни средств для того, чтобы склонить Неубиваемого Зверя покинуть остров, так что из этого ничего не выйдет. Но что мы можем сделать, так это выманить его из зоны комфорта, заставить отойти от пещеры или где оно там обитает. – Он замолкает, и я почти что слышу, как в его голове крутятся шестеренки, пока он продолжает обдумывать свой план.

Меня вдруг охватывает чувство вины из-за того, что я обратилась к Хадсону, когда мне показалось, что Джексон не собирается включаться в процесс. Я должна была понять, что это не так – что бы Джексон ни делал, что бы ни говорил, на первом месте у него всегда моя безопасность и безопасность всех остальных. И он наверняка придумал отличный план.

– Когда у нас был Мекай, – продолжает он, – нам можно было атаковать зверя в его логове, поскольку Мекай мог повысить наши шансы, загипнотизировав его, но теперь, когда он выбыл из игры… это слишком рискованно. А что думаешь ты?

Думаю, мой младший братец наконец-то начал шевелить мозгами – в кои-то веки, – комментирует Хадсон. – Я впечатлен.

Я не обращаю внимания на его сарказм и вместо этого сосредоточиваюсь на мысли о том, что над проблемой одновременно работают два самых сильных вампира моего поколения. Так что она наверняка будет решена.

– По-моему, это уже хоть какой-то план, – говорю я, набирая на телефоне сообщение Мэйси о том, что у нас происходит, чтобы в мозговой штурм смогли включиться также она и Зевьер. – Так с чего, по-твоему, мы должны начать?

С того, чтобы постараться не умереть, – отвечает Хадсон, и должна признаться, что это удачный ответ.

Глава 99. Приманка и западня

Наконец мы прибываем на остров и обнаруживаем, что это не столько остров, сколько потухший вулкан, возвышающийся над океаном. В середине его находится огромный кратер, скалистые стенки отвесно уходят в воду. Так что чудовище, видимо, обитает в самом кратере… и приземлиться можно только там, где оно живет. По-моему, это все равно что сражаться с тигром в зоопарке – притом в его собственной клетке.

Флинт и Иден облетают кратер несколько раз, но поскольку от верхушки его стен до дна не одна сотня футов, с этой высоты мы видим только одно: на удивление густой лес и россыпи валунов. А Неубиваемого Зверя не видно.

Мне в голову приходит неожиданная мысль.

– А в каких-то книгах или базах данных говорилось, насколько велик этот зверь? Мы вообще сможем увидеть его отсюда?

Джексон подается вперед, чтобы я смогла расслышать его сквозь шум ветра.

– Версии есть разные, но, согласно большей их части, он огромен. Высотой в несколько этажей.

– Тогда почему же мы не можем его увидеть? – Меня охватывает беспокойство. Мы оба снова смотрим в кратер и снова не видим ничего, кроме деревьев и камней. Все во мне кричит, что садиться в кратер нельзя. Нам нужно повернуть обратно. Прямо сейчас.

– Давай, садись! – кричит Джексон Флинту, и у меня падает сердце, когда Флинт начинает быстро снижаться.

Я хочу попросить Джексона повернуть назад, но он сжимает мою талию и говорит:

– Все будет хорошо.

Мне еще никогда никому не хотелось так верить, как сейчас хочется верить ему.

Когда мы садимся на поляне, уже около трех часов ночи – и вокруг, как обычно бывает в это время, царит тишина. Обычно мне нравится, когда я одна не сплю посреди ночи – в этой тишине есть нечто, вызывающее отклик в моей душе.

Но здесь, на острове Неубиваемого Зверя, находящемся недалеко от северного побережья Сибири, ночное безмолвие навевает на меня жуть. Я понимаю, что, скорее всего, дело просто в том, что я проецирую свои страхи на эту девственную и почти необитаемую землю. Но с того самого момента, как Флинт приземлился на эту поляну, поросшую мягким мхом, я знаю – что-то здесь не так. Ощущение такое, словно остров со мной говорит.

Я едва не смеюсь над своей глупостью. Конечно же, остров вовсе не пытается мне что-то сказать. И я не обращаю внимания на голос внутри, говорящий мне – нет, просящий меня – поскорее убраться отсюда.

Я напоминаю себе, что моему внутреннему голосу не особенно нравилось и Кладбище Драконов, однако там все закончилось хорошо. К тому же теперь мои друзья уже не передумают и не повернут назад, а потому я отхожу от Флинта, чтобы он смог снова принять свое человеческое обличье.

Хадсон ходит по краю леса футах в двадцати от меня, безуспешно вглядываясь в темноту. Может, напомнить ему, что если я ничего не вижу, то ничего не увидит и он? Но я знаю – он просто пытается занять себя, делая хоть что-то. Ему не по себе, как и мне.

Через несколько секунд к нам присоединяются Зевьер, Мэйси и Иден, и в тусклом свете волшебной палочки Мэйси мы начинаем обшаривать кратер в поисках логова Неубиваемого Зверя. Нелегко выманить кого-то откуда-то, если ты не знаешь, где находится это где-то.

Но чем дольше мы исследуем кратер, тем больше я убеждаюсь в том, что этот остров действительно волшебный. Сейчас март, а значит, температура в этих местах должна находиться в пределах от пятнадцати до сорока пяти градусов по Фаренгейту[23], в зависимости от того, какая в этом году должна быть весна (спасибо тебе, Гугл). Но, хотя наверху было градусов тридцать пять[24], здесь, в кратере, климат почти тропический, и я потею под многочисленными слоями одежды.

Да, этот остров определенно волшебный, и я вижу это еще до того, как мы обнаруживаем озеро, водопад и горячие источники, от которых исходит сверхъестественный свет. Кажется, здесь сама вода зачарована, синие глубины озера ярко сияют, все вокруг освещено, словно ранним утром, и мы видим перед собой деревья с большими листьями странной формы, которым место скорее на тропическом острове, чем здесь, на севере. Лес окутан ароматами гибискуса и бромелий, и везде виднеются беспорядочно раскиданные валуны.

– Тут он и живет, – говорит Джексон, когда мы подходим к воде. Он насторожен и смотрит в оба, не появится ли Неубиваемый Зверь.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– А где бы ты сама предпочла жить? – парирует Джексон. – В темном лесу на другой стороне этого кратера или рядом с этими горячими источниками и водопадом? – Он кивает и улыбается. – К тому же с другой стороны от этого водопада есть пещера.

– И что же нам делать? – спрашиваю я, глядя на водопад.

– Надо медленно отойти, – шепчет Зевьер. – И попытаться придумать, как устроить западню.

– Очевидно, что нам нужна приманка, – говорит Иден, когда мы отступаем к темному лесу, чтобы укрыться в нем и выработать план. – Хорошая приманка.

– Какая приманка? – спрашиваю я, хотя голос внутри меня шепчет снова и снова: оставьте это место.

– Приманкой стану я, – предлагает Зевьер. – Когда мы выберем лучшее место для западни, я пойду в пещеру и выманю его. Он ни за что не примирится с тем, что в его пещере незваный гость.

– Но мы же пока даже не знаем, как выглядит этот зверь, – сетует Мэйси. – Что, если он невелик и проворнее, чем волк? Или, наоборот, в нем двадцать футов росту и, как у осьминога, восемь длинных рук, от которых невозможно убежать?

Я понимаю, что она привела экстремальные примеры, но ловлю себя на том, что киваю. Оба варианта кажутся мне правдоподобными.

– Нам надо просто выманить его из пещеры и заманить в ловушку или отвлечь. – Вероятно, сердечный камень находится в глубине пещеры, чтобы Неубиваемый Зверь мог его оберегать.

Хадсон ловит мой взгляд и бормочет:

– Это и есть ваш гениальный план? Изловить зверя, не имея ни малейшего понятия о том, как он выглядит и насколько силен? И совершенно не представляя себе, подходящий ли размер вы выберете для своей западни и достаточной ли будет ее магическая сила. А ты думала, что моя идея неадекватна…

Я поворачиваюсь к остальным и спрашиваю:

– Разве мы знаем, каков этот зверь? Насколько он велик? Насколько силен? Имеет ли он магическую силу? А раз так, откуда мы можем знать, какой должна быть западня, которая удержит его?

– Она определенно должна быть волшебной, – говорит Мэйси. – Только так можно подготовиться к тому, что выскочит из этой пещеры.

Все кивают. Думаю, это имеет смысл.

– Да, но о чем именно мы говорим? – спрашивает Иден. – О заклинании? А если да, то о каком?

– Я мог бы поджарить его, – с ухмылкой предлагает Флинт. – Уверен, что ему не захочется отведать моего огня.

– Да, но что, если он носит сердечный камень на себе и ты поджаришь и его? – спрашивает Мэйси. – Какой бы ни была ваша западня, это не может быть огонь на поражение.

– Значит, ты хочешь дать Неубиваемому Зверю шанс нанести ответный удар? – изумленно вопрошает Флинт.

– Нет, думаю, мне надо будет усыпить его, – предлагает Мэйси. – Я знаю такое заклинание и полагаю, что оно сработает.

– Ты полагаешь, что оно сработает? – спрашивает Иден, подняв брови.

– Ну, ручаться не могу, я ведь понятия не имею, что представляет собой этот Неубиваемый Зверь. Но да, оно должно сработать. По дороге сюда я это проверила.

– А что, если твое усыпляющее заклинание не сработает? – робко спрашиваю я, не желая злить Мэйси, но не желая также и оказываться без запасного плана.

– Тогда, на мой взгляд, Флинту надо будет заморозить его. Мы с Зевьером обсудили это по дороге сюда, и, похоже, это наилучший вариант, – говорит Джексон. – Это не опалит камень, если зверь носит его на себе, зато даст нам пару минут, чтобы обдумать ситуацию после того, как мы узнаем, что представляет собой этот зверь и что он может делать. Лучше действовать, чем реагировать.

Хадсон фыркает.

– В тот день, когда мой братец сначала подумает, а уж потом куда-то прыгнет, я съем свои трусы.

На тебе нет трусов, – напоминаю ему я.

Он подмигивает мне.

– Как, мисс Фостер, выходит, вы подглядываете за мной?

Я понимаю, что он пытается отвлечь меня, поскольку знает, что мои нервы натянуты до предела, но все равно краснею.

Ты несносен.

Он просто кланяется мне.

– Ну так где же мы устроим западню? – спрашивает Зевьер, оглядевшись по сторонам. – Зверь пойдет вот по этой тропе, не так ли? – Он показывает на каменистую тропу, ведущую к кромке воды и продолжающуюся в озере, где она состоит из больших, плоских валунов, которые тянутся до водопада. – Так куда же он должен будет дойти, прежде чем мы захлопнем капкан?

– Не очень далеко, – предлагает Иден. – Нам нужно спрятаться в укрытии, а это можно сделать только в этом лесу.

– Согласна, – говорю я, вспомнив, как играла в пейнтбол с отцом и он учил меня устраивать засады. Может, он знал, что когда-нибудь эта информация мне пригодится? Пусть не для того, чтобы сразиться с Неубиваемым Зверем, а просто потому, что знал, как опасен мир сверхъестественных существ.

– Флинту надо будет укрыться вот здесь. – Я показываю на небольшой уступ на стене кратера, который от земли отделяет примерно четверть ее высоты. – Ты же сможешь выстрелить в него оттуда льдом и попасть, да? – спрашиваю я.

Он прикидывает расстояние на глаз.

– Да, тут недалеко.

– Хорошо. А Мэйси надо будет находиться еще ближе…

– Насколько ближе? – осведомляется Зевьер – видно, что ему не нравится такая перспектива.

– Настолько, насколько нужно, – отвечает Мэйси и сердито смотрит на него, прежде чем оглядеться по сторонам. – Если зверь двинется по этой тропе, я точно смогу попасть в него вон с того дерева. – Она показывает на огромное хвойное дерево футах в тридцати от водопада.

Зевьер становится мрачнее тучи, и должна признаться, что мысль о том, что она окажется в такой близости от тропы, не нравится и мне. Ведь если зверь способен прыгнуть, он сможет за считаные секунды наброситься на нее, и нам никак не удастся его остановить.

– Со мной все будет хорошо, – говорит Мэйси, словно прочитав мои мысли.

– Может быть, нам следовало бы пересмотреть наше решение…

– Я сделаю это, – перебивает она меня и подбегает к дереву. – К тому же кто не рискует, тот не пьет шампанского, верно?

– И тому не грозит ужасная смерть, – добавляю я.

Она поворачивается ко мне, чтобы я смогла увидеть, как она закатывает глаза. – Я могу сделать это, Грейс. Ты должна мне доверять.

Она права. Я знаю, что она права, но мне все равно нелегко смотреть, как она, подтянувшись, влезает на дерево, а затем находит ветку с самой густой хвоей, за которой она сможет укрыться.

– Думаю, нам надо будет привлечь к этому и Иден, – говорит Джексон, когда Флинт быстро подмигивает мне, прежде чем взлететь на выбранный нами уступ.

– Не знаю, будет ли от меня толк, – замечает Иден. – Я могу выстрелить в него только молнией. Если я жахну в этого зверя, то наверняка убью его током.

– Поэтому тебе и надо будет подстраховать Флинта, – говорит ей Джексон. – Но только в худшем случае.

– Я могу это сделать. – Она озирается по сторонам. – Где мне надо будет ждать?

– Пожалуй, как можно ближе к стенке кратера, – отвечаю я, – но на уровне земли. Тогда, если и Мэйси, и Флинт промахнутся, ты окажешься у него за спиной и сможешь спасти ситуацию.

– Как насчет вон того места? – Она показывает на небольшое углубление в стене кратера, от которого до входа в пещеру всего фута два.

– Это слишком близко. – Я оглядываюсь в поисках какого-нибудь другого укрытия. – Может, лучше устроиться где-нибудь подальше?

Иден ухмыляется.

– Не парься, Грейс. Я справлюсь.

– Я знаю, что справишься, но…

– Не парься, – повторяет она. – Просто постарайся, чтобы этот зверь тебя не съел, лады?

– Хорошо, хорошо. – Я пытаюсь изобразить улыбку. – Это хоть какой-то план.

Когда все трое занимают свои места, Джексон переводит взгляд на Зевьера и меня.

– Готовы? – спрашивает он.

Лично я совсем не готова, но ничего не говорю. Не могу. И, молча кивнув, превращаюсь в горгулью. Пора приступать.

Глава 100. Carpe slay-em[25], или руби момент

Зевьер, Джексон и я приближаемся ко входу в пещеру так решительно, будто мы здесь хозяева – отчасти, я думаю, затем, чтобы не так нервничать, находясь в роли приманки, а отчасти потому, что нам наверняка не помешает выглядеть более уверенно, чем мы чувствуем себя.

– Как вы думаете, какой он из себя? – спрашивает Зевьер, когда мы проходим мимо горячих источников.

– Меня больше беспокоит не то, какой он из себя, а то, где он, – отвечает Джексон, вертя головой.

Хорошо, что вода сияет так ярко, иначе нам бы пришлось сражаться с этим зверем в темноте. И, скорее всего, умереть.

Стой! Голос внутри меня становится настойчивее и настойчивее с каждым шагом, приближающим меня к Неубиваемому Зверю.

Это чертовски давит на психику, и я начинаю гадать, не знает ли моя горгулья чего-то такого, чего не знаю я. Не чует ли она той опасности, которую ощущаю и я, но суть которой не до конца мне ясна.

В отличие от моей горгульи Хадсон, как ни странно, молчит. Он оставил попытки переубедить меня примерно в тот момент, когда все заняли свои места, и поначалу я подумала, что он удалился, чтобы дуться, как он иногда делал раньше.

Но я чувствую его внутри моего сознания, он насторожен и, глядя моими глазами, тоже высматривает зверя. Пытается – хотя он наверняка этого не признает – по мере своих возможностей помочь Джексону и мне.

Таков уж Хадсон. Он способен творить такие ужасные вещи, что убить его – или превратить в обыкновенного человека – захотел даже его собственный брат, но сейчас он здесь и старается защитить Джексона от угрозы, которой, по его мнению, мы могли бы избежать.

– Да, могли бы, – подтверждает он, но в его тоне нет обычного сарказма, и он не пытается затеять спор. Вместо этого он ведет себя тихо и кажется печальным, как будто знает, что грядет, и уже не надеется это остановить.

Ночную тишину вдруг оглашает шум – лязг цепей, и мы трое останавливаемся как вкопанные.

– Что это было? – спрашиваю я, повернувшись на звук, который, как мне кажется, идет со стороны водопада.

– По-моему, это лязг цепей, – отвечает Зевьер, насторожив свои волчьи уши.

Лязг слышится снова, уже громче, и теперь уже ясно, откуда он доносится.

– Цепи? – бормочу я, обращаясь к Джексону. – При чем тут цепи?

Он качает головой:

– Не знаю.

Голос внутри меня истошно вопит: Назад! Назад! Назад!

Это очень страшно, и на несколько секунд я замираю и делаю судорожный вдох, чувствуя, как во мне нарастает паника. Но уже поздно поворачивать назад. Мы здесь, и время не ждет. Мы должны сделать дело.

Мы трое переглядываемся, расправляем плечи и идем в сторону пещеры, лязг цепей становится все громче и громче.

Меня объял страх. Страх перед тем, что ждет нас в этой пещере – что же это за зверь такой, что он сражается, используя цепи? – и перед тем, что мы должны будем сделать. Я никогда еще никого не убивала – даже насекомых, которых я всегда просто выбрасываю наружу, когда они попадают в окно. И мне совсем не нравится мысль о том, чтобы убить этого зверя, который не сделал ничего дурного ни мне, ни моим друзьям.

Джексон вопросительно смотрит на меня, но я просто киваю. Мы подходим все ближе и ближе к пещере и Неубиваемому Зверю, что бы он собой ни представлял, и сердце в моей груди колотится все быстрее. На ладонях выступает пот. И во мне нарастает предчувствие чего-то ужасного.

Вход в пещеру темен, и мы все глядим в оба, ожидая, что зверь атакует нас. Но чем ближе мы подходим к пещере, тем труднее становится не обращать внимания на лязг цепей и не фокусироваться на нем.

К этому надо прибавить еще и доносящийся из глубины пещеры низкий хриплый рык, и мне приходится призвать на помощь все свое мужество, чтобы двигаться дальше – и это еще до того, как я опускаю взгляд и вижу, что вокруг валяется множество костей. Одни целые, другие разломанные пополам – но видно, что все это человеческие останки.

Останки людей, которые побывали здесь до нас, но не сумели сделать то, ради чего явились.

Когда мы добираемся до входа, Джексон делает Зевьеру и мне знак остановиться и шагает вперед, заходя в пещеру первым. Лязг цепей становится неистовым, но больше ничего не происходит. Даже рык затих.

Джексон делает еще один шаг в пещеру. Я иду следом, Зевьер следует за мной.

Я освещаю путь фонариком на своем телефоне, но ничего не вижу – Зевьер и Джексон, похоже, тоже ничего не видят, потому что тоже включают фонарики.

Мы озираемся, хотя смотреть тут не на что. Не знаю, чего именно я ожидала, но не такого. Вокруг нет ничего, только каменные стены и россыпь костей – черепа, кости ног, грудные клетки с целыми ребрами.

– Где он? – шепчу я, потому что здесь нет скал и спрятаться зверю негде.

Может, тут есть еще помещения, как в пещере Кровопускательницы? Но свет наших фонариков доказывает, что это не так – тут только один зал с пятнами крови на стенах.

И с толстыми цепями, вделанными в заднюю стену и потолок.

– Ничего не понимаю, – говорит Зевьер. – Лязг доносился отсюда, я в этом уверен. Так где же этот чертов зверь?

Опять слышится низкий рык, мы встаем в круг, спина к спине, и шарим фонариками по стенам пещеры.

Голос внутри моей головы настойчиво твердит: Уходи, уходи, уходи!

Я не могу уйти! Поздно.

Слишком поздно.

Снова раздается рык, уже более громкий, и его сопровождает лязг цепей на стене передо мной. И стена вдруг начинает двигаться.

Глава 101. Heaven on my mind[26]

– Что за хрень? – восклицает Зевьер, отшатнувшись, когда стена оживает.

Зверь издает долгий, зычный рык и, оглушительно звеня цепями, бросается прямо на нас.

Джексон хватает меня и толкает за спину, одновременно ударяя в чудище всей силой своего телекинеза. Он останавливает его – что бы оно собой ни представляло, – и зверь застывает в воздухе, но всего на долю секунды, а затем приземляется перед нами на все четыре лапы.

Теперь, когда я как следует разглядела это чудовище, я вижу – оно словно сошло со страниц какого-то жуткого романа в жанре фэнтези. Оно огромно – это самое большое существо из всех, которых я когда-либо видела, – и все состоит из скальной породы, покрытой множеством щербин и выступов и поросшей мхом.

Его горящие глаза красны, зубы остры, а пасть, похоже, могла бы заглотить нас троих целиком за один раз. И оно медленно надвигается на нас, шаг за шагом.

Джексон направляет на него всю свою силу. Но это только сердит его, и оно отвечает ударом мощной руки (или лапы?), со всего маху швыряя Джексона на каменную стену.

– Джексон! – кричу я и, схватив Зевьера, взлетаю в воздух, но тут зверь вспоминает и о нас.

Я ухитряюсь увернуться, но потолок находится недостаточно высоко, так что, размахнувшись опять, оно попадает по нам, и мы отлетаем к противоположной стене.

Мы ударяемся о камень с такой силой, что у меня стучат зубы и чуть не взрывается мозг. Я немного оглушена, но Хадсон в моей голове кричит, чтобы я встала. Давай, давай, давай.

И я вскакиваю и отпрыгиваю в сторону за секунду до того, как гигантский кулак бьет туда, где я только что лежала.

– Зевьер! – кричу я, но он уже вскочил и, превратившись в волка, прыгает через плечо зверя и приземляется рядом с Джексоном, который уже встал на ноги.

Чудище ревет и бросается на них. И тут я впервые замечаю, что цепи – это не оружие, а кандалы, приковывающие его к стене.

– Беги! – кричу я Джексону. – Если мы выберемся из пещеры, оно, наверное, не сможет тебя достать.

Но речь идет о Джексоне Веге, который ни за что не оставит свою пару наедине с этим зверем, за что я одновременно благодарна ему и зла на него, потому что хочу, чтобы он спасался.

Однако вместо того, чтобы опять ударить в чудище телекинезом, Джексон направляет свою силу в землю. Пещеру сотрясает мощный толчок, со стен валятся камни, пол дрожит.

Чудище истошно вопит, поднимает Джексона с земли, и мне кажется, что теперь все – сейчас оно раздавит его в пыль.

Но вместо этого оно с такой силой швыряет его в сторону выхода из пещеры, что он вылетает наружу.

Беги, Грейс! – кричит Хадсон. – Беги, пока его внимание отвлечено.

Но я не могу сбежать, потому что внимание чудища отвлекает Зевьер, который запрыгнул на выступ стены и ожидает возможности перескочить через Неубиваемого Зверя.

Но оттуда он не может увидеть того, что вижу я – здесь нет места для такого прыжка. Чудище достанет его в любом случае – если не в ту же секунду, когда он прыгнет, то сразу же после.

Ты не можешь умереть, не можешь умереть, не можешь умереть — твердит горгулья в моей голове, и мне хочется завопить во все горло. Ведь в моей голове царит полный хаос – там истошно кричит Хадсон, призывая меня бежать, неистово бурлят мои собственные мысли, Джексон перекачивает в меня энергию по нити уз нашего сопряжения – а теперь еще и моя горгулья твердит мне, что я не могу умереть.

Да я и сама не собираюсь умирать.

Но я не могу оставить Зевьера с этим зверем один на один. Я делаю то единственное, что могу сделать, – опять поднимаюсь в воздух и лечу прямо на голову Неубиваемого Зверя. Если мне удастся хоть чуть-чуть отвлечь его, возможно, у Зевьера появится шанс спастись.

Лети прочь, лети прочь, лети прочь! – моя горгулья повторяет эту новую мантру, пока я пикирую на голову зверя. Поначалу он игнорирует меня, все еще сосредоточенный на Зевьере, словно меня тут нет вообще. Но, когда я подлетаю к нему достаточно близко, чтобы пнуть в кроваво-красный глаз, он поворачивается ко мне и издает оглушительный рев, который сотрясает все мое существо.

Наш план состоял в том, чтобы выманить его из пещеры, и, если Зевьер убежит, думаю, мне удастся вылететь наружу. Будем надеяться, что цепи достаточно длинны, чтобы оно последовало за нами и оказалось там, где поджидает Мэйси с сонным заклятием.

Я лечу так быстро, как только могу. Только бы оно не достало меня прежде, чем Зевьер получит шанс выбраться. Но не успеваю я пролететь и половины пути до выхода, как зверь хватает меня, сжимает в каменном кулаке и швыряет в стену, на выступе которой только что стоял Зевьер. Я отскакиваю и валюсь на пол.

Зевьер между тем смог спрыгнуть, но так и не убежал. Вместо этого он вернул себе свое человеческое обличье и вскочил на стену, в которую вделаны цепи.

Когда зверь протягивает ко мне лапу второй раз, Зевьер хватается за цепь, опоясывающую лапу, и дергает ее изо всех своих сверхъестественных сил.

Их не так уж и много, но рывок удивляет чудище, оно поворачивает голову к Зевьеру – и этой доли секунды хватает, чтобы я успела откатиться в сторону.

Неубиваемый Зверь, дернув лапой, сбрасывает Зевьера со стены, затем ревет, увидев, что меня уже нет на том месте, на котором он оставил меня. Иден, Флинт, Мэйси и Джексон, видимо, оставили надежду на то, что Зевьер и я выманим его из пещеры, поскольку они вдруг врываются внутрь.

Иден и Флинт приняли обличье драконов и кружат вокруг зверя, как будто он авиадиспетчерская вышка. И только сейчас до меня доходит, насколько он велик. Иден и Флинт огромны, однако сейчас они похожи на колибри, вьющихся вокруг его головы. Должно быть, он будет высотой… в восемьдесят этажей. И, если мои глаза не обманывают меня, он продолжает расти.

Иден ударяет в него молнией, он яростно ревет, но молния не причиняет ему вреда. Флинт обрушивает на него поток льда, такой мощный, что все покрывается сосульками, однако он едва это замечает. Он просто продолжает отбиваться, швыряя нас в стены, от которых отваливаются куски.

Беги, беги, беги! Не умирай, не умирай! Горгулья в моей голове уже вопит так громко, что я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Пока нить уз сопряжения не дергается так сильно, что едва не заставляет меня упасть.

– Джексон! – кричу я и вижу, что он падает на колени. Его лицо посерело, глаза мутны, и, хотя ему удается выбросить руку вперед прежде, чем он падает лицом вниз, я вижу, чувствую, что ему очень плохо.

Я пикирую к нему, стараюсь добраться до него прежде, чем зверь увидит, насколько он слаб и уязвим.

Он уже потратил столько сил – на сражение с охранниками на территории школы, на телекинез против Неубиваемого Зверя, затем он передал энергию мне. А если учесть, что за его счет к тому же кормится Хадсон, у Джексона совсем не осталось сил на борьбу.

Я добираюсь до Джексона в тот момент, когда Зверь сбивает Иден. Она падает и ударяется о землю с такой силой, что ее дракон истошно вопит, а когда она пытается встать, у нее ничего не выходит. Я с ужасом вижу, что у нее сломано крыло.

И понимаю: нам не победить. Зверь даже не устал, а мы уже на пределе.

Иден с ее сломанным крылом.

Джексон, чья невероятная сила уже почти на исходе.

Флинт извергает в чудище огонь, когда оно загоняет его в угол, и я вижу, что он, уже приняв человеческое обличье, хромает – у него, похоже, сломана нога.

С Мэйси, слава богу, все в порядке: она стоит, подняв свою волшебную палочку, и направляет в зверя одно заклятье за другим, и они попадают в него – я это вижу, – но не причиняют ему ни малейшего вреда.

А Зевьер… Зевьер тоже хромает, хотя и не так сильно, как Флинт. Сейчас он находится за спиной чудища, нацелившись в его подколенную ямку в отчаянной попытке задержать его, но я уже знаю – из этого ничего не выйдет. Что бы мы ни делали, мы не победим.

– Ты должна это остановить! – просит меня Хадсон, подойдя к стене, у которой я стою, пытаясь отдышаться. Он в панике – впервые за все это время. – Останови их, Грейс. Больше некому.

– Я не знаю как! – ору я. – Даже если я попытаюсь их остановить и они послушают меня, зверь нас просто так не отпустит. Как мне вытащить их оттуда и не дать ему нас убить?

– Поговори с ним, – говорит мне Хадсон.

– Поговорить с ним? С кем? – кричу я.

– С Неубиваемым Зверем. Разве ты его не слышишь? Он с тобой говорит, говорит все это время, и тебе надо ответить ему. Только ты одна и можешь это сделать.

– Говорит со мной? Никто со мной не говорит!

– Я слышу его, Грейс. Я знаю, что ты тоже его слышишь. Этот голос, который говорит тебе уходить отсюда, который твердит тебе не умирать. Это он.

– Нет. Ты ошибаешься. Это моя горгулья.

– Я не ошибаюсь. Ты должна верить мне, Грейс.

– Я не верю…

– Черт возьми! – кричит он, упав на колени, и глаза его полны слез, лицо искажено. – Да, у меня были косяки. Много косяков. Я это знаю. Ты это знаешь. Но это не косяк. Я знаю, что это его голос. Знаю, что ты можешь с ним поговорить. И остановить это. Только ты можешь это сделать. Просто послушай меня хотя бы раз, как делала это, когда мы были вместе.

Он вопит, умоляет меня, и я хочу ему поверить. Правда хочу. Но если я ошибаюсь…

– Нет! – кричу я, когда чудище с ревом поворачивается к Мэйси.

Я взлетаю, лечу к ней так быстро, как не летала еще никогда, но понимаю – мне не успеть.

Зевьер оказывается рядом с Мэйси за долю секунды до меня. И закрывает ее собой, оттолкнув так, что она падает на землю, а он принимает предназначенный ей удар на себя.

Я слышу, как крошатся его кости, как раскалывается его череп, еще до того, как он врезается в стену. Он валится на землю, зверь тянет лапу к его ноге, хочет поднять его, но тут к Зевьеру бросаюсь я.

Я приземляюсь между ними и делаю то, о чем просил меня Хадсон – вскидываю руки, останавливая зверя, и из глубины моего существа вырывается крик:

– Нет!

Глава 102. We are the monsters[27]

Неубиваемый Зверь резко отшатывается, как от удара, и оседает на землю с ревом, сотрясающим стены пещеры.

Но вместе с этим ревом во мне звучит голос: Не вреди, не вреди, – и я понимаю, что Хадсон прав. Тот голос, который я начала слышать после моего приезда в Кэтмир, тот самый, который предостерегал меня всякий раз, когда мне грозила беда, и который, как я считала, принадлежал моей горгулье, все это время был голосом Неубиваемого Зверя.

Я понятия не имею, как это возможно. Я понятия не имею, почему это так. Но сейчас меня интересует одно – спасение моих друзей.

Я вытираю слезы и смотрю на него, впервые смотрю по-настоящему на этого каменного гиганта.

Смотрю на шершавый камень, ставший более гладким под железными цепями.

На голове у него виднеется обломок рога, и до меня доходит то, что я должна была знать все это время.

Почему на него не действовала магия Мэйси.

И телекинез Джексона.

Молнии Иден и лед Флинта не нанесли ему вреда не потому, что он всемогущ. А потому, что, как и я, он совершенно невосприимчив к магии.

Потому что он – горгулья.

Он вовсе не является неубиваемым. Он просто горгулья – последняя из существующих, если не считать меня, – прикованная к стене вот уже тысячу лет.

И глядя на него – на эту бедную горгулью, на этого бедного огромного человека, – я прикладываю руку к моей голове, к рогам, которые становились больше всякий раз, когда моя сила возрастала, и смотрю на него новыми глазами. Сколько схваток он выдержал, сколько противников победил, чтобы стать таким огромным?

Уму непостижимо.

А мы только усугубили его муки.

Боже. Что мы натворили?

Что мы натворили?

Прости, – говорю я. – Прости. Прости.

Не знаю, кому я это говорю: ему, Зевьеру, Хадсону или всем троим. Это из-за моего упрямства и категорического отказа слушать Хадсона мы оказались здесь. Из-за моей неспособности видеть вещи не только в черно-белом цвете, не просто хорошими или плохими. Из-за того, что я все время делала выбор между спасителем и чудовищем.

И этот момент, который я не могу изменить, как бы мне этого ни хотелось, все длится и длится.

За моей спиной раздается душераздирающий крик Мэйси, и я знаю, что увижу еще до того, как смотрю туда. Но я все же оглядываюсь – не переставая протягивать одну руку к чудищу, чтобы показать ему, что я больше не стану причинять ему вред, – и вижу, как моя кузина, рыдая, падает на колени рядом с Зевьером.

Она обнимает его, отрывает от земли и качает, качает.

– Нет! – кричит Флинт, ковыляя к ней. – Нет! Не говори мне этого. Нет!

Иден опять приняла человеческое обличье, по лицу ее текут слезы, а Джексон… Джексон выглядит разбитым.

Жаль, жаль, жаль, – говорит голос внутри меня. – Волки плохие. Я должен уберечь ее. Я должен спасти ее.

Я не знаю, кого он имеет в виду, и думаю, сейчас это неважно. Важно только одно: Зевьер погиб. Он мертв, и эта несчастная душа убила его не потому, что ей этого хотелось, а потому, что я не желала слушать. Потому что не желала видеть.

От ужаса и горя у меня подгибаются колени, и я падаю, оцарапав подбородок о камень, отвалившийся от стены. Но я этого почти не замечаю, потому что смотрю на Зевьера, невидящие глаза которого глядят в пространство.

Две минуты назад он был жив, а теперь мертв. Он умер, и я могла бы все это остановить, если бы просто прислушалась к тому, что Хадсон так отчаянно пытался мне сказать.

Это моя вина. Все это моя вина.

Иден падает на колени рядом с Мэйси, обнимает ее и прижимает к себе, пока моя кузина рыдает. Это должна делать я, должна делать хоть что-то, чтобы исправить то, что натворила. Но я не могу шевельнуться. Не могу думать.

Не могу даже дышать.

– Ты должна закончить это, – говорит мне Хадсон. – Ты должна доставить всех домой. Должна смириться со смертью Зевьера и спасти тех, кого ты еще можешь спасти.

