Франсуа Плас

Королева под снегом

Кристине Бейкер

Все персонажи – вымышленные, даже если черты августейшей героини позаимствованы у ее величества королевы Елизаветы II

1

Обычно Сэм хорошо переносила перелеты. Рейс из Южной Африки Йоханнесбург – Амстердам следовал своим путем без происшествий, но после Альп зоны турбулентности пошли подряд без перерыва. Прогноз обещал сильнейшие снегопады, грозы и град во всей Северной Европе.

Стюардесса прошла по проходу, проверяя, пристегнуты ли ремни. Она усадила пассажира, который задержался поболтать стоя, и резким щелчком захлопнула его багажную полку. Спортивная, загорелая, умело накрашенная, она напоминала Сэм актрису из «Голодных игр» – этот фильм девушка выбрала, чтобы скоротать долгий полет.

Самолет мотало, но стюардесса как ни в чём не бывало дошла до своего места у запасного выхода и застегнула на себе сбрую. Сэм отметила ее безупречно накрашенные ногти – ей самой было далеко до этого. Чувствуя, что на нее смотрят, молодая женщина улыбнулась, и Сэм улыбнулась в ответ, хотя ее улыбка вышла чуточку кривоватой из-за нового нырка самолета.

Сосед, спавший пьяным сном, всхрапнул и уронил голову ей на плечо. Она оттолкнула его и покосилась в иллюминатор, где бились о стекло кристаллики льда. Вдали прорезали тьму вспышки молний – обещанные грозы распространяли свой накал, – словно распускались в толще облаков огромные светящиеся цветы.

Звякнул сигнал, и в динамиках зазвучал голос командира:

– Прошу внимания. Мы начинаем снижение к аэропорту Амстердам-Схипхол. Расчетное время прибытия тринадцать часов тридцать минут по местному времени с опозданием на двадцать минут в силу погодных условий… Температура в Амстердаме минус два градуса Цельсия, снег и сильный ветер…

От снижения заложило уши, и Сэм зажала нос. Она отрегулировала рычажок кондиционера и попыталась расслабиться, но качка снова бросила ее к иллюминатору. За габаритным огоньком в снежном вихре тянулся зубчатый, как пила, след.

Девушка задумалась: как металлическая конструкция этих широких крыльев, таких хрупких на вид, может выдержать подобные нагрузки, не сломавшись и не отвалившись? В трех рядах впереди стюардесса, сидевшая лицом к ней, повесила телефонную трубку и повернулась к стюарду.

Сэм заметила, как тот побледнел.

Динамики снова затрещали, и раздался голос пилота:

– Воздушный контроль сообщил мне, что мы не можем, как предполагалось, приземлиться в аэропорту Амстердам– Схипхол. Из-за сильных снежных заносов наш самолет берет курс на Лондон-Хитроу. Просим вас пристегнуть ремни, убрать столики, привести спинки кресел в вертикальное положение и внимательно перечитать инструкции по безопасности. Компания приносит вам извинения за доставленные неудобства. Будут приняты все меры, чтобы по возможности скорее доставить вас другим рейсом в Амстердам.

Сосед Сэм, проснувшись, издал что-то вроде мышиного писка, не вязавшегося с его массивной фигурой, а за ее спиной какой-то тип дал волю гневу:

– Да что же это за дерьмовая компания? Они на нас совершенно…

Его голос утонул в реве двигателей реактивного самолета, вновь набирающего высоту. Борясь с подступающей паникой, Сэм повернулась к стюардессе, и та подняла большой палец, будто говоря: «Не волнуйтесь, всё будет хорошо». Сэм цеплялась за этот безмолвный разговор, чтобы сладить с дыханием.

Самолет пролетел над пригородами Лондона и заложил вираж над погруженными в полутьму полями. Сэм различала озёра цвета олова и крошечные машинки, медленно катившие за кистями света зажженных фар. Всё остальное было белым, покрытым снегом: дороги, деревья, дома. Неужели на дворе апрель? Самолет выпустил шасси, и от резкого толчка дернулись все головы разом. Сэм почувствовала, что они садятся на посадочную полосу наискосок, по-крабьи.

Шасси коснулись земли, дважды подскочили, пилот заглушил двигатели, и тяжелый лайнер довез до конца посадочной полосы двести шестьдесят восемь пассажиров и экипаж в полном составе без иного ущерба, кроме сильного испуга.

– Дженнифер Лоуренс, – пробормотала Сэм.

Толстый сосед удивленно посмотрел на нее.

– Дженнифер Лоуренс играет в «Голодных играх», – объяснила Сэм, как будто продолжая начатый разговор.

Она сделала смешной жест, адресованный стюардессе, робкое приветствие на японский манер, ладошка веером.

Как только к самолету присоединили трап, пассажиры ринулись открывать багажные отделения, и по всему салону загудели мобильные телефоны.

2

– Как ты, детка, не слишком устала?

– Так себе, daddy[1]. Посадка была просто акробатическая, нам сказали, что возникла проблема с приземлением, а только что сообщили, что мы застряли в Лондоне. Люди обезумели! Дело чуть не кончилось бунтом.

Прижимая телефон к уху, другой рукой волоча за собой чемоданчик на колесиках, Сэм шла в потоке пассажиров по коридорам аэропорта.

– Я тебя очень плохо слышу, – продолжала она, краем глаза косясь на табло.

– Здесь, – повторил отец, – ветер усиливается и то и дело сыплет снег. Амстердам блокирован снегопадом. Машины едут черепашьим шагом, люди на тротуарах падают, как мухи. Вряд ли твой рейс сможет вылететь до завтра.

– Ты хочешь сказать, мне придется заночевать в аэропорту?

Она тревожно оглянулась на своих товарищей по несчастью, угрюмых, недовольных и помятых, словно их подняли с постели. Служащие в форме, в чьи обязанности входило регулировать поток пассажиров, совершенно не справлялись со своей задачей. Она продолжала тише, доверительным тоном:

– Мне совсем не хочется ночевать среди всех этих людей.

– У твоего билета хорошая страховка, Сэм, – смеясь сказал отец. – Компания должна оплатить тебе гостиницу.

– Да, да.

– Ладно, детка, передаю трубку брату, он горит желанием с тобой поговорить.

В трубке раздался тонкий голосок Тео:

– Алло, Сэм?

Она услышала, как он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить единым духом:

– Дом весь в снегу, папа говорит, что можно кататься на санках, я и тебе дам покататься, когда приедешь.

– Супер, Тео.

– А ты правда в Англии? Почему ты в Англии?

– Я села на дрянной самолет, который только и мог что приземлиться в Амстердаме. А он взял и сломался.

– Почему его не взяли на буксир? У них нет летучей аварийки?

– Боюсь, что нет.

– Плохо.

– Так вышло, Тео. Самолеты еще не умеют лечить в воздухе.

– Но ты всё равно приедешь на мой день рождения? Будет весело, покатаемся на санках.

– Конечно, приеду, дурачок.

– Обещаешь?

– Обещаю. Дашь мне папу?

– Да. Чмоки.

– Чмоки.

Толпа густела, и ей пришлось замедлить шаг; зажимая телефон плечом, она рылась в карманах в поисках паспорта.

– Сэм, – сказал наконец голос отца, – не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Тебе лучше?

– Да, но ты не мог бы позвонить маме? – спросила она жалобным голосом. – Я едва успела послать ей сообщение, когда сели…

Нильс на другом конце линии колебался. Диана, его бывшая жена, терпеть не могла, когда он вставал между ней и дочерью. Сэм, готовая расплакаться, настаивала.

– Папа? Здесь такой бардак! В объявлениях ничего не понять, мы ходим по кругу, люди орут друг на друга, я тебя едва слышу. И потом, нет никакой информации. Ноль. Мама с ума сойдет, если мне нечего будет ей сказать.

Голос Нильса в трубке с трудом пробивался сквозь гомон, но Сэм с облегчением услышала ответ, которого ждала:

– Не волнуйся, я всё сделаю. Только перезвони мне, когда что-нибудь узнаешь.

– Спасибо, daddy!

Сэм узнала нескольких пассажиров, смотревших на электронном табло следовавшие одно за другим объявления об отмене рейсов. Служащий аэропорта вызвал в толпе волну, подняв табличку с номером их рейса.

Все устремились к нему, как стадо. Бранились, толкались локтями, лишь бы подойти первыми. Сэм не пришлось идти дальше, фаталистическое выражение лица служащего, его бессильные жесты, ярость одних и досада других ясно дали ей понять, что у нее нет никаких шансов добраться до Амстердама в ближайшие часы. Колесики чемодана нечаянно прокатились по ногам сердитого пассажира.

– Да вы что! Совсем спятили? – прорычал он, хватая девушку за руку и выпустив в ее адрес залп юридических угроз.

Это был ее сосед из самолета, тот самый, что пил и храпел весь полет. Сэм высвободилась с гримасой отвращения и ускорила шаг, а вслед ей неслась ругань.

Толпа, потолок, крики и стук тысяч нервных шагов– молоточков закружились у нее в голове. Она бросилась к туалетам, дыхание зашкаливало, в бронхах свистело. Там тоже была давка. Сэм порылась в рюкзаке, нашла спрей вентолин, поднесла ко рту и вдохнула облачко лекарства, закрыв глаза, прижавшись спиной к фаянсовой плитке, чтобы не сползти на пол.

– Дженнифер, – выдохнула она, вдруг заметив в зеркале напротив стюардессу, которая мыла руки над раковиной.

Та изогнула бровь запятой и указала на себя, ткнув в грудь наманикюренным пальчиком.

– Дженнифер?

Сэм слабо повела рукой, словно хотела стереть слово с доски.

– Вам нехорошо? – встревожилась стюардесса.

Сэм проглотила слезы.

– Сейчас пройдет.

Порывшись в сумочке, стюардесса надорвала маленькую квадратную упаковку.

– Возьмите, – сказала она, протягивая ей влажную салфетку с запахом лимона.

Сэм промокнула лоб и виски. Она была ужасно бледна.

– Может быть, проводить вас в медпункт?

– Спасибо, сейчас пройдет. Я паникую по любому поводу…

– Я наблюдала за вами в полете. Лично я нахожу, что вы держались мужественно.

Сэм мотнула головой. Ей казалось, будто легкие сжимают в тисках.

– Это… люди… – извинилась она. – Когда вокруг толпа, злоба, ненависть… я не могу дышать. С этим никак не сладить. Как подумаю, что придется ночевать здесь, среди этой толпы… ужас.

Стюардесса кивнула, не сводя глаз с девушки: еще подросток, на вид совсем девчонка, но, скорее всего, совершеннолетняя. На застежке-молнии ее рюкзака болталась плюшевая игрушка, маленькая горилла в шортах и каскетке. Занятная девочка.

– Вы одна?

– Да, я летела в Амстердам к отцу, на день рождения моего младшего братишки.

– Можно спросить, как вас зовут?

– Саманта Гёз.

Стюардесса разгладила складки форменного жакета и решилась.

– Окей, Саманта, не обижайтесь, но выглядите вы не лучшим образом. И мне не улыбается оставить вас справляться одной. Отели берут штурмом. Компания забронировала нам номера в двух станциях метро отсюда, а наш командир предпочитает ночевать в своей семье в Лондоне. Так что его номер свободен. Возьмем ваш багаж и поедем со мной, хорошо? Так и мне будет спокойнее, и родителей вы сможете успокоить.

Сэм с облегчением выпрямилась.

– Катрин Стириделос, – представилась стюардесса, протягивая ей руку.

Сэм взяла ее ладошку, словно ухватившись за спасательный круг.

– Спасибо. Вы… В самолете я подумала, что вы похожи на Дженнифер Лоуренс.

Стюардесса сделала большие глаза.

– Вы забавная! Я как минимум на двадцать лет старше ее, и два больших мальчугана ждут меня дома. Вы не нашли для меня сравнения повзрослее?

Смутившись, Сэм закусила губу. Опять она попала пальцем в небо!

– Я вообще-то терпеть не могу мое имя, все зовут меня Сэм.

– Хорошо, Сэм. Кстати, если на то пошло, зовите меня Кэти. Идемте. И улыбнитесь: это приключение!

Сэм с облегчением кивнула и, когда Кэти прошла вперед с веселой гримаской, вдруг приосанилась, и лицо ее просияло широкой улыбкой.

3

Сэм понадобилась секундочка, чтобы сориентироваться, проснувшись в незнакомой комнате. Она вытянула руку, чтобы взять телефон с прикроватной тумбочки, и чертыхнулась, увидев, что уже без четверти девять. За окном по-прежнему шел снег. Она приняла душ, быстро оделась и пошла завтракать.

По «Би-би-си Ньюс» передавали нон-стоп кадры волны холода, парализовавшей Северную Европу. Сэм высмотрела Кэти за столиком в глубине зала с двумя коллегами, та уже махала ей. Пробравшись между стульями, она поставила свой поднос.

Седрик, стюард, скорбно оглядел его содержимое.

– Йогурт и чай! Это всё?

Кэти пихнула его локтем.

– Дай ей проснуться! Ты подкалываешь ее со вчерашнего вечера.

Вчера Сэм ужинала с ними. Сперва оробев за одним столом с экипажем, она мало-помалу освоилась и даже рассказала о себе, приободренная веселым тоном беседы. Она жила в Южной Африке с матерью Дианой, француженкой с Антильских островов, и отчимом Ричардом, профессором американской истории в Мичиганском университете, приглашенным на год в университет Йоханнесбурга. Ее отец занимался обслуживанием ветряных двигателей на море. Он жил в Амстердаме с новой женой Карин, воспитательницей в детском саду.

– И у меня есть чудесный братишка Тео, – закончила она. – Ему исполняется четыре года, я специально прилетела на его день рождения.

– У тебя нет фотографии? – спросила Сара, самая молодая из стюардесс.

Сэм выбрала в телефоне свою любимую.

– Какой миленький!

– А ты с ним говоришь по-французски или по-нидерландски?

– По-английски.

Седрик поднял стакан:

– Happy birthday to you[2], Тео!

Остаток вечера Сэм провела в своем номере и пыталась успокоить мать, глядя на кружащий за окном снег. Отдельные хлопья, словно поддавшись внезапному порыву, отклонялись от своей траектории, летели сквозь завесу собратьев в сиянии фонаря и исчезали в темноте. Она чувствовала себя такой же легкой, как они, такой же бестелесной, во власти ветров или принятых другими решений, неспособной представить себе будущую жизнь.

– Сэм?

Сэм вздрогнула. Кэти протягивала ей кусок поджаренного хлеба.

– Не хочешь тост с мармеладом? Самое что ни на есть british.

– Нет, спасибо, правда, с утра я не могу.

Надо было прислушиваться, чтобы разобрать приглушенный звук телевизора, по-прежнему передающего кадры, снятые повсюду в Европе: застрявшие поезда, регионы, оставшиеся без электричества, начало наводнений. Говорили об угрозе затопления шлюзов на плотине в Сильвертауне. Синоптики в прямом эфире разводили руками. В репортаже из Амстердама люди шли под снежными вихрями. Сгорбившиеся, в развевающейся одежде, они походили на персонажей немого кино, попавших в снежную бурю.

– Мы зависли в Лондоне до завтра, – вздохнула Кэти, в очередной раз заглянув в свой телефон. – Хотим выйти в город, пройтись по Пиккадилли и Камдену. Присоединишься к нам?

– Там полно бутиков и ресторанчиков, – пояснила Сара. – Лично я обожаю гулять по Стейблз-маркету, бывшему конскому рынку.

– Нет, извините, – сказала Сэм, – я… я пойду повидать подругу.

Ответ вылетел сам собой, так быстро, что она сама удивилась.

– Тц-тц, подругу или друга… – пропел Седрик, упершись подбородком в ладони и усиленно делая вид, будто внимательно смотрит телевизор.

– Ты знаешь, где она живет? Лондон ведь большой.

– Где-то недалеко от Сити, кажется.

– У тебя есть ее телефон?

Сэм прикусила губу.

– Только адрес. Я записала его в блокнотик. Мы предпочитаем переписываться по почте.

Кэти вытаращила глаза.

– Пишем друг другу письма, – уточнила Сэм.

– Ты хочешь сказать, в конвертах с марками, я правильно поняла? Мне кажется, ты живешь в прошлом веке! А этот блокнотик у тебя с собой?

Сэм достала его из кармана и отыскала адрес.

– Это в районе Уайтчепел, – констатировала Кэти, заглянув в свой смартфон. – Ты там уже бывала?

– Бр-р… – фыркнул Седрик. – Уайтчепел! Район Джека Потрошителя!

Кэти испепелила его взглядом.

– Но ты хотя бы знаешь, есть ли на дверях кодовый замок или домофон?

Сэм отрицательно покачала головой.

– Но я что-нибудь соображу, – заключила она. – Подожду у двери. Рано или поздно кто-нибудь выйдет или войдет.

– Можешь дать мне твой телефон?

Сэм выпалила номер, и пальцы Кэти порхнули, записывая его. Едва она закончила, как у Сэм звякнуло сообщение.

– Вот, я послала тебе свой эсэмэской, – сказала Кэти. – Позвонишь мне, если что, ладно? А если передумаешь, встречаемся после обеда в Камдене. Или вечером в отеле, скажем, часов в семь-восемь? Поужинаем вместе. Договорились?

Сэм энергично закивала, а в глубине души уже явно начала сомневаться в своей затее. В Южной Африке она жила в закрытом квартале, настоящих друзей не имела, общалась в основном со взрослыми, которые считали ее девчонкой, такой она была робкой. Свою подругу по переписке она никогда не видела вживую. Для нее это было всё равно что отправиться в полярную экспедицию, в погоню за химерой, в незнакомых краях за десять тысяч километров от дома.

Она доела завтрак, не сказав больше ни слова, и пошла к лифту.

– Ты не слишком с ней носишься? – спросил Седрик, повернувшись к Кэти. – Мы знаем эту девчонку только со вчерашнего дня. Тебе нет резона опекать ее как родную дочь. Она совершеннолетняя, вакцинированная, на дворе белый день. Я еще понимаю, если бы она гуляла в мини-юбке по проблемному кварталу в два часа ночи…

Голос Кэти зазвучал на странно низких нотах:

– Это сильнее меня. Она напоминает мне мое первое самостоятельное путешествие: мне было восемнадцать лет, выглядела я на четырнадцать-пятнадцать, всего боялась, постоянно паниковала…

– Смотри, посадишь ее себе на шею. Мало нам в самолете умирающих от страха, пьяниц и психопатов, надо еще заниматься подростками на временной посадке…

– В худшем случае, – добавила Сара, – она может ошибиться домом, когда будет искать свою подругу.

– Может быть. И всё-таки, если с ней что-то случится, я себе не прощу. В ней есть что-то такое, что тревожит меня…

– Что такое?

– Я не знаю. Надлом…

Поднявшись в свой номер, Сэм экипировалась в стиле коммандо: джинсы, кроссовки, две футболки, одна поверх другой, старый свитер с капюшоном и новенький смартфон. Она сунула в рюкзак паспорт, бумажник, вентолин, блокнотик и карандаш. Кое-как расчесав курчавые волосы, она состроила перед зеркалом гримасу и приняла, по ее мнению, сексуальную позу. В зеркале отражалась юная метиска, слегка пухленькая, довольно хорошенькая… по крайней мере, так ей говорили.

Она накинула ветровку, подхватила рюкзак и, взявшись за ручку двери, в последний раз оглянулась на свое отражение.

– Саманта Гёз, London explorer[3], в путь!

4

Элиот и Фергюс вышли из паба. Едва они ступили за порог, холод так и набросился на них. Они подняли воротники и втянули головы в плечи.

Фергюс зажег сигарету, сложив ладони лодочкой и пригнувшись, чтобы защитить пламя. Он длинно выдохнул дым через ноздри, закатив глаза к небу.

– Мне позарез нужны бабки. Он не может взять меня в свой рестик, твой братан?

Элиот повернулся на каблуках.

– Ты серьезно? В прошлый раз ты его не убедил. Смылся, оставив половину посуды в раковине! А всю работу пришлось доделывать мне!

– Проблема с Томом та, что он всегда призывает нас на проекты «Миссия невыполнима», прикинь? А кухня у него для садового гнома! Нагнешься открыть мусорное ведро под раковиной и приложишься о стенку сзади. Выпрямишься – поцелуешь ручку шкафчика. А он не находит ничего лучше, чем устроить банкет ветеранов. Не спрашивай, как они все уместились в зале, я так и не понял, даже притом, что стулья у соседа одолжили. И я не знал, сколько они жрут, эти старые солдаты. Желудки на ножках, да и только. Когда они ушли, в рестике было как после циклона.

– Но ты же согласился, разве нет?

– Я согласился мыть посуду, а не драить кастрюли отбойным молотком. Я свалил, пока не заработал двойной тендинит. Это была самозащита.

Элиот взял у него сигарету и так же выдохнул дым, запрокинув голову.

– Если бы он захотел нанять меня на настоящую работу, – продолжал Фергюс непоколебимо кривить душой, – оформленную по закону, постоянную, тогда окей, я его с потрохами.

– Брось. Он о тебе и слышать больше не хочет.

Лицо Фергюса превратилось в маску оскорбленной невинности, глаза устремились на тротуар, призывая его в свидетели. Он сокрушенно покачивал головой, словно говоря: это выше моего понимания.

– У меня, кажется, есть план на четверг, – сказал Элиот. – Разгрузить полуприцеп на одном складе в Севен-Кингс. Управляющего я знаю, он берет только молодежь, платит вчерную. Отстегивает хорошо, но работа не из легких, предупреждаю. Весь груз надо поднять на третий этаж без лифта.

– Что за груз?

– Старинная мебель.

– Вот радость-то, – буркнул Фергюс. – В котором часу начинать?

– В пять часов… Грузовик едет ночью.

Фергюс присвистнул сквозь зубы.

– В пять утра? А если притащимся зря? Видел, что по телевизору показывают? Дороги превратились в катки. Он запросто может слететь в кювет, твой грузовик.

– Ты идешь или не идешь? Он классный парень, мне доверяет.

Фергюс задумчиво смотрел на тающий дым сигареты.

– Пять утра. Мечта, что тут скажешь… Постой, да она совсем без башни, смотри!

– Ты о ком?

– Черная девчонка, вон там. Идет уткнувшись в смартфон.

Элиот посмотрел в направлении, указанном ему подбородком. Он увидел на другой стороне улицы девушку, она шла медленно, уставившись в экран телефона, в уши были воткнуты наушники. За ней на очень близком расстоянии следовал подозрительный тип, а меньше чем в десяти шагах впереди стоял на стреме мальчишка-подросток, прислонившись к стене, руки в карманах, капюшон низко надвинут на лицо.

Всё произошло очень быстро. Мальчишка, как только она поравнялась с ним, прыгнул на нее и выхватил телефон, в то время как его сообщник толкнул ее и попытался вырвать рюкзак. Девушка завизжала. Она потеряла равновесие и проскользила несколько метров по земле, вцепившись в лямку рюкзака.

– Пустите ее, ублюдки! – закричал Фергюс.

Вспугнутые его криком, воришки пустились наутек. Фергюс метнулся следом, но рука друга резко рванула его назад. Красная махина автобуса, вырулившего справа, едва не задела его, взревел клаксон, и фонтан ледяного снега из-под колес обдал обоих до колен.

– Черт, Фергюс, ну ты даешь! Жить надоело?

Они бегом пересекли шоссе, широко раскинув руки, чтобы не поскользнуться. Воришки уже исчезли за углом, их было не догнать.

Фергюс подбежал первым. Девушка сидела на тротуаре, еще оглушенная, и лихорадочно рылась в рюкзаке. Он увидел в ее руке маленький аэрозольный баллончик и отпрянул, заслонив лицо руками, мало ли, вдруг у нее какая-нибудь пакость для самозащиты, с перцем или слезоточивым газом.

Но вместо того чтобы направить баллончик на него, девушка поднесла его ко рту и глубоко вдохнула, зажмурившись.

Он слегка потряс ее за плечо. Еще крепче сжав в руке лямку рюкзака, она съежилась и отшатнулась.

– Не, да ты чё? – возмутился Фергюс, недовольный, что его причислили к ворам. – У нее чердак поехал! – пожаловался он, повернувшись к Элиоту и призывая его в свидетели.

– Она в шоке, Фергюс, – объяснил тот, – ты ее напугал.

Он присел рядом с девушкой. У нее была смуглая, золотистая кожа. Ореховые глаза в обрамлении длинных черных ресниц, скорее удивленные, чем испуганные, смотрели на него так пристально, что он угадывал свое отражение в черных зрачках.

– Всё хорошо, тебе ничего не грозит, – сказал он как мог мягко. – Мы не бандиты.

Девушка быстро провела рукой по волосам, и от этого простого жеста сердце Элиота понеслось вскачь по незнакомым тропам. Она выпрямилась. Он протянул руку, чтобы помочь ей встать.

– Спасибо, – пробормотала Сэм.

От вентолина стало легче, она немного отдышалась.

– Эти сукины дети свистнули твой мобильник, – констатировал Фергюс, указав подбородком на угол, за которым скрылись грабители.