– Я даже не представляю себе, как вернуться домой, – шепчу я, и так оно и есть. Ни Флинт, ни Иден не смогут долететь до Кэтмира.

А до Испытания осталось меньше четырех часов. Я должна быть там, иначе мы пострадаем еще больше. Король и королева наверняка захотят покарать всех моих друзей – и Джексона – за то, что они сочтут моей виной.

Какая ирония, если учесть все то, что я натворила здесь сегодня ночью. Какая ирония, что они накажут меня не за это, а за то, что я пропущу какую-то там игру, предназначенную для того, чтобы определить, достойна ли я занять место в Круге. За то, что я горгулья. За то, что я встречаюсь с их сыном.

– Прости меня, Мэйси, – выдавливаю я из себя, подползая к моей кузине, обнимаю ее и целую в макушку.

– Прости меня, – шепчу я Хадсону, медленно поднявшись на ноги.

Прости меня, прости, прости, – говорю я древней горгулье, подойдя к ней и положив ладонь на ее громадную ногу.

Гигант ревет, пытается отстраниться, но не причиняет мне вреда. Он только смотрит на меня и ждет, что я сделаю теперь.

Кто сделал это с тобой? – спрашиваю я, проводя ладонью по оковам на его лодыжке. – Кто приковал тебя и превратил в Неубиваемого Зверя?

Он верещит, когда я называю его этим именем, и я его понимаю. Ведь он уже столько веков провел в этом кратере, где на него охотятся всевозможные магические существа, пытающиеся украсть какой-то драгоценный предмет, который он хочет сберечь.

Как же это ужасно и как порочен был тот, кто это сделал… Уму непостижимо.

Я должен спасти ее, – говорит он мне. – Я не могу умереть. Я должен спасти ее. Я должен освободить ее.

Кого? Кого ты должен спасти? – спрашиваю я. – Может быть, мы сумеем тебе помочь.

Не знаю, почему он должен мне верить после того, как я и мои друзья пытались убить его, но я должна попытаться. Я в долгу перед ним. Как и мир, который сотворил с ним такое и держит его в этой пещере уже тысячу лет.

Я оглядываюсь на моих друзей, которые все до одного выглядят так, будто побывали в аду. Которые искалечены, залиты кровью и безутешны. Я в долгу и перед ними.

Сперва зверь – нет, не зверь, а горгулья – не реагирует на мое предложение помочь. Я ее понимаю – я повела бы себя так же. Но затем гигант медленно поднимает руку и смотрит на оковы на своем запястье.

О, конечно.

Конечно, мы освободим тебя.

Я поворачиваюсь к моим друзьям – моим искалеченным и безутешным друзьям – и, хотя это и убивает меня, я должна попросить их о помощи.

– Простите, но мне нужна ваша помощь.

Флинт смотрит на меня, и я понимаю, что он думает. С какой стати мы должны помогать чудовищу, которое только что убило его друга?

– Потому что это не его вина, – шепчу я, прежде чем он успевает сказать это вслух. – Мы явились сюда и напали на него. Мы попытались причинить ему вред, как и все те, кто являлся на этот остров до нас. Потому что все это не его вина. И потому что он горгулья, как и я.

Все ошарашенно смотрят на меня, пытаясь переварить это откровение.

Первой начинает действовать Мэйси. По ее лицу текут слезы, размывая тушь, но она встает на ноги и направляет свою волшебную палочку на горгулью. Сперва мне кажется, что она снова попытается атаковать, и я поднимаю руку, чтобы отбить ее чары – и предотвратить приступ ярости, который мог бы последовать за атакой. Но она удивляет меня – моя двоюродная сестра с ее большим сердцем.

Она шепчет заклятие и направляет молнию в цепи, которыми горгулья прикована к стене.

Глава 103. Перебирание зелий

Цепь не разбивается, и Мэйси направляет в нее еще одну молнию. И еще. И еще.

Всякий раз цепь сотрясается и скрипит, но, чем бы моя кузина в нее ни била, она остается невредимой.

К Мэйси присоединяется Флинт, он выстреливает в цепь льдом, чтобы она стала хрупкой, и я, подлетев, начинаю бить по ней огромным камнем, пытаясь разбить ее. Но как бы мы ни старались и как бы цепи ни скрипели, на них не остается ни царапины.

Наконец на ноги с трудом поднимается Джексон. Он сейчас почти так же плох, как тогда в подземелье после нашей схватки с Лией. Но он все равно пытается помочь, изо всех сил рванув цепи, чтобы выдернуть их из стены.

Стена трещит, и по ней расходятся глубокие трещины, однако цепи остаются в креплениях.

Джексон предпринимает еще одну попытку, но он шатается, и я боюсь, что, если он потратит еще больше сил, это нанесет ему непоправимый ущерб.

Тогда я поворачиваюсь к Неубиваемому Зверю – этой горгулье, которая ничем не заслужила того, что я и мои друзья пытались с ней сотворить, – и мое сердце разрывается, когда я вижу, как она понурила голову, сгорбила плечи, будто знала наперед, что мы не сможем освободить ее от оков.

Прости меня, – говорю я ей опять. – Прости, что сейчас мы не можем взять тебя с собой. Но я обещаю тебе, мы вернемся за тобой. Мы придумаем способ освободить тебя и вернемся к тебе.

Гигант несколько секунд смотрит на меня, и с каждой секундой его кроваво-красные глаза становятся все менее похожими на глаза зверя и все более похожими на глаза человека. А затем он спрашивает:

Зачем?

Зачем мы вернемся сюда? Чтобы освободить тебя…

Нет. Зачем вы явились сюда?

Я опускаю взгляд, стыдясь того, что натворила. Стыдясь гордыни, внушившей нам мысль, что мы можем просто так отобрать что-то у этого существа, которое и без того столько страдало. Стыдясь ошибок, которые я совершила и которые привели нас сюда.

Нам было нужно сокровище, которое ты оберегаешь. Сердечный камень, – говорю я. – Мы думали, что сможем забрать его у тебя. Это было дурно с нашей стороны. Прости нас.

Сердечный камень? – Он склоняет голову набок, словно пытается взять в толк, что я имею в виду.

Да, сердечный камень.

Медленно-медленно, так медленно, что поначалу я думаю, что это только чудится мне, грудь горгульи начинает светиться темно-красным светом. Гигант смотрит на нее, и то же самое, потрясенные до глубины души, делаем мы.

Вам нужен сердечный камень? – спрашивает он и хлопает себя по груди.

О боже. Сердечный камень – это не самоцвет, который он охраняет. Это его каменное сердце. И после всего того, что мы с ним сделали, он все равно готов отдать нам его всего лишь потому, что мы оставили попытки убить его.

Я с судорожным всхлипом падаю на колени. Кто сотворил с ним такое? Кто мог быть настолько жесток?

Он снова хлопает себя по груди.

Тебе нужен сердечный камень?

Нет, – отвечаю я. – Мне он не нужен. Но спасибо тебе.

Мы нарушили этические нормы и слишком многое принесли в жертву. Мы потеряли Зевьера. И я не стану усугублять дело, убив и это безвинное существо.

Я погубила все, потому что недостаточно упорно сражалась за то, во что верила, за то, что считала справедливым. Я знала, что неправильно пытаться отнять у Хадсона его вампирскую сущность. Знала, что с нашей стороны неправильно его судить. И неправильно рисковать жизнями из-за того, что мне не хватило сил убедить остальных в том, что они неправы.

Сколько всего неправильного. Что же теперь делать? И как вернуться домой?

– Грейс, – говорит Джексон, прислонившись к стене, чтобы не упасть. – Я понимаю, что ты расстроена, но ты должна его взять.

– Я не стану этого делать, – отвечаю я, склонив голову в знак признательности своему собрату-горгулье. – Я не стану убивать эту горгулью.

– Когда ты успокоишься, ты об этом пожалеешь.

– Я много о чем сожалею, но об этом не пожалею никогда, – отвечаю я, не поворачиваясь к нему. Вместо этого я прижимаю голову к ноге горгульи и снова превращаюсь в человека.

Спасибо, друг мой, – говорю я ей. – За все. Обещаю тебе, что я вернусь.

Отстранившись, я вижу, что Джексон подобрал с земли тело Зевьера и, перекинув его через плечо, идет к выходу из пещеры. Мэйси помогает Флинту ковылять следом, а последней идет Иден, опустив правое плечо, – видно, что каждое движение причиняет ей адскую боль.

Я спешу догнать их – нам все еще нужно найти способ вернуться домой, – но у выхода из пещеры останавливаюсь и опять машу рукой гиганту-горгулье. И улыбаюсь, когда он машет в ответ.

Мы обходим горячие источники и возвращаемся на поляну, где стало на несколько градусов холоднее. Над нашими головами полыхает зеленое северное сияние. Испытание должно начаться через три с небольшим часа, ни у Джексона, ни у меня нет сил для участия в нем. Не говоря уже о том, что я понятия не имею, как нам вернуться домой. Оба дракона утверждают, что они смогут лететь, но сломанная кость ноги Флинта проткнула кожу, и я видела, как выглядит крыло Иден.

Это крыло не выдержит даже ее собственного веса, не говоря уже о пассажирах.

Мэйси останавливается, не дойдя пары футов до озера, и вслед за ней к воде подходим мы все, растерянные и охваченные страхом. Она помогает Флинту опуститься на песок, затем становится на колени и начинает рыться в своем рюкзаке. Мэйси извлекает горсть кристаллов и магическую книгу.

Джексон тем временем кладет тело Зевьера на землю в нескольких футах от Флинта и валится рядом. То же самое делает и Иден. Она пытается сохранять внешнее спокойствие, но я вижу муку в ее глазах, когда она смотрит на Зевьера, и понимаю, что она испытывает не только физическую боль.

На меня давит и собственная душевная боль, когда я впервые после смерти Зевьера смотрю в лицо друзьям.

Я чувствую себя такой виноватой, что мне тяжело смотреть им в глаза, но я должна. И я встречаюсь с каждым из них взглядом и говорю:

– Мне так жаль. Мне не следовало втягивать вас в мои проблемы.

Я гляжу на изувеченное тело Зевьера и задыхаюсь от горя.

– Я не могу вернуть Зевьера к жизни. Я бы, не раздумывая, поменялась местами с ним и с любым из вас, если бы могла. Простите меня, мне так жаль.

– Это не твоя вина, – говорит Джексон, голос его звучит хрипло, в глазах читаются усталость и мука. – Это я настоял, чтобы мы отправились сюда. Я не пожелал слушать тебя, когда ты высказала свои сомнения. Это я виноват во всем. Если бы я только…

– Перестаньте, перестаньте оба, – рявкает Мэйси, вытирая ладонями слезы со щек. – Вам не за что извиняться. Мы все приняли решение отправиться сюда. Мы все знали, на какой риск идем – знали куда лучше, чем Грейс, поскольку в детстве нам всем рассказывали о Неубиваемом Звере. Но мы все равно решили попытаться.

Слезы текут и текут по ее лицу, она откашливается и вытирает их снова.

– Мы прилетели сюда и напали на это бедное существо, потому что сказали себе, что тем самым мы предотвратим нечто худшее. Мы сказали себе, что делаем благое дело, хотя все в нем было не благом, а злом. И вина за это тоже ложится на нас всех. Мы играем с магией всю нашу жизнь. Мы творим заклинания, меняем обличья и даже сотрясаем землю, – тут она смотрит на Джексона, – когда нам заблагорассудится. Но мир, в котором мы живем, и наши привилегии сопряжены с ответственностью, о которой мы узнаем в школе, но о которой по-настоящему не задумываемся, пока нам не приходится задуматься.

Она глядит на Зевьера, и мне кажется, что сейчас она зарыдает, но тут она расправляет плечи и смотрит всем в глаза – всем, кроме меня.

– Мы – все мы – забыли об этих уроках, когда решили явиться сюда и взять на себя роль Бога и в том, что касалось Хадсона, и в том, что касалось Неубиваемого Зверя, и даже в том, что касалось наших собственных жизней – несмотря на то, что моя кузина умоляла нас этого не делать. И вина за это лежит на нас всех, нам придется с этим жить и мучиться еще очень долго.

Она откашливается еще раз.

– Но наш долг и перед памятью Зевьера, и перед этой бедной горгульей, и перед всеми людьми в школе – перед всеми сверхъестественными существами, которые не понимают, во что превратился Круг и что они творят, – заключается в том, чтобы извлечь урок из этой ошибки и сделать все, чтобы их остановить. Это не загладит нашей вины, не исправит нашей ошибки, но, возможно, помешает другим совершить нечто еще более ужасное, чем то, что наделали мы.

Она показывает на меня.

– А значит, мы должны доставить тебя на это Испытание, чтобы ты заняла место в Круге, должны сделать для этого все, что от нас зависит. Так что перестаньте винить себя, перестаньте упиваться чувством вины, горем и гневом и помогите мне доставить вас в Кэтмир, пока еще можно помешать Кругу воплотить их планы в жизнь.

Несколько секунд мы стоим без движения, завороженные силой ее слов, пока она не поднимает бровь и не говорит:

– Или мне придется делать это одной?

Глава 104. Раз к смерти мы не шли

– Нет, не придется, – отвечает Флинт, отчаянно пытаясь встать.

На это больно смотреть, Джексон кладет руку ему на плечо, наклоняется и что-то тихо говорит. Не знаю, что именно, но Флинт оставляет попытки встать.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, подойдя к Мэйси, которая стоит на коленях на песке.

– Дай каждому по кристаллу и скажи им повернуться к северу, югу, западу и востоку, – говорит она, несколько раз перечитывает страницу своей магической книги, захлопывает ее и сует обратно в рюкзак. – Затем положи пятый кристалл на грудь Зевьера.

Я делаю так, как сказала она, и, ощущая в горле ком, кладу кристалл на футболку Зевьера с надписью «Guns ‘N’ Roses». Я быстро молюсь за его душу, затем опять подхожу к Мэйси, чтобы спросить ее, не могу ли я помочь чем-то еще.

Должно быть, об этом же думает и Джексон, потому что он, шатаясь, подходит к нам и спрашивает:

– Чем еще мы можем тебе помочь?

Я беру его за руку и посылаю ему поток энергии по узам нашего сопряжения.

– Перестань, – говорит он, отстранившись. – Сейчас ты не можешь себе это позволить.

– Я не могу себе позволить, чтобы мой суженый заболел. Так что не мешай мне. А об остальном подумаем, когда вернемся в школу.

Он не соглашается, но больше не спорит, и я передаю ему еще немного силы. Не так много, чтобы заметно ослабеть самой, но достаточно для того, чтобы он перестал выглядеть таким землисто-бледным.

– Просто встань туда, куда тебя поставила Грейс, – отвечает Мэйси, снова надевая рюкзак на спину.

– Что теперь? – спрашиваю я ее, когда она поворачивается лицом к океану.

– А теперь я испробую один магический ритуал, о котором мне рассказала Гвен, когда мы готовились отправиться сюда. Я никогда не проделывала его прежде, так что могу сказать только одно: либо он сработает, и мы вернемся в школу, либо он расщепит нас на тысячу световых лучей. – Она смотрит на меня. – Так что будем надеяться на лучшее.

– Хм-м-м, да. – У меня обрывается сердце. – Будем надеяться на лучшее.

Она протягивает мне один из кристаллов и говорит:

– Подержи его, хорошо? И проверь, стоят ли все так, как должны стоять.

– Само собой. – Я делаю, как она говорит, и сжимаю кристалл, пока она вместо волшебной палочки не достает из кармана атаме и не поворачивает его острием вверх. – Готовы? – спрашивает она, схватив меня за руку.

– Превратиться в тысячу световых лучей? – осведомляется Флинт. – Конечно. Почему нет?

– Я надеялась, что именно это ты и скажешь, – отвечает она и запрокидывает лицо к небу. – Ну все, понеслась.

Я задерживаю дыхание, а Мэйси простирает руки к небу жестом, достойным балерины. Держа атаме в правой руке, она направляет его острие к северному сиянию, пляшущему над нашими головами, а левой рукой делает круговые движения.

Сперва ничего не происходит, но мало-помалу – так медленно, что я не сразу понимаю, что к чему, – кристалл начинает пульсировать в моей руке. Кристаллы, которые держат все остальные, ведут себя так же – они светятся все ярче и начинают вибрировать в их руках.

Я перевожу взгляд на Мэйси, но она так сосредоточена на небе, что даже не смотрит на меня. А значит, она не может видеть, что происходит – поэтому я поднимаю руку, чтобы показать ей, что делает кристалл, но она только чуть заметно качает головой.

Кристаллы продолжают вибрировать, светиться, нагреваться все больше, а круговые движения руки Мэйси становятся все шире, шире, пока мне не начинает казаться, что она охватывает своими чарами всех нас, продолжая принимать энергию, сходящую с небес.

Внезапно Мэйси резко втягивает в себя воздух, и одновременно кристалл начинает нестерпимо жечь мою ладонь. Я пытаюсь удержать его, но жар становится все сильнее, пока мне не приходится разжать пальцы. Одну секунду, две кристалл остается на моей ладони, затем начинает подниматься все выше, выше, выше наших голов, пока не останавливается прямо над атаме.

Остальные кристаллы делают то же самое, пока не выстраиваются в одну линию между атаме и небом в порядке цветов радуги. Едва на место становится последний кристалл, с неба ударяет молния, пройдя сквозь кристаллы и атаме Мэйси.

Я вскрикиваю от внезапно усилившегося жара, но Мэйси и ухом не ведет. Она просто держит атаме, и молния описывает огромный круг, который охватывает нас всех.

Вокруг нас поднимаются песок и вода, внезапный ветер закручивает их в торнадо, все четыре стихии, сошедшиеся на Мэйси, окружают нас.

Мэйси дрожит, ее тело начинает сиять от слившейся в нем силы стихий. Ее одежда прилипает к телу, волосы встают дыбом, она светится изнутри. Она хватает меня за руку, и я чувствую силу стихий, перетекающую из нее в меня.

Эта сила так огромна, так тяжела, что я едва не отрываюсь от Мэйси – пока не понимаю, что я ей нужна. Что эта сила слишком велика, чтобы она могла сдерживать ее одна, и она направляет ее через меня, через мою горгулью, потому что я могу вобрать в себя эту магическую мощь, проходящую через меня и не причиняющую мне ни малейшего вреда.

А посему я крепко держусь за руку Мэйси, позволяя ей направлять все это через меня, и, когда ударяет еще одна молния, мне это нипочем, даже когда вторая молния сливается с первой.

Проходят секунды, полные немыслимой, невероятной силы, затем происходит еще одна гигантская вспышка. Эта вспышка уже озаряет все небо, разливается над озером, над поляной, над нашими головами, пока не исчезает кратер, его стены, пока не исчезаем мы сами и не остаются только свет, энергия и воздух, которыми стали мы.

Глава 105. Грехопадение

Мы падаем на землю, крича, когда частицы света, в виде которых мы проделали этот путь, вновь превращаются в наши тела. Это больно и странно и немного страшно, но это занимает всего несколько секунд, и вот я уже пытаюсь восстановить дыхание.

– Который час? – спрашиваю я, встав на ноги и оглядев моих друзей, которые все еще стонут, лежа на снегу. Я достаю телефон, но он разрядился. Я швыряю его и кричу: – Который час, черт возьми?

На восточном краю неба уже начинают появляться розовые полоски, и меня накрывает паника. Не для того же я проделала весь этот путь, чтобы потерпеть крах из-за опоздания. Мы не можем опоздать.

Пожалуйста, мы не можем опоздать.

– Сейчас шесть пятьдесят, – стонет Флинт, держа в руке телефон.

– Шесть пятьдесят, – шепчу я.

До того, как пуститься в путь, я посмотрела, когда сегодня будет восход, и у нас еще есть время.

– Восход будет в восемь двадцать. Так что у нас есть еще полтора часа.

Я смотрю на Джексона и остальных – они, несмотря на мое объявление, продолжают лежать на снегу. Никто из них не понимает срочности дела.

– У нас есть девяносто минут! – ору я, оглядываясь по сторонам и пытаясь определить, на какой части территории Кэтмира мы оказались.

Мэйси поднимается на ноги, и выглядит она так же скверно, как чувствую себя я. Возможно, даже хуже.

– Хорошо, хорошо, хорошо. – Она тоже озирается и проводит рукой по лицу. – Стадион находится вон там. Нам просто надо выйти из-за этих деревьев.

– Пошли, – говорю я и тяну за руку Джексона, который выглядит не очень хорошо. Впрочем, я уверена, что примерно то же самое можно сказать и обо мне.

Флинт пытается встать на ноги, но теперь, когда вокруг не так темно, как было в пещере горгульи, я вижу, в каком скверном состоянии находится его нога.

– Ты не сможешь идти, – говорю я ему. – Тебе надо остаться здесь, и мы пришлем за тобой помощь.

– Я останусь с ним, – предлагает Иден. – С ним и Зевьером.

Но едва она произносит эти слова, я оглядываюсь, ища глазами тело Зевьера, и обнаруживаю, что его тут нет.

– Мы оставили его, – в ужасе шепчу я. – Мы оставили его там, на песке.

– Нет, – возражает Мэйси. – Это не так.

– Тут его нет, – говорит Иден и бежит к ближайшим деревьям. – Где он? Боже, где он?

– Он превратился в свет, – объясняет Мэйси, глядя на светлеющее небо, и в голосе ее слышатся слезы. – Мы живы и поэтому смогли преобразоваться и вновь обрести наши тела. А он был мертв, и потому на него моя магия жизненной силы не подействовала. Его больше нет. – Она плачет. – Его нет.

Я хочу заплакать вместе с ней, мне ничего так не хочется, как позволить моему усталому, ноющему телу опуститься на этот снег и зарыдать, словно провинившийся ребенок. Но я не могу этого сделать. Мы не можем этого сделать. Ведь через полтора часа мы должны быть на арене.

– Мне очень жаль, но нам надо идти, – говорю я Мэйси. – Я не могу сделать это в одиночку. Мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

– Знаю. Прости. – Она вытирает слезы со щек. – Пошли, пошли.

– Прости, Мэйси. – Голос Джексона тих, хрипл, и в нем звучит боль.

Моя кузина молча кивает. Да и что тут можно сказать?

Иден и Флинт желают нам удачи, когда мы уходим, спотыкаясь от усталости и полученных травм. Выйдя из леса, в котором мы приземлились, мы видим в некотором отдалении громаду стадиона.

Я смотрю на телефон Джексона. У нас есть час двадцать пять минут, чтобы попасть внутрь. Времени на то, чтобы отдохнуть рядом с полем, остается совсем мало, но этого хватит. А только это и имеет значение.

– Идите туда, – говорит Мэйси, показывая на ближайший вход. – Я постараюсь привести людей, чтобы они помогли Флинту, и задействовать Мэриз или кого-то из медсестер. А еще захвачу кровь для Джексона и, как только смогу, приду на стадион.

У меня нет сил ей отвечать, так что я просто киваю и продолжаю брести по снегу. Рука Джексона лежит на моих плечах, так что я могу поддерживать его. Я устала, так устала, и у меня все болит.

Я хочу сесть. Хочу домой. Хочу быть где угодно, только не здесь.

Эй, – говорит Хадсон, и его голос звучит почти так же хрипло, как голос Джексона и мой собственный. Что ж, там, в пещере, он много кричал. – Ты справишься. Надо просто немного пройти, а потом ты сможешь посидеть несколько минут. У вас с Джексоном откроется второе дыхание.

– Наверное, ты хотел сказать четвертое дыхание, – замечаю я, но тут же делаю глубокий вдох и говорю себе, что он прав. Что мы можем это сделать. Но это длится недолго. Я могу сделать все, что угодно, только недолго. Даже притвориться перед самой собой, будто меня не мучает чувство вины из-за гибели Зевьера.

Но когда мы начинаем спускаться с последнего пригорка между лесом и стадионом, Джексон говорит:

– Нам нужно придумать план получше насчет того, что мы будем делать на арене.

Я смотрю на него.

– Не знаю, возможно ли это. Да, мы планировали часто использовать порталы, но ты находишься в плохой форме для таких вещей. Тот портал, в который во время игры попала я, здорово меня измотал.

Он кивает.

– Я пока толком не говорил с тобой о том, что планирую сделать во время Испытания, но я намерен попытаться завершить все за один заход. Нури держала комету почти пять минут. Я подумал, что смогу повторить ее рекорд, и тогда тебе не придется…

– Напрягаться? – подхватываю я, чувствуя, как во мне закипает возмущение.

– Что? – растерянно переспрашивает он.

– Ты не хочешь, чтобы я напрягалась ради своего реального участия в Испытании, хотя его проведения потребовала я сама?

Ого, – чуть слышно произносит Хадсон в моей голове, но сейчас мне не до него.

– Я этого не говорил. – Джексон настороженно смотрит на меня.

– Может, ты этого и не говорил, но хотел сказать, не так ли? Что же, по-твоему, должно произойти на этой арене? Неужели ты думал, что я буду просто сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как все будешь делать ты, и подбадривая тебя, как это делают девушки из группы поддержки? Может, мне, по-твоему, следовало захватить помпоны?

Эге! Это должен был сказать я! – жалуется Хадсон, и в голосе его звучит злорадство.

– Это вовсе не то, что я имел в виду. – Джексон явно раздражен.

– А что же тогда ты имел в виду? – Я перестаю ковылять и просто жду.

– Что я имел в виду? – переспрашивает он, и в его тоне звучит еще большая настороженность.

– Вот именно, – отвечаю я. – Если я тебя неправильно поняла, то прошу прощения. Но мне бы хотелось узнать, что ты имел в виду на самом деле.

Он вздыхает и дрожащей рукой ерошит свои волосы.

– Я имел в виду только одно: я пытаюсь заботиться о тебе, Грейс. Я сильнее тебя и могу сделать больше, вот и дай мне возможность сделать больше. Нет ничего дурного в том, что я хочу заботиться о моей девушке.

– Ты хочешь сказать – о твоей человеческой девушке? – уточняю я, вздернув бровь.

– Может, и так. Что в этом дурного? – Он машет рукой. – Что дурного в том, что я хочу заботиться о тебе?

– Ничего, если не считать того, что у тебя это болезнь. И думаю, это симптом еще более серьезной проблемы в наших отношениях.

– Проблемы? – Теперь он раздражен еще больше. – Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что ты считаешь меня слабее себя, и мнишь, будто должен…

– Но ты и впрямь слабее меня! – рычит он, перебив меня. – Это факт.

– Да ну? – Я сбрасываю с плеч его руку, делаю шаг в сторону, и он едва не падает назад. – По-моему, сейчас ты нуждаешься во мне куда больше, чем я в тебе.

Его глаза темнеют.

– Ты насмехаешься над тем, что я измотан после всего, что сделал в той пещере?

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя не заорать на него, хотя мне этого хочется. Потому что Джексон не понимает, что к чему. И я впервые начинаю бояться, что он не может этого понять. И, быть может, никогда не поймет. И что же нам тогда делать?

– Нет, я смеюсь над тобой, потому что ты, похоже, никак не уяснишь, что мы оба должны заботиться друг о друге. – Я отхожу от него на несколько шагов, поскольку сейчас просто не могу находиться рядом. – Что иногда мне бывает нужна помощь…

– Я это знаю…

– О, я знаю, что ты знаешь. Ты здорово умеешь напоминать мне обо всех тех вещах, которые я не могу делать, о том, что я во многих отношениях слабее тебя. – Я делаю паузу, и мой голос срывается. – О том, что для тебя мое мнение ничего не значит.

– Я никогда этого не говорил. – Джексон, слегка пошатываясь, пытается подойти ко мне. – Я же все время спрашиваю тебя о твоем мнении.

– Ты этого не делаешь. Ты сообщаешь мне, что по тому или иному вопросу думаешь ты. Я пытаюсь донести до тебя, что об этом думаю я. А затем ты делаешь то, что хочешь, невзирая на мое мнение. Может, так происходит и не все время, но в восьмидесяти процентах случаев точно. Есть вещи, о которых ты мне не говоришь, потому что боишься, что они встревожат или ранят меня. Ты не слушаешь меня, потому что считаешь, что я чего-то не пойму. Тебе всегда хочется решить проблему за меня, потому что, по твоему мнению, я, как слабый человек, не переживу, если мне придется делать это самой.

– Что дурного в том, что я хочу заботиться о моей девушке? – ворчит он. – Я потерял тебя на четыре месяца. Что дурного в том, что я стараюсь сделать так, чтобы с тобой больше ничего не случилось…

– Ничего ты меня не терял. Если ты забыл, тогда я спасла тебя.

– Едва не погибнув сама, – бросает он, и лицо его искажает мука, руки сжимаются в кулаки. – Ты знаешь, каково мне было тогда? Как я чувствовал себя, стоя в том коридоре, видя, что ты превратилась в камень и стала недосягаемой для меня, и зная, что это произошло потому, что я не смог уберечь тебя? Каково мне было сознавать, что ты чуть не погибла в том подземелье, потому что я по глупости выпил этот чертов чай Лии? Что ты почти на четыре месяца оставалась наедине с моим братом, потому что я не мог добраться до тебя, не мог…

– Спасти меня? – заканчиваю я его мысль. – В этом-то и суть. Ты не обязан спасать меня. Быть может, мы оба обязаны спасать друг друга. Но ты отказываешься дать мне такую возможность. Потому что в твоих глазах я все еще остаюсь слабой человеческой девицей, которая явилась в Кэтмир в ноябре.

– Ты и есть человек. Ты…

– Нет! – Я подхожу к нему вплотную. – Я не человек. Во всяком случае, не только человек. Я горгулья и могу делать кучу всяких классных вещей. Может, я и не могу сотрясать землю, как ты, зато я могла бы обратить тебя в камень, если бы захотела. Я могу летать так же высоко, как и ты. И меня можно сколько угодно бить, а мне будет все нипочем.

– Я знаю, – говорит Джексон.

– Ой ли? Да, ты говоришь, что любишь меня, и я тебе верю. Но мне кажется, что ты меня не уважаешь так, как должен. Не считаешь меня равной себе. Иначе ты бы не отмахнулся от меня, когда я сказала, что, на мой взгляд, нам не стоит ввязываться в схватку с Неубиваемым Зверем.

– Это несправедливо, Грейс. Я по-прежнему придерживаюсь мнения, что, выпусти мы Хадсона на волю, не лишив его магической силы, это стало бы катастрофой…

– Зевьер погиб. Он погиб, и это наша вина! Как нам с этим жить? Как я смогу простить себя за то, что я уступила тебе? Не настояла на том, чтобы ты послушал меня? Не достучалась до тебя?

– Ты учишься понимать то, что уже понимаем мы. Что смерть Зевьера – это трагедия… – Его голос срывается, и он сглатывает. – Но накануне он сам это сказал. Что есть такие вещи, ради которых стоит умереть. Потому что, если Хадсон вырвется на волю, обладая той же силой, что и прежде, куда больше людей пострадает, куда больше людей погибнет. На Зевьере все не закончится. Вот чего ты не понимаешь.

Его слова действуют на меня. Впечатляют меня. Потому что меня не было здесь полтора года назад. Сама я не видела, что творил Хадсон. Не видела того, что заставило Джексона решить, что он должен убить своего брата.

И тут меня осеняет.

Быть может, в этом-то и суть. Быть может, он не может поверить мне потому, что в таком случае ему придется признать, что ему не было нужды убивать брата. Придется признать, что он, возможно, совершил самую ужасную ошибку в своей жизни.

Но мы не можем продолжать это делать. Не можем продолжать изыскивать способы защитить мир от Хадсона, если из-за этого люди погибают или получают увечья.

– Тебе надо поверить мне, – говорю я. – Потому что, если ты мне не поверишь, я не понимаю, как мы сможем все это преодолеть. Мы с тобой сопряжены, и я люблю тебя. Но я не могу всю жизнь бороться за то, чтобы ты верил мне. Чтобы ты верил в меня.

Хадсон затаился в моей голове и ведет себя очень, очень тихо. И я понимаю почему. Часть меня не может поверить, что я говорю это, не может поверить, что я думаю так. Но я не могу жить по-прежнему. И не стану, пока мой партнер не станет моим партнером по-настоящему. Я достойна большего… и Джексон тоже.

– Что все это значит? – спрашивает он, и впервые на его лице отражается паника, отражается отчаяние от собственного бессилия. – О чем ты говоришь?

Часть меня хочет признать правду. Сказать, что я не знаю. Не знаю, о чем говорю. Не знаю, что думаю. Но это стало бы недостойной уверткой, хуже того – проявлением слабости. А я ни за что больше не буду слабой. Ни ради Джексона, ни ради кого-то еще.

– Я говорю, что ты должен идти мне навстречу. Должен обращаться со мной как с равной. Должен прислушиваться ко мне, верить мне, даже когда тебе очень тяжело это делать, потому что именно на это готова я сама, когда речь идет о тебе. Но если ты не можешь на это пойти, не можешь даже сделать такую попытку, то я не знаю, к чему мы придем.

Несколько секунд он молчит, не заверяет меня в вечной любви, не обещает, что сделает все, чего я захочу. И, по правде сказать, я благодарна ему за это. Потому что это означает, что сейчас он и правда пытается прислушаться к тому, что я говорю.

Наконец, когда я уже сама не своя от напряжения, когда проходит больше времени, чем мы можем себе позволить, Джексон прерывает молчание:

– Я постараюсь, Грейс. Конечно же, постараюсь. Но я очень долго был таким, какой я есть, так что тебе придется сделать мне скидку. Я и дальше буду пытаться защитить тебя даже тогда, когда ты не будешь в этом нуждаться, и время от времени тебе придется позволять мне это делать, потому что в этом весь я. И всегда буду таким.

– Знаю, – отвечаю я, чувствуя, что мои усталые глаза наполнились слезами, и наконец прижимаюсь к нему. – Мы оба будем стараться, хорошо? И посмотрим, куда нас это приведет.

Он прижимается лбом к моему лбу.

– Сейчас это приведет нас на стадион, где нам вполне могут задать хорошую трепку.

– Да, возможно, так и будет. Но мы будем вместе. А это уже кое-что.

– Не кое-что. – Он смотрит на меня глазами, которые горят, словно черное солнце. – А вообще все.

Глава 106. Разбивать можно и каменные сердца

Проходит пара минут, прежде чем мы, ковыляя, добираемся до черного входа на стадион, но, когда мы подходим к дверям, украшенным резьбой, из-за ближайшего дерева выскакивает Коул и принимается хлопать в ладоши, преграждая нам путь.