Сэм кивнула. Тот, который заговорил, был повыше, лет двадцати, с квадратной челюстью, насаженной на длинную шею, и гнусавым голосом. На нем были ботинки на толстой подошве, узкие джинсы, куртка-бомбер и вязаная шапочка, натянутая до ушей.

– Ты Фергюс, если я правильно поняла, – сказала она, попытавшись улыбнуться. – А ты?

От неожиданности Элиот едва смог пробормотать свое имя. У него был вид милого мальчика, изо всех сил старающегося выглядеть крутым. Его лицо могло разом просиять под россыпью веснушек, а живой взгляд придавал особую прелесть робкому выражению.

Снег вокруг сыпал не переставая. Прохожих было мало, шины на мостовой странно поскрипывали, а двое мальчишек походили скорее на фашистиков из крайне правых, чем на ангелов-хранителей, однако именно они ее спасли.

Элиот откашлялся.

– А ты… можно узнать, как тебя зовут?

– Сэм.

Она отвернулась, будто искала какую-то точку вдали, и добавила как бы самой себе:

– Мне надо пойти в полицию.

Фергюс шмыгнул носом и повел плечами.

– Зачем? Они были в капюшонах, а в такой снег на камеры наблюдения рассчитывать не приходится. Никто не найдет этих подонков. А ты тоже хороша, разгуливаешь со смартфоном за восемь сотен и даже не смотришь, куда идешь.

– Я должна предупредить родителей, и надо заблокировать мой телефон.

– Держи, – Элиот протянул ей свой, – позвони им.

– Они… Они не отсюда.

– О, Элиот, – рассмеялся Фергюс, – мисс – принцесса из дальних стран. Прикинь, она живет в Австралии или в Новой Зеландии!

– Недалеко оттуда, – сказала Сэм. – В Южной Африке.

Элиот попятился и убрал телефон в карман парки.

– Извини, я не могу влезать в такие долги, не расплачусь до третьего поколения.

– Но мой отец живет в Амстердаме, – добавила Сэм.

– Можно зайти в интернет-кафе, – предложил Фергюс. – Ты нездешняя, если я правильно понял. Что же ты делаешь в Лондоне?

– Я должна была сегодня быть в Амстердаме и праздновать день рождения моего братишки. Дикая история: мой самолет не смог сесть и приземлился в Хитроу.

– Это не объясняет, что ты делаешь здесь. Для прогулок есть места погламурнее Уайтчепела.

– Кончай, я совершеннолетняя, делаю что хочу. Вы знаете, где полицейский участок?

Они красноречиво переглянулись.

– Ты правда хочешь сообщить в полицию?

– По-моему, это обязательно, для страховки. И потом, телефон был совсем новенький.

Она так и видела ход их мыслей, пока они пытались сложить головоломку каждый со своей стороны. Эта девчонка, якобы совершеннолетняя, еще нуждается в своих родителях, живущих в разных концах света. Она гуляет по кварталу, как туристка, со смартфоном последней модели в руках. Результат: ее ограбили, и, разумеется, она хочет пойти в полицию. Выдумщица, ясен пень, во всяком случае, с приветом. Как не согласиться с ними? С виду всё говорило против нее.

Она протянула руку.

– Я сама справлюсь. Спасибо. Пока.

Элиот пожал ладошку и задержал ее в своей на секунду или две дольше, чем было необходимо. Она бы очень удивилась, если бы узнала его версию. Он находил эту девочку очень привлекательной, да, и… мужественной. Нет уж, столько ублюдков ошивается поблизости, что отпустить ее без телохранителей – вряд ли хорошая идея.

– Это на Боу-роуд, в трех станциях метро, – выдохнул он наконец.

Фергюс ухватил его за локоть и метнул сердитый взгляд.

– Пошли, сваливаем. Я уже задницу отморозил.

Элиот вырвал руку. Девочка уже удалялась.

– Сэм! – крикнул он и побежал за ней. – Подожди, мы тебя проводим!

И добавил тише, повернувшись к приятелю:

– Только до дверей, Фергюс.

Тот присвистнул сквозь зубы.

– Окей, только не показываемся. Нарисоваться в легавке – еще чего не хватало. Опять на меня навешают всех собак.

Сунув руки в карманы, чтобы мало-мальски согреться, они нагнали Сэм. Пошли с обеих сторон, словно выгуливали младшую сестренку, только Элиот держался прямее обычного, а Фергюс нарочито поводил плечами.

5

За время короткой поездки в метро Сэм успела их рассмотреть. Фергюс был более угловатым, с усыпанным прыщами лицом. Правую бровь перечеркивал шрам, результат неудачного пирсинга. Элиот утопал в военного образца парке. Он казался более сдержанным, не таким уверенным в себе, но глаза его так и искрились, стоило ему повернуться к ней.

– Ты служил в армии? – спросила его Сэм.

– Не я, мой отец. В бронетанковых войсках, в Ираке.

– Спасибо Тони, – скрипнул зубами Фергюс.

– Какой Тони? – спросила Сэм.

– Тони Блэр. Забей. Это всё древняя история.

– Лучше не говорить нам про арабов, вот и всё, – раздраженно фыркнул Фергюс.

Сэм приняла к сведению, неприятно пораженная гримасой отвращения на его лице.

– Я этого не говорил, – заметил Элиот. – Это не они послали моего старика под пули.

– А как насчет чернокожих? С ними можно говорить? – вдруг спросила Сэм, вызывающе вздернув подбородок. – Или вы предпочитаете только белую компанию?

– Мы не расисты, – запротестовал Элиот. – Я сам наполовину поляк. И еще у меня друзья повсюду, сечешь? – Он стал загибать пальцы: – Пакистанцы, индийцы, итальянцы, латиносы…

Она с сомнением поджала губки, и он продолжил, исполненный надежды, глядя ей прямо в глаза:

– Южноаф…

Фергюс ткнул его локтем, и Элиот залился краской. Сэм отвернулась, пряча улыбку. «Туше!» – сказала она себе. Они вышли из вагона, смеясь, потому что Фергюс продолжал передразнивать Элиота, перечисляя овощи: картошка, порей, огурцы, помидоры… Парни показали ей полицейский участок на другой стороне улицы.

– Вон тот дом.

Сэм набрала в грудь побольше воздуха. Любое столкновение с официальными властями, будь они воспитательными или медицинскими, вызывало у нее опаску, плавно переходящую в ужас.

– Вы подождете меня? – спросила она дрогнувшим голосом. – Я хотела бы вас отблагодарить. Угощаю. Есть неподалеку кафе, куда я могла бы вас пригласить, типа «Старбакса»?

– Мы в такие не ходим, – ответил Элиот. – У нас своя гордость.

– Там дорого, и в этом районе их всё равно нет, – с фатализмом добавил Фергюс.

Элиот указал пальцем в конец улицы.

– Видишь железнодорожный мост? Перейдешь через него. Сразу за ним, справа, есть маленький индийский ресторанчик. Мы будем ждать тебя перед ним.

* * *

Сэм поднялась на крыльцо полицейского участка. Человек десять ждали своей очереди сделать заявление, и телефон звонил не переставая: непогода вызвала много несчастных случаев. Полицейские сновали туда-сюда, бросая «врачебные» взгляды на человеческий материал, с которым предстояло работать.

Наконец перед ней открылась дверь кабинета. Сэм прочла имя на бейджике, приколотом к гимнастерке его хозяйки: Ребекка Бёрдлоу. Женщина поморщилась, узнав, что Саманта иностранка, и поверила ее возрасту, только внимательно изучив паспорт.

Ухитрившись дать относительно точное описание одежды воров, Сэм замешкалась на вопросе о свидетелях. Элиот и Фергюс помогли ей, но ясно дали понять, что не хотят быть замешанными в ее историю.

Заметив ее смущение, полицейская насторожилась.

– Мисс Гёз, я повторяю вопрос: у вас есть свидетели?

Сэм отрицательно покачала головой.

– Вы не хотите говорить? Вам угрожали?

– Нет!

– Как угодно… Но надеюсь, что вы ничего от меня не скрываете. Это было бы не в ваших интересах.

Ребекка Бёрдлоу отодвинула стул и стала рыться в ящике стола.

– Уличные воришки хорошо организованы. Редко бывает, чтобы они нападали только вдвоем. Обычно работают шайками…

Она разложила на столе несколько фотографий и продолжала:

– Вот эти называют себя Джек-Нож-Ангелы. Промышляют в Уайтчепеле и Шэдвелле. Незаконная торговля, карманные кражи. Нескольких мы взяли, но остальные никак не попадутся в наши сети. Посмотрите хорошенько, не спешите.

Сэм никого не узнала.

– Хорошо, мисс Гёз, вы совершеннолетняя и сама себе хозяйка, но эти подонки никогда не нападают наобум, у них шестое чувство на особенно уязвимых людей. Лондон не опаснее любого другого города, но мы не можем держать под контролем все улицы, и плохая погода не помогает.

Сэм воздержалась от комментариев, только состроила гримаску капризного ребенка, которому досталось не по делу.

Полицейская вздохнула. У нее была дочь, такая же юная и хорошенькая, как эта Саманта, и ей бы очень не понравилось, если бы та потерялась в незнакомом городе.

– Помимо вашей семьи есть кто-нибудь, кому вы могли бы позвонить здесь, в Лондоне?

Сэм помотала головой, потом вдруг вспомнила.

– Есть, есть!

– Отлично. Я очень рада. Могу я записать номер в ваше досье?

– Э-э, вообще-то я не знаю его наизусть. Он был в моем телефоне, том, который украли. Ее зовут Кэти. То есть, я хочу сказать, Катрин.

Пальцы женщины зависли над клавиатурой, брови вопросительно поднялись.

Сэм не поняла, чего от нее ждут.

– Фамилия? – пояснила полицейская.

Лицо Сэм просияло.

– Конечно! Греческая фамилия, – затараторила она, – что-то вроде Стирилидос или Стилиридос. Я должна встретиться с ней в Камдене. Но всё равно, она не живет в Лондоне. Она стюардесса.

На короткий миг глаза Ребекки округлились: уж не издевается ли над ней эта девчонка?

Саманте стало неловко: она почувствовала себя мышонком на препараторском столе.

Хватило бы двух-трех кликов, чтобы найти офис авиакомпании, одного звонка, чтобы получить список экипажа, и фамилия Кэти появилась бы тотчас, как кролик из шляпы фокусника. Полицейская могла бы также позвонить на ресепшен отеля. Возможно, у них есть номер ее мобильного. Но зачем? Кэти вряд ли сделает для нее больше…

– Ладно, – сказала Ребекка Бёрдлоу, хлопнув ладонями по столу. – Вы сообщили вашему телефонному оператору и в страховую компанию?

– Нет еще.

– На ресепшене есть бесплатный телефон.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

– Ваша жалоба зарегистрирована. Если будет что-то новое до вечера, я оставлю сообщение в вашем отеле. Но до отъезда, очень вас прошу, будьте осторожны. Поверьте, у нас и без того хватает работы…

Сэм поднялась и пожала ей руку. В холле она отстояла очередь, чтобы позвонить, но, набрав номер отца, попала на автоответчик. Она наговорила сообщение:

– Папа, это Сэм. Со мной случилась неприятность, у меня украли телефон. Всё хорошо, не волнуйся, никто меня не бил. Я только что заявила о краже в полицию. Извини, что прошу тебя об этом, но, кажется, надо заблокировать номер и сообщить в страховую компанию, будет проще, если ты сделаешь это от себя. Спроси у мамы, у нее все коды. Я прогуляюсь по Лондону и встречусь с друзьями в Камдене. Позвоню тебе вечером из отеля. Целую.

Она глубоко вдохнула и вышла на улицу. Глупость несусветная, но ей неимоверно полегчало. Не оттого, что она подала жалобу, нет, а потому что защитила Элиота и Фергюса.

Стоя у окна, Ребекка Бёрдлоу увидела, как девочка удаляется в сторону железнодорожного моста, вместо того чтобы направиться, как ей бы хотелось, к ближайшей станции метро.

– Какой смысл предостерегать эту мелюзгу, – пробормотала она. – Они сами всё лучше знают.

6

Сэм чуть поколебалась, прежде чем пройти под мост. Она быстро огляделась, вокруг были только прохожие, спешившие по своим делам, никакая шайка не ошивалась поблизости в поисках следующей жертвы. Элиот и Фергюс не хотели ей плохого, она была уверена. Фергюс выглядел более borderline[4], но бросился ей на помощь первым. Что до Элиота, сразу было видно, что он и мухи не обидит. Парни ждали ее, как и было условлено.

– Хотите чего-нибудь поесть? – спросила она. – Я немного проголодалась.

– Нельзя, – сказал Элиот безапелляционным тоном.

– Как это?

– Ты девочка, – объяснил он, разведя руками. – На крайняк ты можешь поставить нам по стаканчику, но пригласить поесть – ни в коем случае.

– Если бы не вы, у меня бы украли рюкзак вдобавок к телефону. Я не имею права вас отблагодарить?

Элиот задумался, нахмурив брови, словно решал про себя философский вопрос или разруливал особо деликатный случай международного протокола.

– Если приглашают, лично я не против, – сказал Фергюс, подталкивая их к дверям. – Можно взять что захотим или мы имеем право только на сандвич?

– Обижаешь! – запротестовала Сэм. – Я же сказала, я вас угощаю.

Они были в зале одни. Сэм заказала чай и самсу; мальчики взяли кебабы и содовую, потому что пива не подавали. Повар уставился в подвешенный над микроволновкой маленький телевизор, где шел болливудский фильм. Музыкальная комедия, сиропная донельзя, с куполами и пальмами, под которыми танцевали девушки, усыпанные драгоценностями. Склонившись набок, подняв одну руку к небу, они кружились в сари мандаринового цвета.

– Сэм, – сказал Элиот, прожевав, – я могу задать тебе один вопрос?

– Смотря какой.

Она отпила глоток обжигающего чая и передумала.

– Валяй.

– Если я правильно понял, ты никогда не была в Лондоне и у тебя в распоряжении только один день.

– Один денек. Часов в семь я встречаюсь с друзьями в отеле, мы вместе ужинаем.

– В отеле! – воскликнул Фергюс, откинувшись на стуле с блаженной миной. – Класс! Я никогда не был в отеле.

Элиот поцокал языком, выказывая свое раздражение. Он и без того робел перед девочкой, а его еще и перебивают…

– А что? – спросил Фергюс, снова наклонившись над столом. – Ты, можно подумать, был?

Элиот предпочел не отвечать. Когда Фергюс задавал такие вопросы, разговор грозил зайти очень далеко.

– А что ты делала здесь? Уайтчепел – не первое место, куда идут туристы.

– Я пришла повидать подругу.

– Она такая же миленькая, как ты, твоя подруга? – насторожился Фергюс.

Сэм поперхнулась, закашлялась и поставила чашку на стол.

– Надеюсь, что нет, – прыснула она и, видя озадаченное лицо Фергюса, расхохоталась.

Тот не понимал, что он сказал смешного, у этой девчонки и впрямь чердак не на месте. Элиот же с нетерпением ждал продолжения.

– Я хочу сказать, она намного старше. Это пожилая дама.

Разочарованный Фергюс повернулся к продавцу кебабов, загипнотизированному покачиванием бедра солистки с ослепительной улыбкой на экране.

Элиот никогда не встречал такой девушки, как Сэм. Сразу было видно, что она культурная, не иначе, из другого мира. Ему казались бесконечно очаровательными ее акцент и тембр голоса.

Внезапное прикосновение пальцев девушки к его руке подействовало на него как легкий электрический разряд.

– Элиот, можешь сказать, где находится Нельсон-стрит?

Он открыл свой телефон, нажал на иконку навигатора. Сэм наклонилась, чтобы лучше видеть, когда он увеличил масштаб большим и указательным пальцами, чтобы показать ей дорогу от входа в метро.

– Ты, – заметил он, – если искала эту улицу, когда тебя обчистили, уже шла в другую сторону.

– Под этим снегом я ничего не видела на экране. И пальцы замерзли.

Плечо Сэм прижалось к его плечу, и Элиот пустился в многословные объяснения, чтобы это продолжалось как можно дольше. Он чувствовал дыхание девушки, вдыхал запах ее волос, и было сладкой пыткой сдерживать себя, чтобы их не потрогать.

– Ладно, – сказал Фергюс, бессовестно вторгшись в их уединение, – думаю, она поняла. Ничего сложного. Вообще-то, – пояснил он, повернувшись к Сэм, – это суперпросто. Выходишь на Уайтчепел, идешь напротив на Кавелл и упираешься прямо в Нельсон-стрит.

– Хочешь, мы пойдем с тобой? – спросил Элиот, не обращая внимания на отчаянную мимику приятеля.

Сэм дернула подбородком с нескрываемым облегчением. Сама себе в этом не признаваясь, она еще ощущала стресс после нападения. Даже есть не могла.

– Вам не трудно?

– Лично я свободен… У меня на сегодня ничего не намечено.

– На другие дни, кстати, тоже… – мрачно добавил Фергюс, косясь на тарелку Сэм. – Ты не ешь свою самсу?

– Бери, – предложила она, отодвинув тарелку, – я больше не хочу.

Она встала и с кошельком в руке пошла расплачиваться. Повар даже не заметил, как она подошла. Завороженный кадрами, он был на другом меридиане, преодолев полдюжины часовых поясов. Он уже воображал себя на месте героя-любовника в шелковом тюрбане, с украшенной каменьями саблей на поясе, и протягивал руки к принцессе, чтобы проворковать ей про свою любовь. Напевая вполголоса их дуэт, он машинально протирал губкой раковину, устремив взгляд на пламенеющие отсветы дворца, озаренного светом свечей.

Он, кстати, отдаленно походил на героя, то же раннее брюшко, те же лоснящиеся усы, те же брови, красиво выгнутые двумя черными дугами.

Сэм вовсе не хотелось отрывать его от грез, она и сама чувствовала на себе взгляд Элиота, и наивное восхищение в его глазах странно ее волновало. Она вздрогнула, когда Фергюс хлопнул ладонью по стойке, чтобы привлечь внимание повара. Тот, недовольный, быстро повозил тряпкой, почесал ухо, нажал кнопки на кассе, выбил чек, дал сдачу и без единого слова вернулся в страну белых слонов.

На улице еще похолодало.

– Ты всегда такая? – спросил Фергюс Сэм, застегивая молнию своего бомбера.

– Какая?

– Ну, не знаю. Ты стояла там у стойки, ждала и молчала, я думал, тоже в фильм вперилась.

– Мы никуда не спешим.

– Странная ты девчонка. Как будто паришь в невесомости. А надо иногда приземляться.

Они доехали на метро до Уайтчепела, пересекли бульвар и пошли вниз по Кавелл-стрит.

Втянув голову в плечи и сунув руки в карманы, девочка стучала зубами от холода, но Элиот не решался взять ее под руку и прижать к себе. Он даже подумал было снять свою военную куртку и набросить ей на плечи как накидку, что казалось ему высшим изыском, но испугался упасть в глазах Фергюса, который посчитал бы, что после такого рыцарского обращения можно в лучшем случае отправляться в психиатрическую лечебницу. Он лишь ускорил шаг, чтобы согреться.

– Номер дома хотя бы у тебя есть? – пошутил Фергюс.

– Не держи меня за дуру, – отбрила его Сэм.

7

Они остановились у трехэтажного дома из темного кирпича, скромного и банального, ничем не отличающегося от соседних. Теперь, когда они пришли, Сэм ужасно боялась разочаровать свою подругу. Все фразы, которые она заготовила заранее, куда-то улетучились, примерно так же было в ее первый визит к психологу. Она так и видела себя перед его дверью, оцепеневшую от страха и готовую к суровому приговору о незначительности своей персоны.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил Элиот.

Она достала блокнотик.

– Да, да.

– Имени нет. Позвоним?

Сэм тщетно давила на кнопку звонка.

– Она живет одна?

– Да.

– Попробуй еще раз, может быть, она не слышала.

Новая попытка тоже не увенчалась успехом.

– Или она работает, – предположила Сэм. – Она всегда включает музыку, когда работает.

Фергюс, поморщившись, смерил взглядом фасад.

– Не знаю, что она слушает, но не рэп и не техно. Даже басов не слышно.

– Баха, – пробормотала Сэм себе под нос.

Она позвонила еще раз, дольше. Ответа не было.

Сэм отлично помнила последнее письмо Мэдди.

Если однажды окажешься в Лондоне, заходи ко мне. Предупреждать заранее не надо, я обожаю сюрпризы. Просто позвони в дверь. Я всегда дома, можно сказать, никуда не выхожу и буду очень рада тебя видеть.

Ей и в голову не пришло усомниться в этих словах. Тем более что они были написаны на бумаге с подписью внизу. Красивым наклонным почерком, изящным и энергичным. У самой Сэм почерк был куда более неуклюжим. Диана, ее мать, так и говорила, что Саманта «пишет как курица лапой».

«Мне же не приснилось, – думала она, – это было написано черным по белому. Нельзя же так отпираться от своих слов».

Ей было горько и обидно.

– Окей, – сказал Фергюс. – Не ночевать же нам здесь. Извини, Сэм, но, прежде чем являться к людям, принято звонить. Ясно, никого нет дома. Ты идешь, Элиот?

– Этого не может быть, – пролепетала Сэм.

– Она, может быть, вышла в магазин, – предположил Элиот, – или у нее дела в городе.

– Типа на свиданку пошла, – прыснул Фергюс.

– У нее парализованы ноги, – возразила Сэм. – Вряд ли она рискнет высунуться на улицу в такую погоду, особенно в инвалидном кресле. Тротуары – просто каток.

– Как ее зовут? – спросил Фергюс, открывая телефонный справочник в своем мобильном.

– Если ты ищешь городской номер, это бесполезно, она в красном списке. Даже у меня его нет, – отозвалась Сэм.

У нее сжалось сердце, когда она представила Мэдди в больнице или того хуже. Кому она сможет объяснить, что значила для нее их переписка? Без дружбы Мэдди, без теплоты, которую она выражала так хорошо подобранными словами, Сэм бы не выкарабкалась. Она поклялась себе навестить ее. Погодные условия и вынужденная посадка предоставили ей такой случай раньше, чем она предполагала.

И вот пожалуйста – Мэдди нет.

– Как ее зовут-то? – спросил Фергюс.

– Мэдди.

Он отступил на три шага, сложил руки рупором и завопил во всю силу легких:

– Мэдди? Эгей! Мэдди!

С тротуара напротив Сэм увидела, как шевельнулась занавеска и мелькнуло встревоженное лицо, тотчас снова скрытое тюлем; видение было таким мимолетным, что она не знала, не почудилось ли ей.

– Постой, да она дома, твоя старуха! – возмутился Фергюс. – Охренеть, я только что ее видел.

Он неистово давил на звонок секунд пятнадцать.

Сэм кинулась к нему и дернула за рукав.

– Ты совсем спятил! Прекрати, Фергюс! Пожалуйста, прекрати сейчас же!

Он смерил ее взглядом, резко вырвав руку.

– У тебя и правда чердак не на месте. Придурочная. Вот что я тебе скажу: ты сама не знаешь, чего хочешь! Пошли отсюда! Сваливаем! – распорядился он и подтолкнул Элиота в спину. – Я сыт по маковку.

Красная от стыда и смятения, злая и ужасно раздосадованная Сэм пошла под снегом куда глаза глядят. Элиот, кинувшись вдогонку, угадал сквозь снежную пелену, что она поднимает локоть, чтобы скрыть слезы. Лавируя между машинами, она пересекла Уайтчепел-стрит и скрылась в метро, не сказав «до свидания».

Когда Элиот добежал до ступенек станции, Фергюс схватил его за руку.

– Куда ты намылился, Элиот?

– Пусти.

Фергюс крепче сжал его руку и развернул к себе, полный решимости никуда не отпускать.

– Ты можешь мне объяснить? Ты запал на нее? Точно?

– Дай пройти, говорю!

Он попытался высвободиться, но Фергюс ухватил его за шиворот и приблизился так, что их лбы соприкоснулись.

Вокруг прохожие ускоряли шаг и исчезали в метро. Элиот был в отчаянии. Он не имел никакого желания драться. Да и всё равно весовая категория не та. Наконец Фергюс сжалился над его убитым видом и посторонился, словно открывая невидимую дверь.

– Вали!

Элиот кинулся на лестницу, крикнув:

– Пока, Фергюс! Встретимся у Тома, посмотрим матч.

– Точно, – ухмыльнулся Фергюс. – Я попрошу его положить для тебя пиво в холодильник…

8

Проклиная потерянные драгоценные секунды, Элиот кубарем скатился по ступенькам и помчался по коридорам, без колебаний выбрав направление. Сэм наверняка отправилась в центр города. Он выбежал на перрон, когда поезд уже готов был отправиться. Не обращая внимания на звонок, извещающий о закрытии дверей, он одним прыжком метнулся в вагон, чудом проскочив в щель, и невнятно извинился перед парой, на которую почти упал, когда поезд тронулся. Вцепившись в поручень, он обшарил глазами вагон и высмотрел-таки Сэм в самом конце, на последнем сиденье. Ее кудри виднелись из-за массивной макушки мужчины в каскетке и рабочем комбинезоне. Элиот пошел по проходу, покачиваясь от тряски вагона, который вздрагивал на поворотах, скрипя колесами.