– Чего тебе надо? – рычит Джексон, но в его голосе не звучит прежней силы, и, судя по глазам Коула, он тоже это понял.

– Я просто хотел посмотреть, явишься ли ты сюда вообще, Вега. И вот ты здесь. Не знаю, о чем это говорит: о том, что ты храбр, или о том, что ты самый самонадеянный ублюдок на планете. Только посмотри на себя. – Он смеется. – Мне почти тебя жаль.

Я знаю, что мне не следует задавать ему этот вопрос – он выглядит слишком уж довольным собой, и мне не хочется доставлять ему такое удовольствие. Но я устала и оттого легко заглатываю наживку, слова вырываются у меня сами собой:

– Из-за чего?

Он смотрит мне в глаза, достает из кармана листок бумаги, который явно был разорван в клочья, а потом склеен скотчем, и говорит:

– Из-за этого.

У Джексона округляются глаза, он кричит:

– Нет! – и бросается на Коула. Но откуда ни возьмись появляются приспешники вожака человековолков. Два волка хватают меня, два хватают Джексона, а три остальных встают между ним и Коулом.

– Как же ты самонадеян, Джексон. Ты просто взял и разорвал такую мощную штуку, которая могла быть использована против тебя, и на глазах у всех выбросил обрывки в мусор. – Его улыбка полна злорадства и чего-то еще… да, это зависть. – Ты был так уверен, что все боятся тебя, что никто никогда не посмеет причинить вред ни тебе, ни твоей паре. Помни – ты виноват в этом сам.

И Коул читает какие-то слова, непонятные моему затуманенному рассудку, – слова, которые звучат то ли как заклинание, то ли как стихотворение. Я не знаю, что это, и я так устала, что мне трудно понять… Но когда он заканчивает читать, внутри меня что-то рвется, и это причиняет мне чудовищную, невыносимую боль.

Я кричу от потрясения, у меня подгибаются ноги, я падаю и ударяюсь о землю, чувствуя, что все во мне кричит от непереносимой муки.

Господи, пусть это прекратится! Что бы это ни было, что бы он ни сделал, пусть это прекратится!

Но это не прекращается. Это длится и длится, и вот я уже почти не могу дышать. Почти не могу думать. Почти не могу существовать. Я пытаюсь встать на четвереньки, но я слишком слаба. И мне слишком больно.

Я слышу, как кричит Джексон, и из последних сил поворачиваюсь к нему. Он корчится на земле, подтянув колени к груди, выгнув спину от боли.

– Джекс… – Я протягиваю к нему руку, пытаюсь позвать его, но не могу. Во мне не осталось ничего, ничего. Внутри меня растекается тьма, и я падаю на живот и делаю то единственное, что могу, чтобы дотянуться до него.

Я пытаюсь взяться за узы нашего сопряжения… и истошно кричу опять, поняв, что их нет.

Глава 107. Я никогда об этом не просила

Идет время. Не знаю, сколько его прошло.

Достаточно, чтобы Коул и его садисты-человековолки исчезли.

Достаточно, чтобы по небу начал разливаться рассвет.

Более чем достаточно для того, чтобы я осознала, что моих уз сопряжения больше нет.

Боль наконец-то прошла, и в другом мире, в другое время это, наверное, было бы хорошо. Но здесь, сейчас, мне не хватает этого чувства так сильно, что я не в силах выразить свою тоску.

Мне не хватает этого обжигающего жара.

Не хватает этого жгучего холода.

Не хватает мощи этого ощущения, которое заполняло меня всю.

Потому что без него, без этой боли, без этой муки во мне осталась только пустота.

Зияющая бесконечная пустота.

Я никогда не чувствовала такого прежде, никогда не представляла, что могу чувствовать себя так, как сейчас. Когда погибли мои родители, я оцепенела. Я была в гневе. Я была потеряна. Я горевала.

Но я никогда не чувствовала себя пустой. Никогда не чувствовала себя уничтоженной.

А теперь я пуста, я уничтожена, и я даже не могу заставить себя перестать ощущать безразличие.

Время уходит, секунды превращаются в минуты, которых у меня нет.

Мне надо выйти на арену вместе с Джексоном.

Надо выйти прямо сейчас.

Мы должны сразиться с этой скверной, с Сайрусом и тем злом, которое, словно раковая опухоль, разъедает Круг и все то хорошее, что когда-то могло быть в нем.

Но я не могу даже подняться с земли.

Я смотрю на Джексона и вижу, что он тоже все еще лежит на земле. Но в отличие от меня он не растянулся, а сжался в клубок, обхватив голову руками, как будто пытаясь защититься от очередного удара.

Но больше не будет никаких ударов – все удары уже нанесены. Коул в своей бесконечной злобе смертельно ранил нас, а я даже не подозревала, что все к этому шло.

Что ж, по крайней мере, теперь самое худшее позади. В какую бы темницу меня ни бросили, какие бы ужасные вещи Сайрус ни замышлял, ничто не может быть хуже того, что уже случилось.

По крайней мере, такого я больше не испытаю.

Я делаю глубокий вдох и принимаюсь кашлять, когда снег заполняет мои нос и горло. Я переворачиваюсь на спину, движимая примитивным чувством самосохранения, и остаюсь лежать, потому что у меня нет причин делать что-либо еще.

Приближается восход, окрашивая небо в мириады цветов – это длится минуту или две. А затем его раскалывает молния, гремит гром, и прямо на нас надвигаются самые темные тучи, которые мне когда-либо доводилось видеть.

– Грейс, – зовет меня Джексон, и голос его хрипл от боли и утраты.

– Да.

– Ты не можешь пойти туда, – сипит он.

– Куда?

– На арену. Ты не можешь явиться туда без меня.

– Я знаю.

Он поворачивается на бок, протягивает ко мне руку, и я думаю о том, чтобы взять ее. Хочу взять ее. Но до него слишком далеко, к тому же это все равно не будет иметь значения. Соприкосновение пальцев не вернет нам того, что мы потеряли.

– Я серьезно, Грейс. Если ты пойдешь туда, они убьют тебя. Или, хуже того, увезут тебя в Лондон и будут медленно уничтожать.

Глупый мальчик, как он не понимает, что я уже уничтожена? Разбита на такое множество осколков, что их невозможно склеить.

Мои родители мертвы.

Моя память утрачена.

Моих уз сопряжения больше нет.

Так ради чего мне бороться?

У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы выходить на бой.

Тучи приближаются, пока не заслоняют последние остатки света, с неба начинает идти дождь со снегом, холодные и колкие частицы обжигают лицо, вытягивая из меня последнее оставшееся тепло.

На меня наваливается тяжелая апатия. Глаза закрываются, разум начинает блуждать, дыхание замедляется. Внутри звучит голос, говорящий мне, что в этом нет ничего страшного, что я могу просто остаться здесь. Могу позволить себе обратиться в камень.

Я не помню последних четырех месяцев моей жизни. Может быть, если я достаточно долго останусь камнем, то не смогу вспомнить и всего того, что происходило со мной после.

Я делаю последний вдох и посылаю все к чертям.

Глава 108. Помпоны и помпадуры

– Грейс! Грейс! Ты меня слышишь? Черт возьми, Грейс, ты меня слышишь? Не делай этого. Не смей. Не смей, черт возьми. Вставай! Черт возьми, Грейс, я же сказал тебе встать!

– Замолчи. – Я не знаю, с кем говорю, а знаю только, что в моей голове звучит какой-то голос и не желает уходить. Не желает оставить меня в покое. Мне хочется одного – спать, а он все говорит, говорит и говорит:

– О Грейс, вот ты где! Грейс, пожалуйста. Вернись, вернись. Пожалуйста, не превращайся в камень. Грейс? Грейс? Ей-богу, Грейс, если ты не проснешься прямо сейчас, я…

– Что? – говорю я, взбешенная донельзя и готовая оторвать голову тому, кто так досаждает мне.

– Вставай! Ты должна встать со снега. Тебе надо выйти на арену. Давай!

Я с трудом открываю один глаз и вижу, что он смотрит на меня своими невероятно голубыми глазами.

– Тьфу, Хадсон. Мне следовало догадаться, что это был ты. Уходи.

– Не уйду. – В его голосе снова звучит отчетливый британский акцент и слышится возмущение. – Я спасаю тебя.

– А что, если я не хочу, чтобы меня кто-то спасал?

– С каких это пор меня вдруг стало интересовать, чего хочешь ты?

– Это ты верно подметил.

– Верно вообще все, что я тебе говорю, – огрызается он. – Просто обычно ты слишком занята ненавистью ко мне, чтобы прислушиваться к моим словам.

– Я и сейчас слишком занята ненавистью, чтобы прислушиваться к твоим словам. – Но я все же заставляю себя сесть.

– Ладно. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но ты должна поднять свой зад с этого снега и выйти на арену, пока еще не поздно.

– У меня больше нет пары, – говорю я ему.

Он делает долгий выдох.

– Я знаю, что узы твоего сопряжения с Джексоном разорвались.

– Если под этим ты подразумеваешь, что их разорвал этот гребаный Коул, то да, так оно и есть.

Несколько долгих секунд он смотрит на меня, затем вздыхает и садится на снег рядом, одетый в черные брюки «Армани» и темно-красную рубашку.

– Почему ты так хорошо выглядишь? – спрашиваю я, крайне раздраженная видом его неуместно смазливого лица.

– В каком смысле? – Он поднимает бровь.

Я всплескиваю руками.

– Идет мокрый снег с дождем. Почему же ты не вымок? Почему ты выглядишь так, будто ты только что сошел с подиума?

– Может быть, потому, что сейчас я не валяюсь на снегу, жалея себя? – спрашивает он.

– Ты идиот. – Я морщусь. – Но ты же и сам это знаешь, не так ли?

– Такой уж у меня дар.

– Скорее, не дар, а проклятие.

– Любой дар – это в том или ином смысле проклятие, ты не находишь? Иначе как бы мы оказались здесь? – отзывается он.

Я поворачиваю голову, чтобы лучше видеть его лицо, одновременно пытаясь понять, что он имеет в виду. Но даже минуту спустя ничего не приходит на ум. В его голубых глазах пляшут зеленые искры.

– Ты смотришь на меня как-то странно, – говорит он, вопросительно склонив голову набок.

– Пытаюсь понять, имел ли ты это в виду в экзистенциальном смысле или…

– Нет, не в экзистенциальном, – рявкает он. – Я имею в виду – почему еще мы с тобой могли оказаться здесь, на этом гребаном снегу, в то время, когда ты должна быть на арене?

– Я тебе уже сказала – у меня нет пары.

– Ну и плевать.

– Как это? – недоумеваю я. – Я не могу участвовать в Испытании, не имея пары.

– Можешь, еще как. Нет закона, который гласил бы, что ты обязана брать с собой на арену свою пару.

– Да, но я не смогу держать мяч дольше, чем тридцать секунд, и что же мне делать, если некому будет бросить его?

– Ты сообразительная девушка, – отвечает он. – Ты придумаешь что-нибудь.

– Как это похоже на тебя.

Он вздыхает, затем поправляет мою куртку, разглаживает воротник, рукава. Я жду, чтобы он что-то сказал, но он ничего не говорит. Он просто сидит на снегу с таким видом, будто ожидает каких-то слов от меня.

Обычно мне удается его обыграть, но я замерзла и промокла и чувствую в себе пустоту и много другого, хотя и не могу сказать, чего именно, – и мне совсем не хочется играть с ним в эту игру. Особенно когда он смотрит на меня с этим своим неуместно смазливым лицом.

– А что мне, по-твоему, делать? – взрываюсь я. – Просто явиться туда и бросать мяч, пока Коул не выпустит мне кишки?

– Ты Грейс Фостер, единственная горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет. Иди и делай все, что хочешь… если при этом ты размажешь Коула по арене.

– Но что именно мне делать? Превратить его в камень? – язвительно вопрошаю я.

– А почему бы и нет? А затем разбей его вдребезги кувалдой. Уверяю тебя, что от этого мир станет только лучше.

– Я не могу этого сделать.

– Вот это я и пытаюсь тебе сказать, Грейс. Ты можешь сделать все, что захочешь. Кто спас Джексона от Лии? Кто выиграл турнир Лударес для своей команды? Кто догадался, что представляет собой Неубиваемый Зверь? Кто перенаправил столько магической силы из северного сияния, что хватило бы на то, чтобы осветить весь Нью-Йорк, и доставил всех своих друзей домой? Это была ты, Грейс. Все это сделала ты.

Тебе не надо быть драконом. Не надо быть вампиром. И уж тем более человековолком. Тебе надо просто встать, явиться на арену и быть той девушкой-горгульей, которую мы все знаем и любим.

– Это тяжело. – Я позволяю себе еще немного поныть.

– Да, – соглашается он, вставая. – Так оно и есть. Но жизнь вообще тяжелая штука. Так что либо выходи на арену и делай то, что должна, либо сойди с аттракциона.

– Я пыталась, если ты помнишь. – Я встаю на ноги. – Но ты не давал мне сойти.

– Твоя правда, не давал. Не хотелось, чтобы ты впустую тратила свою жизнь – ведь ты самая сексуальная девушка-горгулья, которая ходила по земле за последнюю тысячу лет.

– Я единственная девушка-горгулья, которая ходила по земле за последнюю тысячу лет.

Он лукаво смотрит на меня.

– Это точно. И что же ты собираешься с этим делать?

Я вздыхаю.

– Выйти на арену и быть здорово битой, но в конечном итоге победить и засунуть раскаленный мяч в мерзкую глотку Коула.

– Звучит неплохо, – соглашается он.

– Спасибо, – говорю ему я, потому что, если бы не он, я бы и сейчас продолжала лежать на снегу, желая обратиться в камень навсегда.

– Всегда пожалуйста. – Он улыбается хитрой улыбкой. – Девушка-горгулья.

– Если ты назовешь меня так еще раз, я выпущу тебе кишки.

– Сначала тебе придется поймать меня, – отвечает он.

– Ты живешь в моей голове, так что это было бы нетрудно, – парирую я. – К тому же я бы поймала тебя, даже если бы это было не так.

– Да ну? – Теперь поднимаются уже обе его брови. – Каким образом?

– Таким, что я же горгулья. И пусть им не приходилось иметь дело с такими, как я, тысячу лет, но сейчас этому пришел конец.

Глава 109. Куда деваются разорванные узы?[28]

Прежде чем уйти, я наклоняюсь к Джексону. Выглядит он скверно, впрочем, наверняка то же самое можно сейчас сказать и обо мне.

Но поскольку в его голове не обитает любящий командовать парень из Британии, он по-прежнему лежит на снегу, сжавшись в комок, словно для того, чтобы защититься от очередного удара, который судьба решит ему нанести.

Мне знакомо это чувство.

– Джексон? – тихо зову я, но он не отвечает. Более того, он даже не открывает глаз, чтобы просто посмотреть на меня, что так не похоже на него, – и это беспокоит меня даже больше, чем его неподвижность. Разумеется, он очень измотан – ведь измотанной чувствую себя и я, а я не сделала и половины того, что минувшей ночью сделал он. И нельзя забывать, что силы из него высасывал еще и Хадсон.

Полная решимости удостовериться, что он в порядке, прежде чем я куда-то пойду или начну что-то делать, я глажу его плечо и несколько раз зову его по имени. В конце концов, он открывает глаза, и я вижу пустоту внутри его – такую же пустоту, которую чувствую в себе теперь и я.

Однако он улыбается мне, когда я беру его руку в свою.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он ничего не говорит, и я спрашиваю снова, продев руку ему под мышки, чтобы он смог сесть.

– Да. А ты?

Как только он произносит эти слова, я понимаю его нежелание отвечать. Потому что на этот вопрос есть только один правдивый ответ, и этот ответ начинается со слов: «Вряд ли я когда-нибудь буду в порядке».

Но поскольку мы не можем этого сказать, во всяком случае, теперь, когда нам еще столько нужно сделать, прежде чем мы сможем отдохнуть, я делаю то же, что и Джексон, и отвечаю:

– Да.

Его грустная улыбка ясно говорит: он понимает, что я делаю. Он берет меня за руку и сжимает ее.

– Прости меня, – шепчет он. – Мне так жаль. Это моя вина.

– Нет, – говорю я. – Ты не виноват.

– Но, Грейс, я выбросил то заклинание, не подумав о том, что кто-то может его найти…

– Все равно в этом виноват не ты, – перебиваю его я. – Если кто-то и виноват, то это Коул. А может быть, твой отец. Я не знаю кто, но сейчас не время думать об этом, ведь это ничего не решит, раз мне надо…

– Не ходи туда, – говорит он, сжав мое предплечье. – Ты не можешь участвовать в этой игре в одиночку. Ты проиграешь.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но я должна пойти. Другого выбора нет.

– Есть, – возражает он. – Выбор есть всегда. Ты можешь отказаться…

– И что тогда? Жить в качестве узницы в темнице твоих родителей?

– Лучше стать узницей, чем умереть, – отвечает он. – Если ты умрешь, я уже не смогу тебя отыскать.

– Ты и так не сможешь меня отыскать. Я уверена, что твои родители позаботятся, чтобы так оно и было. – Я подаюсь вперед, кладу ладонь на его щеку и глажу пальцами шрам, который он прежде так ненавидел, но с которым наконец примирился.

– Ты не можешь этого знать. – В его голосе звучит отчаяние. – Ты не можешь знать, что принесет будущее.

– Ты тоже. – Я убираю волосы с его лица. – Не беспокойся, – пытаюсь успокоить его я. – Я справлюсь.

– Грейс… – Он пытается встать, но он слишком слаб. После того как на нем так долго паразитировал Хадсон, после того как он разгромил охранников Круга и сразился с Неубиваемым Зверем, у него совсем не осталось сил.

– Все в порядке, – говорю ему я, прислонив его к опоясывающей стадион каменной стене, чтобы, ожидая, он мог смотреть на лес. – Отдохни. Скоро придет Мэйси и принесет тебе крови. Она ушла, чтобы привести помощь Флинту и Иден. Но она вернется так быстро, как только сможет.

– Мне не нужна помощь Мэйси, – возражает он и снова пытается встать. И у него снова ничего не выходит.

Это только злит его.

Он ругается, в бессильной досаде колотит каблуками по земле – с ним случается нечто, близкое к истерике, чего за ним, моим сильным, гордым бойфрендом, прежде не водилось. Но в конечном итоге он приваливается к стене, закрывает глаза и от боли и утомления на его всегда таком гладком лице проступают морщины.

Когда он наконец открывает глаза, я вижу, что он старается сдержать слезы, и в моем горле снова застревает болезненный ком.

– Как же мне хочется иметь достаточно сил, чтобы пойти туда с тобой, – шепчет он.

– Знаю, – отвечаю я, потому что так оно и есть. Пусть мы и не сопряжены, если бы Джексон мог сейчас пойти вместе со мной, он бы это сделал.

Но я знаю также, что время уже на исходе. Хотя Хадсон и старается вести себя уважительно, я чувствую его нетерпение, чувствую, как оно подталкивает, торопит меня. Хадсон хочет, чтобы я забыла про Джексона и целиком сосредоточилась на деле, которое меня ждет.

Но я не могу этого сделать. Не могу просто так оставить Джексона, если это последний раз, когда я его вижу. И я накрываю ладонями его щеки, зарываюсь пальцами в его чересчур длинные волосы, как делала это столько раз. И покрываю поцелуями его глаза, его расчерченную шрамом щеку, его губы, все еще плотно сжатые от боли.

– Я люблю тебя, – говорю я и по привычке тянусь к нему, пытаясь нащупать узы сопряжения. Но их нет. Ничего нет.

Боже, какая же это боль!

– Я тоже тебя люблю, – отвечает он, и по страданию, написанному на его лице, я вижу, что он тоже чувствует отсутствие этих уз. – Даже без уз сопряжения.

Он обнимает меня, притягивает к себе, и, хотя это и тяжело, это меня утешает. Я утыкаюсь лицом в изгиб между его плечом и шеей и вдыхаю его запах. Чем бы ни закончилось это Испытание, я хочу запомнить этот запах – и этот момент – запомнить навсегда.

Со стадиона доносится звук горнов – слишком, слишком скоро. Это предупредительный сигнал, напоминающий о том, что через десять минут должна начаться игра – я помню это со времени турнира.

– Мне надо идти, – говорю я Джексону. Моему Джексону.

– Знаю. – Он медленно, неохотно отпускает меня. – Будь осторожна, Грейс. Пожалуйста, будь осторожна.

– Я постараюсь. – Я улыбаюсь, потому что мое сердце опять разрывает тоска. – Но иногда от осторожности бывает мало толку, – нарочно повторяю я те самые слова, которые совсем недавно, когда мы занимались поиском данных, сказали мне он и Флинт.

Я встаю на ноги, немного пошатываясь. Джексон пытается поддержать меня, но я с улыбкой отхожу в сторону. Сейчас он ничем не может мне помочь. Я должна сделать это сама.

– До скорого, – говорю я.

– До скорого, – отзывается он, и на лице его ясно читается страх.

Я могла бы еще столько всего сказать – когда речь идет о Джексоне, мне всегда есть, что сказать, – но у меня осталось слишком мало времени. А потому я просто улыбаюсь ему в последний раз и поворачиваюсь к стадиону.

Глава 110. Во-от и Хадсон

Идти до стадиона недалеко, но, когда я захожу внутрь, до игрового поля мне надо еще спуститься по длинному проходу. Хадсон все время торопит меня, хотя я и без того спешу изо всех сил. Что нелегко, поскольку все у меня болит, когда я пускаюсь бежать.

И даже когда я просто дышу.

Наверное, именно поэтому я спохватываюсь, только пройдя полпути.

– Подожди, – говорю я Хадсону, остановившись.

– У тебя нет времени, Грейс! – Он бросает на меня нетерпеливый взгляд. – Тебе надо выйти на поле.

– Думаю, я не могу позволить себе выйти на поле, пока не сделаю это, так что им придется немного подождать, хотят они того или нет.

Я расстегиваю молнию на кармашке своего рюкзака и достаю мешочек на затяжном шнурке, который спрятала там. Я знаю, что было рискованно брать эти предметы с собой в пещеру Неубиваемого Зверя, но я боялась получить травму. И мне хотелось, чтобы в таком случае остальные все же сумели выпустить Хадсона из моей головы.

Я не хотела, чтобы он умер вместе со мной.

Однако в той пещере погибла не я, а Зевьер. И я буду помнить его и сожалеть о его гибели всю оставшуюся жизнь – какой бы долгой или короткой она ни была. Но я не стану ввязываться в еще одно опасное дело, дело, которое может закончиться моей смертью, пока не позабочусь обо всех, о ком могу. И другого времени для этого у меня нет. Я должна сделать это сейчас.

Я открываю мешочек и один за другим достаю из него четыре магических предмета.

Глаза Хадсона округляются, когда до него доходит, что я хочу сделать.

– Ты не можешь сделать это сейчас, – говорит он и пятится с такой поспешностью, что, наверное, споткнулся бы, если бы находился в своем собственном теле. – Есть более важные и срочные вещи, которые тебе необходимо…

– Я могу умереть. – Эти три слова заставляют его замолчать, хотя в его глазах застыла мольба. Он просит меня не продолжать. Не говорить того, что, как мы оба знаем, я собираюсь сказать.

Но я не могу выполнить его просьбу – ведь на кону стоит слишком многое.

– Можно шутить о том, чтобы воткнуть мяч в глотку Коула, – продолжаю я, – но мы оба знаем, что сегодня все может пойти не так, совсем, совсем не так. А значит, другого времени для того, чтобы сделать это, у меня может не быть. Никогда. Я знаю, что надо делать – мне объяснила Кровопускательница, – но ты не мог бы мне помочь? Постараться проследить, чтобы я не запорола дело?

– Сейчас тебе надо думать совсем о другом, Грейс. Ты должна сосредоточиться. К тому же, если я останусь в твоей голове, возможно, я сумею тебе помочь. Возможно, я смогу…

– Умереть вместе со мной, – подхватываю я и качаю головой. – Я знаю, что ты любишь делать все по-своему, но этот вопрос я решу сама. Так или иначе, я выдворю тебя из моей головы, так что тебе остается либо помочь мне в этом, либо стать первым привидением, которое будет бродить по коридорам Кэтмира.

Я пожимаю плечами.

– Выбор за тобой.

– Во-первых, я стал бы отнюдь не первым привидением, обитающим в Кэтмире, а во-вторых, привидениями становятся не так.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Я уже бывал мертвым… – Он делает паузу. – Ну, вроде того.

– Вроде того? – Для меня это новость. – Что это значит?

– Я тебе расскажу после того, как ты надерешь задницу Коулу, – отвечает он со своей фирменной самодовольной ухмылкой. – Так что смотри, не оплошай.

– В моих планах этого нет, – говорю я, – но сам знаешь, дерьмо случается.

– Это точно, – соглашается он, и лицо его делается задумчивым, в глазах появляется грусть.

Надо думать, такой вид он напускает на себя, когда хочет о чем-то попросить, но я не поддамся – ставки слишком высоки.

А потому вместо того, чтобы смотреть на него, я сажусь на корточки и раскладываю четыре предмета так, как мне говорила Кровопускательница, – кровяной камень на севере, драконья кость на юге, верхний клык человековолка на западе и атаме ведьмака на востоке, так что они образуют круг, в котором могут поместиться двое.

Поняв, что я не передумаю, Хадсон продолжает наблюдать за мной. Но всякий раз, когда я поднимаю на него глаза, его взгляд остается непроницаем.

Закончив раскладывать предметы, я зажигаю специальную свечу, которую как раз для такого случая дала мне Мэйси, и ставлю снаружи круга.

Я не ведьма, во мне нет ни капли той магической силы, которая есть у Мэйси. Но эти четыре предмета волшебные, они сами по себе обладают достаточной магической силой для того, чтобы у меня все получилось.

Я не до конца верю в успех, но, так или иначе, скоро станет ясно, сработает ли этот способ.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох, затем вхожу в круг – и сразу же понимаю, о чем толковала Кровопускательница. Я чувствую – что-то происходит. Воздух заполняется электричеством, по телу бегут мурашки, кожу начинает покалывать. Я чувствую стеснение в груди, мне становится трудно дышать, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

– Выйди из круга, Грейс! – кричит Хадсон, и в голосе его звучит паника.

Но уже поздно. Я никуда не пойду – я не могу идти. Электричество, пронизывающее воздух вокруг меня, становится сильнее, и земля под моими ногами начинает вибрировать.

В толпе слышатся крики, и тут я понимаю, что все это чувствую не я одна. Земля под стадионом дрожит.

Испугавшись, я начинаю пятиться и едва не выхожу из круга, как меня и просил Хадсон, но электричество держит меня, не дает мне сбежать. Оно бьет меня и заталкивает внутрь.

Не стану врать, мне немного страшно. Я никогда не чувствовала ничего подобного – даже тогда, в подземелье, когда Лия вызвала черный удушливый дым, который едва не убил Джексона и меня.

Но сейчас у меня нет времени беспокоиться из-за своих чувств – колени подгибаются, земля уже не просто дрожит, а ходит ходуном, и я раскидываю руки в попытке удержать равновесие.

– Джексон! – зову я, но не получаю ответа. И, тем не менее, я оборачиваюсь, уверенная, что он каким-то образом все-таки сумел добраться сюда – потому что больше я не знаю никого, кто мог бы заставить землю так трястись.

Но проход за моей спиной пуст.

Кроме меня, тут никого нет.

Звучит еще один звонок – до начала игры осталось пять минут, – и я понимаю, что нельзя терять время. Сейчас или никогда. Я опускаю взгляд, смотрю на круг – и потрясенно втягиваю в себя воздух, потому что четыре предмета больше не лежат на полу: они парят на высоте примерно в три фута. И не только парят, но и светятся и к тому же вибрируют так сильно, что вместе с ними вибрирует сам воздух.

Земля сотрясается еще более неистово, и я жду, что сейчас что-то произойдет, жду, что рядом со мной вдруг покажется Хадсон. Но я все еще чувствую его в моей голове, он даже сейчас продолжает твердить, чтобы я прекратила это безумие, пока не поздно.

Но он определенно отстал от жизни – сама я еще две минуты назад поняла, что поезд уже ушел.

Кровопускательница сказала мне, что, когда придет время, я сама пойму, что надо делать, но пока что я этого не поняла. Мне ясно только одно: если на меня в ближайшее время не снизойдет какое-нибудь мистическое озарение, то от этой тряски рассыплется весь стадион – и похоронит под собой и Хадсона, и меня.

Теперь магические предметы кружатся вокруг меня, словно некий сверхъестественный обруч. Я опять ломаю голову, пытаясь сообразить, что надо делать, но ничего не могу придумать.

Во всяком случае, до тех пор, пока кровяной камень наконец не останавливается прямо передо мной, светясь все ярче и ярче. Рубиново-красные лучи режут все вокруг на алые ленты, одновременно прекрасные и внушающие ужас. Камень парит так близко, что я могу коснуться его, могу сжать его в кулаке, сохранить.

Кровопускательница была права: сейчас я точно знаю, что надо делать.

Протянув руку, я хватаю камень и сжимаю его в руке. Но его грани оказываются куда острее, чем мне казалось, и, едва мои пальцы касаются его, он глубоко врезается в кожу в центре ладони.

Я вскрикиваю и с болью и страхом смотрю на кровь, вытекающую из пореза. Должно быть, я ошиблась и все испортила. И мне совершенно невдомек, как это можно исправить.

Решив, что лучше всего вернуть кровяной камень в круг вертящихся вокруг меня предметов, я начинаю разжимать ладонь. Но прежде чем я успеваю выпустить камень, остальные три предмета начинают вращаться быстрее, пока не сливаются воедино.

– Грейс! – кричит Хадсон и тянется ко мне, несмотря на то, что он по-прежнему только в моем сознании. – Держись, Грейс! Не отпускай.

Я стараюсь, правда, стараюсь, но я понятия не имею, за что должна держаться в мире, который словно обезумел. Земля под ногами неистово качается, волосы и одежду треплет ветер, а молния обжигает все нервные окончания.

Я захвачена вихрем, который сотворила сама, и я не представляю, что мне нужно сделать, чтобы остановить его. Все это время я продолжаю держать в руке кровяной камень, и его странно острые грани врезаются в ладонь. Капли моей крови тоже втягиваются в вихрь, и, возможно, это – самая жуткая часть действа.

Я хочу отпустить камень, но голос внутри меня – голос Неубиваемого Зверя или чего-то еще более древнего, точно я не знаю – твердит, что надо подержать его еще какое-то время. И я держу его, хотя мир вокруг меня сошел с ума.

А затем так же внезапно, как все началось, кровяной камень вдруг раскалывается в моей руке пополам, и все прекращается. Ветер, землетрясение, электричество, вращающиеся магические предметы – все это разом исчезает.

И я чувствую внутри толчок – но это не похоже на то, что я ощущала, когда порвались узы сопряжения с Джексоном. На этот раз сердце не рвется в клочья – наоборот, что-то встает на место.

Несколько секунд я стою, застыв, я не могу ни двигаться, ни дышать, ни даже думать. Но затем понимаю, что все закончилось, действительно закончилось, и закрываю глаза. Я роняю кровяной камень на пол и дышу, просто дышу. До меня наконец доходит – то, что я чувствую сейчас, это пустота, потому что Хадсон исчез.

Глава 111. Кое-что новенькое по части опьянения властью

В моей голове больше не звучит его голос, полный сарказма, больше не чувствуется его настороженность – там остались только мои собственные мысли и воспоминания.

Хадсона там больше нет.

Я поворачиваюсь, кричу:

– Хадсон… – И замираю, потому что вот он, он стоит здесь, передо мной.

Все те же брюки «Армани» и темно-красная шелковая рубашка.

Все те же короткие волосы.

Все те же блестящие голубые глаза.

Только улыбка его изменилась – вместо саркастической она стала нерешительной и почти незаметной.

О, и его запах. Мне незнаком его запах. Как этот парень месяцами жил в моей голове, а я и понятия не имела, что от него пахнет вот так?

Пахнет имбирем, сандаловым деревом, теплой амброй… и уверенностью в себе. От него исходит аромат уверенности в себе.

– Привет, Грейс. – Он машет мне рукой.

– Хадсон. Ты… – Я замолкаю, не зная, что мне сказать ему теперь, когда он стоит передо мной, теперь, когда я вижу его вживую.

– Послушай меня, Грейс. Времени уже нет. – Он оборачивается и смотрит на стадион, на котором уже затихли крики. Король пытается успокоить всех и объявляет в громкоговоритель, что Испытание начнется через две минуты… если Грейс Фостер явится на арену.

– Мне надо идти, – отвечаю я Хадсону, потому что нетерпение, которое все это время звучало в его голосе, в полной мере передалось и мне.

– Знаю. Поэтому ты и должна послушать меня. Я оставил всю мою магическую силу внутри тебя, так что…

– Ты оставил свою магическую силу внутри меня? Почему? А как мне избавиться от нее?

– Потом я приму ее обратно, я просто на время одалживаю ее тебе. Ты проводник, помнишь? Ты проводишь магическую силу, направляешь ее, и я отдал тебе свою, чтобы ты направила ее, куда надо.

– Одалживаешь ее мне? – Я смотрю на него так, будто у него выросла вторая голова. – Что это значит?

Он ухмыляется, но в глазах его читается нежность, понять которую я не могу.

– Это значит, что сейчас я смертен.

– Что? – Меня охватывает ужас. – Ты же говорил, что нам нельзя делать это с тобой. Что это разрушит все. Мы решили…

– Не бери в голову. Я знаю моих родителей. Они наверняка сделали так, чтобы ты ни при каких обстоятельствах не смогла пройти это Испытание в одиночку. Не забывай, они планировали его для тебя и Джексона, так что выдержать его было бы почти невозможно, если бы вас было двое. А для тебя одной… – Он качает головой. – Поэтому-то у тебя и нет выбора. Ты должна взять мою силу.

– Но ведь это делает тебя беззащитным, не так ли? Я хочу сказать, что раз ты смертен, они могут причинить вред и тебе.

Он пожимает плечами.

– Не беспокойся обо мне. Они и без того сделали со мной все, что только можно, – особенно мой отец.

Он не вдается в детали, а я не спрашиваю – для этого нет времени, – но у меня опять разрывается сердце от этого признания, это лишний раз напоминает мне, как ужасны их с Джексоном родители.