Сэм его не заметила. Она сидела, уставившись на свои ботинки, мрачная, с еще красными от слез глазами.

Он тронул пальцем ее колено; она вздрогнула.

– Как ты?

– Хорошо.

Она вздернула подбородок и огляделась.

– А где Фергюс?

– Не захотел пойти, фиг с ним.

Они проехали две станции, оба замкнувшись в молчании, грохот тряского вагона заменял им разговор. «Эта девочка, – думал Элиот, – таинственная, как запретный край, ее не угадаешь, как тропку в лесу. Она пересекает весь Лондон, чтобы навестить старушку за занавеской, а когда наконец видит ее, идет на попятный и раскисает прямо под окном».

– Ты куда сейчас, Сэм?

– В Камден.

– Просто так?

– У меня вроде как там свидание. С друзьями, я хочу сказать, с людьми…

Он наморщил лоб, будто размышляя.

– Знаешь, что я думаю?

Она покачала головой.

– Я думаю, у тебя очень много друзей в Лондоне для человека, который никого здесь не знает.

Она сдавленно прыснула.

– Такой ты мне больше нравишься, – заметил он.

Сэм робко отодвинула прядь волос, открывая лицо. Этот непосредственный жест обладал неуловимой грацией ласки. У Элиота закружилась голова.

– Фергюс очень на меня сердит?

– Да нет. Знаешь, для него девушки… Ему не надо лишних…

– Лишних чего?

– Лишних… сложностей, понимаешь?

– Понимаю. Как с друзьями, да?

– Ну, всё-таки нет! По крайней мере, надеюсь, потому что его лучший друг – я, – ответил он, вращая глазами.

На этот раз она заразительно расхохоталась под гневным взглядом ближайшего соседа, уткнувшегося в газету. Нет ничего хуже, чем когда тебя отвлекают от чтения спортивных страниц, словно говорил он, подергивая подбородком. Элиот указал на него Сэм быстрым движением глаз, подняв брови, и всякий раз, когда мужчина раздраженно расправлял газету, словно знамя, их снова разбирал смех. Элиот сгорал от желания взять ее за руку, украдкой сорвать поцелуй. Когда они успокоились, Сэм наклонилась и заговорила тише, доверительным тоном:

– Знаешь, Элиот, иногда я думаю, что люди правы, я действительно немного с приветом.

Естественно, она ожидала, что он возразит, даже надеялась на это. На худой конец, он мог бы сделать это из вежливости. Но он молчал, сосредоточенно глядя на что-то невидимое другим под полом, как будто ответ требовал долгой внутренней борьбы и пробивал себе дорогу, расталкивая доводы против, толпившиеся в глубине его мозга. Вопрос повис и стал тяжелым от последовавшей за ним тишины. Сэм закусила губу.

Поезд замедлил ход, въезжая на станцию, и возникшая сутолока послужила отвлекающим маневром. Пара рядом поднялась, освободив два места, а любитель спорта, воспользовавшись этим, вытянул ноги. Элиот протиснулся и сел на сиденье напротив Сэм. Наклонившись в проход так, что его лицо было на одном уровне с лицом девочки, он продолжал разговор чуть дрогнувшим голосом:

– Я могу ответить тебе честно?

Встревожившись, она сощурила глаза. «Только бы он не сказал мне, что люди правы. Что я ненормальная. Я умру на месте от стыда».

– Я, в общем-то, согласен с Фергюсом. Я не думаю, что ты вправду хотела увидеть эту старуху. Я хочу сказать, твою подругу.

«Черт-те что», – подумала Сэм, задетая за живое. Она поднесла пальцы к губам, как будто хотела погрызть ногти.

– Почему ты так говоришь?

– Честно, Сэм, мы же были у ее двери. Достаточно было проявить настойчивость…

– Постой, ты думаешь, что я устроила весь этот цирк…

– Не сердись. Я тебя ни в чём не упрекаю, но, по-моему, Фергюс прав. Можно было продолжать звонить. Я согласен с ним: ты сама не знаешь, чего хочешь.

Ее лицо вспыхнуло, как от пощечины.

– Откуда ему знать, твоему Фергюсу, чего я хочу? – спросила она искаженным от гнева голосом.

Элиот ответил, невольно повысив тон:

– Извини, но я был там. Мы ее видели, старуху, окей? Она была у окна. Все ее видели.

– В том-то и проблема…

Элиот поднял брови.

– Объясни!

Сэм скрестила руки, нарочито склонившись к газете соседа.

– Ничего, ничего…

– Мы были лишними, это ты хочешь сказать?

Тут ее прорвало.

– Вот именно! Я ведь тоже ее видела, а ты как думал? Я не идиотка. По-твоему, человек, который живет один, да еще инвалид, может открыть кому ни попадя? Поставь себя на ее место, Элиот. Неужели это трудно понять? Фергюс ревет как ишак посреди улицы «Мэдди!», ты хихикаешь, а я посередке между вами. Ну вот, для нее и я туда же. Она закрыла занавеску. Три хулигана орут под ее окном: естественно, она испугалась. Надо еще сказать, что вы в вашем прикиде…

– Что наш прикид? Насколько я помню, когда на тебя напали, наш прикид тебя не смущал. Мы хороши, чтобы спасти тебя от ублюдков, а потом бай-бай, валите восвояси, так? Мы портим картину? Тебе не нравится куртка моего старика? Ты будешь меня учить, как мне одеваться? Давай дальше, если на то пошло, ты уже почти обозвала меня расистом, хотя даже не знаешь, кто я.

Элиот перевел дыхание, сам удивившись посыпавшимся как горох словам. Он уже злился на себя, но увидел, что она дрогнула, и новая волна гнева затопила его, прорвав последнюю плотину.

Он ткнул пальцем, словно нанося последний удар, жестоко, злобно.

– И не вздумай больше учить меня насчет Фергюса, слышишь? Ты не стоишь его мизинца. Он чуть не попал под автобус, так спешил к тебе на помощь, и, честно говоря, не стоило. Мещаночка, вот ты кто!

«Хорошо припечатал», – подумал мужчина с газетой – даже его достали разбушевавшиеся страсти. Отвлекшись от хроники боксерского матча в Манчестере, он прислушался, чтобы проникнуть за кулисы их ссоры тайным зрителем. Рефлекс и удар у этого парня что надо. Всё равно что прямой в челюсть. Точное попадание! Такой удар заслуживает ответа того же калибра. Он покосился на девушку, прикидывая возможности ее реакции. Та же категория, руки покороче, вес не тот. Не уверена в себе, но импульсивна и может быть жестокой, если ее достать. Она получила по полной, переваривает, но еще не в нокауте. Интенсивная атака, самозащиты ноль, и не надо забывать, что она начала первая… Да и высоко задрала планку, фактически назвав его хулиганом.

Что она скажет? Что сделает? Как ответит? Хорошей затрещиной? Как знать…

Ничего. Она не ответила ничего. Глухо, как в танке. Он вскочил – выходить, – свернув газету. Мальчонка в военной куртке выиграл по очкам в первом же раунде. «Сегодняшней молодежи пороху не хватает, – думал мужчина, ускоряя шаг. – Годятся разве что для рубрики „Кроссворды“, да и то…»

Сэм для вида рылась в рюкзаке, а Элиот смотрел ей прямо в лицо. Она уступила место молодой матери с маленькой девочкой и понуро присоединилась к толпе у дверей. Поезд остановился, двери разъехались. Проталкиваясь между людьми, начавшими выходить, Сэм вернулась: ее вдруг загрызла совесть. Нагнувшись, она ласково коснулась кончиками пальцев щеки юноши. Невероятно медленным был этот жест против течения, когда поток уже уносил ее. Решительно, не все люди живут в одном пространстве-времени.

– Прощай, Элиот. Ты был прав насчет Фергюса, я не стою его мизинца. Я вообще не стою ничьего мизинца.

Элиот уклонился, отвернув голову. Он не сделал ни единого движения, чтобы удержать ее. Но когда двери закрылись и она смешалась с потоком пассажиров, когда он увидел ее кудри, танцующие среди безымянного стада, и вдруг понял, что не увидит ее, наверно, больше никогда – это «никогда» резануло бесповоротно, как лезвие ножа, – горький ком поднялся из глубины его нутра. Он дал волю слезам, не обращая внимания на насмешливые или жалостливые взгляды, бесстыдно, не сдерживаясь, сам по себе.

Маленькая девочка, удивившись, склонилась в его сторону, и ее рот нарисовал идеальное О на личике китайской куклы.

– Почему он плачет?

– Ничего, милая, это взрослые дела, – ответила мать с ноткой грусти, – он влюблен…

Девочка повернулась к ней, ожидая продолжения.

– …но сам этого не знает, – заключила мама и крепко обняла ее.

Сэм пересела на Северную линию и поехала в Камден-Таун. Выйдя со станции, она плотнее запахнула воротник ветровки. Снег всё шел. В кафе за витринами новостные программы телевидения показывали нон-стоп лыжников и детей на санках на холмах Гринвича и в Примроуз-Хилл. Она старалась идти быстро, чтобы согреться, но ее била неудержимая дрожь. Холод проникал спереди и сзади, морозил пальцы и леденил сердце. Фасады были украшены немыслимыми рекламными скульптурами, голова слона торчала из муляжа индийского дворца, красовались готические героини в полном макияже и гигантские туфли на фоне английского флага, висел на кирпичной стене дракон, его длинный язык тянулся к прохожим. Ярмарочное гулянье за полярным кругом. Исходившее от него фальшивое веселье окончательно деморализовало ее, вышедшую не вполне невредимой из страшной игры в войнушку.

Следуя за толпой и проклиная свою неистребимую неуклюжесть, Сэм зашла в магазинчик одежды, купила себе вязаную шапку с гербом клуба «Челси» и пуховик в крупных цветах, последние зимние вещи, отыскавшиеся в дальнем углу магазина. Ничего безобразнее она, наверно, никогда не носила. Она сунула скатанную ветровку в большой карман рюкзака, зубами оторвала ярлыки с новых приобретений и сразу надела их.

В витринах отражался ее силуэт в капюшоне, отделанном синтетическим мехом, и она казалась себе инуиткой. В ней боролись грусть и обида, было стыдно, что она унизила Элиота, когда так хотела его обнять. Она зашла в фастфуд и уселась с тепловатым кофе на высокий стул, лицом к улице.

Сэм думала о Мэдди, вспоминала ее фарфоровое лицо, мельком увиденное за занавеской. Она надеялась, что старушка не узнала среди трех молодых людей, вопивших под ее окнами, девушку, пришедшую ее навестить.

Мэдди, такая классная, всегда называвшая ее в письмах «дорогая Саманта».

Она единственная так делала.

Для всех остальных существование девушки было короче щелчка пальцев: «Сэм».

Этим всё о ней и сказано.

9

– Нет, я не верю своим ушам!

Диана, мать Сэм, рвала и метала. Прижимая к уху мобильный телефон, она расхаживала взад-вперед по гостиной и пересыпала разговор ядовитыми замечаниями:

– Ты не можешь мне сказать, где она? И вот так спокойно сообщаешь, что с ней невозможно связаться?

– …

– Я знаю, что она в Лондоне. Прелестный городишко с населением в несколько миллионов жителей, это есть во всех путеводителях.

– …

– Она тебе позвонила, ты отец! Что можем сделать мы здесь, на расстоянии десяти тысяч километров?

– …

– Нет, она еще маленькая! И ты это прекрасно знаешь! Господи, Нильс, когда же я смогу на тебя положиться?

– …

– Ладно, я поняла! Брось!

Она отключилась и швырнула телефон на диван, припечатав звучным ругательством. Потом повернулась к Ричарду, чтобы вкратце изложить ему ситуацию.

– У Саманты больше нет мобильного.

– Да, я, кажется, понял. Но стоит ли так психовать? Девочка звонила тебе вчера вечером. Она забыла его в отеле или потеряла?

В подобных ситуациях у Ричарда был просто талант ее нервировать. Всегда спокойный, всегда уравновешенный. Диана встала перед ним, скрестив на груди руки.

– Его у нее украли прямо на улице.

Ричард разом побледнел.

– Ее побили?

– Нет, нет, Нильс уверяет, что нет.

– С ней всё хорошо?

– Она оставила сообщение Нильсу из полицейского участка.

– Он перезвонил?

– Да, но ничего нового ему не сказали. Судя по всему, всё произошло очень быстро, на Сэм напали, когда она пыталась сориентироваться на улице. Она не пострадала. Заявила о краже в полицию. В сообщении она сказала, что встречается с друзьями в Камдене.

– Ладно, тем лучше, – успокоился Ричард.

Диана отстранилась и гневно завращала глазами.

– Тем лучше? Это всё, что ты можешь сказать?

– Меня это касается так же, как и тебя, Диана. Я просто рад узнать, что Сэм не пострадала. Кража мобильного – обычное дело, где угодно может случиться, особенно когда ты молод. Главное, что ей не сделали ничего плохого.

– Ну, знаешь! Ты еще будешь приводить мне статистику! Это не где угодно, это в Лондоне, и это не кто угодно, а моя дочь, Саманта! На нее напали!

– Наша дочь, если ты забыла.

Ричард надеялся переждать грозу, но надвигался циклон.

– И потом, будь любезен, – продолжала Диана, – избавь меня от твоих исследований о насилии и преступности. Если только ты не в злачном квартале Нового Орлеана или Соуэто[5], если поблизости нет расовых бунтов, горящих зданий, крови в сточной канаве, если ты не слышишь выстрелов и над головой не кружат вертолеты, для тебя всё в порядке. Можно спать спокойно! С тобой либо социальный мир, либо гражданская война.

– Диана, к чему так заводиться? Когда я говорю, что она не пострадала, это не значит, что ничего не случилось. Судя по всему, она справилась с ситуацией. У всех у нас бывали в жизни такие моменты, все сталкиваются с неприятностями. Главное в таких случаях пережить и идти дальше, верно? Согласись, могло быть гораздо хуже.

Диана круто развернулась на месте.

– Ах, ты тоже так думаешь? Замечательно! Ей-богу, вы сговорились с Нильсом, что ли? Тогда браво! Тот же анализ, те же речи. Какие-то хулиганы ограбили Сэм посреди улицы, она одна в Лондоне не знаю с кем, но всё хорошо.

– Ей восемнадцать лет, Диана. Она свободно говорит по-английски, и с какой стати с ней должно еще что-то случиться? Я уверен, что всё будет в порядке.

Отодвинув стеклянную створку французского окна, Диана вышла на балкон и облокотилась на перила, устремив взгляд на красные крыши и пальмы в садах. Ричард обнял ее за плечи. Она напрягла спину и вздохнула:

– Это случилось сегодня утром, и с тех пор никаких вестей. А я сижу здесь и ничего не могу сделать…

– Поставь себя на ее место, она сделала всё что нужно, предупредила нас, у нее осталось немного времени, чтобы посмотреть город… не будет же она звонить нам каждые три часа. Я ей немного завидую, Лондон, должно быть, прекрасен под снегом…

– Но ты-то знаешь, что ей нелегко! Мобильный был условием, без него она не уехала бы.

– Твоим условием, Диана. Сэм может прожить без него. Мы оба это знаем.

– Она еще маленькая. Я не должна была ее отпускать.

Ричард почувствовал, что это ее убеждение трудно будет переломить. Он продолжал так ласково и твердо, как только мог:

– Так ты никогда ее не отпустишь. Ей гораздо лучше, она полна жизни. Она была так рада, что летит одна на день рождения Тео. Помнишь, что она сказала в аэропорту? «Это лучший день в моей жизни». Она бы не удовольствовалась сообщением, если бы с ней стряслось что-то серьезное. Она позвонит нам сегодня вечером, не волнуйся.

– Нильс отказался объявить ее пропавшей! – простонала Диана, так сильно сжимая перила, что побелели костяшки пальцев.

– Диана, Саманта не пропала. Ты не можешь с ней связаться, это другое дело. Я не знаю, как в Англии, но думаю, что нужен разумный срок, прежде чем объявлять человека в розыск.

Диана резко высвободилась и вернулась в гостиную.

– Я позвоню в ее отель. Увидишь, как я хочу быть разумной…

10

Прижавшись к стеклу, съежившись в своей парке, как раненый зверек в норе, Элиот глотал слезы и покачивался в такт движению вагона метро. Он вышел на следующей станции и пошел, как автомат, к выходу. Афиши сообщали о выставке «Гоген на Таити». Под заголовком меланхоличная девушка, по пояс голая, с чуть надутыми губками, с корзиной красных цветов в руке, казалось, смотрела на пассажиров, таких далеких от моря и кокосовых пальм. Элиот замедлил шаг. Несмотря на более светлый цвет кожи, сходство с Сэм было поразительным. «Какая грустная», – подумал Элиот. Люди обгоняли его, толкали. Чья-то рука коснулась его плеча.

– Простите, что вмешиваюсь, наверно, это меня не касается…

Элиот обернулся, и ему понадобилась секунда-другая, чтобы узнать ее. Это была та самая молодая мать с маленькой девочкой.

– …Вы не должны были ее отпускать.

Он хотел было ответить резко, повинуясь рефлексу или из гордости, но мир вокруг него еще не обрел привычных очертаний. Это был мир, населенный сомнамбулами, чья жизнь ему безразлична, мир с разреженной атмосферой. В этом мире портрет Сэм мог красоваться повсюду крупным планом в коридорах метро, в то время как настоящая Сэм, хорошенькая метиска, раз и навсегда исчезла из его жизни.

Однако настойчивость молодой мамаши, а еще больше – ее ясный и ласковый взгляд заставили его поколебаться. Она обращалась к нему напрямую, не выбирая проторенных путей разговоров между незнакомцами, как будто время поджимало, она знала это и чувствовала себя вправе вторгнуться в его историю.

– Она на нее похожа, правда? – сказала она, показывая на афишу.

Он махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Всё равно был облом с самого начала.

– Вы не имеете права так говорить. Вы знаете, куда она пошла?

– Зачем? Не идти же мне за ней. Да она и не хочет меня видеть…

– Вы ошибаетесь. Она же вернулась к вам. Эта история не закончилась, нет, эта история только начинается.

На перрон по одному выходили новые пассажиры. Маленькая девочка переминалась с ноги на ногу и тянула мать за рукав. Она была одета как для лыж: шерстяная шапочка, шарф и вязаные перчатки с серебряными нитями. Ей не терпелось слепить снеговика в парке.

Элиот нерешительно улыбнулся.

– Ее зовут Нана, – сказала молодая женщина, обняв девочку за плечи. – А меня Алиса.

– Элиот.

– Я знаю. Ваша подруга назвала вас по имени, перед тем как уйти.

Он залился краской до корней волос.

Женщина снова повернулась к афише.

– Элиот, поверьте мне, вы не должны отступаться. Она того стоит.

– Она встречается с друзьями в Камдене. Что я, по-вашему, должен делать? Вы представляете себе, как искать кого-то там?

– Всё же попробуйте. Уж очень жаль, когда всё рушится. Терять вам нечего… Жизнь порой творит чудеса.

Элиот вдруг вспомнил танцующую шевелюру Сэм, когда она удалялась в толпе. Черные кудри, тугие, струящиеся, точно эбеновый каскад. Он почувствовал, как та же боль, мучительная, острая, необъяснимая, пронзила ему ребра и ввинтилась в сердце.

Он кивнул и протянул руку.

– Спасибо, Алиса.

Она тепло пожала протянутую ладонь.

– Ступайте, Элиот. Вы знаете, что я права.

Он резко развернулся и ускорил шаг, оставив позади маму с дочкой, которая помахивала своими маленькими пальчиками на прощание.

Только выйдя в Камдене, он понял, как скудны шансы на успех. Он потерял время и слишком отстал.

Как он найдет Сэм в этом лабиринте улиц и крытых рынков, среди тысяч человек, бродящих из бутика в бутик? Он думал, что легко будет высмотреть красное пятно ее ветровки, но в толпе вокруг перемешались всевозможные люди, одетые более или менее экстравагантно. За час Элиот видел Сэм не меньше десятка раз. Сэм рылась в ящиках со шмотьем на рынке Инвернесс. Сэм стояла, облокотясь на решетку шлюзов Камден-Лок. Сэм пила пиво за окошком ирландского паба (но пила ли Сэм пиво?). Сэм шла под ручку с двумя подружками, навеселе, с зажатой в уголке рта сигаретой (но Сэм не курила). Сэм рассматривала образцы в витрине татуировщика (а была ли у Сэм татуировка?). Сэм торговала джинсы у продавца с большими бицепсами, под громкоговорителями, изливающими техно в полную силу, на громкости, достаточной, чтобы треснул череп и пошла кровь из ушей.

Можно было подумать, что в этот час вылупился целый выводок Сэм. Эти копии были подобны бомбам замедленного действия, потому что каждый раз, подойдя ближе, он ее не узнавал. Или Сэм странным образом постарела, или потолстела, и разочарование погружало его всё глубже в зыбкую печаль. Были цветные девушки, такие же как она, африканки, латиноамериканки, уроженки Кариб, но всегда это была не она. Чуть посветлее, поменьше ростом, слишком такая или недостаточно этакая. Одни неуклюжие клоны, рассыпанные в толпе с единственной целью его помучить. И снег бесшумно падал вокруг него, снег празднично кружился, окутывая город, словно тихонько приглушая голос. Мир лгал ему. Мир говорил с ним тихо-тихо.

Был момент, когда Элиот, как ему показалось, действительно увидел девушку за столиком в каком-то фастфуде, точнее, он не увидел ее, а уловил на короткий миг ее жест. Будь этот жест звуком, Элиот узнал бы его из тысячи: легкий и воздушный, как хрустальная нотка. Движение, которым Сэм отбрасывала назад волосы, излом руки, пальцы, затерявшиеся в черных кудрях, это длилось не дольше вздоха, маленький легкий танец украдкой, такой быстрый, что никто рядом с ней, казалось, не замечал его грации. Но он-то нашел в нем, запечатленном в памяти, интимный знак, уже взволновавший его прежде.

На этот раз ошибиться он не мог. Она была там, за стеклом, по другую сторону улицы, сидела в абрикосовом свете, одна, безразличная к окружающим разговорам. Полускрытая бликами, затерянная в своих мыслях, она не ведала, что за ней наблюдают, была так красива, сама того не зная, и от этого еще более трогательна.

Она повернулась на табурете, чтобы встать. Пока Элиот перебегал улицу, пока прокладывал себе дорогу между прохожими, пока собирался с духом, держа руку над дверной ручкой, в поисках первой фразы, верных слов, чтобы не обидеть ее, она исчезла. В панике он обшарил глазами зал, приставив руку козырьком к глазам, чтобы не мешали блики стекла, заметался над посетителями от столика к столику, задержался в каждом уголке. «Она здесь, я уверен, – подбадривал он себя. – Я знаю, что она здесь».

И он увидел ее, она шла к кассе в дальнем углу, в самом конце стеклянного прилавка, где лежала в ряд дешевая выпечка. Но это была не Сэм. Девушка была одета в ужасную куртку, что-то вроде пуховика в крупных цветах, мишленовский Бибендум, да и только. И когда она наклонилась, пересчитывая сдачу, он увидел только половину профиля, скрытого под шапочкой футбольного болельщика. Разочарование было так велико, что ему и в голову не пришло подойти поближе.

«Это не она», – убито подумал он.

Очередная обманка, новая имитация.

Жизнь творит чудеса – какая злая шутка!

Он выпустил ручку двери и отвернулся.

Еще несколько секунд – и он узнал бы рюкзачок у нее на плече с плюшевой гориллой, висящей на язычке молнии.

11

Перед мысленным взором Дианы стояла юная фигурка Сэм в аэропорту, удаляющаяся от ворот металлоискателя, и маленькая горилла весело танцевала жигу, отправляясь вместе с ней на каникулы. У нее защемило сердце. Пусть Ричард любил Сэм как родную дочь, он не мог понять. Он ее не носил девять месяцев, не видел младенцем, не наблюдал, как она росла…

Они встретились на цикле лекций о войне Севера и Юга в Американском центре в Париже. Ричард должен был читать последнюю, в начале лета. Нанятый для него переводчик в последний момент отказался, требовалась замена, и Диана сразу согласилась. Придя заранее, она прошла по пустым галереям аудитории и представилась маленькой группке, оживленно беседовавшей у кафедры. С ней рассеянно поздоровались. Ричард пробовал микрофон. Он едва на нее взглянул.

«Хам», – подумала Диана, обиженная профессиональной грубостью этого нескладного дылды.

Ричард был одним из крупнейших специалистов по войне Севера и Юга, заведующим кафедрой истории в университете Милуоки, доктором honoris causa[6] престижнейших университетов Европы.

Ничего этого Диана не знала. Впрочем, если бы и знала, это никак не облегчило бы ее стресс. Она села к микрофону для переводчиков и пробежала глазами свои записи, наспех сделанные перед тем, как прийти. Она не видела особого интереса в том, чтобы пережевывать подробности войны полуторавековой давности: подумаешь, большая драчка маленьких парней в сером и синем под предводительством старых вояк, такая подошла бы, пожалуй, Джону Уэйну или Дональду Трампу.

Однако с первых же фраз она была покорена… Ричард, блестящий оратор, с увлечением раскрывал печальные отголоски этого братоубийственного конфликта в сердце сегодняшней Америки.

Диана решила остаться после лекции на коктейль. С бокалом шампанского в руке она разглядывала фауну, обычную для подобных событий: треть – студенты с разинутыми ртами, треть – интеллектуалы, жаждущие ученых споров, треть – светские львы и прихлебатели. К ее немалому удивлению, после автограф-сессии Ричард подошел к ней и преподнес экземпляр своей книги с дарственной надписью, попросив великодушно извинить его за грубость.

– Ваш перевод… он был идеален, – запинаясь, проговорил он.

У Дианы округлились глаза.

– Так вы говорите по-французски?

– Немного… – признался он со сконфуженным видом ребенка над сломанной игрушкой. – Но не вполне достаточно для французской аудитории.

Высокая брюнетка, которая шла к ним, стуча каблуками, властно вмешалась в разговор:

– Вы Диана Гёз, не так ли? Мы не успели толком познакомиться. Меня зовут Кларисса Ли, я руковожу Американским центром. Вас мне рекомендовали, и, честно говоря, я об этом не жалею. Ваш перевод ложился идеально, вплоть до ритма и интонации, уже несколько человек это отметили в разговоре со мной. Я надеюсь, что у нас еще будет случай поработать с вами.

Диана с облегчением ответила, что готова, с большим удовольствием.

Ричард предложил пригласить ее на ужин, которым должен был закончиться вечер.

– Отличная идея, – согласилась Кларисса. – Сможем получше познакомиться. Ресторан уже заказан. Я сейчас позвоню, чтобы добавили еще один прибор.

Диана попыталась было протестовать, но девушка жестом остановила ее и, расчехлив телефон, отошла на несколько метров, чтобы позвонить.

Ричард развел руками с сокрушенной миной, давая понять, что события вышли из-под контроля. Кларисса пресекла благодарности Дианы.

– Готово, вы наша гостья. Я у вас в долгу, – сказала она, сунув телефон в чехол, – вы нас очень выручили.

Ресторан находился в трех кварталах, во дворике между двумя многоэтажными домами. Ричард оценил выбор, напомнивший ему рисунки Сампе[7], такие «восхитительно французские», сказал он. Их стол был накрыт в беседке, украшенной светящейся гирляндой, поблескивающей сквозь листву. Ричард усадил Диану рядом с собой.

– Мне еще могут понадобиться ваши услуги, – объяснил он, садясь в свою очередь.

– Но все здесь говорят по-английски, – мягко возразила Диана.

Хороший стол, хорошее вино и ласковое дыхание весны, клонящейся к лету. Они ужинали в узком кругу, присоединились только директриса книжного магазина и журналист из «Ревю историк».

Некоторое время разговор вращался вокруг политики по обе стороны Атлантики, потом заговорили о путешествиях и отпусках. Ричард оставался еще на шесть дней в Париже, после чего всё лето собирался напряженно работать.

– Предстоит много изысканий для моей будущей книги, – объяснил он.

Директриса книжного магазина не преминула воспользоваться случаем и спросить его о теме, а журналист так и кинулся на прорыв. Ричард не стал упираться.

– Я знаю, что история не повторяется, но можно ли по крайней мере извлечь уроки из наших прошлых ошибок? Я хочу копнуть эту идею реконструкции и поискать в былых конфликтах всё, что помогло бы нам их нейтрализовать, не отрекаясь от справедливости. Усилия Манделы по созданию «нации всех цветов радуги» в Южной Африке в этом отношении очень показательны.

– Война Севера и Юга была неизбежна, – заметила Диана. – Аболиционисты были тысячу раз правы. Только драться.

– Я согласен с вами, – кивнул Ричард, – но давайте отталкиваться от этой посылки: война совершенно разорила Юг, а Север покрыла долгами на космическом уровне. На все эти пущенные по ветру деньги Вашингтон мог бы без единого выстрела возместить ущерб южанам, выкупив всех рабов, дать им земельные наделы и развернуть программу ликвидации неграмотности по всей стране! Рабов освободили, а потом в течение десяти лет приняли законы, лишившие их самых элементарных прав, в том числе права на образование. Люди идут на чудовищные жертвы во время войн, но что мы готовы отдать в мирное время во имя справедливости, не проливая крови? Этот вопрос заслуживает рассмотрения, вы не находите?

– Возможно, но в таком случае мы покидаем территорию историка, – заметил журналист.

– В итоге ваш отпуск, – сменила тему Кларисса, – состоит в том, что вы его не берете! Вы никогда не даете себе передышки?

– Неделя в Париже – это уже замечательно! А вы? Какие планы на это лето?

– Не знаю, понравится ли это вам, я уезжаю на три недели в Кентукки, под Лексингтон. Буду кататься на лошадях у злых южан, – сказала она с гримаской. – А вы, Диана, куда отправитесь?

– Хм, я не планирую отпуск на этот год.

– Работа, я полагаю… С вашей профессией трудно строить планы. Во всяком случае, вы профи. Беглость, быстрота. А ведь лекция была нелегкая. Я уверен, что половина зала не знала слова «скалаваг». Я решил, что вы специалист. Вы интересуетесь войной Севера и Юга?

– Лучше сказать, что я ее веду, – призналась Диана с ноткой иронии в голосе. – Я как раз развожусь.

– Ай! – вскрикнул Ричард.

– Мы еще не определились с выбором оружия, – добавила она, – но я хочу по возможности избежать кавалерии. Мой муж работает с ветряными двигателями, а я трех секунд не удержусь на лошади… Сами догадайтесь, кто выступит в роли Дон Кихота. (Она подняла бокал, дружески подмигнув Клариссе.) Во всяком случае, мне бы понравилось в Кентукки. За ваш отпуск!

– И за ваш прием! – добавил Ричард. – За Париж!

12

Саманта вышла из фастфуда через полминуты после ухода Элиота, даже не заметив его. Она хотела попытаться найти Кэти. Но рынок Камден-Стейблз, где они должны были встретиться, оказался куда больше, чем она себе представляла. Когда-то это был комплекс, целиком посвященный тягловым лошадям, которых использовали на фабриках и винокурнях вдоль Риджентс-канала. Тут были конюшни, ветеринарная клиника, амбары и склады, шорно-седельные мастерские, кузницы, и всё это соединялось сводчатыми коридорами.

Там и сям статуи лошадей в полной сбруе, в натуральную величину, еще напоминали о давней промышленной революции, о рабстве животных и людей на службе угля и пара. Но теперь десять тысяч ликов бога коммерции царили под кирпичными сводами – караван-сарай торговых марок и светящихся вывесок, пещера Али-Бабы, заполоненная комиксами-манга, винтажем и made in China.

Сэм быстро поняла, что без смартфона у нее нет никаких шансов отыскать Кэти в толпе, фланирующей по крытым галереям. Это короткое блуждание по Лондону дробилось до бесконечности на множество территорий, калейдоскоп разномастных стилей и мод, пересеченный во всех направлениях группами, опознаваемыми по дресс-коду.

Завтрак в отеле казался ей очень далеким, как будто в этот странный день, едва она встала с постели, стрелки часов вращались в замедленном темпе.

В одной лавочке десятки пластмассовых фигурок королевы махали ей из-за стекла. Они были такие забавные, что Сэм захотелось привезти одну братишке. Едва она вошла в магазин, как возникшая из-за стеллажей продавщица в клетчатой мини-юбочке так и набросилась на нее. Девушка была примерно ее ровесницей, с ярко выраженной склонностью к готике. Выбритая голова с одной стороны, красная прядь, падающая на глаз, с другой. Ожерелье с гвоздями, митенки, пирсинг, вытатуированный паук на плече и чулки в сеточку в ботинках «Доктор Мартенс». Она выхватила из витрины фигурку и перевернула ее вниз головой, показав лакированным ногтем выемку для батареек, спрятанную в цоколе. Продавщица говорила девчачьим голоском, высоким и тонким, никак не вязавшимся с ее имиджем городской амазонки. Королева в ее пальчиках выглядела домохозяйкой на автобусной остановке. Девушка поставила ее на место среди товарок.

Сэм не знала, какую выбрать. Все были в одинаковых жемчужных колье, с одинаковыми немного смешными сумочками в руках, в одинаковых платьях, одинаково махали рукой, но палитра цветов варьировала от бледно-голубого до пастельно-розового. Было что-то пугающее в том, как они двигались в такт. Выстроившиеся в ряд, как солдатики, они могли бы послужить улыбающейся публикой на военном параде в Северной Корее.

– По-моему, они все красивые, – сказала продавщица. – У меня дома их несколько, и у моих родителей тоже. Каждому по своей королеве в каком-то смысле. Вы можете подобрать их под обои или под настроение.

Сэм выбрала третью слева, цвета барвинка. Улыбающаяся под шляпкой-колоколом фигурка стояла навытяжку, прямая и принаряженная. Правая рука на уровне плеча, с пальчиками в белой перчатке, покачивалась с регулярностью метронома. Она словно говорила: «Ступайте, живите своей жизнью, делайте что вам вздумается, пойте, танцуйте, плачьте, а я всегда приветствую вас с утра до вечера – или прощаюсь, если вам так больше нравится, это как хотите, неважно, потому что Англия всё равно всегда будет Англией, а я, королева, всегда буду королевой, и God save the Queen[8]».

Продавщица завернула фигурку в шелковую бумажку и хотела было убрать ее в коробочку, но Сэм остановила ее.

– Я лучше возьму ее так. Без упаковки.

– Вы уверены?

– Да, она как раз поместится в мой рюкзак.

– Вы совершенно правы! – согласилась продавщица, которая явно была счастлива наконец встретить клиентку своего уровня. – Люди часто оставляют это без внимания, но фигурки и куклы всё понимают… Я хочу сказать, они ужасно обижаются, если их закрыть в коробке, ужасно!

Сэм бросила на нее косой взгляд. Девушка говорила на полном серьезе.

– Для меня, – продолжала она, поглядывая направо и налево с видом заговорщицы, – это всё равно что котята… – рука в митенке легла на запястье Сэм, накрашенные веки захлопали, – …им надо дышать.

Вернувшись в праздную толпу, Сэм сказала себе, что правильно сделала. Королева, на ее взгляд, чем-то походила на Мэдди, и это был добрый знак. В Южной Африке все носили амулеты или талисманы. Ну, почти все.

«Со мной больше ничего не может случиться теперь, когда у меня в кармане королева, – думала она. – Это что-нибудь да значит. Родились сотни тысяч детей, умерли сотни тысяч стариков, миллионы людей прошли перед ней, а она махала рукой, никогда не останавливаясь. Они проплывали, как облака, она одна была неподвижна, старушка, приветствующая их со своего балкона, всегда на посту, с зажатой в руке сумочкой. Она очень сильная!»

Выйдя на свежий воздух, Сэм почти нос к носу столкнулась с бронзовой статуей Эми Уайнхаус в короткой юбочке, безразличной к снегу, падавшему на ее худенькие плечи. Фигура давно умершей певицы стояла на высоченных каблуках, неуклюже расставив ноги, на голове красовался огромный шиньон.

Сэм прошла мимо магазина военных товаров. Каски и ножи, сапоги десантников, пуленепробиваемые жилеты и полевая форма. В полумраке под камуфляжной сеткой манекен, прислоненный к мешкам с песком, казалось, осматривал свой неприкосновенный запас. Наверно, из-за него она и замедлила шаг, заинтригованная одной деталью: на нем была парка той же модели, что у Элиота. Только та была старенькая, потертая, с фамилией, написанной выцветшими чернилами на этикетке на уровне груди. Сэм тщетно попыталась вспомнить составлявшие ее буквы. Кажется, фамилия была польская.

«Я могла бы быть к нему внимательнее, – подумала она. – Могла хотя бы спросить про отца…»

У нее еще были живы в памяти глаза Элиота, веселый огонек, вспыхивающий в них порой, как эфемерный светлячок, живой и искрящийся. И Сэм имела слабость верить, что этот огонек, такой мимолетный, такой нежный и радостный, загорался только для нее. Другие знаки, другие жесты не могли обмануть ее насчет его чувств. Было почти мучительно думать об этом, сердце парило в невесомости.

Она задержалась у шлюзов, посмотрела, как маневрирует очень узкая баржа. Потом спустилась по ступенькам на берег, пошла без цели, просто так, по старой бечевой дорожке[9] вдоль канала. Рынок остался позади, люди сюда не забредали, ветер щипал щеки, и снег хрустел под ногами. Вдали от толпы, вдали от дворца десяти тысяч иллюзий она вдруг услышала смех обезьянки.

– Ну вот, уже бред начинается. Ты можешь мне сказать, где мы, Бабет? – спросила Сэм королеву, уютно устроившуюся на дне рюкзака.

Она сказала это вслух, что вызвало улыбку у парочки, которая шла в обнимку навстречу.

– Недалеко от зоопарка! – насмешливо ответила женщина.

Сэм буркнула «спасибо», смутившись, что ее подслушали.

Она слышала, как рассмеялась женщина за ее спиной.

А потом, как сговорившись, затрещали, застрекотали и закричали другие животные вдалеке. Сэм хлопнула по рюкзаку.

– А, не я одна съехала с катушек! Что скажешь, Бабет? По-твоему, это нормально – снег в апреле, самолеты не летают, звери сорвались с цепи? Англия встала с ног на голову, ты не находишь? Ты уверена, что для чего-то нужна? Ты хоть помнишь, что ты королева? Можешь помочь мне встретиться с Элиотом?

Она пониже надвинула капюшон.

– Надо найти станцию метро…

У нее было теперь только одно желание – вернуться в отель, принять душ погорячее и лечь в постель. Она подумала, не повернуть ли назад. Дорога впереди была пуста. Снег заметал следы. Она могла идти вдоль канала до края света, до края своего горя и своей обиды.

«Love is a losing game…»[10] – шептал надтреснутый голос Эми Уайнхаус.

13

Хан дрожал от холода и страха. Дверь за ним захлопнулась. Западня, да и только. Он не мог вернуться домой и не решался позвонить, потому что миссис Биглет, квартирная хозяйка, наводила на него ужас. Она слишком громко кричала, всегда сердилась, была некрасивая, несправедливая и непредсказуемая. Такой злой женщины Хан в жизни не встречал, а ведь повидал он многих, ему было уже шесть лет.

Хан всегда слушался маму Нур – и вот тебе на, оказался на улице.

Ни за что на свете он бы не огорчил маму. Когда она приходила домой, еле волоча ноги после долгих часов уборки, они бросались друг другу в объятия. Она крепко прижимала его к себе, гладила по волосам, сбивчиво шепча нежные слова, как будто они были в разлуке много месяцев и встретились вновь только чудом.

Иногда, редко, маме Нур приходилось оставлять его на час или два одного в квартире. Миссис Биглет будто бы за ним присматривала, но Хан боялся ее до судорог. Он запирал дверь на ключ и съеживался, слыша удаляющиеся шаги матери. В этой разлуке было куда страшнее, чем когда он ходил в школу. Если он имел несчастье зашуметь, совсем чуть-чуть, миссис Биглет поднималась по лестнице и трясла ручку двери, а изо рта у нее вылетали скверные слова.

К счастью, мама Нур открыла один секрет. Такой очевидный, что никто о нем не ведал или, по крайней мере, не задумывался, а это было лекарство против страха, мощный и чудесный талисман.

Вот он.

Однажды вечером, когда сумрак окутывал очертания их убежища, мама Нур зажгла свечу на столе, села на коврик и усадила сына между своих колен. Он согнул ноги, прижав коленки к своим маленьким ребрам, она обняла его руками за плечи и уткнулась подбородком ему в волосы. Так она долго сидела не двигаясь, прижимая к себе Хана, а потом заговорила очень тихо, и Хан обожал мамин голос, когда он становился таким низким, словно шел из живота:

– Хан, ты знаешь, почему с нами ничего не может случиться?

Он покачал головой.

– Ты помнишь, как показывали по телевизору красивую карету и всадников?

– Это золотая карета королевы Англии, – важно ответил Хан, выпятив худенькую грудь.

– Точно. А сопровождают ее гордые красные всадники, вооруженные саблями, это…

– Queen’s Life Guards[11], – нараспев произнес он.

– Queen’s Life Guards, да, мой Алмаз. Самые грозные воины в мире! По ночам они рубят злодеев на куски. У их лошадей слух тоньше, чем у летучей мыши, зрение острее, чем у совы. Эти лошади на самом деле джинны, они умеют летать.

– Я хочу посмотреть, как они летают.

– Они повинуются только королеве, мой Яхонт. Она командует ими из своей кареты. Пока она машет рукой, всё хорошо. Но если она встанет, если разгневается, ничто больше не защитит злодеев, даже если они спрячутся в кроличью нору. Потому что королева тогда превращается в тигрицу. Клянусь тебе, в самую кровожадную тигрицу. С огненными глазами, с клыками огромными, как кинжалы, с усами жесткими, как иглы дикобраза. Когда она выходит на охоту, то ревет так, что дрожат стены.

– Ты думаешь, она могла бы съесть миссис Биглет?

– Пф-ф, миссис Биглет не заслуживает такой чести. Но если будет необходимо, конечно, она ее съест в один укус.

– Только косточки останутся. И ее браслет, который всё время звенит.

– Если останутся! Но этого не будет, мой Алмаз. Она же всего лишь жалкая крысиная какашка, сам понимаешь, у королевы лучший вкус… Да и не стоит тревожить королеву ради такой малости. Я уже предупредила миссис Биглет, что, если она тронет хоть один волосок на твоей голове, будет иметь дело с Queen’s Life Guards!

– Нет! – Хан испугался, но это был сладкий испуг.

– Да! Ты не представляешь, как она перетрусила, побежала прятаться в углу за половой тряпкой! Мокрая курица, да и только!

Хан расхохотался.

– Вот трусиха! И вдобавок, спорим, тряпка была очень грязная, фе!

– Смеешься? Грязнее грязи!

– Грязнее грязи!

– Спеси-то поубавилось у миссис Биглет!

За окном стемнело. Хан блаженствовал, радуясь этим новостям, и гордился своей мамой, у которой такие высокие связи. Нур прижимала его к себе, вдвоем они образовали кокон, замкнутый, плотный, неуязвимый.

– Как бы я хотел, чтобы королева приехала в своей золотой карете к нам на улицу. Как ты думаешь, здесь хватит места для ее королевской кареты?

– Ты считал, сколько у нее лошадей?

– Да.

– И сколько?

– Восемь, и все белые.

– Так, дай подумать. Если убрать несколько машин…

– Машину миссис Биглет в первую очередь!

– Машина миссис Биглет пойдет прямиком на металлолом, но места освободится недостаточно. Еще машина мистера Арлтона, мистера Пибоди, миссис Го…

– У миссис Го машина совсем маленькая!

– Да, но место всё равно занимает. Потом… кого я забыла? Помоги-ка мне…

– Машина папы Дины, машина папы Тони и, мама Нур… а велосипеды считаются?

– Нет, велосипед – ерунда, его можно прислонить к стене. Вообще-то, я думаю, чтобы освободить достаточно места, придется убрать все машины на улице.

Мама Нур помедлила, давая Хану осмыслить ситуацию.

– Да, – продолжала она, – пожалуй, так королевская карета сможет въехать.

Хан кивнул.

– Когда же? – спросил он.

– Это уже не от нас зависит. У королевы много дел, ей надо присматривать за злодеями, карету ей водит кто-то другой. Во всяком случае, она нас предупредит, это точно.

– Вот будет здорово, когда ты скажешь миссис Биглет, чтобы она убрала свою машину!

– А теперь закрой глазки, мой Яхонт, и сосчитай до десяти.

Хан закрыл лицо руками и начал считать вслух. Когда он открыл глаза, на коврике стояла крошечная дама в розовом костюме и махала ему рукой.

– Как Микки! – Хан даже подпрыгнул от радости.

– Нет, нет, мой Яхонт, никакой это не Микки. Это привет от королевы. Пока она машет рукой, тебе абсолютно нечего бояться, понял? Мама будет ставить ее на стол каждый раз, когда уходит. Ты же знаешь, что я не всегда могу подходить к телефону, когда работаю…

– А ночью можно она будет со мной?

– Но ночью же я здесь. Ты ничего не боишься. Королева не может непрерывно махать рукой. Это утомительно. Ей надо отдыхать.

После этого волшебного вечера Хан меньше боялся миссис Биглет. Он делал уроки, смотрел телевизор, а если слышал скрип ступенек, бежал к королеве. В дальнейшем он не раз видел ее двойника, повторенного в десятках экземпляров за витринами магазинов, но мама Нур объяснила ему:

– Все имеют право на свою королеву, Хан. Но работает только наша. У других они не настоящие.

– Бедняги.

Хан подрастал, и королева отправилась к сказкам и байкам, куда-то рядом с Дедом Морозом. Но ему до сих пор хотелось в нее верить. Особенно в такие дни, как сегодня, когда миссис Биглет орала, будто черт тянул ее за волосы. Сколько ни объясняла ему мама Нур, что бедная женщина просто выжила из ума, а вообще-то она безобидна, Хан ненавидел такие дни.

Сначала были крики, потом она поднялась и колотила в дверь кулаками, выливая ушаты брани.

– Хан, я знаю, что мой кот у вас! Верни его мне! Слышишь, паршивец! На этот раз тебе это так не пройдет! Я выгоню вас на улицу, тебя и твою поганку-мать, сволочь сопливая!

Хан включил куколку-королеву и заткнул уши, не сводя глаз с экрана телевизора. Царственная ручка в перчатке мерно тикала, а он с бешено колотящимся сердцем ждал, когда миссис Биглет надоест и она уйдет.

Потом произошло что-то странное. Передача, которую он смотрел, прервалась, появился мужчина в черном и говорил непонятно…

Но Хану было наплевать. Он не понимал наступившей полной тишины. Он выждал еще четыре-пять минут, приникнув ухом к двери, потом на цыпочках спустился по лестнице, украдкой заглянул в гостиную… Старуха сидела в кресле с мурлычущим котом на коленях. Вид у нее был убитый.

«Злодейка, – подумал Хан. – Вот же он, твой кот».

И тут он услышал стон, прервавшийся рыданием. Миссис Биглет всхлипнула, уткнувшись в носовой платок, как будто у нее было большое горе. Она плакала! Он и представить себе не мог, что она способна так глубоко горевать!

Входная дверь была открыта, и он, встревоженный, высунулся наружу.

Что теперь будет? Кто еще узнал новость?

Дверь захлопнулась за его спиной.

Открыть ее снаружи Хан не мог.

Он долго шел по улицам, чтобы выйти на дорогу вдоль канала – их любимое место прогулок с мамой Нур. То шагал, то бежал, прямиком к зоопарку, в безумной надежде встретить ее, потому что знал, что она работает совсем рядом. Он добрался до лестницы, ведущей к Принц-Альберт-роуд, вскарабкался по ступенькам и застыл, уставившись на высокие дома. Где же мама Нур? В этом доме? В том?

И как быть уверенным, что мама пройдет именно здесь? Он послонялся немного по тротуару, прохожие оборачивались на него. Некоторые даже останавливались и предлагали ему помощь, но каждый раз он отвечал твердо: «Нет, нет, я жду маму, она здесь, рядом». Мама Нур давно объяснила ему, что потерявшихся детей забирают социальные службы. Тут как раз приблизился грозный силуэт, во всяком случае, дама шла решительным шагом, и не в меру живое воображение убедило Хана, что это страшная соседка пустилась за ним в погоню. В панике он кубарем скатился по лестнице и повернул назад.

Навстречу ему шла девушка и говорила сама с собой. В отороченном мехом капюшоне она походила на хорошенькую эскимоску. Вид у нее был добрый. Когда она поравнялась с Ханом, он кинулся в ее объятия.

Сэм в шоке остановилась. Маленький мальчик, ухватившийся за ее талию, поднял к ней умоляющее личико, залитое слезами. Ее поразили длинные, очень черные ресницы и глаза олененка. Для защиты от холода на нем был только поношенный свитер с вышитой головой японского котенка.

– Ты совсем один? Как тебя зовут?

– Хан, но мама зовет меня Алмазом.

– Твоя мама права. Это имя тебе очень идет. А фамилия у тебя есть?

– Фезаль…

– Алмаз Фезаль, что ты здесь делаешь совсем один? Где твои папа и мама?

– Мама на работе. Она убирается.

– А где ты живешь?

Он показал пальцем.

– Там.

– Но адрес-то знаешь?

Хан кивнул.

– Это далеко?

Он покачал головой, громко шмыгнув носом.

– Дай мне руку, я отведу тебя домой.

– Не хочу, там миссис Биглет.