– Забери свою магическую силу обратно, – говорю я. – Если они узнают, что ты здесь и что ты утратил свою магическую силу…

– Они не узнают, – перебивает меня он, говоря со своим британским акцентом, и тон его напряжен и нетерпелив. – К тому же тебе грозит куда большая опасность. Рядом с тобой не будет твоей пары, так что без помощи тебе не обойтись. Поэтому я запрятал свою силу глубоко, чтобы Круг не смог узнать, что она там, в тебе, если только им не придет в голову прошерстить все твои воспоминания.

Может быть, дело в том вихре, который только что бушевал вокруг меня, но его слова кажутся мне лишенными смысла.

– Как это? Нельзя же закладывать что-то новое в воспоминания.

Он бросает на меня взгляд, говорящий, что хотя я и не могу делать такие вещи, ему это вполне по плечу.

– Когда ты использовала все это волшебство, чтобы сотворить меня заново, я решил оставить свою магическую силу в том твоем воспоминании, которое нравится мне больше всего. В том, где в детстве твои родители учат тебя кататься на велосипеде. Помнишь? Ты тогда упала и ободрала коленку, и твой отец сказал, что это не страшно. И что завтра ты попробуешь еще раз.

Я киваю, потому что помню, как это было. У меня это тоже одно из любимых воспоминаний, и я прокручиваю его всякий раз, когда мне нужно сделать что-то трудное… и всякий раз, когда мне недостает моих родителей.

– Моя мать сказала ему, что я справлюсь. Она сказала нам обоим, что я справлюсь.

– Да, а потом она улыбнулась тебе, и в ее улыбке было столько любви и столько уверенности…

– Что я поставила мой велосипед на колеса, отряхнула гравий с коленок и весь путь до дома проехала сама.

– Точно. А она всю дорогу бежала рядом, страхуя тебя. – В его взгляде светится мягкость. – Но ее помощь понадобилась тебе только один раз.

– Да, когда я заехала в колею на тротуаре и мой велосипед начал вилять. Она схватилась за седло и несколько секунд придерживала его, пока я не выправила курс.

– Поэтому я и спрятал мою магическую силу в ее улыбке. Чтобы ты знала, что я, как и она, верю в тебя. И считаю, что ты можешь это сделать. И, хотя меня не будет на поле и я не смогу подхватить тебя, если ты упадешь, это вовсе не значит, что я не поддерживаю тебя.

Не знаю, что мне следует на это сказать, что я могу сказать ему. Это самый самоотверженный поступок, который кто-либо когда-либо совершал ради меня, и я не знаю, что и думать.

– Хадсон…

– Не сейчас, – перебивает меня он. – Тебе надо идти. Но помни: моя магическая сила будет при тебе, когда она понадобится. Только будь осторожна, ведь твои раны заживают не так быстро, как мои, и физически ты не так сильна, так что ты сможешь использовать мою магическую силу только раз, иначе это полностью истощит тебя. Ты поймешь, когда надо будет использовать ее. Не забывай – один раз. – Он испытующе смотрит на меня. – Ты поняла?

Ничего я не поняла. Я так растеряна, что мой мозг уподобился коробке конфетти – множество разных кусочков в ограниченном пространстве, но связи между ними нет никакой. Однако я не могу этого сказать и потому просто киваю:

– Да. Поняла.

– Отлично. А теперь иди на поле и покажи моему отцу, что может сделать одна-единственная горгулья.

Глава 112. В полдень правосудие свершится само собой

Я подхожу к игровому полю, ища внутри себя платиновую нить и чувствуя, что душа у меня уходит в пятки. Когда вместе со мной на поле была моя команда, я могла превращаться в горгулью без проблем, теперь же, когда я тут одна и все пялятся на меня, делать это неловко.

Но другого выбора у меня нет. И я превращаюсь в горгулью на глазах у тех, кто хочет на это смотреть.

То есть у всех. Ведь все желают поглазеть на новое магическое существо.

Это всего лишь еще одно унижение в длинной череде унижений, которые я претерпела от сверхъестественных существ за последние пять месяцев, и я не позволю ему лишить меня силы духа. Тем более что любопытные взгляды тех, кто хочет посмотреть, как я превращаюсь в горгулью, словно у них есть на это полное право, – это самая мелкая из моих проблем. А самая большая – это придумать, как мне обойтись без Джексона рядом со мной и Хадсона в моей голове.

Я приближаюсь к воротам, ведущим на поле, чувствуя, что все глазеют на меня. Мне становится все более неуютно, и я понимаю, как привыкла рассчитывать на Джексона – и на Хадсона – за то время, которое я провела в Кэтмире.

Джексон вел себя так, словно Кэтмир принадлежит ему, так что мне было нетрудно смириться с назойливыми взглядами окружающих и принимать их как должное. А Хадсону просто было плевать на всех остальных, так что и мне было плевать, что они на меня смотрят и что-то там обо мне думают.

Но теперь я сама по себе. Рядом нет Джексона, чтобы поддерживать меня, нет Хадсона, чтобы дерзить и одновременно шокировать и смешить меня. Я одна, а против меня целая толпа, и все они хотят, чтобы я потерпела поражение.

Однако я не доставлю им такого удовольствия.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и на мгновение – только на мгновение – притворяюсь перед самой собой, что все будет хорошо. Что я уйду с этого поля целой и невредимой. Это приятная картина, и я выпускаю ее образ во вселенную надо мной.

Я расправляю плечи и иду в центр поля, где король и команда Коула выстроились на одной из линий, которые теперь выкрашены не лиловым, а кроваво-красным. Это так похоже на короля – изменить эту деталь… а также несколько других. Сердце начинает бешено колотиться, а купол стадиона – давит на меня.

Когда проводился турнир Лударес, день был солнечный, ясный, развевались флаги, зрители громко подбадривали игроков и на трибунах продавали восхитительные пирожные. Сегодня утром все совершенно иначе. Погода пасмурная, мрачная… а может быть, все дело в злокозненности, которой веет от короля. Как бы то ни было, жутко видеть темные тени, надвигающиеся со всех сторон. Наверняка именно этого и хочет Сайрус.

По спине бегают мурашки, по арене, купол которой сегодня открыт, гуляет холодный ветер, и сердце мое сдавливает страх. Он ослабляет меня, заставляет осознать, насколько невыполнимую задачу я поставила перед собой. И насколько я уже устала.

Мне хочется развернуться и убежать, хочется оказаться сейчас где угодно, только не здесь, делать что угодно, только не это.

Это чувство настолько сокрушительно, что оно буквально душит меня, и я отчаянно пытаюсь его обуздать. Но оно только нарастает и нарастает, пока мне не становится трудно думать, трудно дышать. Когда я наконец нахожу в себе силы напрячься и попытаться взять его под контроль, я не могу не гадать, исходит ли эта сумрачность, эта подавленность из меня самой, или Сайрус сделал что-то с ареной, чтобы вызвать у меня это чувство.

Мысль о том, что он или какой-то другой член Круга манипулирует моими эмоциями, – выводит меня из себя. Ну нет, я им не уступлю. Они воображают, будто могут делать все, что хотят, что могут смести со своего пути любого.

Но меня они не сметут. Ни за что.

К тому же если их затея сработает со мной, то я стану не единственной их жертвой. Если я дрогну, если не продемонстрирую им, что они не могут распоряжаться жизнями всех, кто им неугоден, то они наверняка будут поступать так и с другими. Наверняка я не единственная, кого они считают угрозой для своей власти, не единственное сверхъестественное существо, которое король ненавидит только потому, что оно такое, какое есть. Если я не положу этому конец сейчас, он, несомненно, бросит в свою темницу еще больше людей.

Поэтому я не разворачиваюсь и не бегу. Я даже не сбавляю шаг, направляясь к центру поля, и не обращаю внимания на безнадежность и тоску, которые ощущаю повсюду вокруг меня. Очень может быть, что сегодня я погибну, но я паду в бою. Сейчас это единственное, что я могу себе обещать. И этого достаточно для того, чтобы я подошла к королю и к остальным членам Круга, которые полукругом стоят за Сайрусом, пока он раззадоривает публику.

К кроваво-красной линии, на которой мне придется стоять совсем одной.

Не стану врать – это наводит на меня жуть.

Но, с другой стороны, с момента моего приезда в эту школу все здесь наводило на меня жуть, так что не пора ли начать принимать это как данность?

– Как мило с твоей стороны присоединиться к нам, Грейс, – ехидно изрекает Сайрус. – А мы уже думали, что ты не придешь.

– Извините, меня задержали, – говорю я ему, пристально глядя на Коула, который стоит прямо напротив меня.

Наши взгляды встречаются, и от злорадства, которое ясно читается в его глазах, мне хочется закричать. Но это также придает мне сил, чтобы не отвести взгляд. Потому что я ни за что не доставлю этому уроду удовольствие увидеть, как глубоко он ранил меня.

Сайрус окидывает меня взглядом с насквозь фальшивым выражением участия на лице, предназначенным для публики на трибунах.

– Ты в порядке, Грейс? Судя по твоему виду, у тебя выдалось тяжелое утро.

– Все нормально.

Мой ответ звучит пренебрежительно, и на мгновение в глазах Сайруса что-то мелькает. Удивление? Ярость? Досада? Не знаю и, если честно, не хочу знать. Будь что будет, пусть это идет так, как должно идти, а все остальное – это просто показуха, на анализ которой у меня нет сил… и участвовать в которой я не хочу.

– Ученики и учителя Кэтмира, добро пожаловать на это редчайшее событие – одна из ваших бросила нам вызов, требуя включения в Круг. И это не просто рядовая ученица, а первая ученица-горгулья, которую когда-либо видел Кэтмир. Это поистине волнительный и знаменательный день.

Раздаются приветственные крики, но в них слышится злорадство, которого я не ожидала после того, как эти же самые зрители болели за меня и мою команду всего несколько дней назад. Возможно, все это только игра моего воображения, и мне чудится то, чего нет, потому что я психую.

Я чувствую себя одинокой на этом стадионе, хотя, когда я была здесь в прошлый раз, все поддерживали меня. Теперь же у меня такое чувство, словно ни одна душа на этих трибунах не болеет за меня, одинокую горгулью.

Джексон, Флинт и Иден выбыли из строя и ждут помощи.

Мэйси пытается привести к ним эту помощь.

Мекай и Гвен в лазарете.

Даже мой дядя Финн мало что мог сделать, помимо ободряющих аплодисментов, когда я вышла на арену.

А Хадсон, вероятно, находится сейчас за пределами стадиона и старается не привлекать к себе внимания, поскольку в настоящее время он смертен. И я его не виню. Сейчас у меня есть и моя собственная сила, и та, которую дал мне он, а мне все равно хочется оказаться вне этой арены и этого стадиона… где угодно, но только не здесь.

Однако чего я совсем не хочу, так это провести остаток дней в темнице, молясь о том, чтобы Сайрус не прикончил меня. Сейчас никто, кроме меня, не может этого сделать, никто, кроме меня, не может бросить вызов власти Сайруса и Далилы. Никто, кроме меня, не может исполнить то, что должно быть исполнено.

Так что неважно, чего я хочу. Важна только победа, ведь только победив, я смогу остановить зло.

Сайрус опять поворачивается к зрителям на трибунах, раскинув руки, словно зазывала на карнавале, и принимается пудрить им мозги, говоря со своим благозвучным британским акцентом.

– Мы восьмеро, – он оборачивается и смотрит на членов Круга, стоящих за ним, – чрезвычайно рады, что можем проверить, достойна ли она войти в состав Круга. И я знаю, что некоторые из вас, вероятно, удивляются тому, как такое могло произойти, как девушка, лишь недавно оказавшаяся в вашей школе, да и в нашем мире вообще, могла получить подобную привилегию. Как Грейс Фостер хватило дерзости, чтобы считать себя достойной вами управлять?

На стадионе воцаряется гробовая тишина – зловещая тишина, – и все глаза сейчас устремлены на меня. Я снова чувствую, что здесь что-то не так. Дело как будто не только в том, что все они в диком восторге от перспективы узреть мое поражение.

Да, я знаю, что Джексон больше не является моей парой. По-видимому, знают об этом и Круг, и вся команда Коула. Ведь Сайрус так и не спросил меня, куда подевался мой партнер. Но вряд ли они успели объявить об этом всему стадиону.

Тогда почему же они вдруг так возненавидели меня? Откуда этот зловещий, давящий сумрак? Что именно настроило всех зрителей против меня? Разве Сайрус может играть на их чувствах, если эти чувства внушил им не он сам?

– И вы правы, – продолжает он, глядя на неловко перешептывающихся зрителей. – Вполне естественно, что вы задаете себе эти вопросы. И, разумеется, их задает себе каждый из членов Круга.

Он пытается изобразить искренний смех, но эта попытка вызывает у меня только отвращение. Впрочем, почти все в этом типе вызывает отвращение. Не представляю себе, каким образом он смог стать отцом таких героических сыновей.

– Но, кажется вам это странным или нет, правила есть правила. Вызов есть вызов, и мы, члены Круга, стремимся всегда поступать справедливо. Правила включения гласят, что любой член клана, не представленного в Круге, может бросить нам вызов, потребовав включения в его состав. И сейчас, в этот пасмурный и хмурый день, мы ожидаем, что Грейс – хотя она явилась сюда очень поздно – докажет, что она достойна войти в Круг. – Он опять разражается смехом. – Но все это неважно. Мы не можем ожидать, чтобы чужаки знали все правила, не так ли? В обычных обстоятельствах члены Круга вышли бы на бой сами или выбрали бойцов из числа воинов своих армий, но ваш директор, Финн Фостер, справедливо указал, что мы находимся на территории школы и должны руководствоваться ее уставом. А потому вместо того, чтобы призвать наших генералов или с сочувствием наблюдать за скорым поражением Грейс, если в Испытании примет участие кто-то из членов Круга, мы решили набрать бойцов из числа учеников.

Трибуны взрываются приветственными криками, и мои противники машут им.

– Поскольку они всего лишь ученики, были приняты магические предосторожности против смертельных ран – это относится ко всем, разумеется, кроме Грейс. – Его губы растягиваются так широко, что он становится похож на аллигатора, когда сообщает эту добрую весть.

Он думает, что, лишив меня возможности убивать противников, он сделал меня слабее – потому что именно так к этому отнесся бы кто-то вроде него самого. Но на самом деле он оказал мне огромную услугу. Теперь я могу пустить в ход всю свою силу, не беспокоясь о том, что могу кого-то убить. И я улыбаюсь ему еще более хитрой улыбкой, чем его собственная, даже не пытаясь скрыть удовлетворение, пока Сайрус, обескураженный моей реакцией, молчит.

Но он быстро приходит в себя и продолжает:

– Чтобы игра была максимально честной, – тут я, следуя примеру Хадсона, презрительно фыркаю, – и чтобы предотвратить вмешательство в интересах той или иной стороны, Имоджен и Линден обнесли арену магическим щитом. Игроки услышат ваши аплодисменты и приветственные крики, но никто из вас не сможет воспользоваться своей силой, чтобы им помочь, что обеспечивает полнейшую прозрачность Испытания для каждой из сторон. Вы можете быть уверены, что никто не сможет попасть в члены Круга нечестным путем.

Он делает паузу, чтобы его слова дошли до всех, включая меня, и ждет моей реакции. Снова ему кажется, что он ограничивает мои возможности, меж тем как в действительности это только приободряет меня, поскольку теперь я знаю, что мне не нужно беспокоиться насчет жульничества со стороны его собственной команды. Болеть за меня и подбадривать меня криками здесь будет только мой дядя Финн, а он точно не станет помогать мне добиться победы нечестным путем, так что мне такое правило не помешает.

Я дарю Сайрусу и всему стадиону широкую улыбку, при виде которой он щурится и сжимает зубы. Но шоу должно продолжаться, и он, приклеив к лицу снисходительную улыбку, добавляет:

– И никто из команды-противника также не сможет получить помощь с трибун, дабы победить нашу маленькую горгулью.

Слушая, как он разоряется насчет своего великодушия, благодаря которому Испытание состоится – как будто это не предусмотрено уставом Круга, – я впервые понимаю, почему Хадсон хотел, чтобы я бросила им вызов. Потому что ему известно: его отец ни под каким предлогом не даст ни мне, ни кому-либо еще ни единого шанса – несмотря на все свои красивые слова.

От этой мысли мое сердце начинает неистово стучать. Да, идя на эту арену, я знала, что могу не выйти с нее. Но сознание того, насколько по-шулерски устроено это чертово Испытание, бесит меня и только усиливает мою решимость уцелеть и победить. Остается надеяться, что у меня хватит хитрости и силы, чтобы подкрепить эту решимость.

– И наконец, – продолжает Сайрус таким тоном, будто ему самому уже надоело слушать свой голос, – дабы доказать непредвзятость Круга, Грейс первой получит мяч, что даст ей немалое преимущество в начале игры.

Он ждет, чтобы Нури подняла мяч. Она делает это, одобрительно подмигнув мне – что очень мило, но совершенно неуместно на этой арене, где сгущается сумрак, – затем снова поворачивается к зрителям.

И, взмахнув руками, объявляет:

– Да начнется Испытание!

Глава 113. Матч в аду

Я не ожидала, что получу мяч первой – не думала, что Сайрус даст мне хоть что-то, напоминающее преимущество, и когда Нури проходит в центр поля, я начинаю слегка паниковать, потому что не знаю, что делать. Будь рядом со мной Джексон, мы бы просто передавали мяч друг другу (в том случае, если бы он не сумел просто-напросто перенестись до линии ворот и победить сразу, как он, видимо, и собирался), но теперь, когда я осталась одна, эта стратегия потеряла всякий смысл.

К тому же я полагала, что при вбрасывании к мячу кинутся сразу два игрока команды-противника, так что у меня не будет шанса им завладеть. Поэтому я рассчитывала понаблюдать за началом игры и посмотреть, какими будут особенности действия порталов на этот раз.

Однако теперь… теперь у меня есть примерно пятнадцать секунд до того, как мяч окажется в моих руках, и тридцать секунд до того, как мне придется избавиться от него, потому что иначе его бешеная вибрация начнет откалывать куски от моих каменных пальцев. Если подумать, в этом, возможно, и состоял замысел Сайруса – так что никакого реального преимущества он мне не дал.

Пока между одним долгим вдохом и другим проходит пятнадцать секунд, я успеваю перебрать в уме с десяток стратегий и отбросить их все. Может, прямо сейчас пустить в ход дар убеждения Хадсона и с его помощью закончить Испытание немедля, доставив мяч за линию ворот? Но, к сожалению, команда моих противников слишком разбросана по полю. Не знаю, сколько времени у меня будет после того, как я задействую силу Хадсона, но его наверняка не хватит для того, чтобы добраться до каждого из них по очереди и убедить их погрузиться в сон вместо того, чтобы пытаться убить меня. Я даже не могу заставить себя обратить их всех в пыль – хотя мне и известно, что магия спасет их от смерти. К тому же Хадсон так старался сохранить эту свою способность в тайне, заставить своего отца поверить, что он утратил ее, я не вправе раскрывать его секрет.

Мне приходят в голову и другие варианты – как приходят, так и уходят. Все они одинаково плохи. А затем становится слишком поздно, потому что звучит свисток, и Нури бросает мне мяч.

Я ловлю его, бросаюсь бежать – сейчас я больше ничего не могу сделать – и в этот момент понимаю, причем не в первый раз, что хотя моя горгулья бывает мне очень полезна, она не дает мне двух вещей: скорости и маневренности. Я на бегу принимаю человеческое обличье и, когда Коул и Марк в ипостаси волков приближаются ко мне, ощерив зубы, ныряю в портал.

Я готова к тому, что портал начнет растягивать меня, но этот портал не таков. Вместо того чтобы растягивать меня, он колет меня тысячами иголок. По отдельности уколы не такие уж болезненные, но вместе они причиняют мне адскую боль.

Хуже того, мяч в моих руках становится все горячее и горячее, а я между тем все никак не могу выбраться из портала, кажется, это тянется уже целую вечность.

Я говорю себе, что пребывание в этом портале не может быть дольше, чем нахождение в других, что оно не продлится дольше тридцати секунд – именно таково максимальное время, в течение которого мне удавалось держать «комету», – но тяжело думать, когда тебя пребольно колют тысячи игл.

Впрочем, эта боль – ничто по сравнению с потерей Джексона и утратой моих родителей, ничто по сравнению с моим чувством вины из-за гибели Зевьера.

Это пустяки, напоминаю я себе, чувствуя боль везде. Эта боль не имеет значения, и я могу справиться с ней. Мне надо просто держаться.

Наконец – наконец – я начинаю испытывать то странное ощущение, которое бывает у меня при входе в портал и выходе из него, и готовлюсь к тому, чтобы вынырнуть на поле.

На сей раз мне удается приземлиться на ноги, но я опять дезориентирована, потому что за то короткое время, которое я провела в портале, на арене стало темно. Очень, очень темно.

Так темно, что я не вижу зрителей на трибунах, отчего их голоса кажутся бестелесными. Даже прожекторы, находящиеся на обоих концах игрового поля, кажется, стали более тусклыми, чем минуту назад.

Я говорю себе, что мне это только чудится, но, оглядевшись по сторонам, обнаруживаю, что больше не могу видеть все поле. Я вижу только небольшой участок вокруг себя – во всяком случае теперь, когда я человек, – а значит, Сайрус сделал это нарочно.

Наверняка.

Это дает моим противникам огромное преимущество, поскольку человековолки, драконы и вампиры отлично видят в темноте, а я вынуждена щурить глаза, пытаясь определить, где нахожусь.

Портал выпускает меня примерно в двадцати ярдах от моей линии ворот, стало быть, чтобы добраться до их линии ворот, мне нужно преодолеть сто тридцать ярдов. Мяч раскалился докрасна в моих руках, и я делаю то единственное, что могу сделать, – подбрасываю его так высоко, как только могу, затем на бегу превращаюсь в горгулью и взмываю в воздух вслед за ним.

Волки и ведьмы не могут последовать за мной сюда, а драконы находятся внизу, на поле, охраняя свою линию ворот, так что этот ход срабатывает. Я ловлю мяч и лечу к линии ворот противника так быстро, как только могу, радуясь тому, что теперь, в ипостаси горгульи, мои глаза видят немного лучше, чем когда я была человеком.

Я знаю, что, в конце концов, мне придется снизиться – драконы мчатся ко мне, и, хотя их магия не действует на меня, они вполне могут опрокинуть меня на землю. Они огромные и тяжелые, а, рухнув с такой высоты, я наверняка разобьюсь в лепешку – как в обличье человека, так и в обличье горгульи.

Когда они подлетают ближе, я обнаруживаю, что один из них летит низко – они явно не хотят, чтобы я снова провернула тот трюк с их столкновением, который мне удался во время Лударес, – и путь к спасению для меня оказывается отрезан. Стадионные часы показывают, что до того момента, когда мяч опять начнет раскаляться, остается пятнадцать секунд, а значит, мне надо найти выход прямо сейчас.

Может, отдать им мяч? Как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер, разве не так? Но я не могу заставить себя это сделать. А потому в последний момент, когда они пытаются взять меня в клещи, я взлетаю и лечу высоко-высоко.

Драконы летят вслед за мной, и я не мешаю, давая им подлететь как можно ближе. Я рассчитываю на то, что у Хоакина и Дельфины крылья намного больше, чем у меня – и они оба намного тяжелее, – а стало быть, я смогу кувырнуться куда быстрее. Во всяком случае я на это надеюсь…

И вот, в тот момент, когда они уже готовы наброситься на меня – и когда мяч начинает нестерпимо нагреваться и вибрировать, – я роняю его.

А затем, когда публика на трибунах ахает и по толпе пробегает изумленный ропот, я делаю полусальто и ухожу в крутое пике вслед за мячом.

Драконы издают яростный рев и извергают в меня потоки огня и льда. Но я сейчас нахожусь в обличье горгульи, так что мне это нипочем.

На земле одна из ведьм, Вайолет, пытается направить мяч к себе, но я успеваю раньше и пикирую наперерез ее заклятию. Она вопит – то ли от ярости, то ли от боли, – и я опять ловлю мяч в воздухе. И мчусь, мчусь, мчусь к линии ворот, а драконы гонятся за мной.

Они приближаются быстро, и, хотя я невосприимчива к их магии, это не значит, что я не ощущаю жара, когда огонь, извергнутый Хоакином, проносится мимо моей ноги. Если они подлетят еще ближе, им уже не нужно будет полагаться на магию – они смогут схватить меня за ногу и швырнуть под купол стадиона.

Я этого не допущу – не допущу, чтобы меня схватили за ногу, не допущу, чтобы меня швырнули вверх. Но быстро оглянувшись, я вижу, что уже очень скоро у меня не останется выбора. И я делаю то единственное, что могу придумать, – ныряю в один из находящихся в воздухе порталов.

Делая это, я молюсь о том, чтобы он оказался не таким, как предыдущий. Трудно выдержать, если вокруг тебя столько вещей идут наперекосяк. Мне кажется, я уже исчерпала свою квоту неприятностей.

Но оказывается, что этот портал не похож на предыдущий – он настолько хуже, что мне хочется заплакать.

Я не знаю, что и думать о нем, могу сказать только одно: тот, кто его придумал, определенно являет собой воплощение зла. Да, у него блестящий ум, но он зло, совершенное зло.

С гравитацией здесь что-то явно не так, и в этом портале я лечу вниз в режиме свободного падения, кувыркаясь через голову, царапая макушку и пятки о его стены и всякий раз получая удар током. Это очень, очень паршивое чувство.

Хуже того, судя по воплям, несущимся сверху, в портал за мной последовал по меньшей мере один дракон, и он явно чертовски раздражен. Опять же, драконы так велики, что стены портала царапают их все время и еще сильнее, чем меня. Мне трудно их жалеть, но таких мощных ударов током я бы не пожелала никому, даже врагу.

Я пытаюсь строить догадки относительно того, где мы окажемся, вынырнув из портала – и как мне вернуть себе контроль над своим телом, чтобы, выйдя, опять полететь – и притом не выронить мяч, который снова начинает сильно вибрировать. Пожалуй, это уже чересчур… Достаточно скверно уже то, что на меня охотятся восемь сверхъестественных существ, желающих меня убить. А также то, что мне необходимо удерживать мяч, единственное предназначение которого, похоже, состоит в том, чтобы разламывать меня на куски. Я знаю, Флинт и Джексон любят Лударес, но, на мой взгляд, это худшая игра на земле.

Портал наконец заканчивается и выбрасывает меня в почти кромешную тьму… и я с ужасом обнаруживаю, что приземлилась на кого-то.

Что за хрень? Испугавшись, что я приземлилась на кого-то из человековолков, я пытаюсь оттолкнуться, но тут раздаются истошные крики. И не один, не два, а несколько… и они звучат где-то рядом.

А значит… я отчаянно озираюсь, пытаясь определить, где я оказалась, и найти глазами линию ворот, и тут понимаю, что я вообще не на поле. Это гребаный бракованный портал выбросил меня в самую гущу зрителей. А раз так… вот черт.

Нас сейчас раздавят.

– Уходите! – кричу я. – Скорей!

И взлетаю над головами моих однокашников, надеясь, что они послушают меня, что они смогут убраться отсюда прежде, чем… Раздаются еще крики, когда Хоакин вываливается из портала и падает прямо им на головы.

За ним следует Дельфина, изрыгая лед, и вместе они сокрушают целый сектор кресел – и тех, кто там сидел. Сайрус кричит, призывая к порядку, и несколько учителей и членов Круга бросаются туда, надеясь прекратить свалку.

Я удостоверяюсь, что серьезно никто не пострадал, затем пользуюсь возникшим хаосом и подбрасываю мяч повыше, чтобы он перезагрузился, затем ловлю его, несясь к полю. Я нахожусь в обличье горгульи и потому, несмотря на темноту, могу видеть достаточно хорошо, чтобы понять, что я сейчас недалеко от линии ворот моих противников. Я увеличиваю скорость, летя к этой чертовой красной линии и напрягая все силы. У меня есть тридцать секунд, чтобы долететь до цели и, возможно, придумать еще один способ перезагрузить мяч, не рискуя потерять его теперь, когда я так близка к финалу. Если все остальные на поле вдруг пойдут мне навстречу, я буду им весьма благодарна.

Но верхний балкон этого сектора трибуны выдается вперед, нависая над полем, так что мне приходится лететь низко, чтобы не задеть его. Я берегусь изо всех сил, опустившись и держа крылья как можно ближе к телу, и лечу прямиком к моей цели. Пока драконы застряли среди зрителей, у меня есть реальный шанс.

Я снижаюсь до предела футах в двадцати от линии ворот, зрение становится туннельным. Да, я знаю, что-то творится и справа, и слева, и позади меня, но в данный момент это неважно. Если бы они серьезно пострадали, магия игры изъяла бы их отсюда. Мне важно только одно: добраться до этой чертовой линии ворот до того, как драконы – или кто-то еще – доберутся до меня самой.

И если мне удастся сделать это до того, как вибрация мяча отколет мои руки, это будет просто потрясно. Но сейчас я лечу низко, слишком низко, и пытаюсь побыстрее начать набор высоты.

Я не успеваю. Откуда ни возьмись, появляется превратившийся в волка Куинн, врезается в меня, и я кубарем лечу на землю.

Это не больно – камень не дает мне почувствовать боль, – но ее отсутствие не отменяет того факта, что я лежу на земле, а надо мной стоит волк, ощерив зубы с таким видом, будто он собирается меня съесть.

Он хочет заполучить мяч – я знаю, что он хочет заполучить мяч, – но я вовсе не намерена его отдавать, пока это в моих силах. И я держу «комету» одной рукой, а другую сжимаю и каменным кулаком изо всех сил бью Куинна в нос.

Он вопит, отшатывается, из его носа брызжет кровь, и я, пользуясь случаем, переворачиваюсь и отползаю по-пластунски, однако мяч уже вибрирует так сильно, что его почти невозможно удерживать в руках.

Я все-таки умудряюсь не выронить его и, встав на ноги, с грехом пополам пытаюсь бежать. На ходу я превращаюсь в человека, чтобы бежать быстрее. Линия ворот уже близко, совсем близко, я уже почти добралась до нее. Теперь, когда я снова человек, жжение «кометы» из болезненного быстро становится невыносимым, но если мне удастся продержать ее еще несколько секунд…

Но тут вдруг откуда-то взявшийся Кэм (Мэйси права, он и правда гребаный предатель) творит заклятие, и вмиг выросшие из земли лианы обвиваются вокруг моих ног. Я валюсь наземь и падаю на мяч.

Он обжигает меня через футболку, и я чувствую, как на моей коже набухают волдыри. Не в силах терпеть боль, я скатываюсь с мяча – и на него тут же коршуном бросается теперь уже бывшая подруга Мэйси Симона.

Подобрав мяч, она пускается бежать к линии ворот на моей половине поля.

Глава 114. Ломай, пока не сломается

Я вскакиваю на ноги, одновременно принимая обличье горгульи, и лианы рвутся, поскольку в камне я крупнее, чем когда я человек. Но от меня до Симоны далеко, и я боюсь, что мне не удастся догнать ее до того, как она бросит мяч другому игроку своей команды.

Я взмываю в воздух, и у меня мелькает мысль о том, чтобы прибегнуть к силе Хадсона. Но он сказал, что я смогу воспользоваться ею только один раз – для победы, потому что это полностью истощит меня.

Сейчас я так же далека от победы, как и в начале игры, а может быть, даже дальше, но, если я сейчас не догоню Симону, будет уже неважно, что я так и не использовала силу Хадсона, поскольку я проиграю.

Не желая этого допустить, я лечу быстрее, решив прибегнуть к этой силе, если меня уж совсем припечет. Один из драконов – кажется, это Хоакин – проносится мимо Симоны, летя в обратном направлении, изрыгая огонь и выпустив когти.

Но сейчас мне некогда с ним возиться. Жаль, что он настроен иначе.

Он летит прямо на меня, как будто я лично виновата в боли и унижении, которые он испытал в портале, и жаждет рассчитаться со мной.

На это у меня тоже нет времени.

Но мне нужно во что бы то ни стало догнать Симону – а значит, я не могу позволить себе спикировать или свернуть, и мне надо лететь прямо.

Так я и делаю, хотя при этом мне приходится лететь прямо на Хоакина.

Если бы полгода назад кто-то сказал мне, что я буду играть в «кто первый свернет» с драконом, я бы посоветовала ему перестать курить дурь. Но в этом мире за шесть месяцев может многое измениться, да что там, здесь, в Кэтмире, многое может измениться даже за шесть минут – поэтому я не могу позволить себе отвлечься или струсить. Только не сейчас. Не в этот раз.

И я не сворачиваю, несмотря на весь свой страх.

Несмотря на неистовый стук сердца.

Несмотря на то, что мой разум кричит, чтобы я остановилась, повернула назад, потому что я никак не могу выйти победительницей в столкновении с двухтысячефунтовым драконом.

Но я должна победить – и в этом столкновении, и в этой игре. А раз так, то я не сойду с курса и не поверну назад.

Взглянув на поле, я вижу, что Симона передала мяч Кэму, который бежит к линии ворот еще быстрее, и с обеих сторон к нему спешат волки.

Я понятия не имею, где сейчас находится летящий мне навстречу дракон, и стараюсь не допустить, чтобы страх отвлек меня, потому что я уже почти догнала Кэма.

Надо не отвлекаться на дракона и сосредоточиться на том, чтобы настичь Кэма до того, как этот ведьмак добежит до линии ворот, и отобрать у него мяч.

Но как это сделать, если дракон летит прямо на меня? Есть только один способ, пока мы оба находимся в тридцати футах над землей – и он довольно жуткий.

Я знаю, все на земле думают, что я сошла с ума. Они убеждены, что мне конец, и, возможно, так оно и есть. Но недаром говорят, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, так что я нацеливаюсь на дракона, готовлюсь и жду.

Интересно, уцелею ли я, когда он окажется рядом? И вообще, хочу ли я рискнуть?

Но если я сейчас не рискну – если я не ввяжусь в этот поединок и не одержу в нем победу, – мне все равно не уцелеть. Так что лучше уж погибнуть в бою за правое дело, чем стать игрушкой чужих прихотей – тем более прихотей такого гнусного типа, как Сайрус.

Ну нет, я не желаю провести остаток моей долгой-долгой жизни в роли узницы Сайруса или в роли его личной горгульи на побегушках.

Но я не хочу и умереть. А потому я увеличиваю скорость, прикладывая все силы, чтобы лететь быстрее, быстрее, быстрее. Хоакин по-прежнему летит мне навстречу, но по его полету я вижу, что он уверен: в последнюю секунду я не выдержу и сверну, чтобы не столкнуться с ним – могучим драконом.

Но он ошибается, да еще как. А значит, у меня есть преимущество. Пусть небольшое, но все же. И, когда дракон подлетает ко мне, раскинув крылья и извергая пламя, я делаю то единственное, что могу.

Сдвигаюсь на пару дюймов вправо, сжимаю руки в кулаки, подбираю собственные крылья… и, пробив огромную дыру в центре драконьего крыла, пролетаю прямиком через нее.

Хоакин издает вопль боли и кубарем летит к земле, не в силах остановить падение, поскольку у него пробито крыло. Да, мне от этого неуютно – как же иначе, – но раненое крыло можно легко вылечить, особенно с помощью Мэриз.

А оказаться в темнице, где меня продержат всю жизнь? Нет, это куда хуже.

А позволить Кругу делать все, что им вздумается? Это еще хуже.

Краем глаза я вижу, как Хоакин исчезает за мгновение до того, как коснуться земли – видимо, с помощью магии он был телепортирован в лазарет. Вот и хорошо – теперь у моих противников стало на одного игрока меньше.

Зрители вопят – уж не знаю, болеют они за меня или против меня, – но я не трачу ни единой секунды на то, чтобы взглянуть на них.

Вместо этого я круто пикирую, чтобы перехватить Кэма, приближающегося к линии ворот. Ну нет, я не позволю этому мерзкому бывшему бойфренду Мэйси переместить мяч за линию ворот. Ни за что.

Вот только рядом с Кэмом меня поджидает Коул. Однако я отнюдь не намерена проигрывать какому-то шелудивому псу с комплексом бога, даже если сейчас он выглядит как человек. И вместо того, чтобы преградить Кэму путь, я бью его под колено.

Он вскрикивает, валится на землю и теряет мяч – что мне и было нужно. Схватив мяч, я делаю сальто назад и пытаюсь взлететь – ведь теперь, когда один из драконов выбыл из игры, мои шансы в воздухе стали намного выше.

Но не успеваю я подняться и на два фута, как на меня прыгает Коул. Мне не удается увернуться, и он обхватывает руками мою талию и тянет вниз.

Я отбиваюсь – будучи каменной горгульей, я могу противостоять ему куда более действенно, чем когда я человек, – но прежде чем мне удается врезать ему как следует, мы проваливаемся в еще один портал.

Этот портал узок и быстр – так узок, что мои каменные крылья скребут по его стенам, и так быстр, что у них отламываются края. Боясь, что я не смогу летать, если потеряю слишком много камня – судя по данным, которые я раскопала в библиотеке, горгульи могут регенерировать части тела, но это происходит не сразу, – я делаю то единственное, что приходит мне в голову. Вновь принимаю человеческое обличье.

Но от этого ситуация не становится лучше, ведь я по-прежнему в этом портале вместе с Коулом и мячом, и, пока я стараюсь завладеть «кометой», Коул старается схватить меня. Я пытаюсь отползти, добраться до мяча, который катится перед нами, но у Коула другие планы: он хватает меня за джинсы и рывком подтягивает к себе, пока я скребу ногтями ледяную стену портала.

Перевернув меня, он обхватывает руками мое горло и сжимает его.

Глава 115. Он вполне это заслужил

Меня захлестывает паника – дикая, отчаянная, – потому что я понимаю, что дело здесь не в том, кто владеет мячом, не в игре и даже не в Круге. Дело в самом Коуле и его ненависти ко мне. Это еще раз доказывает – если могли быть какие-то сомнения, – что Коулу плевать на Испытание. Ему хочется одного – причинить вред мне.

Что делает его в тысячу раз более опасным.

Вставай! – говорит голос внутри меня. – Избавься от него. Иначе он убьет тебя.

Мои ногти раздирают кожу его рук, я стараюсь оторвать его пальцы от моего горла. Но он человековолк, обладающий огромной силой, и я не могу сбросить его с себя, что бы ни делала.

А делаю я немало.

Я извиваюсь, брыкаюсь, царапаюсь, пытаюсь перевернуться, стараюсь заставить его ослабить хватку хотя бы на секунду, но все тщетно.

Внезапно я снова начинаю испытывать странное чувство, предвещающее выход из портала, и готовлюсь воспользоваться случаем и сбросить его с себя.

Но даже когда портал выплевывает нас на поле, он не отпускает меня. Мы ударяемся о землю, и Коул крякает от боли. Я пользуюсь той долей секунды, когда его внимание отвлечено, и пытаюсь вырваться, одновременно ища внутри себя платиновую нить.

Если мне удастся вновь превратиться в горгулью, я смогу положить этому конец – ведь задушить камень у него не выйдет. Но как бы я ни старалась, у меня ничего не получается. Все силы уходят на то, чтобы не дать Коулу еще больше сжать мое горло и раздавить мою трахею. Чтобы отыскать платиновую нить, мне необходимо сосредоточиться, но как следует сосредоточиться сейчас я не могу.

Внезапно из портала вылетает мяч и бьет Коула в лицо. Он и бровью не ведет. Возможно, он вообще не заметил этот удар – и это еще раз подтверждает, что он плевать хотел на Испытание.

Вставай! – снова приказывает мне Неубиваемый Зверь.

Я стараюсь. Правда, стараюсь. Но я не могу ни дышать, ни даже думать. Все заволакивает туман.

Я знаю, что Кэм только что пробежал мимо, подхватив мяч. И у меня мелькает мысль о том, что эту игру я уже проиграла. И о том, что это вообще-то не должно меня беспокоить, поскольку мне грозит смерть.

Охваченная отчаянием, я пытаюсь воспользоваться силой Хадсона – сейчас для этого самое время, – но без доступа кислорода я не могу вглядеться в мои воспоминания и найти среди них то, в котором он оставил…

– Грейс! – слышу я крик Хадсона. – Вставай! Сбрось его!

Я хочу это сделать, правда хочу, но не могу. Меня окутывает темнота, и все гаснет, гаснет, гас…

Но тут краем глаза я вижу Хадсона, вижу их троих: Мэйси, Джексона и Хадсона, стоящих за боковой линией арены, на которой воцарилась тишина, потому что потрясенные зрители молчат.

Мэйси стоит возле бортика, отделяющего поле от трибун, и кричит на членов Круга.

Джексон все еще выглядит истощенным, но если бы взгляды могли убивать, Коул бы уже сдох. Он пытается стряхнуть с меня этого человековолка, но магия, защищающая игровое поле, слишком сильна, и вместо Коула он сотрясает только зрителей.

А Хадсон… взгляд Хадсона сосредоточен на мне. Он так пристально смотрит на мое лицо, что мне начинает казаться, будто он все еще находится в моей голове.

– Сбрось с себя этого чертова ублюдка, Грейс! – командует он, и у меня возникает четкое ощущение, что он находится в моей голове, а не на другой стороне стадиона. Он говорит мне, что я крутая, что я сильнее, чем думаю. Это заставляет меня еще раз попытаться найти внутри себя платиновую нить. И на этот раз, хотя у меня не хватает сил ее сжать, я ухитряюсь прикоснуться к ней.

Напрягая последние силы, я превращаю в камень свое колено – и бью Коула прямо по яйцам.

Он взвизгивает, как щенок, которого пнули, и должна признаться, часть меня испытывает разочарование из-за того, что такая травма не смертельна и он не исчез с поля. Придется мне утешать себя тем, что его руки отпустили мое горло и накрыли его ушибленное хозяйство, а сам он лежит на земле. Наконец-то я снова могу дышать.

Я встаю на четвереньки, надсадно кашляя и втягивая воздух в легкие, изголодавшиеся по кислороду. Я говорю себе, что мне надо встать, надо двигаться, но часть меня знает, что уже поздно.

Кэм подобрал мяч давным-давно. Он победил.

Глава 116. Смерть от кубика льда – плохое начало для некролога

Но, когда мое зрение проясняется и я оглядываюсь по сторонам, оказывается, что Кэм так и не добежал до линии ворот – более того, вся его команда пялится на меня, встав столбом на поле.

Осмелюсь предположить, что им доставляло удовольствие наблюдать за тем, как Коул душит меня, пытаясь убить. Сволочи. Но теперь они, разинув рты, смотрят, как Коул корчится на земле, держась за свои, будем надеяться, серьезно пострадавшие причиндалы, и не знают, что делать.

К счастью, у меня нет таких проблем.

Ринувшись вперед, я превращаюсь в горгулью, взлетаю и несусь прямо на Кэма, держа наготове каменную ногу, чтобы хорошенько пнуть его и заставить выпустить «комету» из рук. Но я могла не беспокоиться, поскольку, когда моя нога начинает приближаться к нему, он сам роняет мяч и прикрывает свое причинное место. Вообще-то я метила в подбородок, но так тоже неплохо.

Спикировав, я хватаю мяч, пока им не завладел кто-то еще.

До сих пор я играла в обороне, стараясь держаться подальше от тех, кто мне противостоит, вместо того, чтобы придумывать, как мне их разгромить.

Но с меня хватит.

Больше я ни за что не поставлю себя в такое положение, в котором побывала только что. Ни за что не позволю Коулу опять вцепиться в меня.

Пора уравнять условия игры, и я могу это сделать.

Однако из-за боли в горле мне трудно дышать, а тут еще этот огромный синий дракон – Дельфина, – который бросился за мной в погоню после того, как я схватила мяч.

Дельфина летит быстрее, чем я, и к тому же выстреливает в меня кусками льда – и, хотя я неуязвима для магии, я очень даже уязвима, когда по ногам меня ударяет летящая с невероятной скоростью десятифунтовая глыба льда. Ведь горгулий можно разбить. А мне дороги мои ноги…

Поэтому мне приходится лететь зигзагами и совершать непредсказуемые повороты, уходя от ударов. А тут еще этот чертов мяч в моих руках, который с каждой секундой вибрирует все сильнее и сильнее.

Проблема на проблеме.

Но ничто не бодрит так, как чудесное спасение от смерти, а потому я просто вспоминаю, что надо делать, когда катаешься на сноуборде, и проделываю кучу трюков, которых никогда не проделывала прежде. Большая их часть срабатывает как надо, подтверждая, что главное не форма, а содержание, однако зрители, похоже, не имеют ничего против, и, судя по их крикам, кажется, болеют они теперь за меня.

Особенно когда мимо моей головы пролетает гигантская глыба льда. Слава богу. «Смерть от кубика льда» – это скверный заголовок для некролога.

Не буду лукавить, мне очень помогает то, что теперь рядом Джексон, Хадсон и Мэйси. Я в полной мере осознала, как мне было одиноко, только когда увидела, что они стоят на краю поля, пытаясь спасти меня и возмущаясь несправедливостью происходящего. Хотя они и не могли прийти мне на помощь, их стремление помочь изменило все. Благодаря им у меня открылось второе дыхание.

Я оглядываюсь, мчась к моей цели. Но я знаю, мне ее не достичь – до линии ворот еще слишком далеко, а значит, мне нужен новый план. Вот только знать бы какой.

Подбросить мяч, а затем подхватить его, как я делала прежде? Это не сработает, поскольку за мной несется Дельфина, только и ждущая возможности схватить мяч и ринуться с ним назад, к моей линии ворот. И я, сжав зубы, круто пикирую, пока не оказываюсь рядом с Вайолет и Симоной. После чего роняю мяч прямо в руки Вайолет. Она взвизгивает от удивления и пускается бежать, как я и ожидала. А Симона выстреливает в меня заклятием, создав торнадо. Он движется быстрее, чем я, и пару раз захватывает меня, высасывая из воздуха кислород. А поскольку сегодня меня уже один раз лишали возможности дышать, я сыта этим по горло.

Но если я правильно разыграю свои карты, можно будет использовать его против них. И я держусь рядом с Вайолет и жду, когда она передаст мяч кому-то из своих. Это будет либо Кэм, либо Куинн – только они находятся рядом с ней, – и я погрешила бы против истины, если бы сказала, что меня напрягает перспектива схватиться с кем-то из этих козлов один на один.

По мере того как нагревается мяч в руках Вайолет, я сбавляю скорость, стараясь усыпить ее бдительность, хотя это ведет к тому, что меня вот-вот снова настигнет торнадо Симоны. Я набираю в грудь побольше воздуха и удерживаю его в легких, пока смерч вращается вокруг меня.

Вот Вайолет отдает мяч Куинну, и я пикирую прямо на него, собираясь отобрать у него мяч и вогнать торнадо прямо ему в глотку.

Куинн совершенно не готов ни к моей атаке, ни к натиску торнадо и роняет мяч, едва смерч захватывает его. Я, схватив «комету», лечу прочь и попадаю в ближайший портал – предоставив моим противникам бороться с торнадо.

Сделав глубокий вдох, я бормочу ругательства, поскольку обнаруживаю, что оказалась в портале-растяжке, который помню по моей предыдущей игре.

Это в тысячу раз лучше, чем бесчисленные иголки, но удерживать в руках мяч при этом нелегко. Нелегко будет и приземлиться на ноги, когда портал выплюнет меня на поле.

Но мне нельзя терять время – Коул теперь еще больше жаждет моей крови. А если учесть, что за мной охотится еще и Дельфина, надо стараться изо всех сил.

Если, конечно, мне не повезло и я не наткнулась наконец на портал, из которого вынырну около линии ворот противника. Впрочем, пока мне не особенно везет, так что не стоит рассчитывать на удачу.

К тому же Сайрус, скорее всего, настроил все порталы так, чтобы выход из них находился как можно дальше от моей цели.

Меня снова охватывает знакомое странное чувство, знаменующее собой приближение выхода из портала – и я готовлюсь к тому, чтобы приземлиться на поле. И приземляюсь, упав на плечо.

Удар сотрясает меня, но не причиняет мне боли – камень не может испытывать боль, – и я вскакиваю на ноги так быстро, как только могу. Но все-таки недостаточно быстро, поскольку в паре шагов от меня находится Марк в обличье волка, и по его глазам я вижу, что он жаждет отомстить мне за своего вожака.

Наверное, именно поэтому я так ощущаю такую ярость, когда он вцепляется зубами в руку, в которой я держу мяч. Это не больно – камень есть камень, но, когда я слышу, как его зубы царапают меня, это вызывает у меня иррациональный гнев.

А потому, когда он пытается тащить меня за собой, я решаю, что с меня хватит, и, повернувшись, выбрасываю кулак в его мерзкую волчью морду. Он скулит, но его челюсти только сильнее сжимаются.

Это бесит меня еще больше, и я со всей мочи бью его каменным кулаком по голове. И еще раз.

Третий удар приносит результат, он наконец отпускает мою руку, и я откатываюсь в сторону. Но он мотает головой и явно планирует напасть на меня опять. А я не могу этого допустить.

Я чувствую себя как выжатый лимон и понимаю, что так продолжаться не может: нельзя допустить, чтобы мои противники снова и снова отбрасывали меня назад. Играть тяжело даже тогда, когда играют восемь против восьми, а когда ты играешь одна против восьми – или против семи, – это вообще жесть.

К тому же каждый мой переход из одной ипостаси в другую – превращение из горгульи в человека и обратно – забирает у меня силы. Как и длившаяся не меньше минуты попытка обладающего сверхъестественной силой человековолка задушить меня.

А значит, мне необходимо вывести из строя как можно больше игроков команды-противника, только так я смогу пересечь линию ворот. Я ни за что не проиграю этому говнюку Коулу. Ни за что.

Так что, когда Марк, немного пошатываясь, бросается на меня снова, я решаю, что надо уравнять шансы. Закрывая мяч, я бью Марка ногой в морду – спасибо урокам кикбоксинга, пусть и паршивым, на которые Хезер затащила меня в десятом классе.

Он взвизгивает, но не перестает атаковать меня – оказывается, у человековолков очень крепкие головы, – и я пинаю его еще сильнее, затем заношу ногу для очередного удара… после чего его телепортируют с поля. Я сглатываю, осознав, что следующий пинок стал бы для него смертельным.

Однако за те десять секунд, которые понадобились мне, чтобы выкинуть из игры Марка, у меня возникли две серьезные проблемы.

Во-первых, мяч уже вибрирует с такой силой, что грозит расколоть меня на куски.

А во-вторых, ко мне устремляется Коул, которому я дала время прийти в себя.

Глава 117. Дождь из драконов

Может, остаться на месте и не мешать ему атаковать? Так или иначе, мне надо перезагрузить мяч.

И я перезагружаю его, подбросив так высоко, как только могу, за две секунды до того, как до меня добирается Коул. Он подпрыгивает, пытаясь вцепиться в меня, но только касается моих подошв и не может ничего сделать, я уже слишком высоко.

Жаль, что этого нельзя сказать о Дельфине, которая тоже настроена весьма серьезно.

Она ловко бьет хвостом по мячу в моих руках, и он отлетает к той линии ворот, которую мне нужно защищать. Ну еще бы.

Я кидаюсь за ним, понимая, что мне придется бороться за мяч. Я снова вынуждена уворачиваться от гигантских глыб льда, оказавшись в роли мишени в тире.

Я осуществляю такие маневры, о существовании которых и своей способности их совершать прежде даже не подозревала. Но и Дельфина уже научилась стрелять на лету, так что огромная глыба льда бьет меня в бедро. Я срываюсь в штопор и кубарем лечу вниз, мое тело разрывает боль.

Мой разум кричит мне лететь вверх, но сила тяжести, законы аэродинамики и невероятная усталость сливаются в одно смертельно опасное падение. И я делаю то, что мой инструктор по вождению учил меня делать, если мою машину начинает заносить. Чтобы выйти из штопора, я прекращаю тормозить, прибавляю скорость и несусь вниз.

По-видимому, это правильный ход, потому что он меняет все. Я возвращаю себе контроль над траекторией полета и лечу прямо на Кэма, бегущего в заляпанной кровью футболке и с мячом в огромных лапах.

Я не обращаю внимания на боль в бедре, потому что сейчас важно только одно: не дать Кэму передать мяч Коулу, который наверняка захочет самолично переместить его за линию ворот – и закончить игру.

Вот только то ли Кэм поумнел, то ли кто-то из ведьм, потому что они не пытаются выстрелить в меня заклятием, вместо этого они используют заклятие, благодаря которому Кэм исчезает.

Что же мне делать?

У меня нет времени – но, с другой стороны, времени почти нет и у него: через пятнадцать секунд ему придется отпасовать мяч, хотя он и невидим. Я не хочу ждать так долго, ведь каждую секунду он на несколько футов приближается к линии ворот, а я не могу этого допустить.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках какой-нибудь идеи, и тут меня осеняет. Ничего подобного я прежде не делала, но, с другой стороны, девяносто пять процентов того, что я творила в последние полчаса, мне не доводилось делать никогда.

Много ли у меня шансов на успех? Нет. Имеет ли это значение? Нет, никакого. Может, сесть? Нет, не стоит садиться туда, где до меня может добраться Коул. Поэтому я остаюсь в воздухе и начинаю искать лед, которым Дельфина успела выстрелить в меня. По полю разбросаны сотни кусков, и я намерена использовать их все. Во всяком случае, таков мой план.

Большинство книг, которые приготовила для меня Амка, содержали очень мало сведений о горгульях, но об одной способности говорилось в них всех… Горгульи умеют направлять потоки воды – именно поэтому скульптуры на зданиях, изображающие нас, много веков служили в качестве водостоков. Не знаю, правда это или нет – и этого не знают также ни Джексон, ни Хадсон, поскольку я первая горгулья, с которой они познакомились, – но я буду исходить из предположения, что так оно и есть.

А если не так, я, вероятно, проиграю эту игру. Но сейчас не время об этом думать. Не буду думать ни о чем, кроме того, как заставить весь этот лед работать на меня. И точно так же, как в тот раз, когда я направила магию Хадсона, чтобы зажечь свечи, я накапливаю в себе энергию и направляю ее в ладонь. Когда она образует светящийся шар, я сжимаю кулак и втягиваю ее обратно. И тяну, тяну к себе лед, попутно превращая его в воду, пока он летит ко мне. А он летит. Весь. Я ошеломлена.

Это поразительно – огромные глыбы льда, летящие ко мне со всего поля, тающие и образующие в воздухе воронки. И есть еще кое-что, делающее это зрелище круче и ужаснее – этой воды много. И я притягиваю к себе ее всю.

Внезапно все мои водяные воронки превращаются в одну громадную стену из воды, движущуюся по полю – никогда не видела ничего подобного. И, судя по реакции зрителей – они вопят и топают ногами, – ничего подобного не видели и они.

Я хочу найти глазами Хадсона, Джексона и Мэйси и посмотреть, что они думают о происходящем, но опасаюсь отвлекаться даже на полсекунды – мало ли что может случиться. К тому же у меня нет времени. Мне надо найти Кэма, пока не стало поздно.

Признаюсь, я немного психую, но сейчас или никогда. Я делаю глубокий вдох, собираю всю воду вместе и бросаю ее на ту часть поля, где, как мне кажется, находится Кэм.

И, разумеется, она падает не сквозь него, а вокруг него, показав мне, где он – примерно в сорока ярдах от линии ворот.

Я лечу на максимальной скорости, но все равно не знаю, успею ли долететь до него вовремя. Собрав воду еще раз, я создаю гигантскую волну и обрушиваю ее на него, Вайолет и Куинна, которые находятся в этой же части поля. А когда волна спадает, я снова притягиваю воду к себе, взмахом руки превращаю ее в водоворот и направляю его на всю компанию.

Кэм снова становится видимым, он находится в середине водоворота, но мяча у него уже нет. Его нет ни у кого из троих, и я напрягаю глаза, пытаясь найти его до того, как это сделает кто-то другой.

Наконец я замечаю его на дне моего водоворота. Я собиралась отпустить их троих через несколько секунд, но теперь я не могу этого сделать, поскольку они находятся слишком близко к мячу и линии ворот.

Оглядевшись, я обнаруживаю, что Коул и Симона заметили мяч и несутся к нему – а Дельфина пикирует, чтобы перехватить меня. Мне приходится тратить много сил на поддержание водоворота, а запас новых идей истощился.

У меня нет выбора – мне надо добраться до мяча первой. К счастью, мне удается схватить «комету» до Коула, что дает мне возможность, притом весьма приятную, пнуть его в живот перед тем, как взлететь в воздух.

Должна сказать, что, хотя я всегда гордилась своим пацифизмом, эти несколько ударов, которые я нанесла своим противникам, доставили мне некоторое удовольствие. Впрочем, как аукнется, так и откликнется, а мне уже осточертело быть бедной, слабой, маленькой Грейс.

Пора всем на этом поле – и всем в мире сверхъестественных существ – понять, что я перестала быть легкой добычей. И что мне нет нужды прятаться за спину Джексона.

Я лечу к цели, сосредоточив взгляд на линии ворот, и с волнением осознаю, что на сей раз доберусь до нее. Я вкладываю в этот полет все силы, и по мере того, как линия приближается, начинаю ликовать. У меня все получится.

У меня почти не осталось сил, и мне приходится оставить водоворот, захвативший Вайолет, Куинна и Кэма.

Но это неважно. До линии ворот остается всего двадцать футов, а эти трое слишком далеко, чтобы догнать меня. Если только Коул вдруг не научился летать, я уже выиграла эту игру.

Я радуюсь уже секунд пять, когда до меня вдруг доходит, что я допустила огромную стратегическую ошибку – потеряла из виду Дельфину.

Она оказывается совсем близко, куда ближе, чем я думала, и ее нападение застает меня врасплох.

Она бьет меня изо всех сил, и я начинаю падать. Хуже того, я слышу – и чувствую, что камень на одном крыле треснул.

Глава 118. Не драконь мои крылья

Я ухитряюсь удержать «комету» в руках только потому, что из-за боли каждая мышца в моем теле сокращается в попытке защитить себя от дальнейших мук.

И на этот раз, падая, я могу делать только одно – истошно кричать.

Мое правое крыло определенно треснуло – я еще не видела этой трещины, но от боли я почти что теряю сознание, – и я не могу лететь нормально, как бы ни старалась. Честно говоря, теперь я вообще не могу летать и не разбиваюсь от удара о землю только благодаря тому, что пытаюсь планировать при помощи воздушных течений.

Это нелегко и некрасиво, но это работает, а все остальное не имеет значения. Когда я оказываюсь на земле, тридцать секунд истекают, и мне надо избавиться от мяча, или вибрация разрушит меня.

Я вспоминаю, как Нури держала «комету» пять минут до того, как начался турнир Лударес, и восхищаюсь ею. Я же держала мяч всего тридцать секунд и уже готова продать душу, лишь бы отпустить его.

Я подбрасываю его в воздух и молюсь о передышке. Я больше не могу летать, так что, если мяч подхватит Дельфина, мне конец. Впрочем, возможно, мне и так конец, поскольку я застряла на земле и ко мне со всех ног несется Коул.

Дельфине не удается завладеть мячом, что удивляет меня. Впрочем, ее неуверенный полет кругами, возможно, свидетельствует о том, что последнее столкновение потрепало ее мозг не меньше, чем мое крыло. В иных обстоятельствах это, быть может, огорчило бы меня, но сейчас я только рада тому, что на несколько секунд она вышла из строя.

Коул мчится ко мне – и к мячу – в обличье волка, но мяч уже близко, и я знаю, что если побегу, то, возможно, успею подхватить его. Превратившись в человека, я мчусь к «комете».

Я ухитряюсь выхватить его из открытой пасти Коула и бегу, но, оглянувшись, вижу, что и он, и все остальные вот-вот настигнут меня… кроме Дельфины, которая все еще летает кругами у меня над головой.

Куинн, Вайолет и Кэм наконец выбрались из водоворота и теперь гонятся за мной, прилагая такие усилия, словно от победы надо мной зависит их репутация.

Может, это и так, но нельзя дать им одержать надо мной верх, от этого зависит моя жизнь, и я бегу со всех ног. Я сжимаю зубы, потому что держу мяч уже тридцать секунд. Он такой горячий, что мне кажется, он вот-вот сожжет кожу у меня на руках. Но я не могу избавиться от него, как не могу его отдать. Мои силы на исходе, я разбита и больше не могу продолжать борьбу.

Вот и все – вот и все. Я чую это нутром. Но это мой последний шанс на победу, и если я не воспользуюсь им сейчас, то, вероятно, не смогу этого сделать уже никогда. А стало быть, я не могу выпустить этот мяч из рук, какую бы боль он мне ни причинял. Каких бы жертв это ни требовало от меня.

И я продолжаю бежать.

Когда до линии ворот остается примерно десять ярдов, я оглядываюсь и нисколько не удивляюсь тому, что за мной гонятся шесть разъяренных сверхъестественных существ. А также Дельфина, наконец пришедшая в себя.

Победить в этом Испытании мне будет очень, очень нелегко.

Я так близка к цели.

Но и Коул тоже.

Мне нужно превратиться обратно в горгулью, чтобы этот козел не прикончил меня с помощью зубов и когтей. Но что, если мое крыло настолько пострадало, что боль не даст мне взлететь? Достаточно секундной задержки, и Коул схватит меня.

В какой-то книге я читала, что некоторые оборотни способны залечивать свои раны, когда магия преображает их тела и они переходят в другую ипостась. Значит, есть крошечный шанс на то, что, превратившись в горгулью, я опять смогу летать.

И я решаю рискнуть и меняю обличье.

Меня охватывает облегчение, когда я осознаю, что мое крыло вернулось в норму, и взлетаю. Это не самый лучший взлет, поскольку держать «комету» теперь так больно, что по моим каменным щекам текут слезы. Но до линии ворот мне остается всего пять ярдов, и я лечу, лечу.

Глава 119. Девушки-горгульи делают это с достоинством

Не успеваю я пролететь и нескольких футов, как что-то раздирает мою спину, и я чувствую нестерпимую боль. Острые когти обхватывают мою руку и с такой силой тянут меня к земле, что я не могу сопротивляться.

Я несусь вниз, и мое каменное тело врезается в землю, при этом «комету» я держу под мышкой. Я смотрю на линию ворот и едва не плачу, когда понимаю, что до цели осталось всего несколько ярдов. Так близко.

Я и без того не могу сдвинуться с места, а тут еще Вайолет с ее заклятием, из-за которого мои руки и ноги обвивают лианы, притягивая к земле, а «комета» уже так вибрирует и так раскалена, что я чувствую непрестанную чудовищную боль.

До меня, словно сквозь вату, доносится шум с трибун, но я понятия не имею, чего именно они хотят – чтобы Испытание остановили или чтобы меня казнили за то, что посмела посягнуть на неприкосновенность их любимого Круга.

Симона пытается отобрать у меня мяч, а Коул смеется.

– Не трудись, – говорит он ей, кивком показав на стадионные часы. – Она держит его уже сорок пять секунд. Когда он ее убьет, она проиграет.

Он поворачивается ко мне, и злорадный блеск в его глазах с каждой секундой становится все более мерзким.

– Наверное, это адская боль, да, Грейс? Отпусти мяч. Станет куда легче, если ты просто сдашься.

– Иди в жопу, – отвечаю я. – Я не доставлю тебе такого удовольствия.

Он ухмыляется.

– Я надеялся, что ты так скажешь. – И бьет меня кулаком в лицо.

Остальные тут же решают, что сезон охоты открыт, и набрасываются на меня. Куинн – теперь уже в человеческом обличье – хватает мою свободную руку, дергает ее назад, и мне кажется, что он вот-вот ее отломит.

Дельфина ударяет меня хвостом по лицу, и кровь стекает по моему горлу и душит меня. Я и не подозревала, что у меня может идти кровь, когда я в обличье горгульи, так что спасибо за урок.

Кэм пинает меня в бок и орет:

– Вот, получай!

А Коул подходит к стойке ворот и, пользуясь силой человековолка, выдергивает этот тяжелый столб из земли.

Как же мне защититься от этого удара, который может расколоть меня на куски? Может, стоило бы опять принять человеческое обличье? Но тогда удар стойкой ворот точно убьет меня.

Удары сыплются на меня один за другим, и я пытаюсь отыскать воспоминание о том, как мне улыбалась моя мама, пытаюсь отыскать в себе магическую силу Хадсона, но не могу. Не могу из-за града ударов и вибрации мяча, которая разрушает меня.

Я чувствую, как мои глаза заволакивает мгла, и понимаю, что сейчас умру. И на сей раз меня уже никто не спасет, даже я сама.

Но я все равно не жалею, что прибыла в Кэтмир. Я никогда не стану сожалеть о том, что привело меня к Джексону. И к Хадсону. И к Мэйси, и к Флинту, и к Иден, и к Мекаю, и к Гвен, и к дяде Финну, и даже к бедному, бедному Зевьеру. К моим друзьям. К моей новой семье.

Я сожалею только о том, что мои родители не увидели мою жизнь здесь. Они бы полюбили всех наших, как их люблю я. Мой отец был бы в восторге и от заботы Джексона, и от чувства юмора Флинта. А мама была бы восхищена стилем и бойкостью Мэйси и тем, как Хадсон заставляет меня давать отпор, когда это необходимо.

И, вспомнив мою мать, мою смеющуюся, улыбающуюся мать, я вижу перед собой образ из прошлого, такой ясный, что, кажется, сейчас смогу коснуться ее.

Мои колени. Они так болят. Я так ободрала коленку о бетон, что по моей ноге текут струйки крови и впитываются в розовый носок. А по щекам катятся слезы, когда я спрашиваю моего отца, почему он не подхватил меня, не помешал мне упасть. Я вижу, что он очень огорчен. Он должен был не дать мне упасть, но он этого не сделал. Он наклоняется ко мне, убирает прядь волос с моего лица, заправляет ее за ухо и говорит, что ему жаль и что мы можем сделать еще одну попытку. Он подхватит меня завтра. Затем берет меня за руку и ведет домой, катя мой велосипед. И мне так грустно.

Сегодня я так и не научилась кататься на велосипеде. Вместо этого я свалилась с него. Я оказалась недостаточно сильной. У меня не получилось. Мои коленки болят, но еще большую боль мне причиняет осознание того, что я подвела родителей, подвела саму себя. Я смотрю на маму – может, ей тоже стыдно за меня? Но она улыбается, и в ее глазах сияет одна только безграничная любовь.

– Ты справишься, солнышко. – Она берет меня за руку, сжимает ее, затем бросает взгляд на моего отца, чтобы он отошел. – Вставай. Вставай, Грейс.

И она улыбается мне. В ее улыбке столько любви, столько уверенности, надежды и теплоты, что я чувствую, как ее сила окутывает меня. Этой силы так много, она только и ждет, чтобы я коснулась ее. Чтобы я взяла ее.

Чтобы я использовала ее.

И тут я понимаю. Понимаю, что это.

Эта сила, наполняющая каждую клеточку моего тела, принадлежит не мне.

Она принадлежит Хадсону.

И она невообразимо велика.

Глава 120. Fee, fi, fo, f*ck[29]

Не знаю, как Хадсон узнал, что это воспоминание понадобится мне именно сейчас, и понадобится так, как ничто в жизни. И речь не только о его магической силе, но и о том, что моя мать верила в меня. Может быть, он понимал, какой усталой и разбитой я буду к концу Испытания. А может быть, пробыв так долго в моей голове, он просто научился понимать меня.

Я чувствую, как под моей щекой сотрясается земля – наверняка это Джексон делает все, что в его силах, чтобы сломать защищающий арену щит и спасти меня. Я слышу, как Мэйси выкрикивает заклятия, и каждое из них ударяется в щит со звоном, подобным тому, который издает гонг. И я знаю – будь здесь Флинт, он бы использовал всю свою силу, чтобы сжечь магию этого щита.

Но мне не нужно, чтобы они спасали меня, не в этот раз. Благодаря Хадсону я справлюсь. Даже если на поле этого еще никто не знает. Это знает только Хадсон, это он дал мне силу, чтобы прийти в себя. Хотя для этого ему пришлось отказаться от того, что составляло самую его суть. Отказаться ради меня. Ради девушки, которая последние две недели ненавидела его, которая одно время была готова отобрать у него то, что он отдал ей – отдал мне – по своей воле.

Я делаю глубокий вдох, чувствую текущую во мне силу и понимаю, что он отдал мне не просто какую-то часть своей силы, а ее всю.