Позади вдруг раздался рев, такой оглушительный, что оба вздрогнули. Звук достигал немыслимой амплитуды, как будто зверь притаился совсем рядом, в прибрежных кустиках.

– Не плачь! Это из зоопарка, не надо бояться.

Она обняла его, успокаивая.

Потом, еще крепче прижав его к себе, повернула его голову направо и налево.

– Видишь? Никого нет. Ни хищного зверя, ни миссис… как ты сказал?

– Миссис Биглет.

– Нет никакой миссис Биглет. Мы здесь только вдвоем.

– Мне всё равно немножко страшно!

– Да нет же, смотри, я здесь. Обещаю, я тебя не оставлю. Хорошо? Теперь тебе лучше?

– Нет, – сказал он тоненьким голоском.

Она присела, чтобы быть с ним вровень, и положила руки ему на плечи.

– Послушай меня, Алмаз Фезаль. Посмотри мне в глаза. Я клянусь тебе, что всё хорошо. Нет никаких причин бояться. Никаких.

– Есть, – выдохнул он.

И, повиснув на шее Сэм, шепнул ей на ухо:

– Королева умерла.

14

Сэм выпрямилась. Они были одни, она и этот маленький мальчик, на узком берегу канала, катившего серые воды. Снег падал на них, и танец снежинок размывал очертания города. Она вздрогнула и подумала, что Элиот, может быть, пустил бы ее погреться под свою парку. Да, потому он и носил такую большую для него одежду, чтобы обхватить Сэм руками и окутать своей нежностью.

Неужели королева вправду умерла? Внезапно смолк городской гомон, как-то сразу заглох, это было полной противоположностью взрывам ликования после гола национальной сборной в финале Кубка мира. Сэм опомнилась, увидев, что Хан весь дрожит.

– Да ты, должно быть, замерз насмерть!

Она сняла пуховик, стащила через голову свитер и надела на него. Хан утопал в нем, а наброшенная сверху ветровка доходила ему до колен. Закатав рукава того и другого повыше, Сэм ухитрилась соорудить пальто. Нахлобучила шапочку и отступила на шаг, чтобы оценить результат. Куча тряпья на тонких ножках. Хан поморщился, тоже понимая, что эффект оставляет желать лучшего. Надо сказать, что с негнущимися и разведенными в стороны из-за толщины руками он смахивал на пугало для маленьких птичек, для колибри например.

– Извини, Алмаз, – сказала Сэм, надевая пуховик, – другого товара на складе нет. Зато у меня в рюкзаке есть кое-что для тебя интересное. Ну-ка, ну-ка, куда я положила мое сокровище?

Хан, заинтригованный, подошел ближе. Плюшевая горилла болталась в такт содроганиям рюкзака, как будто другое животное, и оно-то живое, пряталось на дне кармана, сопротивляясь великану, пытающемуся его поймать…

– Вот она! – воскликнула Сэм и высоко подняла маленькую королеву в голубом костюме.

Хан улыбнулся во все свои зубы. Он взял вещицу с такой благодарностью, что у Сэм дрогнуло сердце. Сразу же перевернул фигурку, чтобы включить механизм, потом, держа ее в одной руке прямо перед собой, другой схватился за руку девушки.

– Ты покажешь мне дорогу? – предложила Сэм.

Хан не заставил просить себя дважды. Он рванулся вперед, как будто она выстрелила из стартового пистолета. Сэм рассмеялась.

– Эй, полегче, такими темпами мне за тобой не угнаться!

Хан обернул к ней серьезное личико, словно говоря: «Да ну?» Сердце Сэм снова дрогнуло. Какой он сладкий, так бы и съела. Он признал ее своей с первой секунды – старшей сестрой, ни больше ни меньше, просто потому что она оказалась на его пути. Трогательный, да, но и чистый сердцем, и решительный, и это абсолютное доверие, которым он одарил ее без удержу, без расчета, сразу, вдохнуло в нее силу, какой она за собой не знала. Она не разочарует его ни за что на свете! Ничто больше не имело значения, только бы помочь ему вернуться домой и сдать с рук на руки маме. И Сэм чувствовала в себе силы для этой миссии; она готова была перевернуть ради этого весь город, трясти двери и бить стекла.

– Ты уже ходил по дорожке вдоль канала?

Он кивнул головой, не замедляя шага. Некогда отвечать! Ей казалось, будто ее тянет за собой миниатюрный буксир. «Не может быть, чтобы столько энергии умещалось в таком маленьком объеме, – подумала она, прибавив ходу. – Наверно, он родился с запасными батарейками».

– И ты знаешь зоопарк?

– Да, мама работает рядом.

Под мостом Риджент-Парк-роуд Сэм услышала слева долгое приглушенное урчание или, скорее, рык, доносящийся из покрытой снегом листвы за решеткой. Справа вверх по каналу шла баржа, но и только, никого, кроме них, не было.

«Куда же подевались люди?» – недоумевала Сэм, озираясь.

Казалось, жители покинули город, словно какой-то безмолвный катаклизм создал воронку, втянувшую остаток населения. Это ощущалось особенно по тишине. Ни шепотка. Слышно было, как падают снежные хлопья.

У Овал-роуд они увидели кордон полицейских в желтых флуоресцентных жилетах; ближайший махал руками, делая им знак подойти.

– Вы ничего не видели? – спросил он не без нервозности.

Сэм обратила внимание на их осунувшиеся лица, как будто они были пришиблены скверной новостью. Один из них стоял в стороне, на голове капюшон, в руках оружие, вот-вот откроет огонь. Хан остановился, залюбовавшись облачением ниндзя, карабином с оптическим прицелом, пальцем на спусковом крючке, напряженным в боевой готовности телом.

– Гениально! – выдохнул Хан, задрав голову к Сэм.

– Из зоопарка сбежал тигр, – объяснил дежурный офицер. – Квартал оцеплен. Настоятельно рекомендую вам перейти канал, – добавил он, указав на мостик за своей спиной.

Затрещала его рация. Он коротко ответил, отправил двух человек к шлюзам. Потом, обнаружив, что девушка с мальчишкой еще здесь, сделал им знак поторопиться. Встревоженная Сэм подавила дрожь и крепче сжала руку мальчика.

– Это не тигр, – поправил Хан, когда они отошли подальше. – Это тигрица. Я даже могу сказать, что это белая тигрица, единственная, которая живет в зоопарке.

– Откуда ты знаешь? – спросила Сэм, удивленная его спокойствием. – Ты ее видел?

– Нет, но…

– Что?

– Если я тебе скажу, ты мне поверишь?

Она остановилась.

– Конечно, Алмаз, если ты говоришь правду.

– Я назвал тебе мое имя, а ты нет, – заметил он.

– Верно. Приношу свои извинения. Меня зовут Саманта Гёз. Ты можешь звать меня Сэм, если хочешь.

Он обдумал ее предложение.

– Нет, мне больше нравится Саманта. Это красивее, ведь правда?

– Да, – признала она, – ты прав. Я согласна.

Какой занятный мальчуган. Он вдруг заговорил серьезно, почти нравоучительно. Указал подбородком на королеву, которая продолжала улыбаться. Сэм кивнула, призывая его продолжать.

– Королева умерла, ее душа отлетела. Ты знаешь, что, когда человек умирает, он превращается в животное? Ну вот, а королева, когда умирает, превращается в тигрицу. А эта королева, королева Англии, великая королева, самая великая на свете, превращается в белую тигрицу. Теперь ты мне веришь?

Сэм колебалась. Надо было отвечать. Соврать ему было трудно.

– Гм…

– Ничего, – сказал Хан через несколько секунд, пожав плечами, – ты мне всё равно нравишься.

– Еще далеко? – спросила она.

Он не ответил, взбираясь по лестнице на мостик.

По дороге они видели другие группы полицейских, которые прочесывали берега.

Над ними пролетел вертолет. От ветра по воде пошли круги. В открытой боковой дверце сидел снайпер, высунувшись наружу.

– Идиотизм, – сказал Хан. – Ее нельзя убить, это же дух. Она бессмертна.

Рынок Камден был оцеплен. Полицейские сдерживали горожан по периметру на берегах канала, подступы к которому перекрыли. То и дело подъезжали новые полицейские машины с включенными мигалками, но сирены не гудели.

Хан заметил на крышах еще двух снайперов. Он указал на них Сэм, гордясь, что высмотрел их. Сэм куда меньше нравилась вся эта полицейская суета. Это напоминало государственный переворот, только будто извиняющийся. Силы были развернуты немалые, но ходили они на цыпочках, и от этой атмосферы ей было не по себе. В конце концов, так сменяет одна эпоха другую, один режим другой. Вас не пускают под тем предлогом, что из зоопарка убежал зверь, вы повинуетесь не раздумывая… и просыпаетесь слишком поздно. В другой стране, с другими законами.

Сэм и Хан вышли из запретной зоны, и зеваки вытягивали шеи, разглядывая их. Еще немного – и их объявили бы героями, чудом спасшимися из когтей смерти.

Какой-то турист заснял их: идет красивая девушка с чертами таитянки, а впереди вышагивает ее маленький паж в балахоне до колен, бережно держащий перед собой, как идола или святыню, пластмассовую фигурку королевы.

Они шли, и толпа расступалась перед ними.

Тротуары были полны опечаленных людей. Они звонили, просматривали почту и новостные сайты, набирали сообщения и твиты. Если говорили между собой, то вполголоса. И тут Сэм поняла, что Хан ничего не выдумал. Королева действительно умерла.

Группки любопытных толпились у каждой витрины, где был экран. Везде одни и те же программы показывали кадры с умершей королевой: юная королева с Черчиллем, королева на своей свадьбе, королева на своей коронации, королева принимает парад, королева в Индии, королева на своем юбилее… И каждые пять минут, как рефрен, один и тот же кадр: королевский лакей в трауре, одинокий и торжественный, заснятый издали на выходе из Букингемского дворца, потом он же, крупным планом, степенно идет к монументальному порталу, чтобы вывесить скорбное объявление в черной окантовке.

Беспощадный зум на вписанное имя.

Не оставляющий никаких сомнений.

Именно эти кадры всякий раз вызывали рыдания.

– Ты был прав, Алмаз, – прошептала Сэм, – извини меня.

– Ничего, – ответил Хан. – Ты же не знала.

Он по-прежнему держал перед собой статуэтку с пластмассовой улыбкой. В каком-то смысле, рассекая воздух своей крошечной ручкой в перчатке, как щеткой дворников, королева открывала им путь. У Хана был такой серьезный вид, он так проникся властью, которой она их наделила, что на них оборачивались. Одни склоняли головы в знак скорби, другие коротко крестились, а некоторые улыбались, в последний раз видя августейшую особу, приветствующую свой народ. Находились и такие, что хотели потрогать ее пальцами. Одна женщина даже провела рукой по волосам мальчика.

Сэм больше ничему не удивлялась. Она лишь пожинала плоды благоговения, распространяемого их процессией во главе с ее маленьким спутником. Искать логическое или рациональное объяснение событиям она давно перестала.

Сбивающиеся с курса самолеты, улетающие тигры, снег в апреле и полиция на каждом углу, вертолеты со снайперами и маленький беглец, шагающий со своей сувенирной святыней, точно карнавальный епископ… То, что случилось, казалось, произошло в другом измерении. Смерть королевы словно остановила ход времени и жизнь людей. Это было цунами чувств, огромная волна, слизнувшая больше полувека истории.

Сэм заметила часы на уличном экране и обнаружила, что уже гораздо позже, чем она думала.

– Мы пришли, – сообщил Хан, показывая на ряд кирпичных домов в конце улицы. – Вот мой дом.

Тот дом, на который он указал, был окружен группой зевак. Скорая помощь и две полицейские машины стояли перед кордоном, перекрывшим вход.

– Это за миссис Биглет, – прошептал Хан.

Сэм не была в этом уверена, но ей показалось, что рука королевы при этих словах замахала в такт чуть быстрее.

15

Элиот спускался по Док-стрит, когда пришло сообщение от матери.

«Элиот, я буду поздно. В холодильнике есть всё что нужно».

«Окей, мам, не давай им ухайдокать тебя работой».

«Как же! Начальство рвет и мечет».

Мать Элиота работала в центре видеонаблюдения в Вестминстере, куда на десятки мониторов передавались записи с камер наблюдения по всему городу. Ее специально обучали засекать подозрительное поведение, от банальных нарушений дорожного кодекса до нападений с рукоприкладством. Из-за снегопада происшествий стало больше – в основном безобидных, просто на улицах было скользко, люди падали и сталкивались. Но с сообщением о смерти королевы ожидались бесчисленные осложнения на ближайшие дни, а уж приток туристов рисковал привлечь карманников, точно мух на горшок меда. Как будто этого было недостаточно, из зоопарка сбежал тигр, и никто не знал, по какой причине.

Элиот не очень любил рассказывать, что его мама проводит дни, шпионя за согражданами, а уж для Фергюса это был и вовсе стыд, работа на полную ставку на службе Большого Брата.

– Твоя мамка ладно, я ее знаю, но прикинь, было бы правительство с другой идеологией, ну, не знаю, если бы у нацистов была в распоряжении эта пакость?

– Моя мама не нацистка. И представь себе, идеология у нее есть. Даже этика. Она защищает людей.

– Всё равно все мы под колпаком. А под колпаком нам крышка.

Таких споров Элиот предпочитал избегать. Тем более что в вопросе честности Фергюс был далек от идеала. Парень давно промышлял разными не вполне законными делишками. Он мог сколько угодно морочить голову россказнями про нацистов, дело-то было в том, что ему не хотелось попасться на горячем, вот и всё.

Так Элиот размышлял, когда зазвонил его телефон. Он взглянул на номер – это был как раз Фергюс.

– Эй, ты в курсе? – спросил тот.

– По последним известиям, мы живем всё на той же планете.

– Ты прав. Кроме кротов и морских свинок, не знаю, кто мог пройти мимо, это идет нон-стоп во всех сетях… С ума сойти! Люди заговаривают друг с другом на улицах, я видел, как старичье разводит сырость… Знаешь, что я подумал? Надо бы вложиться и продавать цветы вместо твоего дурацкого плана с разгрузкой фургона. Прикинь, какие бабки?

– Я бы не отказался, но, касаемо вложений, надо всё-таки иметь на что купить три пучка петрушки…

– Кстати о цветах, ту девчонку-то с телефоном ты догнал?

– Не будем об этом.

«Тем лучше», – подумал Фергюс, а вслух сказал:

– Тогда встретимся у Тома?

– Идет.

У Тома царило волнение. Маленький зал был битком набит, еще больше, чем на Лиге чемпионов. Но лица завсегдатаев были мрачны, как после стрельбы в молоко. Останавливались незнакомые прохожие, даже люди, никогда не покидавшие своих квартир, вышли разделить этот исторический момент.

Новостная лента ползла под кадрами внизу экрана, информация не отличалась разнообразием: заявления правительства, непосредственные последствия для королевской семьи, соболезнования от глав государств со всего мира, протокол национального траура.

Шло по кругу пиво, свидетельства и воспоминания тоже, и сопутствующие комментарии, более или менее мутные в зависимости от числа опустошенных пинт. Шли кадры большого народного горя вокруг похорон леди Дианы, и комментаторы вспоминали холодную реакцию королевской семьи на ее гибель, уже устанавливая связь между двумя событиями и задаваясь вопросом, будет ли скорбь о королеве иметь такой же вес, как та, давняя, выказанная всей страной о ее невестке.

В зале тотчас закипели страсти. Все помнили леди Ди, «народную принцессу», помнили, какое волнение подняла ее преждевременная смерть и какие битвы вели газеты, чтобы Корона удостоила ее национальных похорон.

– Но при чём здесь королева? – возмущалась какая– то старушка, чуть не плача. – Диана была продуктом популярной прессы, она больше не принадлежала к королевской семье! Наша Елизавета взошла на престол, когда Черчилль был премьер-министром! Черчилль!

– Самое долгое царствование за всю историю Англии, – заметил мужчина в свитере крупной вязки, чей густой бас перекрывал окружающий шум. – Ага, самое долгое…

Часть зала повернулась к нему, пока он ломал голову, что бы еще сказать, накрыв свою пинту огромными ручищами.

– Она знала «Битлз», «Роллинг Стоунз», Боба Марли, – вставил еще чей-то голос.

– Элтона Джона.

– Мадонну…

Их воспоминания пошли по этому музыкальному дефиле, добавив потом Тэтчер и сошедшие с рельсов поезда, Бобби Сэндса[12] и Ирландию, Фолкленды и Ирак, Европейский союз и Брексит, хорошее и плохое, еду и питье, но в принципе у каждого она осталась в уголке памяти. Она была частью семьи, всех британских семей, потому что она была их королевой.

Есть масса способов покончить с собой: можно сигануть с моста или наглотаться снотворного, попробовать поочередно все орудия, описанные в «Клуэдо»[13], насыпать в чай мышьяка, выстрелить себе в колено, разбить голову канделябром, но срабатывает не всегда – статистика это доказывает. Захоти кто-нибудь в этот день в квартале Уайтчепел свести счеты с жизнью, ему достаточно было бы зайти к Тому, встать на стол, дождаться, когда внимание публики, шести десятков человек от тринадцати до восьмидесяти семи лет, сосредоточится на его ораторской импровизации, грубо нарушившей церемонию, и крикнуть во весь голос: «Да здравствует Республика!»

Он тотчас упал бы замертво, сраженный взглядами, острыми, как кинжалы для колки льда. Умер бы от стыда или от страха, неважно: идеальное преступление и свершившееся самоубийство.

Поэтому критики королевской семьи ограничивались туманными сожалениями о поведении принца такого-то, который не должен был… или герцогини такой-то, которая могла бы… Но это не имело значения – новости всё равно возвращали отбившихся от стада к главному, к объявлению на воротах Букингемского дворца, скорбным минам журналистов, опущенным шторам в дворцовых окнах и приспущенному флагу. Лондон оделся в траур под круговертью нежданного снега, словно кто-то, взмахнув ластиком, стер дворец.

Этот феномен повторялся во всем Соединенном Королевстве. В пабах маленьких деревушек и в сердце бедных кварталов, где ютились сообщества иммигрантов, – везде было одно и то же единение в горе. Без королевы останется ли что-нибудь от Англии? Множились спонтанные проявления скорби. Свечи, цветы, фотографии в рамках, письма и детские рисунки – горы всего этого росли у памятников и церквей, приглашая прохожих помянуть усопшую.

Добавим к этому кипение в редакциях. Был созван по тревоге весь цвет журналистики, папарацци прибывали с файлами и фотоматериалами, непрерывно вибрировали и звонили телефоны. Разумеется, не могло не произойти нечто в кильватере подобного события. Кто первым выдаст сенсацию? Старые вояки сохраняли хладнокровие, но поглядывали на молодых волков, готовых занять их место.

Желторотые новички паниковали. С чего начать, что сказать, что сделать и, главное, как не попасть пальцем в небо?

В интернете уже ходили самые безумные слухи, но и новости центральных газет, подтвержденные достоверными источниками, сами по себе были полны сюрпризов и странностей.

Уже говорили о нехватке бумаги для газет: главные издания выкупили все запасы для завтрашних специальных выпусков.

В Гайд-парке гигантская цветочная змея появилась за неполных два часа между Мраморной аркой и Гайд-парк-корнер: цветы возлагала толпа, утопающая в горе и сострадании. Картина трогательная и эфемерная, как природная инсталляция Энди Голдсуорти.

Упоминалась тигрица, убежавшая из зоопарка, но репортаж, который в нормальное время занял бы целый новостной канал на весь день, не продержался и десяти секунд и был тотчас сметен непрерывным потоком кадров, посвященных королеве.

В индийском квартале, в Саутхолле, некий йог в дань памяти ее величества перекрыл уличное движение, устроив медитацию на коврике с гвоздями посреди Бродвей-авеню.

Над всей страной летали лебеди. Их белые стаи заполонили пруды и Темзу. Один историк напомнил, что, согласно традиции, восходящей к средневековому эдикту, все дикие лебеди принадлежат Короне.

Репортажи шли чередой. Выступали специальные корреспонденты из Букингемского и Виндзорского дворцов, другие с микрофонами на улицах собирали впечатления от сюжетов о ее величестве. Иногда камера ловила интересный кадр. Так, в торговом квартале Камдена показали, как мальчик с сияющими глазами вел по улицам девушку и нес перед собой пластмассовую фигурку королевы, перед которой склонялись прохожие.

Фергюс толкнул локтем Элиота, рассеянно следившего за новостями, явно где-то витая. У Элиота были свои причины хандрить, но, коль скоро к нему присоединилась вся страна, на здоровье! Не ему мешать своим соотечественникам топить тоску в пиве или виски. Лично у него тоже хватает горя и обид.

– Элиот, ты что, не видишь?

– Чего?

– Это она, это Сэм.

– Кончай пороть чушь, не смешно.

– Да посмотри, говорю тебе!

Элиот выпрямился и едва успел увидеть девушку, идущую по центральной улице Камдена рядом с маленьким мальчиком, индийцем или пакистанцем. Толпа расступалась перед ними, некоторые любопытные даже шли следом, но вскоре вновь возвращались к своему горю.

– Это не она, – мрачно сказал Элиот.

В эту минуту лицо Сэм появилось на экране крупным планом и внизу поплыл титр: «Принцесса и ее маленький паж». Журналист комментировал аттракцион: фигурка королевы, машущей рукой, была хорошо известна, но экстатический вид ребенка, который ее нес (комментатор не побоялся даже сравнения с ангелом), вызвал шквал эмоций в толпе туристов и зевак. Репортаж прервался, Камден сменился телестудией, где политические комментаторы сосредоточились на вопросе, заданном ведущим: «А теперь, Дэвид, вы, как свой человек во дворце, скажите нам, что будет дальше?»

– Я ее видел! – воскликнул Элиот как одержимый.

– Ясен пень, я же тебе ее показал!

– Да нет, я ее видел, я!

– Окей, Элиот, ты мне дорог, но можешь малость прийти в себя? Или ты из-за нее совсем мозгами поехал? Я же тебе говорю, я показал тебе ее сейчас, по телевизору, вот только что, двух секунд не прошло. Ты как будто в другом измерении. Говоришь, когда уже всё сказал!

– Нет, я видел ее там, в Камдене, она пила кофе, но я ее не узнал, она… она была одета не как утром.

– А, да, ты прав, я и не заметил. Но ты же знаешь, что шмотки можно купить? И что девчонки любят переодеваться?

– Но… – протянул Элиот, обведя взглядом зал, как будто ждал ответа, – но что делал с ней этот мальчишка?

Фергюс сочувственно положил руку на плечо своему другу и заговорил тоном мужественным и сострадательным, каким обращаются к герою, который теряет кровь на поле брани, скошенный очередью в спину, выпущенной коварным врагом:

– Забудь ее, Элиот. Она с приветом, эта девчонка.

16

Нур получила разрешение уйти с работы пораньше. Рано утром она убиралась в офисах, в остальное время – в частных квартирах в квартале Примроуз-Хилл. Ей подарили эти полчаса как украденные из жесткого графика, зная, что она наверстает их позже. Впрочем, в этот исключительный день большинство людей, услышав новость о смерти королевы, прекратили работу, не дожидаясь официального объявления национального траура.

Она беспокоилась за Хана. Ситуация для них обоих становилась нестерпимой. Нур выходила из положения в будни, когда соседка с детьми присматривала за Ханом, но семья уехала в отпуск, и никого другого она найти не успела.

В довершение всех бед, накануне она поссорилась с миссис Биглет. Вспышки гнева квартирной хозяйки принимали тревожащий оборот. Так было не всегда: характер у миссис Биглет не сахар, но они вместе пили чай. Нур как могла старалась ей услужить. Ей и теперь не удавалось по-настоящему возненавидеть старушку.

Как ни крути, выбора у нее не было. Хотя квартирка-студия, которую она занимала с сыном, была крошечная, а цена непомерная, расположение ее очень устраивало, и ближайшая школа тоже. У Нур не было средств снять настоящую квартиру, или пришлось бы переезжать в дальний пригород, долго добираться на работу, больше уставать и видеть своего ребенка только по воскресеньям. Иногда она пугалась до дрожи, представляя, как старуха входит в их комнату с налитыми кровью глазами, с ножом или молотком в руке. Но Нур относила это на счет разыгравшегося воображения. На детей не нападают, даже буйным психам это известно, ведь правда? Ребенок – это святое.

Впрочем, миссис Биглет была как все: много крика и шума, но и только, такие никогда не действуют.

Нур убрала швабры и моющие средства в стенной шкаф, быстро переоделась и ушла. На улице она достала телефон и набрала номер мобильного, который был у Хана на крайний случай. Десять гудков – и никакого ответа. Она оставила сообщение, позвонила еще раз. Это было не похоже на Хана – заставлять ее так тревожиться.

Автобус еле полз, и она вышла до своей остановки. На улице было много людей в форме, и Нур натянула на голову покрывало – полицейских она всегда боялась, давно и не без причины, пусть даже это была другая служба и другая форма. Взмахом руки ее остановили. Дальше нельзя.

Кордон, здесь, в Лондоне?