И это полный отпад. Да, я знала, что Хадсон силен, но я к такому уже привыкла. Я была сопряжена с Джексоном, и в том мире, к которому я принадлежу, невозможно быть намного сильнее… так я думала раньше.

Но иметь такую силу, как у Хадсона? Такую, которая сейчас разливается по моему телу? Такого я и представить себе не могла. Как и любой из тех, кого я знаю… даже Джексон.

Я пока что имею только приблизительное представление о масштабах этой силы, но понимаю, что на такое я и надеяться не могла. Каково же это – иметь такую силу? Знать, что ты можешь сделать все, что хочешь и когда хочешь?

На секунду все обрывки того, о чем Хадсон упоминал в наших многочисленных беседах, соединяются в моей голове.

У Джексона явно было неверное представление о брате. Если бы Хадсон в самом деле хотел осуществить геноцид, он бы не стал тратить время, прибегая к своему дару убеждения. Теперь я вижу, на что он был способен – он мог бы одной силой мысли сокрушить врагов в пыль. Не одного из них. Не десятерых. И даже не тысячу. А всех.

И сейчас я не могу не думать о том, что Джексону удалось взять верх над Хадсоном только потому, что Хадсон позволил ему это сделать. Потому что я знаю, знаю без тени сомнений, что мне достаточно просто подумать – и то, что я желаю уничтожить, перестанет существовать.

Но у меня нет времени обдумывать это, поскольку Коул, хихикая, сидит на корточках надо мной, держа в руках стойку ворот, – и то, что она нужна ему, лишний раз доказывает, насколько он слаб.

Как будто мне было нужно это доказательство. Поверить не могу, что этот тип – вожак человековолков. Как же он жалок – до сегодняшнего дня я не понимала, насколько он жалок.

– Мне не терпится наконец покончить с тобой. – Он презрительно ухмыляется. – Тебе здесь не место, ты не принадлежишь этому миру и никогда не принадлежала. Просто у Фостера кишка тонка, чтобы это признать. А у меня нет. Вот я и окажу нам всем услугу – разберусь с тобой раз и навсегда.

Затем он наклоняется к моему уху и шепчет:

– А затем я разделаюсь с Джексоном и Хадсоном. Сейчас самое время – ты не находишь? Ни тот, ни другой не похожи на себя прежних, не так ли? Должен признаться, что я удивился, увидев Хадсона среди живых. Но ведь это дает мне возможность прикончить его собственноручно в отместку за то, что он нарушил мои планы в прошлом году.

Он кивком делает знак остальным отойти в сторонку и не мешать ему, а затем поднимает стойку ворот, готовясь нанести удар, который закончит игру и, вероятно, прикончит меня.

Где-то на заднем плане звучит свисток Нури, но Коул не обращает на него ни малейшего внимания. Как и все остальные. Меня это устраивает, потому что теперь, когда сила Хадсона разлилась по всему телу и я чувствую ее каждой клеточкой, мне ясно, что надо делать. Я ни за что не дам Коулу коснуться хоть волоса на головах Джексона или Хадсона.

Только не после всего того, что они сделали для меня.

Не после всего того, чем они были для меня.

– Они могли бы уничтожить тебя, всего лишь подумав об этом, – шиплю я. – Но к тому времени, как с тобой разберусь я, им уже не придется тратить на тебя время.

И я сокрушаю лианы, привязывавшие меня к земле, с помощью всего лишь мимолетного намека на мысль в моей голове. Опершись одной ладонью о землю, я встаю на ноги, держа добела раскаленный и невыносимо пульсирующий мяч в другой руке. Сила Хадсона сливается во мне с силой горгульи, становится еще более могучей… затем затрагивает что-то глубоко внутри меня, что я чувствую, но не могу назвать.

Все это смешивается, сливается воедино, когда я наконец встаю в полный рост, не обращая внимания ни на синяки, ни на мелкие кусочки камня, отколовшиеся от меня и рассыпавшиеся по земле.

Самодовольная улыбка сползает с лица Коула, но я не понимаю почему. Возможно, потому, что он не привык, чтобы кто-то противостоял ему, тем более какая-то там человеческая девица, с которой он пытался разобраться с того самого дня, когда она прибыла сюда. Какая-то человеческая девица, у которой оказалось намного больше сил, чем можно было ожидать.

На его лице мелькает нечто, похожее на страх. Но затем на выручку к нему бросаются две ведьмы и ведьмак с волшебными палочками в руках, и все трое обрушивают на меня заклятие за заклятием.

Но я сейчас нахожусь в обличье горгульи – к тому же наделенной магической силой вампира, – и все заклятия просто скатываются с меня, как с гуся вода. Дельфина осыпает меня льдом с такой силой, что его глыбы должны бы отколоть от меня еще несколько кусков или хотя бы заставить потерять равновесие, но не происходит ни того, ни другого, и, сделав шаг вперед, я понимаю, что нога, на которую я смотрю, принадлежит не мне. Вернее, мне, но иного размера.

С каждым новым заклятием, которое они обрушивают на меня, я становлюсь крупнее. С каждым куском льда, который изрыгает Дельфина, я делаюсь выше, сильнее, а мой камень становится крепче.

Значит, это и есть сила Хадсона? – спрашиваю я себя, сделав шаг вперед.

Значит, вот что он может делать?

Но что-то внутри меня – то ли моя горгулья, то ли сила Хадсона, то ли некий странный сплав того и другого – шепчет «нет». Шепчет, что то, что происходит сейчас, – это нечто совершенно иное. Нечто невиданное – и непонятное.

Дельфина изрыгает в меня еще один поток глыб льда, Вайолет, Кэм и Симона жмутся друг к другу, занеся волшебные палочки над головой. Не знаю, что они задумали, да и знать не хочу. Мне хочется одного – добраться до линии ворот и закончить эту игру раз и навсегда.

Вместе они творят заклятие, и вокруг меня появляются длинные красные ленты, они летят, обматываются вокруг меня, притягивают мою свободную руку к боку, приматывают руку, держащую мяч, к груди.

Не понимаю, как им вообще могло прийти в голову, что эти жалкие путы смогут удержать меня, волшебные они или нет. Я разрываю их одной мимолетной мыслью и продолжаю идти, а ленты распадаются на тысячи кусочков, которые сыплются вокруг меня, как конфетти.

И тут Коул и Куинн бросаются на меня – они опять превратились в волков и рычат, скалятся, пытаясь достать зубами и когтями какую-нибудь из тех частей меня, которой они, по их мнению, могут причинить боль.

Но у меня нет времени ни на них, ни на подобные пустяки, и я взмахиваю рукой, отгоняя их. Скуля, они падают на землю и выглядят не на шутку помятыми – до меня доходит, что взмахом руки я переломала им кости, похоже, раздробив их.

Они плачут, когда вновь обращаются в людей, чтобы срастить свои кости, но я не удостаиваю их внимания. Пока они не досаждают мне, я тоже не стану им досаждать.

Я поворачиваюсь к остальным, готовая подавить в зародыше новое нападение, но они держатся на безопасном расстоянии, только наблюдают за мной с ужасом и изумлением… что вполне устраивает меня.

В последнюю атаку бросается Дельфина, она на полной скорости пикирует на меня, нацелив когти в мое сердце, но одна-единственная моя мысль, один-единственный небрежный взмах рукой – и она исчезает.

И зрители ревут еще громче – не потому что я убила ее, а потому что ее тело восстановилось в палатке лазарета, установленной за боковой линией поля. Как странно сознавать, что я смогла нанести ей смертельный удар всего лишь силой мысли.

Теперь до линии ворот осталось всего несколько шагов, и с каждым новым шагом я немного уменьшаюсь, пока не дохожу до своего обычного размера.

Прежде чем пересечь линию, я останавливаюсь и, подняв мяч, показываю его зрителям, как это делала Нури. Это вызов им всем – пусть хотя бы один из них попробует продержать его так долго, как держала я, – то есть по меньшей мере десять минут, включая то время, когда он лежал, раскаленный и вибрирующий, под моим разбитым телом.

А затем я снова превращаюсь в человека, так что за кроваво-красную линию ворот мяч перемещает Грейс – всего лишь Грейс.

Грейс, всего лишь Грейс, которая каким-то образом сумела побить Коула, побить Круг, побить короля и добиться успеха, несмотря ни на что.

Это приятное чувство.

Когда я пересекаю линию ворот, зрители на трибунах взрываются овациями, топают ногами, и я не могу не подразнить короля. Я предлагаю «комету» ему. Я не думала, что шум может стать еще оглушительнее, но он становится таким. Нури склоняет голову, отдавая мне дань уважения, и я подмигиваю ей и роняю «комету» наземь.

Последняя вспышка силы Хадсона опустошила меня, и, когда на весь стадион гремит голос, объявляющий меня победительницей, я останавливаюсь.

И падаю на колени, чувствуя, как на меня наваливается изнеможение.

Глава 121. И публика в экстазе

Все завершилось. Наконец-то завершилось. Только об этом я и могу думать, когда мир вокруг меня впадает в экстаз.

Я хочу встать, хочу посмотреть, как там Джексон, и Хадсон, и Мэйси, и Флинт, и Иден, и Мекай, и Гвен – все мои друзья, пострадавшие в битвах, которые привели меня к этому моменту, – но я так устала, что не могу даже повернуть голову. Так устала, что могу только лежать и пытаться осмыслить все то, что сейчас произошло.

Публика вопит и топает так громко, что, кажется, сейчас треснет сам стадион. Ученики приветствуют меня криками, учителя хлопают в ладоши, и даже большинство членов Круга смотрят на меня так, будто думают, что они, возможно, недооценили меня.

Это немного странно, если учесть, что меньше часа назад казалось, что все на стадионе настроены против меня. Все были полны подозрений, рассержены и убеждены, что мне здесь не место… А теперь они приветствуют меня, как будто я в самом деле одна из них.

Хотя единственное, что изменилось, – это то, что я выиграла эту никчемную игру, являвшую собой Испытание для вступления в Круг.

Я по-прежнему остаюсь самой собой, той же Грейс – наполовину человеком, наполовину горгульей. Только теперь они, похоже, считают меня своей. Очень интересно, ведь мне никогда так не хотелось вырваться отсюда. Просто взять и уйти с этого стадиона и не оглядываться.

На этих трибунах есть только семь человек, которые мне небезразличны, – все остальные могут убираться к черту.

Парадоксально ли это? Да. Надо ли мне пытаться разобраться со всем этим прямо сейчас? Определенно, нет.

А потому я мысленно помещаю это в папку, названную «Дерьмо, которое мне необязательно разгребать сейчас», надеясь, что это будет последняя такая запись, и продолжаю отдыхать.

Я встану – конечно, встану, – как только буду уверена, что смогу устоять на ногах. Оказывается, выдержать такое самостоятельно, а под конец ощутить в себе суперсилу – очень утомляет, особенно после того, через что мне пришлось пройти сегодня ночью.

Но прежде, чем я успеваю понять, что у меня болит, – а вернее, что не болит, поскольку этот перечень будет намного короче, – Сайрус на несколько секунд убирает магическое силовое поле, защищающее игровую площадку, заходит внутрь и, вернув защиту на место, идет ко мне.

Мне не хочется вставать, но я ни за что не позволю себе встретить этого типа, лежа на земле. Или стоя на коленях. И, воспользовавшись последними оставшимися крохами сил, я заставляю себя встать. Я стою нетвердо, но все-таки стою.

Когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах такое бешенство, что, кажется, он вот-вот побежит ко мне, неистово рыча. Но для этого он слишком хорошо владеет собой. И он просто медленно идет ко мне, облаченный в костюм-тройку от Тома Форда и галстук, и не останавливается, пока между ним и мной не остается всего несколько дюймов.

Это очень нервирует – отчасти потому, что он здорово похож на тридцатилетнюю версию Джексона и Хадсона, только у него немного больше щетины на лице и намного больше искушенности и властности во взгляде, – а отчасти потому, что в его глазах я вижу нечто такое, что заставляет меня содрогнуться.

Мне хочется сделать шаг назад – и даже несколько шагов, – но как раз этого он и хочет. Потому я заставляю себя остаться на месте, вздернув подбородок и глядя ему в глаза, несмотря на охватившее меня предчувствие беды.

Я ожидала, что этот бунт на корабле выведет его из себя, но вместо этого он едва заметно улыбается, окидывая меня взглядом. Он не говорит ни слова, не пытается подойти ко мне еще ближе, но мне все равно здорово не по себе, когда он поднимает глаза с моих грязных ботинок на мое лицо.

Может быть, мне все-таки следовало отступить – лучше всего на соседнюю гору. Но сейчас уже слишком поздно, потому что это будет выглядеть как бегство, а доставлять ему такое удовольствие я не хочу… как не хочу признавать его власть. Внезапно вся арена начинает ходить ходуном, затем подземные толчки стихают.

– Итак, ты это сделала, – говорит он, выгнув бровь и водя указательным пальцем по нижней губе, как делают некоторые мужчины, когда им кажется, что перед ними легкая добыча.

Ну уж нет.

– Да, сделала, – отвечаю я, презрительно кривя губы, хотя все мои инстинкты кричат мне бежать отсюда со всех ног, поскольку на меня нацелился беспощадный хищник. – А теперь я уйду.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он хватает меня за локоть.

Арена опять начинает ходить ходуном, и я смотрю на моих друзей, на напряженные лица Джексона и Хадсона, и понимаю, что это из-за Джексона. Он пытается разрушить защитный купол, воздвигнутый отцом.

Земля сотрясается снова, и Сайрус переминается с ноги на ногу, отпускает мою руку и снова сжимает ее. Я готовлюсь к боли, но его пожатие остается легким, когда он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Не думаешь же ты, что я позволю тебе уйти, верно, Грейс?

– Думаю, у вас нет выбора, – говорю я. – Я сыграла в вашу никчемную игру и выиграла. А теперь я ухожу. С этой арены. От вас. От всего.

Я пытаюсь вырвать локоть, но его хватка становится крепкой, и я ничего не могу поделать, поскольку меня одолевает такая неимоверная усталость, что я вся дрожу и едва могу устоять на ногах.

– Думаешь, я не знаю, что ты сплутовала?

– Думаете, мне не все равно, что вы думаете? – парирую я.

– Это Испытание подготовил я сам. Ты ни при каких обстоятельствах не могла пройти его в одиночку. – С каждым сказанным шепотом словом его пальцы стискивают мой локоть все сильнее.

Я не морщусь, не отшатываюсь, хотя боль от его хватки ощутимее с каждой секундой. Вместо этого я улыбаюсь и отвечаю:

– Как интересно, что вы сочли нужным измыслить самое трудное из возможных Испытаний для девушки, которая наполовину человек и которая узнала о своей силе всего две недели назад. Вам не кажется, что это чересчур?

– Ты станешь утверждать, что ты не жульничала? – спрашивает он.

– А вы станете утверждать, что вы не жульничали? – парирую я.

Потому что, строго говоря, я, наверное, немного сжульничала – использовала силу Хадсона, хотя помогать друг другу могут только те пары, которые сопряжены.

Но это пустяк по сравнению с тем, что сделали они, чтобы обеспечить мое поражение. Они намеренно разорвали мои узы сопряжения за несколько минут до того, как я вышла на арену. Лишили меня пары не только на время этой никчемной игры, но и на всю оставшуюся жизнь.

Они сломали меня… и Джексона.

И теперь Сайрус воображает, будто ему можно просто так спуститься сюда и заявить, что я сжульничала? Ну уж нет.

– Ты думаешь, теперь ты получишь место в Круге, девчонка? – рычит он, хотя выражение его лица остается неизменным – как и хватка на моем локте. – Ни за что. Больше ни одна горгулья не станет его членом. Пока я король, этому не бывать. Только не после того, что они сделали.

Я не знаю, что он имеет в виду, и знать не хочу. И, возможно, не захочу никогда. А потому рычу в ответ:

– Мне плевать на ваш Круг. И всегда было плевать. – Я сыта по горло им, сыта по горло всем этим чертовым сверхъестественным миром, его дикими правилами и борьбой за власть. – Может, вам и вашим дружкам лучше собрать свои манатки и отправиться домой? Здесь вам никто не рад.

– Не тебе указывать мне, что делать. – Он начинает ходить кругами за моей спиной, и я чувствую – сейчас что-то будет.

Но я не отступлю перед этим человеком. Я не могу. И не хочу. Вместо этого я решаю превратиться в горгулью и тянусь к блестящей платиновой нити, которая уже несколько дней оберегает меня.

– Не тебе командовать мной, – продолжает он.

Я поворачиваюсь, чтобы наблюдать за его движениями. Хотя я не желаю перед ним отступать, это вовсе не значит, что я выпущу его из виду – особенно когда он так близко.

– И не тебе приказывать мне, Сайрус. – Я нарочно обращаюсь к нему по имени, желая взбесить.

Это срабатывает, и тон его становится еще более ледяным:

– Ты же понимаешь, что оба мы не можем победить, не так ли, Грейс?

Я бы порадовалась тому, что мне удалось разозлить его, но в его тоне есть нечто, говорящее мне, что я переборщила. Я настораживаюсь еще больше и тяну за платиновую нить. Я начинаю менять обличье, хотя я измучена, а превращение в горгулью еще больше истощит мои силы. И из-за того, что я сейчас как выжатый лимон, моя горгулья стала совсем нерасторопной.

И тут Сайрус бросается на меня, и его блестящие клыки вонзаются в мою шею прямо над сонной артерией.

Глава 122. Не надо так завидовать

Я кричу, потому что мир полностью слетает с катушек, земля дрожит, словно стадион вот-вот расколется на куски. И я кричу опять.

Я ничего не могу с этим поделать. Боль такая острая, так не похожа на то, что я чувствовала, когда меня кусал Джексон, что я едва могу разобрать, что происходит.

– Прекрати! – кричу я и, отталкивая Сайруса, отчаянно пытаюсь завершить превращение из человека в горгулью.

Но я не могу изменить обличье, поскольку мое тело уже не подчиняется мне, и боль стреляет в руки, делает ватными ноги и обращает мою кровь в жидкий огонь.

О боже, как больно. Как больно.

Мои глаза наполняются слезами, но я смаргиваю их. Сайрус уже оторвался от меня – как же такое возможно, если боль внутри становится только острее.

И тут меня осеняет. В отличие от Джексона он не пил мою кровь. Сайрус только укусил меня, и это его укус причиняет мне такую невыносимую, обжигающую боль.

Яд.

Сайрус поворачивается к зрителям на трибунах и, раскинув руки, ревет:

– Эта горгулья призналась, что она сплутовала. А наказание за плутовство во время Испытания – смерть, не так ли? – Похоже, он держит всю арену в своих руках. – Как она посмела посягнуть на наши традиции, на наши законы? Она не одна из нас и никогда не станет своей в нашем мире.

Он поворачивается ко мне, и вдруг раздается оглушительный звук, как будто что-то лопнуло. Шум с трибун сразу становится намного громче, хотя земля и перестала ходить ходуном. «Это хорошо», – думаю я, чувствуя, как все внутри меня начинает выключаться, как подгибаются мои ноги.

Я готовлюсь к удару о землю и к тому, что сделает Сайрус, когда я упаду. Но я не успеваю упасть, потому что меня подхватывает Хадсон, который оказался на поле так же стремительно, как Сайрус вонзил зубы в мою шею.

Сайрус уже уходит, бросив меня, словно мусор. Я смотрю, как он важно шествует прочь. Неужели никто не бросит ему вызов? Как же наивно с моей стороны было воображать, будто я могу ему противостоять. Я, маленькая полугоргулья-получеловек.

Хадсон поднимает меня на руки, лицо его искажено такой яростью и таким страхом, каких я не видела у него никогда.

– Грейс! – хрипло кричит он. – Грейс, держись!

Сейчас в нем нет ни следа отчужденности, ни капли язвительности или сарказма. И сквозь боль я вдруг осознаю, что в этот момент я, возможно, впервые вижу настоящего Хадсона – такого, какой он есть на самом деле. И мне нравится то, что я вижу. А из-за слез… его голубые глаза кажутся еще глубже.

Я поднимаю руку и смахиваю его слезы.

– Перестань, тут нет ничего страшного, – говорю я ему, хотя и знаю, что это не так. – Не надо.

Я понимаю, что дело дрянь, понимаю даже без его слез. И не удивляюсь, чувствуя, как боль и жжение распространяются по всему телу. Но отсутствие удивления не значит, что я не огорчена. Мне так хотелось узнать его получше теперь, когда он уже не находится в моей голове.

Мне хотелось сделать множество вещей.

Я смотрю на Джексона и Мэйси, спешащих ко мне. Они уже пробежали половину поля, но Джексон бежит с трудом – я даже представить не могу, каких усилий ему стоило разрушить защитный купол над ареной в нынешнем его состоянии полного истощения.

Как бы мне хотелось оказаться рядом с ним, обнять его еще раз. Но я уже чувствую холод, и теперь, когда волшебный купол исчез, на меня падают снег с дождем, а яд Сайруса проникает все глубже и глубже.

– Грейс, посмотри на меня, – говорит Хадсон, и в голосе его звучит такое острое волнение, какого я не слышала прежде. – Посмотри на меня.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него, гадая, сколько еще времени пройдет, прежде чем яд убьет меня. Все так болит. Я едва могу думать, едва могу дышать.

– Тебе надо держаться, – шепчет Хадсон. – Мы можем это исправить – я знаю, что можем. Просто продержись еще немного, не оставляй меня.

– Вечный укус, – шепчу я ему. Я знаю, в чем дело. Знаю, что он лжет. Потому что никто не может выжить после вечного укуса Сайруса – даже горгульи. Это доказала история.

– К черту вечный укус, – отвечает он. – Пока я жив, ты не умрешь, Грейс.

Это смешно, но я не смеюсь – мне слишком больно.

– Вряд ли даже ты можешь этому помешать.

– Ты понятия не имеешь, что я могу сделать.

– Да, кстати… Думаю, у меня есть нечто, принадлежащее тебе, – шепчу я.

Мое тело разрывает еще один приступ боли, такой сильной, что я едва не теряю сознание. Сквозь туман я слышу, как Хадсон кричит на меня, просит меня, хотя не понимаю почему. Он чего-то хочет от меня… кажется, чтобы я не умирала. Да, я тоже не хочу умирать. Но раз уж я умру, я, по крайней мере, ему должна дать шанс на новую жизнь.

Когда боль наконец отступает, я накрываю ладонью его щеку, а затем нахожу внутри себя ярко-синюю нить, которой не было там прежде – она находится на самом верху, над всеми остальными, как будто только и ждала этого момента.

Что ж, возможно, так оно и есть. Наверняка Хадсон куда лучше меня знает, что делать со своей магической силой. Из последних сил я обхватываю синюю нить и направляю его силу обратно к нему.

Ее много, я и представить себе не могла, что обладать такой неимоверной силой может один человек. Я видела силу Джексона, чувствовала ее благодаря узам сопряжения, и она была огромна. Но эта сила… она беспредельна.

Она продолжает перетекать от меня к нему бесконечно долго. С каждой секундой глаза Хадсона блестят все ярче, его губы шевелятся, но я не могу разобрать слов из-за того, что в моих ушах ревет поток силы, покидающей меня и возвращающейся к нему, пока я наконец не чувствую, что я пуста. Последние остатки Хадсона ушли из меня, и теперь я осталась одна, окончательно и бесповоротно.

Что, в общем-то, логично. Думаю, когда приходит время умирать, каждый умирает в одиночку.

– Прости, – говорю я, и на глазах моих снова выступают слезы и смешиваются с дождем. – Мне следовало…

– Ты, – с едва сдерживаемой яростью говорит Сайрус, глядя на своего сына, которого он потерял недавно. – Откуда здесь ты?

Должно быть, кто-то донес ему, что Хадсон здесь, рядом со мной, и он вернулся, чтобы увидеть его. Хоть бы он ушел. У меня остается всего несколько минут, и мне хочется провести их с Хадсоном.

– Не все ли равно? – отвечает Хадсон. – Тебе пришлось бы заплатить за это в любом случае, независимо от того, здесь я или нет.

– Она сплутовала. Правила четко говорят, что только твоя пара может помочь тебе пройти Испытание, а у нее нет пары. Коул позаботился об эт…

Сердце замирает в моей груди, и меня охватывают ярость и печаль. Сайрус знал, что задумал Коул, – более того, возможно, именно он и надоумил на это вожака человековолков.

Мне хочется что-то сказать Сайрусу, разоблачить его злодейства, но у меня уже нет сил бороться. Мне с огромным трудом удается просто наблюдать за тем, что происходит передо мной, не говоря уже о том, чтобы спорить. К тому же это не имеет значения – что сделано, то сделано, и, даже если я заставлю его признаться, это все равно ничего не изменит. Так что я желаю одного: чтобы он ушел и я смогла умереть спокойно.

Хадсон тоже не спорит, только неотрывно смотрит на своего отца с непроницаемым лицом и горящими глазами, и видно, что Сайрусу становится не по себе, он бледнеет, начинает переминаться с ноги на ногу. Но он все равно продолжает фанфаронить и распускать хвост.

– Ты знаешь правила, – изрекает он. – Она сплутовала.

– Она не плутовала, – возражает Хадсон. И секунду или две оба молчат. – И я найду способ исцелить ее. Когда-нибудь она будет управлять Кругом.

На лице Сайруса отражается паника, он смотрит то на Хадсона, то на меня.

– Горгулья никогда не будет управлять Кругом, – говорит он. – Даже просто говоря об этом, ты можешь навлечь геноцид на таких, как мы.

– Это твоя каверза, твоя уловка. Своим людям это принес ты, – парирует Хадсон. – И многим другим. К тому же скоро ты будешь слишком занят попытками заживиться, чтобы беспокоиться о том, кто состоит в Круге, а кто нет.

– Заживиться? Я не…

Хадсон прерывает его взмахом руки.

И Сайрус вдруг истошно вопит от боли – и растворяется у меня на глазах.

Глава 123. Все рушится с треском

– Что это было? – шепчу я, одновременно желая и посмотреть на то, что происходит с Сайрусом, и закрыть глаза, опустив голову на грудь Хадсону.

Желание закрыть глаза побеждает, в основном, потому, что я неимоверно устала и у меня все болит. Но также потому, что то, что я сейчас наблюдала – как тело Сайруса схлопнулось, – вероятно, самая чудовищная вещь из всех, что мне приходилось видеть.

– Ничего такого, о чем бы тебе стоило беспокоиться. Кости этого ублюдка регенерируют… в конце концов, – тихо отвечает Хадсон и приглаживает волосы вокруг моего лица. Но, когда я кладу голову ему на грудь и пытаюсь отгородиться от нестерпимой боли, он твердо говорит: – Не засыпай, Грейс.

– Вряд ли укусы вампиров работают так же, как сотрясение мозга. – Я с трудом выдавливаю из себя каждое слово, пытаясь пошутить, чтобы в последний раз увидеть улыбку на лице Хадсона.

– Да, из-за этого я и беспокоюсь, – шутит он в ответ, неся меня по полю. – Как бы ты не заработала сотрясение мозга.

Джексон и Мэйси наконец добираются до нас, и Джексон требует:

– Отдай ее мне.

Но Хадсон даже не смотрит на него. Он не переносится, а просто, широко шагая, идет дальше.

И говорит только одно:

– Заставь всех покинуть эту арену.

Не знаю, следует ли Джексон указанию Хадсона, но гул голосов стихает. Теперь он начал отдаляться. Хотя, возможно, все дело в действии яда на мой организм.

– Грейс, держись, – просит Мэйси, и в голосе ее слышатся слезы. – Мы придумаем, как тебе помочь. Должно же быть какое-то заклинание, ритуал, должно быть хоть что-то. Мой отец сейчас разговаривает с ведьмами и вампирами, которые работают в школе. Они пытаются найти способ…

Она замолкает, не желая произнести то, о чем думаем мы все – что ни заклинание, ни магический ритуал мне не помогут. Сайрус слишком силен, действие его укуса необратимо. Они могут искать сколько угодно, но если то, что Хадсон рассказывал мне о своем отце, правда, они ничего не найдут.

Как бы мне ни хотелось, чтобы это было не так, чтобы это оказалось неправдой, боль, растекающаяся сейчас по моему телу, говорит об обратном.

Но как же тяжело видеть Мэйси такой безутешной, ее лицо искажено, по нему текут слезы, и она даже не пытается их вытирать.

– Все нормально, – утешаю ее я, потому что кто-то же должен ее утешить. – С тобой все будет хорошо. – Я провожу пальцами по ее предплечью – только до него я и могу достать.

– Куда ты идешь? – спрашивает Джексон. – Куда ты несешь ее?

– У меня есть одна мысль, – сквозь стиснутые зубы отвечает Хадсон, не переставая быстро шагать, и сжимает меня все крепче. – Это может не сработать, но это лучше, чем просто сидеть и ждать, когда она умрет.

Остальные морщатся, но я рада, что кто-то наконец сказал это вслух. Я умру.

– Какая мысль? – шепчет Мэйси.

Хадсон не слушает ее. Он охвачен яростью, в нем бушует гнев. Не знаю, понимают ли это остальные – его лицо остается совершенно бесстрастным. Но я чувствую это по тому, как он держит меня. Вижу по тому, как сжаты его зубы. Слышу по его неровному дыханию и слишком частому биению сердца.

– Все нормально, – говорю я, но в этот миг меня накрывает волна еще более ужасной боли, и я невольно выгибаюсь у него на руках. Я изо всех сил зажмуриваю глаза, стискиваю зубы и сжимаю кулаки, пытаясь сдержать крик.

– Ничего не нормально, – рычит он, когда мы наконец выходим из дверей стадиона.

В ту же секунду за нашими спинами слышится громовой треск.

Мэйси шумно втягивает в себя воздух, ее лицо бледнеет. А затем здание начинает рушиться. Поверх плеча Хадсона я вижу, как стадион – камни, металл, стекло и дерево – разваливается на куски.

– Что это? – верещит Мэйси. – Джексон, что ты творишь?

Но Джексон так же мертвенно-бледен, как и она.

– Это не я.

Ты понятия не имеешь, что такое настоящая сила.

Я вспоминаю эти слова Хадсона и тот момент, когда я возвращала ему его силу – и когда мне стало ясно, насколько она огромна.

Настолько, что он одним взмахом руки обратил кости своего отца в пыль.

Настолько, чтобы одной лишь силой мысли разрушить весь школьный стадион.

Настолько, что он может сделать все, что хочет и когда хочет.

И, судя по судорожному вдоху Джексона, он тоже это знает. А значит, ему также известно, что Хадсон говорил мне правду с самого начала. Потому что, если бы он в самом деле был серьезно настроен на массовые убийства и геноцид, как считал Джексон около двух лет назад, то это бы уже произошло. Хадсон совершил бы это щелчком пальцев, одним взмахом руки – и никто не смог бы его остановить. Джексон узнал бы об этом только после того, как это уже стало бы историей.

Потому что именно такой силой обладает Хадсон.

Из стадиона с криками выбегают зрители, и он продолжает разрушаться, огромные куски обшивки и купола взрываются, не долетая до земли. Кресла с верхних трибун, куски крыши, обломки стен – все это рассыпается в пыль, которая, не причиняя никому вреда, падает на снег.

Я понимаю, что делает Хадсон, чувствую исходящий от него гнев. Он хочет смести арену, с трибун которой зрители, удобно устроившись, смотрели, как Коул пытается убить меня. Как Сайрус убивает меня. И ничего не сделали. Но он не причиняет им вреда. Мне даже нет нужды смотреть, чтобы убедиться, что это именно так. Однако он определенно хочет их напугать, и, если честно, я бы не погрешила против истины, если бы сказала, что в какой-то мере они это заслужили.

Какая же сила нужна для того, чтобы разрушить стадион, но никого при этом не ранить и не убить. И какой железный контроль. Я улыбаюсь. Его отец считал, что он не имеет контроля над своей силой, но это не так. Сайрус понял бы это, если бы уделял больше внимания сыну. Тот день в воспоминании Хадсона… тогда он сокрушил все, что было в комнате, кроме своего отца.

Что же еще может сделать Хадсон?

Я уже побывал мертвым. Ну, вроде того.

Вроде того? Что это значит?

Это значит, что многое из того, во что я верила последние несколько недель, последние несколько месяцев, было неправдой.

Это значит, что многое из того, в чем я обвиняла Хадсона, не было его виной – а может быть, этого вообще не происходило. И оттого, что он несколько раз пытался мне это сказать, мне становится еще хуже.

– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, пока он идет от стадиона к лесу, из которого мы вышли меньше двух часов назад.

Этот лес кажется мне сюрреалистичным. Здесь все так изменилось. И осталось таким неизменным. Теперь боль достигла уровня, который погружает меня в пограничное состояние между жизнью и смертью. Сознание мутится, отделяется от тела, и я почти перестаю ощущать мучения, теперь я вижу только одно – Хадсона. Этот момент. Последние слова, которыми мы обменяемся в жизни. И я хочу, чтобы он знал. Знал, что теперь я вижу все. Вижу его.

– Сказал что? – спрашивает он. – Почему не нужно приближаться к моему отцу? По-моему, мы уже несколько раз обсуждали эту тему.

– Нет, – отвечаю я, проглотив ком в горле. – Почему ты не сказал мне, какой ты хороший человек?

Он изумленно смотрит на меня, мы глядим друг другу в глаза. На секунду Хадсон останавливается, и Мэйси и Джексон спрашивают, в чем дело.

Он не отвечает им, он не говорит ничего и я тоже. Мы просто смотрим друг на друга, и между нами воцаряется странное согласие.

– Мы поговорим об этом позже, – говорит он и идет дальше.

– Не будет никакого позже, – тихо отвечаю я, – и ты сам это знаешь.

Он начинает что-то говорить, затем замолкает. Сглатывает. Начинает говорить опять и снова замолкает.

Вокруг нас начинает что-то взрываться. Я отрываю взгляд от его глаз и вижу, как вековое дерево в мгновение ока превращается в опилки.

– Хадсон… – Я касаюсь его руки, лежащей на моем бедре, и накрываю ее ладонью. – Что ты делаешь?

Он только молча качает головой. С каждым его шагом взрываются все новые и новые деревья, и лес вокруг нас превращается в ничто. Он уничтожает лесной массив в приступе всепоглощающей ярости.

– Хадсон, – шепчу я. – Пожалуйста, не надо. Ты ничего не можешь сделать.

Деревья взрываются десятками, затем он наконец останавливается посреди прогалины, которую сотворил, уничтожив сотню деревьев одной лишь силой мысли.

Один уголок его рта приподымается в насмешливой улыбке.

– Черт возьми, Грейс, твоя вера в меня, как всегда, беспредельна. – Но в его глазах нет ни капли веселья, и сейчас они кажутся не ярко-голубыми, а серыми из-за отражающейся в них бури чувств.

– Дело не в том, что я не верю в тебя, а в том, что яд твоего отца завладевает моим телом. Ты не можешь этого исправить.

Он сжимает зубы.

– Ты даже не представляешь себе, что я могу сделать. – Теперь я уже знаю, зачем он это говорит. Он пытается убедить самого себя.

– Может, и так. Зато я знаю… – На меня накатывает новая волна боли, и я судорожно втягиваю в себя воздух. Должно быть, до этого я находилась в «глазу урагана», где царит спокойствие, а теперь боль возобновилась. Мое время уже на исходе.

– Ты ничего не понимаешь, – резко бросает он, и в глазах его стоят слезы. – Но скоро поймешь.

Глава 124. Какой болезнью никто не болеет на суше?

– Отдай ее мне, – повторяет Джексон во второй или третий раз после того, как Хадсон взял меня на руки, но очевидно, что Хадсону плевать на то, чего хочет его брат.

Несколько секунд он смотрит мне в глаза, всматривается в мое лицо, пока я борюсь с болью. Я вижу, он хочет спросить, хочу ли я этого. Хочу ли я, чтобы он отдал меня Джексону.

И видно, что он готов это сделать. Одно мое слово, и он отойдет в сторону. Но я не знаю, что тогда произойдет. Две недели мы с ним едва терпели друг друга. А еще два часа назад я была сопряжена с Джексоном. Так что очевидно, что я запуталась.

Но я ничего не говорю. Не могу. Потому что сейчас я не знаю, чего хочу.

На меня накатывает еще одна волна боли, и на этот раз я не могу сдержать крик.

– Не борись с ней, – шепчет он. – Дай боли перекатиться через тебя. Прими ее в себя вместо того, чтобы бороться с ней. Это сделает следующие несколько минут легче.

Я не спорю – боль слишком велика, – но мне хочется спросить его, как я могу отдаться ей, когда мне кажется, что каждое мое нервное окончание погружено в поток лавы.

Прежде чем я успеваю ему это объяснить, он осторожно передает меня Джексону. Это похоже на возвращение домой.

Несмотря на усталость, Джексон держит меня на руках без труда, прижимает меня к своей груди на несколько секунд, и, немного отойдя от Хадсона и Мэйси, опускается на снег и кладет меня к себе на колени.

– Все хорошо, – шепчет он, гладя мои непокорные кудри. – С тобой все будет хорошо. – Но по его глазам я вижу, что он знает правду. В отличие от Хадсона Джексон понимает, что меня уже не спасти.

Ему это не нравится, но он это понимает.

Земля рядом с Хадсоном издает какой-то звук, мы все поворачиваемся и видим, как снег испаряется, и под ним образуется яма.

– Что ты делаешь? – спрашивает Мэйси. – Я думала, ты собирался помочь Грейс. Я думала…

Хадсон вскидывает ладонь, и моя кузина замирает, что одновременно нелепо, поскольку она знает, что он не причинит ей вреда, но и вполне понятно, если учесть, что она только что наблюдала, как он за десять минут обратил в пыль целый стадион и кучу деревьев.

Мерзлая земля взорвалась, но Хадсон продолжает копать все глубже, силой мысли сокрушая гранит.

– Что он делает? – шепчет Мэйси.

– Понятия не имею, – отвечает Джексон, продолжая недоуменно наблюдать за своим братом.

Я тоже этого не знаю, но понимаю, что он что-то задумал. Нельзя позволить себе надеяться, что Хадсон найдет способ спасти меня лишь затем, чтобы в последнюю секунду эти надежды были разбиты. И потому я смотрю на Джексона, который выглядит таким же измученным, как я сама.

Мне это невыносимо – и из-за него, и из-за нас. Наверное, поэтому я и пытаюсь улыбнуться и говорю:

– Расскажи мне ту шутку про пирата.

– Какую шутку? – спрашивает он, все еще глядя на то, что делает его брат.

– Ты знаешь какую, – стону я, когда меня захлестывает новая волна боли.

– Ту самую шутку про пирата, которую я когда-то попытался отколоть в коридоре? – изумленно спрашивает Джексон. – Ты хочешь услышать ее сейчас?

– Я всегда хотела узнать, в чем соль. И другого шанса узнать ее у меня, вероятно, не будет, так что…

Его темные глаза наполняются слезами.

– Не говори так. Не смей говорить так, Грейс.

– Закончи эту шутку, – настаиваю я, потому что мне невыносимо видеть боль в его глазах. Если бы я могла, я забрала бы ее у него, он и без того уже слишком много страдал. – Пожалуйста.

– Ни за что, – говорит он, хмуря брови и борясь со слезами. – Ты хочешь услышать соль этой шутки? Тогда не умирай. Держись, и я расскажу тебе ее на следующей неделе. Честное слово.

Меня накрывает еще одна волна боли, и на сей раз ее сопровождает холод, охватывающий все тело. Я едва не лишаюсь чувств. Я борюсь с этой болью, с этим холодом, пытаясь выиграть еще несколько минут, чтобы потратить их, глядя на лицо Джексона, которое я так люблю.

– Мне бы хотелось не умирать, – говорю я через секунду. – Но вряд ли это возможно.

Я поднимаю руку и глажу пальцем шрам на его щеке, который он когда-то так ненавидел и так старался скрыть.

– Ты просто будешь жить дальше, ты же это понимаешь, да?

– Не говори так. Черт возьми, Грейс, ты не можешь говорить о смерти так легко, будто речь идет о чистке зубов, и предлагать мне просто жить дальше!

– Я люблю тебя, – шепчу я, вытирая слезы, бегущие по его щекам. И так оно и есть. Может быть, сейчас я люблю его не так, как когда только прибыла в Кэтмир, а по-другому. Может быть, даже лучше.

– Пожалуйста, не покидай меня. – Этот шепот исходит из самой глубинной и самой изломанной части его души – от маленького мальчика, у которого уже отняли так много, – и это едва не сокрушает меня.

Я чуть заметно качаю головой, потому что не могу ему этого обещать. Я не хочу становиться одной из тех, кто обращается с ним так, словно он больше, чем божество, и в то же время меньше, чем человек.

И я делаю то единственное, что могу сделать в данной ситуации, то единственное, на что у нас еще есть время. Улыбаюсь ему и спрашиваю:

– Какой болезнью никто не болеет на суше?

Он просто смотрит на меня, текут секунды, и между нами висит безнадежное молчание. Он не отвечает так долго, что мне начинает казаться, что он не ответит вообще. Но затем он делает вдох и медленный-медленный выдох и говорит:

– Понятия не имею.

Ну конечно. Такие шутки не даются ему, но он все равно пошел мне навстречу. А потому я пытаюсь изобразить на лице широкую улыбку и отвечаю:

– Морской.

Джексон смеется, но его смех почти сразу же превращается в рыдание, и он утыкается лицом в изгиб между моими плечом и шеей.

– Мне так жаль, Грейс, – шепчет он, и его горячие слезы текут по моей коже.

– А мне нет. – Я зарываюсь пальцами в его шелковистые волосы. – Я никогда не пожалею о том, что нашла тебя, Джексон, хотя я и не смогла сделать так, чтобы ты пробыл со мною долго-долго, как мне бы хотелось. – Я притягиваю его к себе, прижимаюсь губами к его губам. И едва не рыдаю сама, когда он шепчет:

– Я люблю тебя.

Хадсон наконец заканчивает свое странное действо и делает шаг ко мне.

– Пора, – говорит Мэйси, и по ее лицу тоже текут слезы, когда она касается моей руки. – Все будет хорошо, – продолжает моя кузина. – С тобой все будет хорошо.

Когда Хадсон наклоняется и забирает меня у брата, я впервые вижу то, что он сделал, пока я говорила с Джексоном.

И мою грудь сдавливает ужас. Все это время Хадсон рыл для меня могилу в мерзлой земле и лежащем под ней граните.

У меня перехватывает дыхание, и я шепчу:

– Зачем?

Глава 125. В каменной могиле

– Нет, – умоляю я, чувствуя, как мой измученный болью мозг туманит непонимание. – Хадсон, не надо. Не заставляй меня…

– Что ты делаешь? – кричит Джексон, вскочив на ноги и подходя к нам. – Не трогай ее…

Не отрывая от меня глаз, Хадсон машет рукой, и в земле разверзается широкая трещина. Джексон и Мэйси остаются на одной ее стороне, а Хадсон и я – на другой.

– Ты мне веришь? – спрашивает он.

– Конечно, но…

– Ты. Мне. Веришь? – спрашивает он еще раз, и в промежутках между этими тремя словами скрыто все то, что мы так и не сказали друг другу.

– Нет! – кричит Джексон. – Не верь ни единому его слову. Ты же знаешь, ему нельзя доверять. Ты же знаешь…

– Да, – шепчу я, хотя все во мне с ужасом отвергает мысль о том, что придется оказаться в этой могиле.

– Да? – переспрашивает Хадсон, и в его голубых глазах читаются легкое удивление и железная решимость.

– Да, Хадсон, я верю тебе. – Возможно, это самое глупое решение в моей быстро уходящей жизни, но я верю ему. Больше, чем могла себе представить всего пару дней назад.

– Ты помнишь тот вечер, когда мы пошли в библиотеку?

– О каком вечере ты говоришь?

Он закатывает глаза.

– О том, когда малыш Джекси угостил тебя тако.

Я смеюсь при виде его недовольного лица, но тут же жалею об этом, поскольку смех вызывает новый приступ боли.

– А, ну да. В тот вечер ты вел себя как последний козел. Я очень хорошо это помню.

– Думаю, ты сейчас сбита с толку. – Он тяжело вздыхает. – Но если учесть, каким было для тебя сегодняшнее утро, этого следовало ожидать, так что я не стану на тебя обижаться.

– Точно? Потому что похоронить меня заживо в земле – это та еще месть.

– Не думай об этой чертовой земле, лады? – рявкает он.

– Тебе легко говорить, – резко бросаю я и тут же захожусь кашлем.

– Я кое-что прочитал в библиотеке; затем, когда мы встретились с Неубиваемым Зверем… – Он замолкает, когда на меня нападает кашель и я начинаю задыхаться, а по моим щекам катятся слезы. – У нас нет времени на объяснения.

– Да. – Меня сотрясает новый приступ кашля, еще более мучительный, чем предыдущий.

– Тебе становится хуже, – говорит он, теперь в его тоне нет ни тени юмора.

Теперь у меня такое чувство, будто на мою грудь давит тяжелый груз, но я все же выдавливаю из себя:

– Да… что… ты… говоришь…

Мы оба знаем, куда я клоню – пытаюсь сделать так, чтобы Хадсону было легче похоронить меня в земле.

Он хочет этого не больше, чем я, но других вариантов у нас нет.

И он наклоняется и осторожно укладывает меня в могилу. Это ужасно – ужаснее всего, что случалось со мной прежде, включая то, что я пережила за последние месяцы. Я говорю себе закрыть глаза, притвориться перед самой собой, что этого нет.

Но я не могу этого сделать, потому что Хадсон машет рукой Джексону и Мэйси, и вот они уже стоят над моей могилой, глядя на меня.

– Засыпь ее… – начинает Хадсон.

– Нет, – отвечает Джексон. – Я не стану засыпать ее, пока она не умрет.

Но Хадсон не в том настроении, чтобы это терпеть.

– Засыпь ее, – командует он. – Сейчас же. Иначе тебе не понравится то, что произойдет, – я тебе это обещаю.

Глаза Мэйси округляются от страха, и мне хочется сказать ей, что он это не всерьез. Но, видимо, и она, и Джексон понимают его буквально, потому что Джексон использует свой телекинез, чтобы начать медленно, методично засыпать меня мелкими камнями.

Он начинает с моих ног, затем покрывает камешками мои бедра, грудь, руки.

Мне холодно, так холодно, но я стараюсь продержаться еще какое-то время. Если сейчас я вижу этих людей – мою семью – в последний раз, то я буду держаться до самой последней секунды. Останусь с ними до самого конца.

Мэйси плачет навзрыд. Джексон печально смотрит мне в глаза. А Хадсон – Хадсон сидит на корточках в изголовье могилы и нежно-нежно гладит мои волосы.

Я продолжаю смотреть на них до самого конца. Пока камни не поднимаются выше моей шеи и у меня не кончается время. Тогда и только тогда я закрываю глаза и позволяю земле и камням забрать меня.

Глава 0. Грейс, благодати полная

– Хадсон —

Мне страшно.

Мне не нравится в этом признаваться даже перед самим собой – и, если бы кто-то спросил меня об этом, я бы все отрицал, – но мне чертовски страшно смотреть, как Грейс скрывается под слоем камней.

Смотреть, как они покрывают ее, пока по нам хлещут дождь и снег.

Смотреть, как она угасает с каждым новым вдохом.

Все должно было пойти совсем не так. Когда мы составляли план, как мы вместе вернемся, мне казалось, что мы предусмотрели все, что только можно было. Я знал, что нам будет нелегко, но никогда, никогда не думал, что все кончится вот так. Иначе я бы нашел другой путь, все равно какой – даже если бы это означало навсегда остаться в камне, навсегда быть запертым в нем вместе с Грейс.

Я запускаю пальцы в волосы и смотрю на уничтоженный мною лес. Надо будет посадить здесь саженцы, когда почва станет мягче. Грейс бы этого хотела.

– Если это не сработает, я уничтожу тебя, – рычит Джексон, когда камни закрывают ее всю. Он явно рвется в бой.

Но мне не хочется ввязываться в спор, пусть даже он ведет себя как ребенок. Поэтому я глотаю все то, что мог бы сказать в ответ, и говорю только одно – чистую правду:

– Если это не сработает, тебе не будет нужды это делать.

Ведь что мне останется делать, если Грейс не сможет встать из этой могилы? Как мне жить с самим собой – да что там, как мне жить без нее?

– Поверить не могу, что это происходит, – говорит ее кузина, и по лицу ее текут слезы.

Джексон гневно смотрит на меня.

– Это вообще не должно происходить.

Я смотрю на него так же, как и он на меня.

– Возможно, этого бы не произошло, если бы ты прикончил того проклятого волка, когда у тебя была такая возможность.

Похоже, я все-таки ввязался в спор.

Я могу многое снести от моего младшего брата – так было и раньше, – но я не стану брать на себя ответственность за то, с чем должен был разобраться он.

– Ты в самом деле думаешь, что, убив Коула, я смог бы это предотвратить? – спрашивает он.

Не знаю. Может быть, ничто не смогло бы это предотвратить. Разве только, если бы мы завернули Грейс в вату и держали как можно дальше от нашего отца. Впрочем, в конце концов, он все равно разыскал бы ее. Знает об этом кто-то из них или нет, Сайрус начал охотиться на нее с тех самых пор, как узнал, что она горгулья. А может, даже раньше.

– И что же нам теперь делать? – спрашивает Мэйси, нарушив повисшее между нами напряженное, гневное молчание. Она наконец перестала плакать, но, похоже, так же опустошена, как и я, – не отрывает глаз от засыпанной камнями могилы.

– Ждать, – говорит Джексон. – Что еще нам остается?

Ничего. Если бы я считал, что можно сделать что-то еще, чтобы помочь Грейс, что бы это ни было, я бы сейчас это делал.

– Сколько для этого нужно времени? – Мэйси переминается с ноги на ногу, слишком беспокойная, чтобы стоять спокойно.

– Не знаю. – И знать не хочу. Я простою здесь столько, сколько нужно, если в конечном итоге Грейс восстанет из могилы исцеленной.

– Ты собираешься делать хоть что-то? – вопрошает Джексон, и в его глазах я вижу недоверие, которое убивает меня и одновременно вызывает желание надавать ему тумаков. – За каким чертом ты решил вернуться? Все было хорошо, пока ты не оказался здесь…

– Говоря «хорошо», ты имел в виду, что все считали меня мертвым, а ты предавался отчаянию и впустую растрачивал свою жизнь, как последний идиот? Потому что, если это, по-твоему, и есть хорошо, то да, все было просто классно.

– Растрачивал впустую мою жизнь? Я пытался все уладить после твоих выходок и после того, как мама… – Он замолкает, но шрам резко выделяется на его щеке, несмотря на то, что льет дождь и валит снег.

Может, мне и следовало бы сожалеть о том, что сделала с ним наша мать, но пошло оно все на хрен. Он понятия не имеет, как легко отделался.

– О, неужели мамочка недостаточно любила тебя? – Я изображаю участие. – Бедный малыш Джекси. Как же трудно быть тобой.

– Мне надо было постараться лучше, когда я убивал тебя. – Он злобно сверлит меня взглядом, как будто пытается прикинуть длину мешка для перевозки моего трупа… опять. И немудрено.

– Это точно, – соглашаюсь я с нарочито невозмутимым выражением лица. – Вечно ты заваливаешь дело, а потом жалеешь себя. И ожидаешь, что все остальные тоже станут тебя жалеть.

– Знаешь что? Иди ты в жопу! Мне не нужно, чтобы меня кто-то жалел.

– Э-э-э, мальчики… – пытается помешать нам Мэйси, но эта схватка назрела уже давно, и шестнадцатилетняя девчонка – пусть даже ведьма – не сможет ее остановить.

– Еще как нужно, – презрительно говорю я, потому что не могу себя сдержать, раз мне наконец представился случай высказать хоть что-то из того, что жжет мне язык уже несколько месяцев. – Когда мы были вместе, Грейс все время твердила, как она жалеет тебя. Я снова и снова говорил ей, что для этого нет причин, но ты же знаешь, как мягкосердечна наша Грейс.

– Моя Грейс, – поправляет меня Джексон. – Моя суженая, моя пара – и неважно, есть между нами узы сопряжения или нет.

Его слова бьют наотмашь. Последние две недели были для меня сущим адом, а теперь он ведет себя так, будто у него на руках все козыри, хотя это из-за него с Грейс случилась беда. Это хрень, полнейшая хрень, и мне надоело слушать его нытье.

– Твоя пара? А, ну да. Наверное, поэтому ты так хорошо оберегал ее, что теперь между вами даже нет уз сопряжения.

Его руки сжимаются в кулаки.

– Ты настоящий урод, но ты это знаешь, не так ли?

– А ты жалкий младенец, который не может защитить даже самого себя, не говоря уже о ком-то другом.

– Ты в самом деле хочешь меня в этом обвинить? – вопрошает он, будто не веря своим ушам. – Что ж, давай поговорим о том, от кого я пытался защитить Грейс в прошлом семестре. От твоей подружки-убийцы, которая хотела принести ее в жертву, чтобы воскресить тебя.

Меня охватывает чувство вины, потому что он прав. Я этого не хотел, но не смог предотвратить. И вот что получилось. Лия мертва, Грейс лежит в земле, а Джексон…

– Мальчики, посмотрите, – говорит Мэйси, и в ее голосе звучит нечто такое, чего не было в нем прежде.

Мы с Джексоном оборачиваемся и видим, что тело Грейс поглотило один из камней, которые мой брат положил ей на грудь.

– Что это? – спрашивает Джексон, и в голосе его звучит изумление.

– Точно не знаю, – отвечает Мэйси, – но это уже третий камень, который она вобрала в себя за последние две минуты.

– В самом деле? – Я смотрю, как еще один камень начинает дрожать, а затем мало-помалу погружается в ее плоть.

Забыв о нашей ссоре, мы с Джексоном стоим и смотрим, как Грейс медленно вбирает в себя один камешек за другим из тех, что мой брат уложил на нее – сотни обломков гранита погружаются в ее тело, в каждый его дюйм.

Когда ее тело поглощает все до единого куски гранита, мы начинаем ждать… ждать вздоха, какого-нибудь знака того, что она жива. Чего-нибудь такого, что докажет, что моя отчаянная попытка дала плоды.

Проходят несколько пустых мучительных секунд, а затем, когда Джексон начинает ругаться, а я уже готов сдаться, Грейс открывает глаза. Я едва не плачу от облегчения.

– О боже! – Мэйси потрясенно закрывает рот рукой. – Грейс! Грейс, как ты?

Грейс не отвечает, но, когда Джексон подбегает к ней и садится рядом с ее головой, она улыбается ему.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и я никогда не слышал такой радости в голосе младшего брата.

– Я… – Ее голос срывается, она кашляет и облизывает губы.

– Вот, пей! – Мэйси роется в своем рюкзаке и, достав бутылку с водой, протягивает ее Джексону.

Он открывает ее, затем помогает Грейс сесть, чтобы она смогла попить.

– Как ты? – спрашиваю я, медленно подойдя к ней с другой стороны и опустившись на корточки.

– Кажется, нормально. – Она опять кашляет, затем замолкает, словно прислушиваясь к себе. – И даже хорошо. Со мной все… в порядке.

На этот раз, сделав глубокий вдох, она уже не кашляет.

– Ты помнишь, что случилось? – спрашивает Мэйси, и на лице ее написаны волнение и радость.

Грейс думает, затем говорит:

– Да, помню.

И у меня вдруг начинают трястись руки, хотя прежде они не тряслись никогда. Я не знаю, что с ними делать, и прячу их в карманы. И жду.

– Я выиграла игру, и Сайрус укусил меня. Вы принесли меня сюда, и… – Она поворачивается ко мне. – Хадсон, спасибо. Огромное спасибо.

Меня охватывает разочарование, но я игнорирую его. Теперь я к нему уже привык, и плюс в том, что у меня хотя бы больше не дрожат руки. Что с того, если она помнит только то, что происходило сегодня, – и больше ничего. Ничего из того, что было раньше. Вероятно, так даже лучше.

– Не благодари меня, – отвечаю я ей, когда она сжимает мое предплечье и улыбается мне такой улыбкой, с какой не смотрела на меня уже давно. Теперь дрожит уже все мое тело, и я не знаю, что с этим делать.

– Это почему?

Мне приходит в голову с полдюжины ответов, но в конечном итоге я так ничего и не говорю.

– Так я и думала. – Она закатывает глаза. – Просто признай, что ты спас меня, Хадсон. Уверяю тебя, это не помешает тебе оставаться все таким же придурком.

– Думаю, ты сбита с толку. – Я качаю головой, полный решимости на этот раз оставить последнее слово за собой. Чего я точно не хочу от Грейс, так это благодарности. И никогда не хотел. – Я просто…

– Я не хочу с тобой спорить, – говорит она. – Тем более о чем-то столь нелепом.

– Тогда не спорь. Уверен, что у тебя есть дела поважнее. – Кроме очередного вырывания сердца из моей груди.

Такие дела, как возвращение в Кэтмир и занятие своего законного места в Круге.

И то и другое необходимо.

И то и другое важно.

И чрезвычайно опасно.

Потому что, хотя Грейс и выжила после укуса моего отца, от этого она отнюдь не перестала быть его мишенью. В конечном итоге он заживится и тогда взбесится и испугается еще больше, чем прежде.

А значит, уже поздно.

Война, которую я так старался предотвратить, – война, в разжигании которой меня обвиняли мой брат и другие, начнется, хотим мы того или нет.

Готовы мы к ней или нет.

И теперь, когда нам известно, на чью сторону встанут человековолки… В прошлый раз, когда вампиры и волки сражались вместе, чтобы разбить их, понадобилась целая армия горгулий. Кто знает, что для этого понадобится теперь, когда у нас помимо ведьм, ведьмаков и драконов есть всего одна горгулья и несколько вампиров-отщепенцев.

Не очень-то хорошие у нас шансы.

Но мысли о войне подождут… по крайней мере, несколько дней. Потому что, когда Джексон помогает Грейс встать из ямы, которую для нее выкопал я, он обнимает ее и прижимает ее тело к своему. И я выхожу из себя даже до того, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и все мое самообладание – и чувство эмоционального самосохранения – улетучиваются без следа.

Мои руки сжимаются в кулаки, клыки разом удлиняются, и, хотя есть тысяча других способов сообщить Грейс то, что я недавно узнал, и я надеялся сделать это с помощью одного из них, слова вырываются у меня до того, как я успеваю даже подумать о том, чтобы сдержать себя:

– Джексон, будь добр, убери свои вонючие лапы от моей пары.

Конец второй книги

Но подождите – есть еще!

Продолжайте читать, и вам представится возможность прочесть две главы, в которых повествование ведется от лица Хадсона.

Все изменится…

Не хотел просыпаться таким

– Хадсон —

Что-то не так.

Я еще не знаю, что именно, но что-то определенно не так.

– Грейс? – говорю я, ожидая, что сейчас она подарит мне ту самую улыбку, которую приберегает для меня одного – наполовину радостную, наполовину раздосадованную и такую милую.

Но улыбки все нет.

Нет ничего, кроме пустоты, которая чертовски пугает меня.

А вдруг что-то пошло не так?

– Грейс? – опять зову ее я, на сей раз говоря немного громче и сделав свое присутствие чуть более ощутимым.

Мне никогда не приходилось делать это прежде, когда нас было только двое и мы существовали в отдельном измерении – в котором не было ни шумового фона, который необходимо перекрикивать, ни бушующего за окнами бурана, ни бестолковых учеников, болтающих бог знает о чем, ни мелодии старой песни «Роллинг Стоунз», которая играет вместо звонка, потому что директор школы считает ее клевой.

Там были только мы, и, хотя я был обеими руками за план Грейс вернуться – потому что, когда она рядом, я оптимист (коим меня никто никогда не считал, кроме Грейс), – должен признать, я не ожидал, что все начнется вот так.

Она по-прежнему не отвечает мне. Вместо этого она спускается по лестнице Кэтмира с таким видом, будто ее не было здесь шестнадцать минут, а не шестнадцать недель.

Ничего не понимаю.

– Грейс! – На сей раз я захожу на ту тропу в ее мозгу, на которой она не может меня не заметить (и наоборот), тропу, которая впервые показала нам, что мы связаны вот уже много недель.

Она оступается на лестнице и едва не падает. Я беру на себя контроль над ее телом – всего лишь на секунду, чтобы не дать ей упасть. Я знаю, мы договорились, что я буду забирать контроль, только если решу, что это необходимо, но, по-моему, сейчас именно такой случай – нельзя же допустить, чтобы она скатилась с винтовой лестницы.

Твердо встав на ноги, она оглядывается по сторонам, словно пытаясь найти кого-то… или ища глазами того, кто позвал ее.

Меня охватывает радость при мысли о том, что она наконец услышала меня, и я зову ее снова:

– Грейс! Грейс, ты меня слышишь?

Она опять вздрагивает и опять оглядывается по сторонам. Но сейчас только восемь часов утра, и никто из учеников не обращает на нее внимания, все спешат на уроки.

– Грейс, я здесь.

Она смотрит на лестничную площадку верхнего этажа, затем качает головой и бормочет:

– Соберись, Грейс. – Она поспешно спускается по последним ступенькам и сворачивает в главный коридор.

Черт. Что-то явно пошло не так. Она и правда понятия не имеет, что я здесь. Не понимаю, как такое возможно после всех наших планов. Не понимаю, почему она совсем не пытается разобраться, что именно пошло не так. Может быть, она и не слышит меня, но неужели ей неинтересно, куда я подевался?

Именно эта мысль заставляет меня прочесать всю ее голову в попытке понять, что же происходит. Но правда доходит до меня, только когда она заходит в переполненный коридор: она не просто не слышит меня, она не помнит меня.

Что за хрень?

Я говорю себе, что ошибаюсь, что мне незачем психовать. Не может быть, чтобы Грейс просто забыла меня. Просто забыла нас.

Но тут вампир с длинными волосами – если мне не изменяет память, друг моего брата – останавливает ее.

– Грейс? – говорит он, и вид у него такой, словно он встретил привидение. Впрочем, он, вероятно, думает, что так оно и есть.

Часть меня все еще ожидает, что сейчас Грейс заверит его, что с ней все хорошо, хотя она и исчезала так надолго. И только когда она улыбается ему и говорит: «А, вот ты где. А я уже думала, что сегодня мне придется читать «Гамлета» без тебя», – я наконец понимаю, что все пошло наперекосяк.

Потому что она забыла не только меня – она забыла все.

Я впервые начинаю беспокоиться, что с ней и впрямь что-то сильно не так. Видимо, когда она превратилась обратно в человека – и вернула сюда меня, – это причинило ей вред. От одной мысли об этом я теряю голову – от страха за нее и от осознания того, что теперь я не смогу общаться ни с ней, ни с кем-либо другим. И не могу никому рассказать о том, что, по-видимому, случилось с ней.

– «Гамлета»? – переспрашивает вампир, и на лице его написаны недоумение и тревога.

– Ну да, «Гамлета». Ту самую пьесу, которую мы читаем на уроках английской литературы с тех пор, как я здесь нахожусь. – Грейс начинает переминаться с ноги на ногу, и я чувствую, что она вдруг занервничала. – Сегодня мы с тобой должны читать сцену, или ты забыл?

Я начинаю думать, что ей, возможно, в самом деле стоит нервничать – что нервничать, возможно, надо нам обоим. Мне невыносимо видеть ее такой, поэтому я стараюсь успокоить ее с помощью нашей общей ментальной тропы, но я понятия не имею, доходит ли до нее хоть что-то из того, что я делаю и говорю. И как я вообще могу успокаивать ее, если еще немного – и у меня самого сорвет крышу?

– Мы не… – Вампир обрывает фразу и начинает писать сообщение на своем телефоне. Это скверно, но, кажется, я знаю, кому он пишет.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Грейс, подходя к нему ближе. – Выглядишь ты не очень.

– Это я-то выгляжу не очень? – Он смеется, но в его смехе так же мало веселья, как и у меня в душе. – Грейс, ты же…

– Мисс Фостер? – К Грейс подходит один из учителей, и вампир замолкает. – Вы в порядке?

– Да, все хорошо, – отвечает она, удивившись и сделав шаг назад.

Но мне очевидно, что дела идут отнюдь не хорошо. Ее мысли, прежде спокойные, начинают путаться, на нее наваливаются эмоции: страх, смятение, раздражение, беспокойство. Кажется, к ней подбирается одна из этих чертовых панических атак, которые она так ненавидит.

Она делает глубокий вдох, немного успокаивается и объясняет:

– Я всего-навсего пытаюсь попасть на урок до того, как прозвенит звонок.

Я глажу ее по спине, шепча:

– Ты в порядке. Все хорошо.

Я знаю, она меня не слышит – она даже не подозревает, что я здесь, – но, видимо, она все-таки чувствует меня, хотя бы немного, потому что ее дыхание делается ровнее и тело слегка расслабляется.

– Нам надо разыскать вашего дядю, – говорит учитель-человековолк и увлекает ее в сторону кабинета Фостера.

Вампир едва не падает на задницу, спеша убраться с их пути, вот ушлепок. Но мне не до него, потому что, идя по коридору, Грейс нервничает все больше и больше.

Я чувствую это по бешеному стуку ее сердца.

По металлическому вкусу на ее языке.

По неровному дыханию, которое она пытается взять под контроль.

– Я здесь, – пытаюсь сказать я ей, используя все ту же тропу, на которой сегодня она, кажется, дважды услышала меня. – Я с тобой.

Но сейчас это только усугубляет ее смятение.

– Не могли бы вы объяснить мне, в чем дело? – спрашивает она слишком высоким голосом, когда толпа перед ней расступается.

Я чувствую, что от этого ей стало не по себе – и у нее мелькает мысль о том, что это, в общем-то, в порядке вещей, раз уж она встречается с моим братом, причем думает она об этом в настоящем времени.

Черт возьми. Что же мне с этим делать?

– А вы не знаете? – спрашивает учитель, и, судя по его тону, он сейчас испытывает примерно те же чувства, что и я. Беспокойство, напряжение и некоторую злость.

– Грейс! – кричит один из драконов, выбежав из класса и пристроившись рядом. – Боже, Грейс! Ты вернулась!

Я смотрю на него глазами Грейс и понимаю, кто это. Флинт Монтгомери. Вот черт. Неприятные сюрпризы сыплются один за другим.

Он похож на своего брата. Так похож, что у меня возникает чувство, будто меня ударили под дых. Прошло полтора года с тех пор, как умер Брэнтон – год и семь месяцев, – но боль от его предательства, предательства моего лучшего друга, все еще свежа.

– Не сейчас, мистер Монтгомери, – рявкает учитель, щелкая зубами после каждого слова.

Никогда не думал, что могу испытывать благодарность к человековолку, но когда учитель – Грейс называет его мистером Бадаром – проносится мимо Флинта, мне хочется сказать ему «спасибо». Мне и сейчас почти невыносимо оттого, что с Грейс случилась такая катастрофа, а если бы мне к тому же пришлось иметь дело с обломками моего прошлого, это было бы слишком…

– Подожди, Грейс… – Флинт тянется к ней, но человековолк не дает ему дотронуться до нее.

– Я же сказал – не сейчас, Флинт! Идите на урок! – рычит учитель, оскалив зубы.

Похоже, Флинт раздражен и хочет возразить – драконы, как и вампиры, не любят, когда им приказывают человековолки, – и его собственные зубы тоже обнажаются, блестя в мягком свете люстр.

Но, видимо, он решает, что дело того не стоит – хотя ему явно хочется затеять драку, – и потому останавливается и смотрит, как Грейс и человековолк идут мимо… как и все остальные в этом коридоре.

Несколько человек, кажется, хотят что-то сказать Грейс, но учитель издает негромкий предостерегающий рык, и все остаются на своих местах. Я рад тому, что все опасаются этого малого, чьи укусы, должно быть, так же грозны, как и его рык, потому что Грейс напрягается и паникует все сильнее, и сейчас ей совсем ни к чему лишние внимание и болтовня.

Тем более что никакие мои усилия, похоже, не могут успокоить ее.

Это у нее не в первый раз. Когда мы с ней были вместе заключены в камне, это случалось несколько раз. Поначалу она справлялась с этим в одиночку, но со временем, научившись доверять мне, начала позволять помогать ей.

Нет, речь шла не о моей магической силе, поскольку моя сила не действует на нее, а о моем обществе. Я помогал ей голосом. Прикосновением или, во всяком случае, его близким подобием. Я так привык обращаться к ней – и привык к тому, что она обращается ко мне, – что не иметь такой возможности теперь, когда она сама не своя, мне просто невыносимо.