Нур ничего не понимала. Она успокоилась, когда ей сказали, что из зоопарка убежал хищник. «Только и всего! – подумала она. – Бедный растерянный зверь, наверняка больше испуганный, чем свирепый… Им бы всем на недельку в Кашмир, чтобы поняли, что значит слово „опасность“».

Нур знала, что такое терпеливо ждать, когда страх скручивает нутро перед вооруженными людьми. На сей раз, однако, ее тревога не касалась ни их, ни бедного зверя, убежавшего из зоопарка. Вокруг нее только и говорили что об уходе королевы. Ей, в общем-то, дела не было, и полностью сочувствовать не получалось. Она сожалела, как сожалеют о незнакомых людях, то есть на маленькой ступеньке вежливости над равнодушием.

Темная масса вертолета развернулась прямо над ее головой, и это навеяло плохие воспоминания. Но то было в другой жизни, в прошлой жизни, в другой стране. Сейчас все ее мысли были устремлены к ее Яхонту, ее Алмазу.

«Где ты, что ты делаешь, почему не отвечаешь?»

Нур отмахнулась от мысли о приступе безумия у миссис Биглет – от одного предположения ее прошиб холодный пот. Надо было сохранять спокойствие и ясность мысли. Она сосредоточилась на легком шорохе снежных хлопьев, их прикосновении, тотчас тающем на коже.

Внезапно полицейские открыли проход.

Нур так и подскочила. Она миновала десяток человек почти бегом. Но на этой стороне улицы толпа была плотная. Никто не обращал на нее внимания, никому не было дела до ее страхов, она наталкивалась на стену невозмутимых спин. Нур была не из тех, кто работает локтями и толкает ближнего, она пробиралась между плечами, извиняясь, и огибала группы, сгрудившиеся у кафе. Еще циркулировали на малой скорости полицейские машины.

Она добралась наконец до своего квартала, где народу было куда меньше. Когда она издали заметила сцену, разыгравшуюся у подъезда ее дома, сердце бешено заколотилось. Мигалки припаркованных машин не оставляли никаких сомнений – здесь случилась драма. Она увидела себя три часа назад, предоставляющую Хана самому себе, – он был один в комнате, такой наивный, такой уязвимый, без всякой защиты, кроме маленькой фигурки королевы и глупой сказки, которую она ему наплела. А ее Алмаз ей доверял! Какая дура. Вдобавок сегодня такой день, он наверняка слышал о смерти августейшей особы и вряд ли еще верит в ее «покровительство»!

Нур бегом пробежала последние метры, желудок крутило, сердце выпрыгивало из груди, в голове вертелись сценарии, в которых сокровище ее жизни, ее Яхонт оставался невредим: миссис Биглет упала с лестницы, или пришибла квартирного вора чайником, или поссорилась с соседкой (она ссорилась со всеми, от разносчика пиццы до парикмахерши-надомницы, приходившей раз в месяц).

У заградительной ленты ее остановил полицейский.

– Туда нельзя, мэм.

– Я здесь живу, – выпалила Нур, переводя дыхание.

– Не думаю, – ответил он, – это дом миссис Биглет.

Сцена походила на дурной сон.

– Мама Нур!

Она увидела в сторонке Хана рядом с молоденькой девушкой и мужчиной, который, бросив на нее быстрый взгляд, жестом приказал пропустить ее.

– Миссис Фезаль? – спросил он сухо.

Она кивнула, поспешно достав из сумки удостоверение личности.

Мужчина взглянул на документ и вернул его ей почти тотчас.

Хан тем временем с разбегу кинулся на шею матери. Нур прижала его к себе так крепко, что он вскрикнул от боли. Она разжала объятие, продолжая покрывать его поцелуями. Сэм, держась на расстоянии, заговорщицки переглянулась с мальчиком, который так и не выпустил из рук королеву. К их группе присоединилась полная женщина с широкой улыбкой.

– Миссис Фезаль, я Эмма Гарди, детектив службы столичной полиции Северного округа, а это мой коллега Стюарт Найджел.

– У нас к вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

Нур кивнула, не выпуская Хана из объятий.

Найджел достал блокнот, а Гарди между тем указала вопрошающим пальцем на Хана.

– Это Хан, ваш сын, верно?

– Да.

– В котором часу вы с ним расстались?

Нур увидела, как санитары катят кого-то на каталке к машине скорой помощи. Она узнала лицо миссис Биглет, очень бледное. Правая рука была перевязана. По спине Нур пробежал ледяной озноб.

– Миссис Фезаль?

Нур сглотнула.

– Сегодня около двух часов.

Найджел записал время, рука с ручкой застыла над бумагой, он продолжал:

– А в котором часу вы вернулись?

– Я только что пришла, – призналась она.

– Значит, – констатировала Гарди, – вы оставили его одного с двух часов до… (она посмотрела на часы) семнадцати двадцати пяти?

Вместо ответа Нур опустила голову, внезапно вспыхнув от стыда.

– Вы часто оставляете его так надолго?

– Я… Нет… это исключение. Мне приходится много работать. Семья, которая обычно за ним присматривает, уехала. Хан отлично справляется, и он не один.

– Вы могли бы уточнить?

– С ним квартирная хозяйка, миссис Биглет.

– Понятно, – кивнула Гарди, успокаивающе подмигнув Хану, – стало быть, вы хотите сказать, что оставили сына под присмотром миссис Биглет. Она, как правило, присматривает за ним?

– Немного, но не совсем…

– Почему? Вы ей не доверяете?

Захлопали дверцы. Нур обернулась на скорую помощь, которую как раз закрывали. Она посмотрела вслед удаляющейся машине.

– Миссис Фезаль?

– У миссис Биглет непростой характер. Хан запирается на ключ, когда меня нет.

– Однако дома его не было, – заметил Найджел. – Мисс Саманта Гёз, здесь присутствующая, привела его домой.

Ошеломленная Нур переварила информацию. Сначала она подумала, что Найджел расставляет ей западню, нарочно хочет запутать, хоть и не понимала, по какой причине, но потом догадалась по сконфуженному лицу Хана, что он действительно вышел из дома, невзирая на все ее запреты. Это ее глубоко огорчило.

– Спасибо, мисс. Тысячу раз спасибо, – сказала она Сэм, подняв на нее полный благодарности взгляд.

– Он уже убегал из дома? – спросила Гарди.

Нур энергично замотала головой.

– Нет, уверяю вас. Хан никогда бы так не поступил. Должна была быть серьезная причина. Что произошло? Что случилось с миссис Биглет?

Гарди бросила быстрый взгляд на Найджела, тот в ответ коротко дернул подбородком, подтверждая.

– Миссис Биглет стала жертвой нападения.

Нур сдавленно вскрикнула и крепче прижала к себе Хана.

– Она не?..

– Ее везут в больницу в шоковом состоянии.

Найджел и Гарди посовещались между собой.

– Миссис Фезаль, вы могли бы уделить нам несколько минут для разговора без вашего сына? Это ненадолго.

Гарди взяла за руку Хана, а Найджел отвел Нур в сторонку. Он спросил, где и сколько она работала, заходила ли днем домой, есть ли свидетели, которые могут подтвердить ее слова, были ли у миссис Биглет враги.

– Мы вынуждены оцепить квартиру миссис Биглет, пока там работают эксперты. Это займет не меньше двух часов, может быть, и все три. Вы можете пока отвести Хана что-нибудь поесть?

Найджел протянул ей визитную карточку.

– В ближайшие дни вас могут вызвать для дачи более подробных показаний, и Хана тоже.

Нур в отчаянии опустила голову и закрыла лицо руками.

– Но я ничего не сделала!

– Миссис Фезаль, – вмешалась Гарди, – вас никто не обвиняет. Нам нужны ваши показания, потому что вы хорошо знаете жертву. Ваши, и Хана тоже. Это обычная процедура. Если пожелаете, можете потребовать присутствия адвоката. Мы готовы предоставить вам государственного защитника.

Хан поднял маленькую пластмассовую королеву к ее лицу.

– Всё будет хорошо, мама Нур.

– Конечно, мой Алмаз, – ответила она и улыбнулась сквозь слезы.

Потом, обернувшись к Сэм, добавила:

– Еще раз спасибо, мисс! Спасибо, что позаботились о моем сыне.

Маленькая ладошка Хана скользнула в руку Сэм.

– Пойдешь с нами?

– Боюсь, мне некогда. Меня ждут в отеле…

Хан так погрустнел, а Нур выглядела такой растерянной, что Сэм дрогнула.

– Можно позаимствовать ваш телефон? – спросила она Нур.

Достав из рюкзака карточку отеля, Сэм набрала номер и попала на тупого портье. Он отказывался передать сообщение Кэти под тем предлогом, что Сэм не помнила точно ее фамилии. После долгих объяснений и небольшого скандала он всё же согласился записать слова, которые она хотела ему продиктовать.

17

Стюарт Найджел поднырнул под ленту ограждения и вернулся в дом. Он надел бахилы, защитный комбинезон и перчатки и подошел к коллеге-эксперту, который был занят сбором улик – отпечатков пальцев, образцов и прочего.

Дверь, запертая на ключ, не была взломана. Прибывшим на место полицейским пришлось вызывать слесаря.

Опускающееся окно было открыто наполовину, вертикальная створка поднята. Внизу вдоль стены шел газон шириной в два метра, отделенный от тротуара решетчатой оградой. Если напавший или напавшие на хозяйку вошли этим путем, они обязательно должны были оставить следы. Однако подоконник и газон были покрыты девственным снегом, без единого отпечатка ног или рук.

Значит, преступники вошли через дверь. Либо миссис Биглет знала их, либо по какой-то причине впустила. Наиболее вероятно, что потом она закрыла дверь сама под угрозой. Но в таком случае как преступники вышли, если ключ торчал внутри?

Контраст примененной силы и повреждений жертвы тоже вызывал вопросы. По сравнению с разрушениями можно было сказать, что миссис Биглет лишь слегка зацепило. А вот уютный и несколько старомодный интерьер, в котором она жила, являл апокалиптическую картину. Особенно пострадала мебель, казалось, что по гостиной пронесся тайфун. Обои были сорваны, вазы разбиты, зеркало треснуло, чайный сервиз вдребезги, безделушки, казалось, швыряли о стены с невиданной яростью. Только телевизор остался цел. Би-би-си по-прежнему передавало нон-стоп репортаж о смерти королевы.

Кресло напротив было изодрано, один подлокотник вырван и отброшен на другой конец комнаты. Обнаженный деревянный каркас ощетинился пружинами. Поодаль была буквально обезглавлена напольная лампа. Кабинетный рояль у окна, на котором миссис Биглет когда-то давала уроки музыки, выглядел лодкой, разбитой о скалы. На полу валялись изорванные партитуры. Занавески были порваны в клочья и висели десятками обтрепанных лент. Та же участь постигла ковер.

Инспектор Найджел пометил в своем блокноте: ограбление, вандализм, бессмысленное зверство, вымогательство, угрозы.

Эмма Гарди тем временем заканчивала составлять план квартиры и диктовала подробное описание царящего вокруг разгрома.

Две вещи сразу обращали на себя внимание. Брызги крови. Сосредоточенные вокруг кресла, они были незначительными: пунктир капель дугой. Кровотечения не было. Артерии миссис Биглет остались целы.

Как же нападавшим удалось при такой вспышке ярости и агрессии держать себя в руках настолько, чтобы не поранить ее сильнее? Жертва отделалась царапиной на правой руке, даже не очень глубокой. Миссис Биглет сама вызвала полицию, прежде чем потеряла сознание. Это было подобно чуду.

Второй элемент был не виден, что делало его присутствие лишь более интригующим.

В комнате стоял запах – едкий, отчетливо мускусный. Один из экспертов искал его источник. Нередко бывает, что взломщики намеренно оставляют неаппетитные следы своего пребывания. Этим они как бы метят территорию и унижают хозяев, пачкая их личное пространство. Запах был стойкий, словно распыленный по всем углам комнаты. Но и тут никаких следов, источник его определить так и не удалось.

Стюарт Найджел добавил в свой список: унижение.

От этой его привычки на месте записывать гипотезы всегда морщилась Эмма Гарди – ее стилем было скрупулезное описание элементов, анализировать которое она предпочитала позже, на свежую голову. У Гарди был методичный математический ум и глаз-алмаз.

Найджел же предпочитал следовать инстинкту, его любимой метафорой была охотничья собака, ищейка, вынюхивающая еще теплый след дичи. Примером ему служил Шерлок Холмс, знаменитый сыщик с молниеносной дедукцией, придуманный Конан Дойлем.

Из-за этого между ними часто возникали жаркие споры, к вящему удовольствию коллег, подкреплявшемуся контрастом их физического облика: Стюарт Найджел был маленький и сухощавый, а Эмма Гарди крупная, вся из пухлых округлостей.

Они начали детальный осмотр места преступления. Найджел предполагал, что преступников было как минимум двое и один, судя по всему, стоял на стреме. Сыщики надеялись, что это подтвердят отпечатки пальцев, если удастся снять их в достаточном количестве.

Гарди перевернула выдвижной ящик, валявшийся рядом с упавшей со стены картиной. Она показала Найджелу содержимое: драгоценности, внушительная сумма наличных. Подняв бровь, Найджел вычеркнул два слова из своего списка: ограбление, вандализм, бессмысленное зверство, вымогательство, угрозы, унижение.

Он подошел к роялю, кабинетному «Стейнвею», чей черный лак был исполосован во всех направлениях параллельными царапинами. Расколотая крышка висела сбоку. Разбитая вдребезги дека выгнулась под невероятным углом, следуя натяжению уцелевших струн.

Этот инструмент хозяйка, очевидно, берегла и холила. Табличка у наружной входной двери еще сообщала:

Розали Биглет, 1-я премия на конкурсе Фредерика Шопена.

Музыкальное обучение для концертантов.

Уроки сольфеджио и фортепиано.

Найджел осмотрел инструмент со всех сторон. Из него получилась недурная кубистическая скульптура. Что, впрочем, противоречило классическим вкусам хозяйки.

«Ее хотели уязвить через самое для нее дорогое и святое», – подумал Найджел. Он вычеркнул вандализм, бессмысленное зверство и записал в блокноте: демонстрация силы, символическая жестокость, ритуал доминирования.

Подумав немного, он написал: наказание. Потом крупными буквами: подпись??? несколько раз постучав кончиком ручки по череде вопросительных знаков.

Гарди сделала ему знак, что поднимется осмотреть лестницу и два верхних этажа. Не в пример ему, коллега наговаривала все свои заметки на диктофон. Был слышен только доверительный шепоток, когда она продвигалась вперед маленькими шажками, приседая через каждые десять секунд.

Эксперт закрыл свой чемоданчик. Он взял все возможные пробы, но на лице его было написано сомнение.

– Не уверен, что из этого удастся что-то извлечь, – сказал он Найджелу. – Работали в перчатках и масках, явно очень подвижные и, главное, очень, очень сильные. Ты видел чугунный остов рояля? Нужна изрядная сила, чтобы разбить его надвое даже дубиной. Вот только я не вижу никакого подходящего орудия.

– Да, – кивнул Найджел, посасывая ручку. – Не сходится.

– Что не сходится?

– Бестолочь и ультрапрофессионализм. В некоторых местах и впрямь кажется, что срывали злость, будто буйные психи поработали. Насколько мне известно, только у одержимых или людей в трансе откуда-то берется такая разрушительная энергия. А рядом с этим на экране телевизора ни царапины. И мне с трудом верится, что они тут сели его посмотреть. Судя по количеству разбросанных вещей, всё так и летало. Я не понимаю, как они ухитрились не пораниться. Ты что-нибудь нашел?

– В плане отпечатков, ты хочешь сказать? Повсюду пальчики хозяйки…

– Жертвы, – поправил Найджел.

– Жертвы и еще несколько там и сям, но эти не первой свежести. Волосков тоже нет. Вот разве что…

Порывшись в чемоданчике, он достал прозрачный пакетик, и Найджел поднял его к свету. В нем был длинный острый волос, одновременно гибкий и жесткий.

– Есть идея, что это? Похоже на кусок струны рояля…

Коллега пожал плечами:

– Только анализ скажет. Это не металл. Пластик, я полагаю.

Он закрыл чемоданчик и кивком простился. Найджел повернулся, услышав, как Гарди спускается, запыхавшись, с верхнего этажа.

– Ну?

– Что – ну? – спросила Гарди, округлив глаза.

– Нашла что-нибудь наверху?

– Нет, ничего. Всё определенно произошло в периметре гостиной. Остальное чисто. С ума сойти, правда? Как будто осколочная граната взорвалась в бонбоньерке.

– Да уж, – вздохнул Найджел. – Невидимая граната без пороха и взрывчатки. И надо было, чтобы это свалилось на нас!

18

Им пришлось вернуться к Камдену, чтобы найти место, где пообедать. Хан не выпускал руку Сэм, а в другой по-прежнему сжимал маленькую королеву. Нур шла, опустив голову, поглощенная своими мыслями, и как могла старалась держать на расстоянии накатившие заботы, накопившуюся за день усталость, вопросы, касающиеся бегства Хана и нападения на миссис Биглет. Ее повергала в ужас мысль, что социальные службы могут отнять у нее ребенка. Она взяла себя в руки, подумав, что, если бы не Сэм, он бы, наверно, еще и заблудился.

– Я вас приглашаю, – сказала она, повернувшись к девушке.

– С какой стати…

– Пожалуйста. Я не знаю, как вас благодарить. Хан еще такой маленький. Если бы не вы…

– Я всего лишь протянула ему руку.

Троица шла по торговой улице. Полицейские кордоны сняли, бедного зверя, убежавшего из зоопарка, должно быть, поймали, если не пристрелили. По сточным канавам текла снежная каша, машины ехали медленно, взвизгивая шинами, и свет их фар затмевал огни витрин, отражавшиеся в скользких тротуарах. Мрачное оцепенение овладело городом. Говорили только о смерти королевы, а внезапно вернувшаяся зима, что задушила едва проклюнувшуюся весну, тоже не улучшала убитого настроения лондонцев. Хан же, напротив, выглядел радостным, словно с облегчением сбросил с плеч тяжкую ношу; он с энтузиазмом тянул за руку Сэм, пока не остановился как вкопанный у витрины «Макдоналдса» с алчной миной, не оставлявшей сомнений в его кулинарных предпочтениях. Нур поморщилась, немного смутившись, она не знала, отвечает ли подобное заведение вкусам Сэм.

– Вас это устроит? – спросила она перед дверью. – Хан обожает гамбургеры.

– Меня устроит, только каждый платит за себя.

– Прошу вас, – устало сказала Нур, – примите мое приглашение. Мне было бы стыдно.

Они уселись за стол каждый со своим подносом. Хан поставил на середину стола статуэтку королевы – та махала рукой медленно, отрывисто – и уставился на жареную картошку и гамбургер жадно и встревоженно, ожидая разрешения матери, чтобы начать есть. Этот конфликт между необходимостью показать себя хорошо воспитанным в глазах новой подруги и желанием поскорее приступить к любимой еде продлился, к счастью, считаные секунды. Получив зеленый свет, он принялся за гамбургер с аппетитом канадского лесоруба, не обращая больше внимания на двух женщин, смотревших на него с улыбкой.

– Он такой милый, ваш маленький Хан, вы правы, что зовете его Алмазом, – сказала Сэм, чтобы завязать разговор.

Нур улыбнулась.

– А, он вам и это сказал?

– Он очень этим гордится, уверяю вас.

– Я из Кашмира. Вы знаете, где это?

– Кажется, да. На северо-западе Индии, верно? В горах?

– Точно. Там обожают сказки про принцев и принцесс. Наша поэзия полна ими. Влюбленные дают друг другу имена цветов и птиц. И потом, это такая радость, когда я прихожу с работы и вижу моего Яхонта. Может быть, когда-нибудь мы сможем снять маленькую квартирку, только нашу, как знать. А вы, мисс Гёз, где живете?

– Ее зовут Саманта, – перебил Хан, жуя.

Сэм рассмеялась.

– Он прав! А вы Нур, да? Я живу с мамой и отчимом в Южной Африке, здесь я только проездом. Мой самолет приземлился в Лондоне из-за снежной бури. Я летела в Амстердам. У меня там братик, он на два года младше Хана…

– Как это печально…

– Вы находите? – удивилась Сэм. – Всё очень хорошо, мои родители оба начали новую жизнь, они счастливы.

– Нет, я не об этом, простите, я думала, мы с вами еще увидимся, у меня так мало друзей…

Сэм вспомнила, как они шли вдоль канала с маленьким Ханом. Ей тоже было грустно, что она его больше не увидит. И тут ей вспомнились последние слова, которыми они обменялись в метро с Элиотом. От одного его имени защемило в груди. «Какая дура, – сказала она себе, – какая глупая претенциозная идиотка. Ты всё испортила…»

– Не знаю, правильно ли я сделала, поселившись в этом квартале, – продолжала Нур. – Я этого хотела для Хана, чтобы отдать его в хорошую школу. Но всё здесь так дорого. Я, наверно, как все матери, хочу для него самого лучшего…

– У вас нет родных?

– Есть, конечно. Кузены.

– Я, может быть, вмешиваюсь в то, что меня не касается, но они не могли бы приютить вас сегодня вечером?

– Нет. Они живут далеко, в кварталах многоэтажных домов, это… Я не хотела растить Хана там. Они приехали раньше меня, лет за десять. Мы изгнанники, все бежали от войны и выкручиваемся как можем. Но вообще-то, знаете, всё это сложно, изгнание…

Сэм ждала продолжения, а Нур смотрела на нее огромными глазами, прекрасными и таинственными, как у животных, когда посчастливится внезапно попасть в их сияние и голова идет кругом при мысли о расстоянии, разделяющем нас. Девушка чувствовала, что ее призывают издалека, почти зовут на помощь. Молодой маме редко представлялся случай поговорить о себе и своей жизни. Анонимность этой встречи и перспектива расставания сразу после ужина позволили ей это внезапное излияние. Она перешагнула паузу, доверительно понизив голос:

– Да, всё так, мы бежим от войны, месяцы, годы, только об этом и думаем, говорим себе, что всё изменится, будет легче, но всё равно несем с собой часть проблем. Мне пришлось со многими порвать. Мой муж индус, я мусульманка, из-за наших семей мы пережили ад. На пакистанской стороне его бы попросту убили. Там, где мы жили, жизнью рисковала я, каждый день садясь на автобус, – я ездила учиться на учительницу. Наша страна – самая прекрасная на свете. Сияющие вершины над головой, великолепные леса, плавучие сады и города, пересеченные каналами. Всё это тонет в крови. Ничего не поделаешь. Мы решили уехать. Я уехала первой, он остался, он сделал всё, чтобы я смогла вырваться, – я тогда носила нашего ребенка, нашего маленького Яхонта, которого он так и не видел. Он должен был приехать следом. Это большие деньги, понимаете, большие деньги и большие испытания. Я всё-таки уехала…

Она махнула рукой и коротко вздохнула.

– Потом… Низость и жестокость людей… – продолжала она совсем тихо, брезгливо морщась. – Его схватили военные, облыжно обвинили в измене, я не знаю, что с ним сталось. Тамошние тюрьмы… Для родни моего мужа, я хочу сказать, той, что устроилась и живет здесь, я больше не существую. Они могли бы нам помочь, у них есть возможности. Но они целиком возложили на меня ответственность за случившееся. Говорят, что Аниш всем пожертвовал для меня.

– Это несправедливо!

– Несправедливо и неправда. Мы с Анишем – я вам не сказала, его зовут Аниш, Аниш Фезаль, – отодвинули наши жизни на второй план, чтобы спасти будущее нашего сына. Я работаю день-деньской, выживаю. Его дядя и тетя этого не понимают. Я могла бы умереть с моим маленьким Ханом под их дверью – эти люди и пальцем не шевельнут. Мы для них парии. Но это еще куда ни шло, с моими кузенами еще хуже. Они хотят снова выдать меня замуж!

– Это же полное безумие! – вырвалось у Сэм.

– Будьте спокойны, я никогда не уступлю. Никогда.

– Мерзавцы!

– Скандалы и властные замашки миссис Биглет рядом с этим просто шутки, только не для Хана, конечно. Вы читали Шекспира?

Сэм кивнула.

– «Ромео и Джульетта» – такое бывает и сейчас, знаете ли… Это не просто костюмная драма, красивая романтическая история для сцены, чтобы вышибить слезу у дамочек. Вообще-то…

Нур помолчала, собираясь с мыслями.

– Все эти любовные истории так сложны, вы не находите? – спросила она уже не таким серьезным голосом.

Сэм призналась, что у нее мало опыта в этой области.

– Неужели, – отозвалась Нур, вновь просияв широкой и лукавой улыбкой, – нет возлюбленного? У такой красивой девушки, как вы?

Сэм так удивила эта резкая перемена тона, что она даже отпрянула. Что-то в поведении молодой матери говорило о том, что она нуждается в легкости, в беспечности девичьей болтовни, но вопрос застиг ее совершенно врасплох. Она отпила большой глоток кока-колы, но не смогла скрыть вспыхнувший на щеках румянец и, поперхнувшись пузырьками, едва выдавила из себя фразу, ей самой показавшуюся невольно высокопарной:

– Я не знаю… Слишком рано об этом говорить и одновременно, увы, слишком поздно…

– Простите меня, это был нескромный вопрос.

Нур уставилась в окно, сама смутившись оттого, что смутила Сэм. «Она выглядит такой юной, – подумалось ей, – я, наверное, ее шокировала». Она нагнулась, чтобы дать Хану банкноту, и велела ему сходить за десертом.

– Я встречалась с одним мальчиком год назад, – вдруг выпалила Сэм. – Я думала, что люблю его, но это кончилось очень плохо.

Она показала на черную обезьянку, висевшую на рюкзаке.

– Всё, что у меня осталось от той поры, можно сказать…

Горькая складочка залегла у ее губ.

Нур встревожилась: зря она заставила девочку показать свою ранимость. В то же время ее удивило, что Сэм носит с собой памятку о том, о чём не хочет больше слышать. Плюшевая игрушка, надо же…

– Всё равно, теперь он не имеет никакого значения, – добавила Сэм, чтобы пресечь излияния. – Жалкий тип.

– Если он обидел вас, забудьте его, он того не стоит.

– Я не о нем думала, когда сказала вам, что уже поздно…

– Я тебя дождусь, – сказал Хан, вернувшийся с мороженым, увенчанным шапкой взбитых сливок. – И мы никогда не расстанемся!

Сэм наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Я слишком большая для тебя, Яхонт.

– Вы будете десерт? – спросила Нур.

– Хм, не думаю…

– Я схожу за кофе, пойдемте вместе? Хан, ты постережешь столик? Мы на пару секунд. Только до кофемашины.

Хан серьезно кивнул.

Сэм встала.

– Почему вы говорите, что уже поздно? – шепнула Нур, взяв Сэм под руку и стараясь идти как можно медленнее. – Вы молоды, красивы, у вас нет детей. – Она вдруг остановилась. – Вы не… Вы не любите мальчиков?

Сэм прыснула. Нур запротестовала:

– Я не так привержена традициям, не думайте. Любовь слишком прекрасна, чтобы укладываться в рамки.

– Лесбиянка? Нет, хотя я любила одну девочку. Я о мальчике, которого встретила сегодня. Хороший, это сразу видно. Я могу представить его как вашего Хана, в том же возрасте. У него тоже длинные ресницы и невероятно добрый взгляд. Он мне понравился, и я знаю, что понравилась ему. И… я сама всё испортила.

– Как его зовут?

– Элиот. Он почти спас мне жизнь.

Нур восхищенно присвистнула.

– Нет, я преувеличиваю, – продолжала Сэм, – у меня украли телефон на улице. Он и его друг вмешались. Им даже не пришлось драться, всё сразу кончилось. Мне просто нравится мысль о верном рыцаре. Я не знаю, как далеко бы он зашел, чтобы защитить меня, он был такой… Он не особенно красивый, но трогательный, понимаете? Стоит мне подумать о нем, как сердце выпрыгивает из груди.

– Я очень хорошо понимаю, – улыбнулась Нур и взяла ее за руку. – Но если это любовь, поверьте мне, это предначертано вашей судьбой и вы еще встретитесь. Любящие люди как магниты, их так просто не разлучить.

– Нур…

– Да?

Сэм колебалась. Она спросила тихо, одними губами:

– Вы думаете, вы еще встретитесь с вашим мужем?

– Да, – выдохнула Нур, бросив взгляд на Хана. – И он будет гордиться нашим сыном!

Слишком много вызова, бравады было в ее ответе, и Сэм видела, что она цепляется за эту мысль вопреки рассудку.

– Нур? Сколько вам лет?

– Двадцать шесть!

– Вы очень красивая. Я хочу обладать вашим мужеством! Я буду помнить об этом, когда мне будет столько лет, сколько вам.

Нур поцеловала ее.

– Спасибо, Саманта, встреча с вами сегодня – настоящий подарок.

Они вернулись к Хану, который вылизывал стаканчик от мороженого. Нур выпила кофе, полузакрыв глаза, размышляя об их разговоре. Время, проведенное с девушкой, восполнило месяцы одиночества. Она работала, гнула спину и почти забыла, какое это удовольствие – поговорить без обязательств и рутины, какое простое счастье – перекинуться словом с другим человеком.

Она набрала номер детектива Найджела. Он сообщил ей, что первый осмотр закончен.

– Вы можете вернуться домой, – заключил он.

– А если грабители придут снова? – встревожилась Нур. – Мне придется остаться в этом доме одной с моим мальчиком?

– Миссис Фезаль, вы можете звонить мне в любое время, хоть в три часа ночи, если понадобится, но будьте спокойны, в этом не будет необходимости: они не вернутся. Входная дверь цела. Запритесь изнутри, закройте окна, и всё будет хорошо. Я пошлю патруль на вашу улицу на ночь. Если уж очень боитесь, завтра можете поменять замок…

– Договорились.

– Спокойной ночи, миссис Фезаль.

– Доброй ночи, мистер Найджел.

Нур встала.

– Нам пора. Уже поздно.

Сэм подвинула к ней по столу открытый блокнотик.

– Оставите мне ваш адрес?

Нур записала свои координаты с благодарностью, она не смела предложить сама.

– Ты будешь спать у нас? – спросил Хан.

– Спасибо, Хан, но я не могу. Я провожу вас до дома и вернусь в отель, хорошо? Так я смогу забрать мой свитер и ветровку. Пока можешь их не снимать. Но они всё равно тебе велики.

– А королева? – встревожился Хан, показывая на фигурку на столе.

– Королева твоя, Алмаз. Я тебе ее дарю.

19

Кэти послала две фотографии на мобильный Сэм. На первой, снятой с большого колеса, был вид на заснеженный Лондон и серо-стальная Темза, освещенная солнечным бликом в просвете между облаками. На второй Седрик и Сара изображали сцену из «Титаника», где герои стоят, раскинув руки, лицом к заходящему солнцу. Только вместо носа корабля была стеклянная кабина, повисшая в ста тридцати метрах над землей. Она подписала фотографии.

10:55: «„Лондонский Глаз“. Много народу. Панорама глазированного Лондона с самой вершины большого колеса, недурно, правда?»

Позже она еще раз остановилась и попыталась связаться с Сэм.

13:08: «Присоединишься к нам? Мы идем в „Камден Кофе Ко“. Целую. Кэти».

15:23: «Королева умерла. С ума сойти».

16:03: «Сэм, не могу с тобой связаться, извини. До вечера? Кэти».

Помимо эсэмэсок Кэти оставила сообщение на автоответчике. Она поделилась своей тревогой с Седриком, но тот только отмахнулся.

– Она не хочет гулять со старичьем, я ее понимаю. Оставь ее в покое раз и навсегда, ты ей не мать.

– Седрик прав, – согласилась Сара. – Представь себе обратное, что тебя бомбардирует сообщениями кто-то, с кем ты познакомилась вчера, тебя бы это не раздражало?

– Тяжелый случай, – подтвердил Седрик.

– Это на нее совсем не похоже. Я правда беспокоюсь.

– Ты ее едва знаешь, это смешно.

– Я знаю ее достаточно, чтобы догадаться, что с ней что-то не так.

Седрик рассмеялся.

– Кэти, ты не понимаешь, что мы переживаем исторический момент? Сэм наверняка осталась у своей подруги. Представь, какие страсти кипят в английских семьях! Сегодня всё не так, это Биг-Бен и Биг Бэнг в одном флаконе! У нас не было ничего подобного, разве что, может быть, смерть де Голля. Прошло уже…

– Я помню по родителям, – добавила Сара, – для них это был удар. А ведь они были тогда совсем молоды и по генералу не фанатели.

– Да и то у великого Шарля было только жалкое кепи на двухметровой высоте, штука, чем-то похожая на перевернутую кастрюлю, но тут-то речь идет о той, что ездила каждый год в карете и носила корону с бриллиантами, каждый стоимостью в сотню «роллс-ройсов», поверх перманента! Сравни только головные уборы – и поймешь, что это совсем другой масштаб.

– Ты часом не роялист?

– Ничуть, ничуть! Но я питаю слабость к гламурным знаменитостям, знаешь, свадьбы в королевской семье, гарден-пати, дворянские титулы и от кутюр…

Они вышли из галереи Тейт Модерн и сгибались под злым ветром, переходя через мост Миллениум на северный берег. Всякое желание гулять пропало. Кэти хотела сесть в метро у Святого Павла и сделать пересадку на линию до отеля.

– Весь этот снег… – пробормотала она. – Страну как будто закутали в саван.

Сара с легкой тревогой покосилась на Седрика. Тот пожал плечами и отвел ее в сторону.

– Не обращай внимания, она такая. Любит громкие фразы.

Кэти пропустила его реплику мимо ушей. Она остановилась, чтобы в последний раз набрать сообщение.

17:42: «Конец снежной бури в Амстердаме ожидается ближайшей ночью. Есть подтверждение нашего рейса завтра в 7:04 утра. Ты тоже должна была получить информацию. Надеюсь, с тобой всё хорошо. Целую. Кэти».

На экране высветилось: «Связь невозможна».

– Ничего, – с энтузиазмом продолжал Седрик, взяв Сару под руку, – это был чертовски славный денек. Я выложил десять фоток с «Лондонского Глаза» в инстаграм и побил рекорд по лайкам.

– А эта история с убежавшим тигром? Его поймали?

– По последним новостям, его нашли в зоопарке. Он, вероятно, оттуда и не выходил. Не знаю, по мне, вся эта история похожа на крупный розыгрыш.

– Вот только полицейские у канала вряд ли были расположены шутить, – язвительно заметила Кэти. – Ладно, я возвращаюсь в отель, – добавила она, вздрогнув и двумя руками подняв воротник.

– Не знаю. Возвращаться вроде рано. Пойдем выпьем по последней?

Сара отказалась. Она хотела быть в форме к завтрашнему утру.

– Ясно, – проворчал стюард. – Вынужден подчиниться демократическому голосованию, два против одного. В конечном счете, у монархии есть свои преимущества. По крайней мере, всегда можно навязать свой выбор подданным.

Сара толкнула его локтем.

– Тоже мне, нашелся Седрик Первый!

– Зря смеешься, – сказал он, поворачиваясь, чтобы снять панорамное видео мостика. – Я готовился подписать королевский эдикт о повышении всех зарплат в компании и даже подумываю удвоить зарплаты летного состава.

Кэти ускорила шаг. Она всерьез беспокоилась за Сэм, и паясничанье Седрика было ей неприятно. К тому же батарея ее телефона почти разрядилась, и она боялась пропустить возможные сообщения.

Седрик настаивал хотя бы пройтись до Пикадилли и взять такси. Но она почти бежала, не слушая его больше, злая на весь свет.

В отеле она приняла горячий душ, надела футболку и приготовила себе чашку растворимого кофе. Позвонила в номер Сэм, но никто не ответил. Тогда она набрала ресепшен и спросила, не возвращалась ли Саманта Гёз. Тут портье вспомнил о сообщении, которое забыл ей передать. Он прочел слова, нацарапанные на клочке бумаги под диктовку Сэм.

Кэти, я, наверно, опоздаю, не ждите меня к ужину. Целую.

Сэм

Кэти облегченно выдохнула, и почти тотчас ее захлестнула волна разочарования, потому что Седрик оказался прав: Сэм не нуждалась в ней, она отлично справлялась сама. Вот и доказательство. Но тут ее вновь одолело сомнение. Почему девочка весь день не отвечала? Она послала ей столько сообщений, Сэм могла бы набрать два-три слова, чтобы успокоить ее.

Или она потеряла свой телефон.

Или у нее села батарея.

Или, наконец, его у нее украли.

Она села по-турецки на кровати, закутавшись в одеяло, и нажала кнопку пульта. Ожил, потрескивая, экран телевизора. Шли кадры Букингемского дворца, лакей в ливрее торжественно вывешивал объявление о похоронах.

Кэти выключила звук, чтобы не слышать комментариев. СМИ прогоняли эти кадры столько раз, в журналах, в новостях, на больших уличных экранах, что бедняга перестал быть реальным человеком и превратился в икону, без конца совершающую один и тот же скорбный путь, от дворцового крыльца к воротам. Если бы все наши жизни ограничивались такими кадрами, мы были бы куклами, обреченными каким-то злым божеством делать одни и те же жесты, подчиняясь законам жестокого зрителя, который может по своему желанию ускорить или замедлить картинку, остановить шаг, выражение лица, любое откровение интимного свойства. И наша жизнь сотрется, останется только стоп-кадр.

Кэти заставила себя обратить внимание на черты лица человека в черной ливрее. Как он ни сдерживал свое горе, вешая объявление, нескромный зум показал слезинку на кончике носа грустного лакея.

Она переключила канал. Посмотрела другие репортажи, в том числе о пресловутом звере, убежавшем из зоопарка. Тигр – да, это был именно тигр – перенес операцию по удалению кисты над глазом. Операция была сложная и требовала общего наркоза. Зверь, проснувшийся раньше, чем ожидали, сбил с ног вошедшего в клетку смотрителя и убежал рысцой, посеяв панику среди редких посетителей. Видели, как он миновал клетку с обезьянами и направился к ограде вдоль канала. Люди из зоопарка были эвакуированы, окрестности оцеплены. Ветеринар в интервью утверждал, что тигр был как бы в приступе сомнамбулизма, мол, наркоз сильно ослабил его рефлексы и он почти не ориентировался. И действительно, его нашли у его собственной клетки, чуть живого от усталости. По всей вероятности, он прятался где-то в зоопарке, а рык, который слышали возле канала, был вызван акустическим эффектом отражения звука от поверхности воды. Офицер полиции подвел итог: «Больше испуга, чем вреда».

В репортаже показали пустую клетку, толпу, подталкиваемую к выходу полицейским кордоном, вид с патрульного вертолета над Камденскими шлюзами.

Потом состоялась короткая беседа в телестудии между журналистом и защитницей прав животных, которая возмущалась, что диких зверей еще держат в клетках.

Кэти рассеянно переключала каналы: реклама, эстрада, ток-шоу, реклама, новости, рыбалка с бакланами, мультфильм, гольф, ситком, реклама, биржа, бомбежка на Ближнем Востоке, вестерн, футбол, телемагазин, показ мод, мультфильм, реклама, ток-шоу, бокс и т. д.

Она уснула.

Завибрировал ее телефон.

«Кэти, это Сара. Ты идешь с нами ужинать?»

Она села на край кровати, потерла глаза и посмотрела на часы внизу экрана. Она проспала пятнадцать минут. Если сейчас уснет снова, то проснется в четыре утра. Кэти стряхнула одеяло.

«Иду».

Вся команда уже сидела за столом.

Сара писала сообщения, положив телефон рядом с тарелкой. Томас вкратце рассказал, как провел день. Он был с друзьями на выставке Гогена. Он, кстати, нашел, что портрет, выбранный для афиши, похож на маленькую протеже Кэти, ту вчерашнюю девчонку, она вылитая таитянка.

– А вы знаете, что ее показывали по телевизору? – спросил он.

Все посмотрели на него круглыми глазами.

– Она была с мальчонкой, индийцем или пакистанцем, они произвели фурор, потому что малыш нес пластмассовую фигурку королевы как святыню, на манер Богородицы. Удивляюсь, что вы не видели. Это было по Би-би-си-1.

– Ты заливаешь.

– Если это не она, то ее двойник, – заметила Сара. – Издали не скажу, но когда я увидела ее лицо крупным планом…

– Ладно, она хорошенькая, – вставил Седрик, – но в Лондоне сотни таких девушек. И потом, вы не находите, что они выдали за день малость too much[14]? Сбежавший тигр, йог на улице, призывающий толпу к молитве, теперь еще процессия с фигуркой королевы…

– Ты же сам говорил, что это исключительный день, – напомнила Сара.

– Я говорил о смерти королевы.

– Брось, в интернет каждый день выкладывают всякие штучки. Тут уже не отличишь правду от лжи, – вставил Томас.

Они одновременно повернули головы: в зал вошла Сэм и направлялась прямо к их столу.

– Привет!

– Ну да, это она, я уверен! – воскликнул Томас.

Сэм повернулась к Кэти.

– Извини, я не могла тебе позвонить, ты получила мое сообщение?

– В последний момент. Я беспокоилась. Ты забыла зарядник?

– У меня сегодня утром украли телефон. Два типа на улице. Я была в Камдене, искала вас на Стейблз-маркете. Не нашла. Извини…

– Обалдеть! – фыркнул Седрик. – Ты хоть заявила о краже в полицию?

– Да, – ответила Сэм, садясь.

– Ты ела? – спросила Кэти.

– Я съем с вами десерт. Ну, как галерея Тейт Модерн?

– Не так хорошо, как «Лондонский Глаз», мы катались на большом колесе. Фантастика! – воскликнул Седрик. – Ну а ты, расскажи, ты, кажется, гуляла по городу с мальчонкой и статуэткой королевы?

– Тебя видели по телевизору, – объяснил Томас.

Сэм вдруг побледнела.

– Чушь, – сказала она.

Разговор забуксовал до кофе.

Когда все поднимались в номера, Сэм отвела Кэти в сторонку.

– Кэти, извини меня, я не могла говорить при всех… мне неловко.

– Всё в порядке, они тебя не обидели?

– Нет, нет, не волнуйся, это были просто уличные воришки. В полиции сказали, что они, наверно, из банды в Уайтчепеле.

– А маленький мальчик с королевой в руках правда был с тобой?

– Да, я тебе потом расскажу. Побегу в номер, надо позвонить маме, она, наверно, умирает от беспокойства. Позавтракаем вместе?

– Договорились. До завтра.

20

Все экраны показывали 20:30, когда детективы Найджел и Гарди вошли в зал. Джун Тадски собиралась уходить с работы. Она с нетерпением ждала смены, глаза уже пощипывало.

– Джун, как дела? – сказала Эмма Гарди, обнимая ее. – Я не знала, что ты работаешь в ночь.

– Двое коллег болеют, приходится работать сверхурочно.

– Как Элиот?

– Всё то же самое. Мелкие подработки.

– Уж эти подростки…

– Элиот уже большой, мог бы устроиться, как его брат… Он умный, интересуется уймой вещей, постоянно берет в библиотеке книги авторов, которых я даже не знаю, но продолжает ошиваться с этим никчемным ирландцем. Они дружат с детского сада, сама понимаешь…

Найджел дал ей адрес миссис Биглет.

– Есть камеры в этом месте?

Джун быстро защелкала кнопками на приборной панели, поморщилась.

– Да, есть одна, но она не видит непосредственно этого дома.

Она перешла к другому экрану, нашла нужную камеру, в самом конце улицы, на изрядном расстоянии от искомого адреса – дом действительно не попадал в объектив. Джун поискала другую камеру, но и та была в мертвом углу.

– Вот, видишь? Вон там примерно входная дверь, ее не видно за этим рядом деревьев. Ты ищешь что-то конкретное?

– Машину, которая бы там остановилась, или людей у двери, из них один выше среднего роста, гибкий, возможно, в спортивном костюме или комбинезоне, в чём-то не стесняющем движения. Беда в том, что у нас еще нет точного времени. Но я сказал бы – середина дня, во всяком случае, до семнадцати часов.

Сосредоточившись на экране, Джун произнесла едва слышно:

– Дело тухлое, да? Это хоть что?

– Нападение на пожилую женщину.

– Омерзительно!

По экрану плыли кадры. Полицейская машина. Растущая толпа. Скорая помощь. Сновали туда-сюда разные люди.

– Это Хан Фезаль и Саманта Гёз, – показала Гарди и попросила Джун остановить картинку. – Они идут к дому.

– У малыша что-то в руке, – заметила Джун.

– Да, это пластмассовая фигурка королевы. Знаешь, такие, машут ручкой.

– У меня есть такая на буфете, Элиоту не нравится, – улыбнулась Джун.

Найджел записал время их прихода. Снег временами сливался в облачный туман, и видна была лишь гризайль со смутными фигурами. Запись перематывалась назад, и оживление вокруг дома миссис Биглет спало: утром лишь несколько прохожих шли по своим делам, двигаясь задом наперед.

– Давай-ка обратно, – пробормотала Гарди, сосредоточившись на кадрах.

Они увидели, как из дома выходит сгорбленная фигурка.

Найджел склонился к экрану.

– Стоп, замедли. Увеличь.

– Это миссис Биглет выходит из своего дома. Который час?

– Пятнадцать сорок две, – сказала Гарди. – Промотай немного… вот, она возвращается.

– Пятнадцать пятьдесят три. Она отсутствовала одиннадцать минут. Ходила к соседям.

– В котором часу поступил вызов от миссис Биглет? – спросила Гарди.

Найджел заглянул в блокнот.

– В шестнадцать пятьдесят семь. Она спокойно возвращается домой в пятнадцать пятьдесят три, значит, на нее еще не напали. Звонит примерно час спустя, в шестнадцать пятьдесят семь. Именно тогда злоумышленники полностью разнесли ее гостиную, а соседи ничего не видели, ничего не слышали.

– Продолжай, Джун, это важно. Они могли прийти заранее и затаиться в засаде.

Она снова быстро прогнала кадры, заметила бегущего мальчика.

– Это же маленький Хан! – воскликнула Гарди.

– Он как будто чего-то здорово испугался, – пробормотала Джун. – И в одном пуловере.

Найджел снова записал время. 15:38.

– В пятнадцать тридцать восемь ребенок в страхе убегает. Возможно, они уже здесь. Перемотай еще.

– Четырнадцать ноль две, Нур Фезаль выходит из дома.

Джун продолжала всматриваться в экран, проматывая кадры.

Машины проезжали редко, никто не прятался, никто не был выше среднего роста, видео ровным счетом ничего не давало.

– Толку мало, – сказала Джун, массируя глаза. – Разрешение не блеск, и камера слишком далеко.

– Ты можешь посмотреть, не появлялся ли мальчик в предыдущие часы?

– Один или с девушкой?

– Неважно.

– Да, конечно.

– Итак. Малыш убегает в пятнадцать тридцать восемь, он в панике. В пятнадцать сорок две миссис Биглет спокойно выходит из дома, возвращается в пятнадцать пятьдесят три. Час спустя, в шестнадцать пятьдесят семь, она вызывает полицию и скорую. Они приезжают через восемь минут. Сразу после приходят Саманта Гёз и Хан. Миссис Фезаль возвращается в семнадцать двадцать пять. От пятнадцати пятидесяти трех до шестнадцати пятидесяти семи у злоумышленников остается час. Они не появляются на экране, не оставили никаких следов, значит, они уже в доме. Обязательно нужно допросить маленького Хана, он должен сказать нам, что его напугало до такой степени, что он убежал, не одевшись, в снег.

– Окей. – Гарди поднялась со стула. – Думаю, на сегодня достаточно. Утро вечера мудренее.

– Спасибо, Джун, – добавил Найджел.

– Всегда пожалуйста!

– Я знаю, что наглость просить тебя об этом, – добавила Гарди, – но если бы ты могла еще покопаться в ближайшие дни…

– Это сложно. Мне бы больше информации. У вас есть идеи, откуда они могли прийти?

– Никаких, – ответил Найджел, хлопнув блокнотом по бедру. – Попробуй проследить путь миссис Фезаль и ее сына. Мы будем продолжать обход домов. Я уверен, что шум был тот еще. Или соседи глухи, или им есть что скрывать.

– У вас есть приоритет по этому делу?

– Честно говоря, оно рискует лечь под сукно, если мы быстро ничего не найдем. Жертва ранена очень легко. Это не убийство, нанесен только материальный ущерб. Явной угрозы жизни нет. Она получила психологическую травму, но надо подождать диагноза врачей, чтобы определить, насколько это серьезно.

– Первые свидетели говорят, что она уже малость выжила из ума, – вздохнула Гарди. – Она мало чем нам поможет.

– Бедная женщина.

– Будет трудно убедить начальство, если отпечатки нам ничего не скажут. Уже завтра на нас такое свалится, что людей не допросишься, придется самим обходить соседей.

– Понимаю, – сочувственно сказала Джун. – Шеф запросто может положить дело под сукно…

В зал вошла молодая женщина, поздоровалась с Джун, пожала руки обоим детективам. Смену сдал – смену принял. Она села к экранам и уже была не с ними. Профессионалка. Но Найджел, очевидно, находил в ней и другие качества.

– Она настоящая красотка, эта новенькая, – пробормотал он, выходя из здания. – Ты ее уже видела?

Гарди фыркнула и толкнула его локтем.

– И не мечтай, старина, шансов ноль! Тебе давно пора разориться на химчистку. И парикмахер тоже лишним не будет.

Найджел провел рукой по своей лысине, надув губы.

– Тухлое это дело.

Джун вышла из лифта и выругалась. На площадке опять воняло. Она повернула ключ в замке, вошла в квартиру. Из-под двери комнаты сына пробивался свет.

– Элиот?

– Мам?

– Ты поел?

– Нет, я ждал тебя. Всё готово.