– Держитесь, Грейс. Мы уже почти пришли, – говорит учитель.

– Почти пришли куда? – спрашивает она, и голос ее звучит сипло.

– В кабинет вашего дяди, куда же еще? Он давно вас ждет.

Ее мысли несутся вскачь, она пытается понять, в чем дело. Я беспокоюсь о том, что же она сделает, когда выяснит, что к чему? И о том, что правда еще крепче привяжет ее к реальному миру, а от этого мне станет труднее достучаться до нее. Поверить не могу, что все наши тщательно продуманные планы пошли прахом – что дело обернулось вот так.

Мы сворачиваем в узкий коридор, и Грейс сует руку в карман за телефоном. И думает только об одном – о Джексоне.

О Джексоне, а не обо мне.

Ничего не понимаю.

Я знаю, что узы сопряжения считаются неразрывными, но узы, связывавшие ее с Джексоном, превратились в ничто в самый первый месяц нашего совместного заточения. До того как мы научились выносить друг друга. И задолго до того, как мы начали испытывать друг к другу чувства. С тех пор я заглядывал туда по меньшей мере раз в неделю и не видел ничего.

Мы оба решили, что это, должно быть, произошло потому, что мы оказались заточены вместе навсегда. Узы сопряжения распадаются, когда люди умирают. А разве то, что случилось с нами, не было похоже на смерть?

Однако, обнаружив, что есть способ вернуться, мы оба поняли, что должны воспользоваться им. Мы обязаны Джексону хотя бы этим.

Теперь же, когда она вернулась в Кэтмир и мы больше не заперты в каком-то другом измерении, узы их сопряжения нельзя не заметить. Они здесь, на самом видном месте, и действуют так, словно были здесь всегда.

Воспоминания о нем – о них двоих вместе – предстают передо мной. Улыбки. Прикосновения. Поцелуи. Она погружается в одно из этих воспоминаний, и это разрывает мне душу, заставляет меня чувствовать себя никчемным.

Меня захлестывает гнев, и я ожидал его, ожидал этой ярости, вызванной тем, что девушка, которую я люблю – девушка, которая поведала мне почти все свои сокровенные секреты и мысли, которая знает почти все мои сокровенные секреты и мысли, – стоит передо мной и грезит о другом. И не просто о другом парне, а о Джексоне.

Я ожидал гнева, но не ожидал боли, которая сопровождает этот гнев. Она обрушивается на меня, как цунами, душит меня, раздирает то, что осталось от моей души, на такие мелкие клочки, что я не могу себе представить, как сумею собрать их воедино.

Будь у меня тело, я бы рухнул на колени. Но в нынешнем моем положении мне остается только одно: чувствовать – нет, не чувствовать, а терпеть, – ее любовь к Джексону и радость оттого, что она увидит его вновь.

Но Грейс испытывает не только радость. К радости примешиваются смятение, тревога и даже некоторая злость, когда она наконец задает тот самый вопрос, которого я ожидал и в то же время боялся:

– Какого черта тут происходит?

Учитель отвечает:

– Полагаю, Фостер надеялся, что это ему расскажете вы.

Это не тот ответ, которого она ожидала, и ее тревога превращается в панику. Это невыносимо. Как бы я ни был зол, как бы мне ни было больно, – я не могу вынести мысли о том, что она тоже испытывает боль. А потому я тянусь к ней, воспользовавшись путем, ведущим в самый центр ее разума и ее души, и отдаю ей все, что еще осталось во мне самом.

Это немного и не идет ни в какое сравнение с тем, что я хотел бы ей дать, но я чувствую, что это успокаивает ее.

Помощница Фостера, сидящая за своим рабочим столом, говорит:

– Я сейчас. Мне нужно только…

Оторвав глаза от экрана своего компьютера, эта женщина смотрит на Грейс поверх полукруглых фиолетовых очков и замолкает на середине фразы, осознав, кто стоит перед ней. Она тут же вскакивает со стула и начинает звать Фостера так истошно, будто она узрела целый сонм привидений.

– Финн, скорее сюда! – Пожилая помощница Фостера выбегает из-за своего стола и обнимает Грейс – как бы мне хотелось, чтобы на ее месте был я. – Грейс, как я рада тебя видеть! Как чудесно, что ты здесь!

Грейс тоже сжимает ее в объятиях, но она по-прежнему понятия не имеет, что тут происходит, и это становится еще одним мучительным напоминанием о том, что все, что, как я думал, связывало нас двоих, больше ничего для нее не значит.

– Я тоже рада вас видеть, – отвечает наконец Грейс.

– Финн! – опять вопит помощница Фостера, вопит прямо над ухом Грейс, так что ее голос действует на нервы не только Грейс, но и мне. – Финн! Это…

Дверь кабинета директора школы распахивается.

– Глэдис, у нас же есть интерком… – Фостер тоже обрывает речь на середине фразы, и у него округляются глаза, когда он видит перед собой Грейс.

– Привет, дядя Финн. – Когда помощница Фостера наконец разжимает свои объятия, в мозгу Грейс царит хаос. Она машет своему дяде рукой, но явно не может взять в толк, что к чему.

Мне никогда еще не было настолько тошно оттого, что я не вполне жив – сейчас я отчаянно хочу встать между ней и остальными, дать ей минуту для того, чтобы подумать. Дать хоть какую-то передышку.

Но это невозможно. Ее дядя продолжает потрясенно смотреть на нее.

А Грейс глядит на него, затем неловко произносит:

– Извини, что я побеспокоила тебя.

Если дело дошло до такого, если она даже не осознает, что между тем, что она помнит, и настоящим моментом прошло столько времени, то я ее уже потерял… прежде, чем она стала по-настоящему моей.

И, когда я вижу, что все наши тщательно продуманные планы летят в тартарары, все внутри меня обращается в пепел. Как же Теннисон мог так заблуждаться? Потому что «лучше любить и потерять, чем вовсе не узнать любви»[30] – это полная чушь.

Пусть они все поцелуют меня в зад

– Хадсон —

Два года назад

Что надо сделать, чтобы тебе надрали задницу?

К моему лицу летит кулак, и в обычный день я бы просто немного отклонился назад, чтобы он прошел мимо, даже не прибегнув к моей магической силе, – но сегодня не обычный день. Совсем не обычный. А потому вместо того, чтобы отклониться, я, подавив желание закатить глаза, напротив, подаюсь вперед и даю этому кулаку заехать мне прямо в челюсть.

Хотелось бы мне сказать, что из глаз у меня сыплются искры, что я ощущаю во рту кровь, но, по правде говоря, моя мать бьет крепче. Намного крепче.

Сейчас я пытаюсь кое-что доказать, а потому делаю то, что могу, чтобы удар выглядел более сокрушительным, чем он есть. Ради этого мне, разумеется, приходится прикусить язык, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Для убедительности я даже немного шатаюсь, затем нарочно поворачиваю голову, чтобы подставиться под апперкот слева.

Этот удар в самом деле причиняет мне чуть заметную боль и даже рассекает кожу на челюсти – из-за кольца с кровяным камнем на пальце того, кто атакует меня. Он смеется и заносит кулак, чтобы нанести еще один удар.

Этот смех достает меня, и мне хочется стереть самодовольство с его лица. Я чувствую раздражение не потому, что этот малый сильнее меня, а потому, что это не так. Я только делаю вид, что дерусь, я не использую своих сил, а он держится так, словно он тут крутой, хотя меня, можно сказать, одолевает зевота.

Но я не достигну своей цели, если позволю себе зевать или если надеру задницу этому козлу, хотя он это и заслужил. Я слишком долго ждал этого случая, чтобы позволить гордости – или спортивному интересу – помешать мне совершить то, что я задумал. Так что я притворяюсь, будто не вижу ноги второго парня, которая ударяет меня в солнечное сплетение. Затем валюсь на колени и не мешаю им бить меня и дальше – удары сыплются на мои плечи, шею, подбородок.

Краем глаза я вижу отца – он стоит, прислонившись к стене и сложив руки на груди, и на лице его играет гадливая и презрительная усмешка. Рядом с ним примостился какой-то мерзкий человековолк, на физиономии которого написано еще большее отвращение – и большее веселье, – чем на физиономии моего отца. Немудрено – ведь именно его сын сейчас пинает меня… кажется, этого ушлепка зовут Коул.

Еще один пинок – на сей раз в висок – и сопливый человековолк смеется… а мне хочется прикончить его. Но нет, нельзя, надо упасть. Чем скорее я это сделаю, тем скорее смогу перейти к осуществлению следующей части плана. К тому же, хотя это и необходимо, я не люблю доставлять удовольствие таким козлам.

Я валюсь на пол и ударяюсь своим и без того рассеченным подбородком об пол. На сей раз крови куда больше, чем при первом ударе… Да, раны на голове всегда сильно кровят.

Мой отец выходит вперед: это знак того, что он видел достаточно; и я ожидаю, что он остановит избиение, поскольку я наглядно продемонстрировал ему, насколько я никчемен. Но он не останавливает его. Вместо этого он кивает всем трем моим противникам, и они принимаются бить меня еще усерднее. На меня обрушивается град ударов кулаками, ногами, локтями и коленями – удары прилетают со всех сторон.

Но я все равно не даю сдачи. Пусть делают все, что им вздумается, чтобы произвести впечатление на моего отца. Потому что дело не в том, что они делают со мной, а в том, что я позволяю им делать. Сейчас цель оправдывают средства, а я работаю над достижением этой цели уже очень давно. Слишком давно, чтобы позволить садистским наклонностям моего отца пустить мой план под откос.

Удары все сыплются и сыплются, пока у меня всерьез не начинает гудеть голова. Теперь у меня все болит, тело ноет, и я знаю, что потом боль станет намного сильнее. Но троица моих обидчиков начинает выдыхаться: я слышу это по их тяжелому дыханию, чувствую по скорости ударов, вижу по лицу моего отца, на котором уже написано не отвращение, а усталость, чего я и добивался с самого начала.

Наконец он небрежно машет рукой, делая им знак прекратить. Удары прекращаются так же внезапно, как и начались, но перед тем, как эти трое уходят, один из них – кажется, этот сопляк-человековолк – нарочно с силой наступает на мою кисть, и я слышу и чувствую, как мои кости с хрустом ломаются под его ботинком.

Из всех повреждений, которые я сейчас получил, только это напрягает меня. И только это вызывает во мне злость.

Мой отец едва удостаивает меня взглядом, прежде чем выйти из комнаты, за ним следуют его свита и вожак человековолков. Когда за ними закрывается дверь, я понимаю, что это наконец свершилось. Я добился того, к чему так долго стремился.

Я лежу на полу еще несколько минут, чтобы все выглядело убедительно, если они вернутся, а также, возможно, отчасти потому, что у меня раскалывается голова. Но, в конце концов, становится ясно, что король не вернется, чтобы посмотреть, как я.

Когда он небрежно махнул рукой, я понял, что он поставил точку, что он наконец-то махнул на меня рукой, но, когда имеешь дело с Сайрусом, нельзя быть чересчур осторожным. Может, он и не блещет умом, но у него чертовски хорошо развит инстинкт самосохранения. Его делает опасным это, а также тот факт, что он готов на все, лишь бы достичь своих целей.

Наконец я отрываю себя от пола и быстро составляю мысленный перечень травм. Судя по головной боли, у меня сотрясение мозга. Челюсть не сломана, но все же изрядно пострадала, вывихнуто плечо, несколько ребер треснуло, все остальные части тела тоже здорово болят.

Чего не сделаешь ради победы.

Самое худшее во всем этом – если не считать того, что мне пришлось проглотить свою гордость, – это переломанные кости кисти руки. Весит этот чертов человековолк немного, но он основательно раздавил ее своим тяжелым ботинком.

Посмотрев на часы, я вижу, что в этой так называемой «драке» были разбиты и они. И еще мой телефон, что злит меня больше, чем само избиение. Ведь я как-никак ожидал его уже несколько недель. И даже напрашивался на него. Но мне был нужен этот телефон.

Ходить мне трудновато, но сейчас меня больше беспокоит не это, а вправление костей плеча и руки до того, как они начнут срастаться. Удар плечом о ближайшую стену быстро ставит его на место, затем я пару мучительных минут работаю над кистью и привожу в порядок разломанные кости. Я накладываю на кисть повязку – придется оставить ее в таком виде хотя бы на несколько часов, – затем возвращаюсь в мои апартаменты. У меня назначена встреча, пропустить которую я не могу.

Уотерс уже ждет меня, когда я вхожу, и хотя он и не бранит меня за опоздание, зато презрительно фыркает и выгибает бровь. Затем я говорю ему:

– Сегодня у нас будет последний урок.

Презрение сменяется чем-то иным. Настороженностью? Сожалением? Надеждой? Не знаю, да и знать не хочу. Сейчас мне надо беспокоиться о других вещах, я не могу позволить себе размышлять еще и об этом.

– Ты в порядке? – осведомляется Уотерс, положив деревянный брусок на верстак, стоящий у окна.

Я не даю себе труда скрыть свое пренебрежение, когда подхожу к рабочему месту, которое он приготовил для меня. Это единственный ответ, который он получит от меня, и, судя по его вздоху, он это знает.

– Я горжусь тобой, – говорит он.

Мне еще никто никогда не говорил этих слов, и на секунду я теряю дар речи, потому что у меня пересохло во рту.

– Вы не обязаны мной гордиться, – наконец выдавливаю я из себя.

– Гордятся не по обязанности. – Он аккуратно раскладывает инструменты рядом с деревянным бруском.

– Я не могу этого знать.

Я хочу взять лобзик, но, когда берусь за ручку, мою руку пронзает адская боль. Я стискиваю зубы и все равно продолжаю держать его, но после пары попыток понимаю, что из этого ничего не выйдет.

Внутри меня нарастает гнев. Я знаю, что неразумно сердиться после избиения, под которое я подставился нарочно, но от этого моя ярость не утихает. Мне плевать на все эти удары, плевать на сотрясение мозга и выбитое плечо, но что до кисти руки и этого последнего урока… то, что мне придется его пропустить, напрягает меня больше, чем я готов признать.

– Вряд ли мы сегодня сможем позаниматься резьбой, – говорит Уотерс, и в его голосе с четкой артикуляцией нет ни капли сожаления.

– Я справлюсь, – отвечаю я сквозь зубы. – Мне просто нужен другой инструмент.

Но что бы я ни пытался использовать – нож для резьбы, стамеску, долото, – я не могу добиться нужного результата.

Наконец я сдаюсь, досадуя на свое бессилие, и, швырнув стамеску на верстак, начинаю смотреть в окно.

– Вы можете идти, – небрежно говорю я Уотерсу. Ведь он, в конце концов, всего лишь мой домашний наставник.

За моими словами следует долгое молчание, затем вздох, словно исходящий из самых глубин его существа.

– С тобой все будет хорошо, мой мальчик.

– Я могу за себя постоять, пусть даже теперешний мой вид говорит об обратном.

– Я никогда в этом не сомневался. – Он кладет руку мне на плечо, и я не могу не думать о том, что сейчас он дотронулся до меня впервые за все те десятилетия, что учит меня.

– На тот случай, если мне больше не представится случай сказать тебе это, для меня было большой честью быть твоим наставником все эти годы. Я…

– Вы не обязаны это говорить, – отвечаю я, чувствуя, что мое сердце начало биться в два раза быстрее.

– Я вообще не обязан говорить хоть что-то, – резко бросает он, артикулируя слова еще четче, чем обычно. – Однако это не умаляет правдивости того, что я хочу сказать.

Он замолкает, делает глубокий вдох и медленный выдох.

– Мой мальчик, наблюдая за тем, как ты растешь в этом… доме, я боялся увидеть, каким человеком ты станешь.

– Да, знаю. Я ни на что не гожусь.

– Это не то, что я собирался тебе сказать.

– Вы и не обязаны это говорить, – отвечаю я ему, стараясь не обращать внимания на то, что его слова ранят меня больнее, чем тысяча ударов. – Я знаю, какой я.

– Правда? – В этих словах заключено больше насмешки, чем я когда-либо слышал от Уотерса. – Неужели?

Я машу рукой в сторону дивана, стоящего в середине комнаты – и он мгновенно распадается в прах.

– Я… я выродок. Ошибка природы.

– Ты то, чем хочешь быть, – отвечает он.

– Если бы только это было правдой. – Я беру деревяшку здоровой рукой и начинаю вертеть ее. – Я знаю, что я собой представляю. Знаю, от кого я произошел.

– В том-то и дело, мой мальчик. Твое происхождение – это лишь ничтожная часть тебя. – Он окидывает меня взглядом с головы до ног. – То, что ты сейчас выдержал, доказывает это.

– Это были пустяки, – говорю я.

– Нет, не пустяки. Не унижай себя – или меня, – пытаясь утверждать, что это не так.

Он смотрит на деревяшку, которую я по-прежнему верчу в руках.

– Твое происхождение и то, что ты терпишь, – это лишь малая часть того, что ты собой представляешь и чем ты можешь стать. Главное – это то, что находится внутри тебя и что ты с этим делаешь.

– Я показал вам, что у меня внутри. – Я смотрю туда, где только что был диван.

– Нет, ты показал мне, что ты можешь сделать. Это не одно и то же. – Он берет у меня деревяшку и кладет ее обратно на верстак. – Ты можешь использовать свой дар не только для того, чтобы разрушать.

– Неправда.

– Правда. – Он кивком показывает на деревяшку. – Давай, попробуй.

– Моя рука…

– На сей раз тебе не надо использовать руки.

Поначалу я не понимаю, о чем он, а когда понимаю, мне хочется посмеяться. И сказать ему «нет». Но, если честно, мне хочется, чтобы он был прав. Хочется, чтобы мне было свойственно нечто большее, чем способность уничтожать, хотя именно этот дар пригодится мне, чтобы остановить моего отца. Поэтому мне и надо было доказать ему сегодня, что я ни на что не годен. Потому что, реши он, что есть хотя бы один шанс использовать меня как оружие, он бы ни за что не разрешил мне отправиться в Кэтмир.

Ни за что не позволил бы мне хоть секунду побыть свободным.

Ни за что не дал бы мне возможность предотвратить тот ужас, который он задумал.

– Я не могу это сделать, – говорю я Уотерсу, сосредоточившись на деревяшке. И, разумеется, ничего не происходит.

– Проблема состоит в том, что ты ассоциируешь свой дар со смертью. Видишь только разрушения, которые он может произвести. Но он также может убирать все лишнее и являть миру прекрасное, являть красоту.

Я сглатываю ком в горле.

– Вы не понимаете, о чем говорите.

Я ожидал, что он оскорбится, но его взгляд только становится мягче.

– Разве, вырезая что-то из дерева, мы не убираем все лишнее? В материале уже живет красота; просто нужен кто-то, кто освободит ее от оков.

Мои руки начинают дрожать, но я не пытаюсь коснуться дерева. Я не могу. Возможно, потому, что слишком сильно хочу, чтобы он оказался прав.

– Не бойся уничтожить его, сынок. Представь себе, чем может стать эта деревяшка, и дай себе волю.

– Если я дам себе волю, то уничтожу все.

– Если ты дашь себе волю, то обретешь то, что тебе необходимо.

Я не верю ему. Не могу позволить себе поверить ему. Но по выражению его выцветших зеленых глаз я вижу, что мне не удастся откосить. Единственный способ убежать от этой деревяшки на верстаке – это разнести весь дом на кирпичи.

А это сведет все мои усилия на нет. Я не могу этого допустить. Тогда я подвел бы Джекса и весь мир.

И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации. Я представляю себе конечный результат таким, каким хочу его увидеть, и выпускаю на волю крошечную частицу моей силы, сознавая, что из этого ничего не выйдет.

Однако… у меня получается. Почти.

Все ненужное дерево тает, превращается в мельчайшие опилки. На станке остается точная копия той лошадки, которую я вырезал для моего брата много лет назад. Приглядевшись получше, я вижу несколько изъянов, несколько мест, где я сработал не совсем точно. Но теперь у меня бешено колотится сердце. Что, если я и впрямь могу не только разрушать?

– Очень хорошо, – говорит Уотерс, начав собирать свою наплечную сумку. – Отлично.

– Но что… – Я с усилием сглатываю. Я бы ни за что не представил себе эту чертову лошадь, если бы считал, что есть хоть один шанс на то, что Уотерс окажется прав. – Что мне делать теперь?

– То, что хочешь, – отвечает он, складывая в сумку другую деревяшку.

– То, что можешь, – продолжает он, застегивая пряжку.

– То, что должен, – заканчивает он, похлопав меня по руке. – Теперь все в твоих руках.

И я тренируюсь. Несколько часов. Пока мне не удается скопировать лошадку в точности, не убрав ни единой лишней частицы древесины.

Мы оба стоим и смотрим на конечный результат. Я всегда знал, что должен сделать. Но теперь я знаю почему.

Я отправлюсь в Кэтмир не затем, чтобы разрушить гнусный план моего отца. Я отправлюсь в Кэтмир, чтобы убрать все безобразное и неправильное и тем самым явить миру, какой истинно прекрасной может быть эта школа.

Благодарственное слово

Для того, чтобы написать такую большую и сложную книгу, не хватило бы усилий одного человека, а потому я должна поблагодарить двух женщин, которые сделали ее создание возможным – Лиз Пеллетье и Эмили Сильван Ким.

Лиз, у меня такое чувство, будто мы с тобой пережили войну, и, может быть, даже не одну, и я могу сказать одно: спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо за то, что ты заставила меня и эту книгу выйти из моей зоны комфорта, спасибо за твою неизменную решимость рассказать эту историю и спасибо за те титанические усилия, которые ты приложила, чтобы мы завершили эту работу, притом в неимоверно короткие сроки. Мы составляем замечательную команду, и я настолько люблю тебя, что не могу выразить это словами.

Эмили, что тут вообще можно сказать? Ты была рядом во всех перипетиях работы над каждой из моих последних шестидесяти четырех книг, и я так тебе благодарна. Спасибо за твой энтузиазм, за твою поддержку, за твою дружбу и за всю ту помощь, которую ты оказывала мне поздно ночью. Ты самый лучший литературный агент и самая лучшая подруга на всем белом свете.

Стейси Кэнтор Абрамс, пока я трудилась над этой книгой, прошла годовщина со дня выхода в свет моего первого романа для молодежи, и я вдруг поняла, что мы работаем вместе уже десять лет. Мне так повезло, что столько лет назад ты купила «Бурю». Я столькому научилась от тебя и считаю тебя своим близким другом и замечательным редактором.

И всем остальным в «Entangled» и «Macmillan», сыгравшим роль в успехе трилогии «Жажда», спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо тебе, Бри Арчер, и тебе, Элизабет Тернер Стоукс, за то, что вы все время создавали для моих книг чудесные обложки, спасибо тебе, Джессика Тернер, за твою потрясающую работу по маркетингу и рекламе, спасибо тебе, Мередит Джонсон, за твою помощь с этой книгой во всех твоих ипостасях. Спасибо тебе, Тони Керр, за твою гибкость и невероятную заботу о моем детище. Спасибо тебе, Кертис Швелак, за чудеса, которые ты творишь в производстве, и за то, что ты миришься с моими постоянными опозданиями. Спасибо тебе, Кейти Клэпседл, за то, что ты так любезно отвечала на тысячи моих вопросов, спасибо тебе, Рики Кливленд, за то, что ты всегда такая потрясающая, спасибо тебе, Хезер Риччо, за весь твой энтузиазм и за помощь с тысячью самых разных вещей. Спасибо тебе, Хайме Боде, за то, что ты так болеешь за эту трилогию, и вам, Нэнси Кэнтор, Грета Гансельман и Джессика Мигз, за то, что вы с таким вниманием относились к каждой странице этой истории.

Спасибо тебе, Эдит Ким, за то, что ты стала замечательным тестовым читателем, и за то, что ты вдохновила меня на создание одного из моих самых любимых персонажей.

Спасибо тебе, Шерри Томас, за все те годы, что мы с тобой дружим, и за те ежедневные сообщения, которые одни только и заставляли меня не опускать руки, когда бывало трудно. Мне так повезло, что ты моя лучшая подруга.

Спасибо тебе, Меган Бити, за всю твою помощь и энтузиазм в создании «Жажды». Ты лучше всех!

Спасибо тебе, Стефани Маркес, за все. За твои помощь, поддержку, любовь, подбадривания, энтузиазм и радость. Спасибо за то, что ты охраняла мой покой и заботилась о моей матери и моих мальчиках в те дни, когда я не могла оторваться от клавиатуры, за то, что ты всегда заботилась обо мне, и за то, что ты мирилась с бессонными ночами и моим брюзжанием с такими достоинством, добротой и любовью.

Спасибо моим трем мальчикам, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо за то, что вы понимаете, когда мне вечерами приходится закрываться в моей комнате и работать, вместо того, чтобы общаться с вами, за то, что вы вносили свой вклад, когда вы особенно были мне нужны, за то, что вы остаетесь со мной на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы лучшие сыновья, которых только можно пожелать.

И наконец, спасибо всем фанатам Джексона, Грейс и всех остальных. Спасибо, спасибо, спасибо за ваши неизменные поддержку и энтузиазм, которые вы оказываете трилогии «Жажда». Ваши письма, твиты и посты так много значат для меня. Спасибо за то, что вы решили отправиться в это путешествие вместе со мной, и за то, что, читая «Искушение», вы наслаждались не меньше, чем я сама, когда писала эту книгу. Я люблю и благодарю каждого из вас. Целую и обнимаю.

Примечания

1

Американская инди-рок-группа. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Игра слов с отсылкой к распространенной английской фразе «Karma is a bitch», которую можно перевести как «судьба-злодейка».

3

Карма – это ведьма (англ.).

4

От лат. ludare – играть.

5

‘R’ Us – Toys ‘R’ Us – обанкротившаяся в 2018 году американская компания, торговавшая игрушками, видеоиграми, одеждой для детей и другими товарами.

6

Американский интернет-магазин косметики и ароматов, продающий также ароматические свечи.

7

Магический ритуальный нож.

8

Отсылка к популярной американской песне 1979 года «Girls just wanna have fun», в переводе с английского название звучит как «Девчонки просто хотят веселья».

9

Американский мультсериал, жестко высмеивающий реалии современной жизни в США и мире. Героиня делает отсылку к постоянной фразе персонажа офицера Барбреди, который пользуется ею в абсурдных ситуациях.

10

Отсылка к песне группы «Right Said Fred» «I’m too sexy», в ней есть строчка, которую можно перевести как «Я слишком сексуален для своей футболки».

11

На 20 градусов по Фаренгейту = на 11,1 градуса по Цельсию.

12

Перефразированная строчка из песни группы Eurithmics «Sweet Dreams».

13

Персонаж мультфильма «В поисках Немо».

14

Мифические существа из шотландского и ирландского фольклора, прекрасные люди-тюлени, обитающие в морях.

15

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

16

Популярный американский бренд мороженого.

17

Название романа Джона Гарднера о Джеймсе Бонде.

18

Отсылка к песне группы «Doors» «Come on baby, light my fire».

19

Отсылка к названию песни британской группы «Tears and fears».

20

Отсылка к рассказу Эдгара Аллана По «Проклятие дома Ашеров».

21

Виверна – мифическое существо с крыльями, двумя лапами и змеиным хвостом. От дракона отличается тем, что у нее две лапы, а у дракона – четыре.

22

Отсылка к выражению «адское пламя и сера».

23

От –9, 44 до 7,22 градуса по Цельсию.

24

1,67 градуса по Цельсию.

25

Отсылка к латинскому выражению «carpe diem» – лови момент.

26

Отсылка к песне Бекки Хилл, название которой можно перевести как «Рай в моей голове».

27

Отсылка к песне группы «Queen» – «We are the champions».

28

Отсылка к песне Уитни Хьюстон «Where Do Broken Hearts Go».

29

Отсылка к шутливым словам Великана из сказки «Джек – победитель великанов»: «Fee, fi, fo, fum I smell the blood of an Englishman».

30

Цитата из поэмы Альфреда Теннисона «In Memoriam».

Content

Трейси Вульф
Искушение

Глава 1. Я такой проснулась

Глава 2. Итак… чего мне не хватало?

Глава 3. По сравнению со мной спящая красавица отдыхает

Глава 4. Оказывается, шестое чувство – это человеческая жертва

Глава 5. Горгульи сейчас в тренде

Глава 6. Без крови вампирская рулетка уже не та

Глава 7. То, чего я не знаю, сможет мне навредить… как и всем остальным

Глава 8. Подари мне немного любви

Глава 9. Глюк, порожденный надеждой

Глава 10. Заноза в заднице

Глава 11. Просто считай, что у меня каменное сердце

Глава 12. #Бойцовский_клуб

Глава 13. Вмажь мне еще раз

Глава 14. Фигли-мигли

Глава 15. Начнем, пожалуй

Глава 16. Подумаешь, рога

Глава 17. Туннельное зрение

Глава 18. По-моему, у меня была амнезия раз… или два

Глава 19. С поличным

Глава 20. Карма – кузина ведьмы

Глава 21. Держи своих врагов близко, если только у них не идет кровь

Глава 22. Мое любимое слово на букву «с» – это «семья»

Глава 23. К такому мультики меня не готовили

Глава 24. Пожги немного благовоний

Глава 25. Провал за провалом

Глава 26. Владеешь, значит, имеешь

Глава 27. Когда зло, таящееся внутри, должно убраться вон, вон, вон

Глава 28. Иногда девушки просто хотят взять дело в свои руки

Глава 29. Я слишком сексуальна для моей куртки… и все остальные тоже

Глава 30. Ужин кровопускательницы

Глава 31. Добро пожаловать в ледниковый период

Глава 32. Что для одного реальность, для другого взрыв мозга

Глава 33. Трудно выбирать сражения, когда они выбирают тебя

Глава 34. Здесь нет места для нас обоих

Глава 35. Я заставлю этого психопата оставить меня в покое

Глава 36. Экзорцизм по принципу «сделай сам»

Глава 37. В сладких снах снится что угодно, но только не это

Глава 38. Возьми меня под свое драконье крыло

Глава 39. Ведьмы-черт-бы-их-побрал из Салема

Глава 40. Безопасность – это так старомодно

Глава 41. Оказывается, дьявол носит «Армани»

Глава 42. «Ben & Jerry» – единственные парни, с которыми я хочу драться

Глава 43. Даже у серийных убийц есть свой предел

Глава 44. Две головы не лучше, чем одна

Глава 45. Оставь свои детские проблемы с отцом за дверью

Глава 46. Горгульям тоже бывает нужно наводить красоту

Глава 47. Ты пьян от крови?

Глава 48. Выиграй, проиграй или умри

Глава 49. Команда мечты воплощает мечты… (или порождает кошмары)

Глава 50. Под кроватью становится тесно

Глава 51. Включи свою магию

Глава 52. Давай, детка, зажги мою свечу

Глава 53. Все хотят управлять миром

Глава 54. Кому нужен ковер-самолет, когда твой приятель – дракон?

Глава 55. Проще простого

Глава 56. Просто заткнись и танцуй

Глава 57. Игра на струнах души

Глава 58. Всегда смотри на укушенную сторону

Глава 59. Два вампира в одной берлоге не уживутся

Глава 60. Мыльные оперы о сверхъестественных существах – это надолго

Глава 61. Попурри из монстров

Глава 62. Гравитация – это жесть

Глава 63. Думая о хорошем

Глава 64. Извини, но у меня кризис

Глава 65. Нет выхода: биография

Глава 66. Заклятые друзья – это навсегда

Глава 67. Говори со мной, как мистер Дарси

Глава 68. Правда глаза колет

Глава 69. Кусать или не кусать

Глава 70. Когда дьявол подходит к денали

Глава 71. Месть похищенного тела

Глава 72. Добро пожаловать в сверхъестественные джунгли

Глава 73. Живи и дай любить другим

Глава 74. Совершенно новый вид мартовского безумия

Глава 75. Сейчас ты видишь меня, а сейчас нет

Глава 76. From jock to cock-a-doodle-doo

Глава 77. Откометь меня, детка!

Глава 78. Разговор о костях

Глава 79. Падение с верой в то, что тебя подхватят

Глава 80. Руководство по антигравитации для горгулий

Глава 81. Стопроцентная ведьма

Глава 82. Лети на драконе или умри

Глава 83. Иногда выпускной бал похож на возвращение домой

Глава 84. Два вампира, ведьма и человековолк заходят на кладбище…

Глава 85. Прах и кости драконов

Глава 86. Грейс на линии огня

Глава 87. Правильные ходы

Глава 88. Подсознательно твоя

Глава 89. Гнись, пока не сломаешься

Глава 90. Адское пламя и кровяной камень

Глава 91. Телесериал «Семейные разборки» отдыхает

Глава 92. Если тебя тошнит, значит ли это, что ситуация тошнотворная и станет тошнотнее?

Глава 93. Предательство – это нецензурное слово

Глава 94. В некоторые дни стакан и вправду бывает наполовину пуст

Глава 95. Вторая звезда справа и прямо до Сибири

Глава 96. Укус

Глава 97. Выбывает еще один

Глава 98. Ночной полет

Глава 99. Приманка и западня

Глава 100. Carpe slay-em, или руби момент

Глава 101. Heaven on my mind

Глава 102. We are the monsters

Глава 103. Перебирание зелий

Глава 104. Раз к смерти мы не шли

Глава 105. Грехопадение

Глава 106. Разбивать можно и каменные сердца

Глава 107. Я никогда об этом не просила

Глава 108. Помпоны и помпадуры

Глава 109. Куда деваются разорванные узы?

Глава 110. Во-от и Хадсон

Глава 111. Кое-что новенькое по части опьянения властью

Глава 112. В полдень правосудие свершится само собой

Глава 113. Матч в аду

Глава 114. Ломай, пока не сломается

Глава 115. Он вполне это заслужил

Глава 116. Смерть от кубика льда – плохое начало для некролога

Глава 117. Дождь из драконов

Глава 118. Не драконь мои крылья

Глава 119. Девушки-горгульи делают это с достоинством

Глава 120. Fee, fi, fo, f*ck

Глава 121. И публика в экстазе

Глава 122. Не надо так завидовать

Глава 123. Все рушится с треском

Глава 124. Какой болезнью никто не болеет на суше?

Глава 125. В каменной могиле

Глава 0. Грейс, благодати полная

Не хотел просыпаться таким

Пусть они все поцелуют меня в зад

Благодарственное слово

Примечания