Джун улыбнулась, снимая пальто и шарф. Элиот славный мальчик, ей повезло. Вот только он никак не найдет себя. Она мечтала увидеть его с подружкой, с кем-то подходящим, чтобы строить планы на будущее.

Элиот поставил разогреваться тушеные овощи и быстро накрыл на стол. Они поели молча. Элиот был задумчив, а Джун не любила ужинать с включенным телевизором, ей хватало экранов днем.

– Я нашел работенку, – сказал наконец Элиот. – Знаешь того типа, что продает мебель, сделанную вручную? Он мне звонил. Работа разовая, но хорошо оплачивается.

– Пойдешь с Фергюсом?

– Мама…

Она подняла руку.

– Окей, я ничего не говорила.

Как бы то ни было, это лучше, чем его прежняя работа. Элиот выдержал три месяца как курьер на велосипеде, и все эти три месяца его мать буквально ни одной ночи не спала. Слишком много аварий с двухколесными транспортными средствами она видела на экранах слежения. Элиот поцеловал ее в лоб и ушел в свою комнату. Джун села на диван, вытянув ноги, надела наушники и пультом включила музыкальный центр, чтобы послушать кантату BWV 4 Баха под управлением сэра Джона Элиота Гардинера. Ей невольно подумалось о маленьком мальчике, бежавшем под снегом. Она могла бы попытаться проследить за ним от камеры к камере. Может быть, получится…

Элиот вернулся к компьютеру. Немного поиграл онлайн, ему надоело, и он стал искать информацию о Южной Африке и Амстердаме. Потом загрузил афишу выставки Гогена, распечатал ее на листе А4 и повесил на стену в своей комнате.

– Сэм…

После этого он с бумагой и карандашом в руке погрузился в чтение «Левиафана» Томаса Гоббса, старательно делая выписки.

На втором этаже дома миссис Биглет, в своей маленькой студии, Нур тщетно пыталась уснуть. Она взяла Хана к себе в кровать и крепко обнимала его. Даже слабый свет, просачивающийся сквозь ставни, не давал ей спать. Этажом ниже дверь гостиной была заперта и опечатана полицией. Кроме этой разоренной комнаты, всё в доме осталось нетронутым, всё было почти как раньше. Нур наконец забылась беспокойным сном, время от времени вздрагивая. Это состояние было ей, увы, хорошо знакомо. Оно уходило корнями в ее юность и называлось страхом.

21

Сэм оставила телевизор включенным и, укладывая чемодан, вполуха слушала новости. Атака снега, кажется, захлебнулась, ожидалось резкое потепление, как будто королевская семья заключила пакт со стихиями, чтобы похороны прошли под ясным небом.

Прежде чем закрыть за собой дверь номера, Сэм отцепила от рюкзака плюшевую игрушку и оставила ее на столике у окна. Она чмокнула на прощание маленькую гориллу в щеку и прошептала:

– Спасибо, Джил. Я надеюсь, что тебе хорошо и ты счастлива.

Она спустилась в холл к своим попутчикам, уже одетым в летные формы. Кэти успокоила ее насчет полета. Ветер над Амстердамом стих, и самолет должен был сесть без проблем.

Они приехали в аэропорт. Сэм прошла паспортный контроль и вышла в зал вылета. Она задержалась, чтобы купить в торговой галерее новую статуэтку королевы, на этот раз для Тео.

Кэти немного недооценила погоду – ветер еще налетал порывами – но, если не считать легкого испуга над Ла-Маншем, самолет приземлился точно по расписанию и выпустил свой живой груз. Выходя на трап, Сэм горячо обняла Кэти. Обе знали, что у них мало шансов увидеться снова и вряд ли есть причины этого хотеть.

Нильс с Тео ждали ее у выхода.

Сэм замахала им рукой, как только увидела. Не помня себя от радости, Тео с разбегу бросился ей на шею. Нильс тоже поцеловал дочь, взяв у нее чемодан.

Пока они ехали в машине, Сэм вкратце рассказала о своих лондонских приключениях, разглядывая через окно город после снегопада. Всё было в серо-белых тонах, еще в снегу. Вдоль дороги высились сугробы, там и сям можно было увидеть бригады рабочих, обрубающих сломанные ветки деревьев и восстанавливающих поврежденные электрические провода. То и дело проезжали машины спасателей с включенными мигалками.

Они доехали до Дуйвендрехта и свернули на улицу, застроенную одинаковыми домами.

– Надо будет купить тебе новый телефон, – сказал Нильс, паркуясь, – но я не могу подарить тебе такой крутой, как тот, что у тебя украли.

– Папа, не стоит.

– Конечно, стоит. Он понадобится тебе здесь, а если твоя мать узнает, что я оставил тебя без связи, она пошлет межконтинентальную ракету прямо в мой сад.

– Мы тебя видели по телевизору! – воскликнул Тео. – Ты шла по улице со странным мальчишкой. Он был одет как огородное пугало.

– Я знаю, мне уже говорили, но это была не я, – ответила Сэм, взъерошив ему волосы.

Она откашлялась, прочищая горло, и покосилась на Нильса, чьи брови поползли вверх от удивления.

– Однако эта девушка была просто как две капли воды на тебя похожа, – заметил отец.

Сэм достала из багажника свой чемодан и повернулась к братишке.

– Тео, у тебя что-нибудь намечено на сегодняшний вечер?

Глаза Тео сверкнули.

– Ты же знаешь, сегодня у меня день рождения!

– Хочешь, испечем торт вместе? У меня есть суперский рецепт, с шоколадом, и украшение для тебя, но это секрет.

Тео кинулся ей на шею.

– Думаешь, твоя мама нам разрешит? – добавила Сэм, подмигнув Карин, которая как раз появилась в дверях, встречая их.

– Всегда пожалуйста, что хочешь, – сказала та, целуя ее. – Я с ним так устала.

22

Нур предъявила документы на ресепшене и вошла с Ханом в комнату ожидания. Мальчик взобрался на стул и принялся болтать ногами, заинтересованно наблюдая за суетой в полицейском участке. Вскоре появился детектив Стюарт Найджел. Он пожал обоим руки и предложил Нур пройти с ним в кабинет, где уже была Эмма Гарди.

– Миссис Фезаль, мы хотели бы задать вам несколько дополнительных вопросов, так же как и Хану, это не займет много времени. Вы можете оставаться с сыном во время нашей беседы, но не должны вмешиваться. Его ответы наверняка нам очень помогут, и он не должен подвергаться влиянию.

Нур согласно опустила подбородок.

Найджел включил диктофон и назвал дату и время.

Допрос начала Гарди. Хан быстро включился в игру с живостью, порой вызывавшей у них смех. Гарди постепенно подводила его к вчерашним событиям. Он рассказал, как всё чаще сердилась миссис Биглет – «была злая», говорил он, – и как он ее боялся. Как убежал и как захлопнулась за ним дверь.

– Ты помнишь, когда это произошло? До еды? После?

– После.

– А что говорила миссис Биглет?

– Что я взял ее кота. Это неправда! А потом она сидела в кресле перед телевизором. А я ушел.

Вступил Найджел:

– Это миссис Биглет тебя напугала? Ты видел кого-нибудь еще?

Хан энергично замотал головой. Найджел заметил, что он нервно болтает ногами под стулом.

– Хан, тебе есть что нам сказать? Даже если это не имеет отношения к делу?

Мальчик бросил умоляющий взгляд на Нур, которая не поняла, в чём дело.

– Хочешь, выйдем со мной ненадолго? – вмешалась Гарди. – Принесем попить, хорошо?

Она взяла его за руку, и они вышли из кабинета.

Нур осталась наедине с Найджелом. Он еще раз восстановил с ней ход событий и снова вернулся к миссис Биглет.

– Как вы думаете, у миссис Биглет есть враги?

– У нее очень скверный характер, – ответила Нур, – но я не думаю, что этого достаточно, чтобы нажить врагов. Она может напугать, это правда.

– Как напугать?

По телу Нур пробежала дрожь. Найджел отметил, что ее веки затрепетали.

– Она может быть гадкой, несправедливой.

– Опасной?

– Не думаю…

– Хан, похоже, боится ее до чертиков?

– Он еще маленький. Она держит его в страхе.

– А вас?

– Нет. Я видала и не такое.

– Прежние жильцы никогда не задерживались у нее надолго. Вы почти поставили рекорд. Почему?

– У меня нет выбора. Она немного снизила мне квартирную плату, за это я должна ей час уборки в день, и она очень требовательна. И потом, я всегда готова ей услужить.

– Даже в последнее время?

– Даже в последнее время.

– Вы не думали съехать?

– Это непросто, – пробормотала Нур, глядя в пол. – Мой заработок не позволяет мне платить кому-то, кто присматривал бы за Ханом, когда я на работе.

– Вы удивлены тем, что с ней случилось?

– Да. И опечалена. Кому вздумалось обидеть старушку?

– Понятно, – кивнул Найджел, открыв перед собой папку. Он достал оттуда фотографию и развернул ее к Нур.

– Этот человек вам знаком?

– Это Джаред Бааг, мой кузен, – ответила Нур, побелев как полотно.

– Вы подавали на него жалобу за, цитирую, «угрозы, оскорбления, побои и телесные повреждения».

– Да, он хотел заставить меня выйти замуж за одного из его друзей.

– Он применял силу?

– Просто ссора зашла слишком далеко.

– Вы не сообщили нам об этом в расследовании.

– Я как-то не подумала, это старая история. Мы не разговаривали после суда. Уже три года.

– А с его братом?

– Тоже.

– Я вижу, что мистер Бааг был приговорен к общественным работам. В его досье значится, что он хороший спортсмен. Он занимается индийским боевым искусством, требующим изрядной силы и ловкости, калаки… – тут Найджел запнулся и прочитал слово по слогам, – каларипаятту[15]. Его брат тоже. Вы говорите, что поселились с сыном в этом квартале, чтобы бежать от них?

Нур задумалась.

– Если честно, поначалу да. Я полностью порвала со своей семьей, мне невыносимо, что они указывают мне, как жить. А они ведут себя так, будто мой муж умер.

– Вы не думаете, что разорение гостиной миссис Биглет могло быть предупреждением, адресованным вам?

– Нет. Мои кузены считают, что имеют на меня права, но они никогда не тронут постороннего человека, тем более женщину, старую, как миссис Биглет.

– Вы их защищаете?

– Нет, мистер Найджел, я говорю, что думаю.

Найджел поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Мистер Найджел, – спросила Нур, – как она?

Он поморщился.

– Она в коме.

Потрясенная Нур покинула кабинет. Хан, поджидавший ее с Эммой Гарди, грыз шоколадку «Баунти» у автомата по продаже напитков и сладостей. Нур достала кошелек, чтобы возместить детективу расходы.

– Оставьте, мне это в радость, – сказала та, провожая их к выходу. – У вас такой чудесный мальчик. И у него богатое воображение.

– Вы найдете виновных? – встревожилась Нур.

– Еще бы! Положитесь на нас!

Гарди застала Найджела в глубоком раздумье. Он пил кофе маленькими глотками и смотрел на фото Джареда на столе среди десятка разложенных документов – тут было полицейское досье, решение суда и несколько отпечатанных протоколов.

– Знаешь теорию маленького Фезаля? – весело спросила Гарди, и глаза ее смеялись, когда она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней.

Он повернулся к ней и выпрямился, вопросительно подняв бровь.

– Это всё сделала королева! – провозгласила она. – Он сам ее об этом попросил, и теперь ему стыдно.

– Королева?

– Она превратилась в тигрицу, потому что так делают все великие короли после смерти, и пришла прямиком к миссис Биглет, чтобы наказать ее за то, что она пугала Хана и его маму.

– Черт побери! Если это натворила Елизавета, трудно будет продолжать следствие, – пошутил Найджел.

– Стюарт, мы говорим о королеве!

– Извини, но это ничего не меняет. Нельзя преследовать того, кто укрывается от следствия на том свете. Не говоря о том, что на нас ополчатся Виндзоры…

– Бедняжка, он так переживает, он думал, что это он во всём виноват и его арестуют, – сказала Гарди. – Дух королевы превратился в тигра! Мне пришлось сказать ему, что этого не может быть… что королева никогда не нападет так на своих подданных. Он, как все дети, путает правосудие с наказанием. Мне удалось его успокоить.

– Я тебе верю! Это точно в твоем духе. Иногда я спрашиваю себя, почему ты не расследуешь преступления в стране плюшевых игрушек…

– Что дал допрос о кузенах?

– Ничего!

– Думаешь, Нур их защищает?

Вместо ответа Найджел чмокнул губами и, пожав плечами, достал досье миссис Биглет. Он еще раз изучил план дома и фотографии и посмотрел для сравнения в своем телефоне окрестные виды, снятые им самим.

Гарди тем временем перечитывала первые свидетельские показания в поисках несоответствий и полуправды.

Найджел поднялся и стал мерить шагами кабинет. У него это был признак усиленной работы мысли. Детектив что-то ухватил, зацепку, как он говорил, что-то не столь весомое, как улика, но путеводную ниточку. След.

Он вернулся к фотографиям, потом положил обе ладони на стол Гарди и окликнул ее поверх компьютера.

– Знаешь, что я думаю? Не такая уж это и глупость – теория маленького Хана.

Он выдвинул ящик, достал ключи от служебной машины, и они звякнули в его руке.

– Давай вернемся туда.

23

Приехав к миссис Биглет, они застали Нур беседующей со слесарем, который менял замок на входной двери.

– Миссис Фезаль, мы не задержим вас надолго, – сказал ей Найджел на лестничной площадке и направился в гостиную. – Не входите, там всё вверх дном.

Он передвинул кресло к экрану телевизора, в центр комнаты, сравнил расположение мебели с планом, скопированным Гарди.

– Всё началось отсюда, – заметил он. – Разрушения идут концентрическими кругами вокруг телевизора, который остался цел. Они образуют своего рода спираль, как будто циклон, расширяясь, набирал силу. Это не просто мизансцена, это больше похоже на ритуал.

Гарди скрестила на груди руки и пошире расставила ноги для упора.

– Я пытаюсь уловить твою мысль. Ты же не хочешь сказать, что какая-то сила, вырвавшаяся из экрана, устроила такой бардак? Давай держаться в области рационального, пожалуйста!

– Я хочу сказать, что движения и их скорость важнее, чем примененная сила. Широкие круговые движения, донельзя быстрые, вроде как свинг очень подвижного боксера. И не использовали ни молотка, ни тяжелого тупого предмета. Никаких следов ударов. Всё либо порвано, либо разбито. Но в основном изодрано в клочья. Для этого нужно кривое лезвие, да, кривое, острое и крепкое.

Найджел подошел к крышке рояля и показал царапины – глубокие параллельные борозды.

Потом приподнял изодранную занавеску: разрывы тоже были параллельны. Он опустился на четвереньки, чтобы обследовать ковер, сравнил фотографии в своем смартфоне со всеми отметинами на вещах из дерева и ткани.

– Хорошо видно, что было несколько лезвий, расположенных в ряд, как четыре зуба на расческе. Эти типы использовали металлическое оружие, вроде даги с несколькими когтями, и они кружились, нанося удары.

Найджел растопырил пальцы, согнув их и выставив вперед ногти.

– Это был своеобразный танец, видишь?

Он размахнулся, словно нанося удар когтями, потом другой рукой, вращаясь вокруг своей оси всё быстрее и быстрее.

– Вот так, видишь? Видишь?

При каждом движении он подражал кошке, рассекающей воздух вокруг себя растопыренными когтями.

Он продвигался вперед скачками, хмуря брови, чтобы сделать свои движения убедительнее.

У Гарди округлились глаза, потом она закрыла лицо одной рукой, упершись локтем в другую, и как могла пыталась сдержаться, но это было сильнее ее: она засмеялась, мелко трясясь, не в силах остановиться.

Самое смешное было, когда Найджел пытался подпрыгнуть вверх, походя при этом на мальчишку, впервые играющего в баскетбол. Время от времени Гарди удавалось выговорить: «Я вижу», – и она снова принималась хохотать, трясясь всем телом. До Найджела мало-помалу дошла смехотворность ситуации, и он наконец остановился, уперев руки в бока и наклонившись вперед, чтобы перевести дыхание.

– На этот раз, – проворчала Гарди, – не говори мне, что это твой нюх вывел тебя на след.

И ее снова разобрал смех.

Найджел выпрямился, грозно нахмурившись.

– Гарди, прекрати сейчас же, это невыносимо! Иногда мне кажется, что тебе не место в полиции.

Она состроила гримаску и пошла к двери танцующим шагом, изображая руками движения медвежьих лап, отнюдь не без элегантности, хотя ее еще сотрясал смех.

Найджел в последний раз обвел взглядом комнату.

Он, напротив, был очень серьезен.

Они вернули на дверь оградительную ленту.

На лестничной площадке Найджел повернулся к Нур, как будто ему в голову пришла новая мысль.

– Миссис Фезаль, вы помните, при каких обстоятельствах ваш кузен Джаред вас избил?

– При каких обстоятельствах?

– Как он это сделал?

Нур поднесла руку к щеке.

– Он дал мне две крепкие затрещины, растопырив пальцы. Я неделю ходила с синяками.

24

Первым, что увидел Элиот, проснувшись, был портрет гогеновской таитянки на стене.

– Сэм…

Он выбежал в кухню в одних трусах и застал мать уже на пороге. На столе дымился чайник, поджаренные тосты ждали рядом с банкой апельсинового мармелада.

– Я побежала, сынок. Вернусь опять поздно. И лучше вряд ли будет, – добавила она, показывая газету. – Всеобщая мобилизация, код – Лондон Бридж.

– Мама, ты знаешь Гогена?

– Художника? Что за вопрос!

– Сейчас выставка, мы могли бы пойти вместе в выходные?

Джун на короткий миг застыла, взявшись за дверную ручку и широко открыв рот.

– Я бы с радостью, но ты в курсе, что будет масса церемоний по королеве? Объявили официальный траур на двенадцать дней. Музеи могут быть закрыты. Я пока не знаю, как всё будет у нас, включая субботу и воскресенье, но, думаю, наша служба будет работать в состоянии повышенной готовности. А ты… какая у тебя программа на сегодня?

– Продолжать искать работу, – ответил Элиот со всей серьезностью, надкусив тост.

– Понятно…

Джун закрыла за собой дверь, всё еще озадаченная.

– Гоген? – спросила она, обращаясь к лестнице.

Элиот услышал ее удаляющиеся шаги, потом кряхтение старенького лифта.

Он посидел немного в раздумье, упершись подбородком в ладони. Потом принял душ, оделся, взял блокнот, куда обычно записывал всё, что приходило ему в голову. Он спустился к газетному киоску, купил «Гардиан» – «Королевы больше нет», «Таймс» – «Последнее царствование», «Дэйли миррор» – «Прощай, Елизавета», «Сан» – «Никто больше не скажет „Лилибет“». Сев за столик в ближайшем кафе, он два часа формулировал в уме вопросы по поводу смерти королевы. Потом он сел в метро и вышел в Уайтчепеле. Найти дом Мэдди не составило труда, сложнее было войти.

Он встал на страже через три дома и будто бы уставился в телефон, а сам внимательно наблюдал за прохожими и жильцами. К Мэдди вошла женщина. Она вышла десять минут спустя.

Элиот окликнул ее:

– Здравствуйте. Извините, вы знаете Мэдди?

– Миссис Ирлингтон? А что?

Он показал свой блокнот.

– Я студент социологического факультета. Мы проводим опрос, как пожилые люди воспринимают смерть королевы, что им в связи с ней вспоминается… а я знаю, что миссис Ирлингтон…

– Что именно вам от нее нужно?

– Я хотел бы взять у нее интервью, одна общая подруга мне ее порекомендовала. Она сказала, что это идеальный свидетель. Но она забыла оставить мне ее номер телефона, и я не решаюсь звонить в дверь без предупреждения.

Женщина подозрительно оглядела его с ног до головы. Она была старше матери Элиота, одета в бесформенное лоскутное пальто, очень шикарное, с тибетской сумкой и в цветных сапогах. Седые волосы, красиво подстриженные в каре, выбивались из-под косо надвинутой шерстяной шапочки, в ушах покачивались длинные серьги, а два устремленных на него голубых глаза как будто сканировали его до мозга костей.

– Я не могу дать вам ее телефон.

– Я понимаю, вы меня не знаете, это нормально… Я как-нибудь выйду из положения. Просто у нас очень мало времени на сбор свидетельств…

– Как зовут вашу подругу?

– Саманта. Она… она из Южной Африки. Миссис Ирлингтон… очень ее любит.

– Стойте здесь.

Женщина отошла позвонить. Это продлилось две или три минуты, но Элиот успел увидеть, как отодвинулась занавеска и мелькнуло лицо Мэдди.

– Она готова вас принять. Но я поднимусь с вами. Глэдис Бауэр-Гилмор, – представилась она, протянув руку. – Я дочь Мэдди.

– Элиот, Элиот Тадски. Спасибо, большое спасибо.

Она открыла дверь своим ключом и первой поднялась по лестнице, снабженной пандусом для инвалидов.

Элиот вошел в гостиную, превращенную в сокровищницу коллекционера. Два деревянных манекена в старинных платьях, лампы под абажурами с фестонами, этажерки, заваленные тканями и шляпными картонками, фотографии всех размеров, в рамках и без, плетеные изделия и флаконы духов, десятки старых кукол, три корзины с отрезами тканей и великолепная клетка из красного дерева, явно азиатского происхождения. Были тут и три маленькие механические королевы, одна в желтом костюме, другая в зеленом, третья в розовом, они махали ему из разных мест. Между мебелью и вещами были оставлены узкие проходы, целая сеть с двусторонним движением, один путь вел из коридора вглубь квартиры, другой в кухню. Среди всего этого нагромождения миссис Ирлингтон удобно сидела в кресле на колесах и, положив локти на стол, покрытый кашемировой скатертью, смотрела на него с улыбкой.

– Вы знаете Саманту?

Элиот кашлянул в кулак.

– Хм, да. Мы не… э-э… не очень близки, общаемся иногда по телефону, ну вот… она рассказала мне о вас… и… э-э… в общем, она сказала, что вы… э-э… идеальный свидетель для моего опроса.

– Она такая милая, не правда ли? Садитесь же, молодой человек. Я могу предложить вам чего-нибудь? Стакан воды, апельсинового сока?

– Э-э, – протянул Элиот, садясь на краешек стула, – нет, спасибо.

– Маленькая предосторожность, вы позволите? – сказала Глэдис, сделав своим телефоном снимок Элиота напротив Мэдди. – Мама, я пошла. Всё будет в порядке?

Мэдди кивнула: да. Она была явно рада компании, а имя Саманты, по всей видимости, подействовало на нее как сезам.

Элиот, сосредоточенно наморщив лоб, раскрыл свой блокнот, снял колпачок с ручки и с поистине профессиональным вниманием положил ее перед собой параллельно краю стола. Выходя из кафе, он радовался точности и уместности своих вопросов («Блестяще, это блестяще», – думалось ему). Он провел много времени, формулируя их по возможности нейтрально и объективно, – эта задача оказалась труднее, чем он ожидал. Полчаса ушло на два первых вопроса, зачеркивать пришлось раз пятьдесят. Но, преодолев это препятствие, он сумел составить целый список. Работа профи. Даже мама одобрила бы, а уж она-то знала всё про всевозможные опросники и административный стиль. Но теперь, перед фарфоровым личиком Мэдди, таким тонким, таким проницательным и чуточку лукавым, Элиот подрастерял свою уверенность.

Он прочистил горло и пустился в предварительные объяснения.

– Миссис Ирлингтон, эта беседа будет… э-э… свободной. То есть вы можете воздержаться от ответа на какой– то вопрос или, наоборот, развернуть пространный комментарий, я хочу сказать, о королеве, королевской семье и всё такое, это цель нашей беседы. Интерес для меня представляют чувства современников, понимаете? Так что сосредоточьтесь на вашем feeling[16]. На ваших ощущениях. Чувствуйте себя свободной, хорошо? Высказывайтесь без табу. Я здесь не для того, чтобы судить, я буду просто записывать ваши ответы, даже если вы благоволите к короне Испании, к бомбардировкам Южной Ирландии или к независимости Шотландии, понимаете?

– Прекрасно понимаю. Продолжайте, молодой человек, мне не терпится услышать ваши вопросы.

– Вопрос первый. По отношению к вашей собственной жизни… (он изобразил кавычки, согнув по два пальца на обеих руках) пожилой особы – вашей личной жизни, которую я всецело уважаю при всей ее временности, ваше полное право быть старой дамой, – уточнил он, наклонившись к ней с заговорщицкой улыбкой, – в том, что касается долгой жизни королевы, можете ли вы сказать, что ее уход случился для вас: 1. Слишком рано; 2. Слишком поздно; 3. Как раз вовремя.

Мэдди чуть отъехала в своем кресле, глядя, как Элиот покусывает ручку, готовый записать ответ.

– Вы пришли не ради социологического опроса, не так ли?

– Э-э… я только на первом курсе…

– Наверно, поэтому вы так плохо врете.

Элиот заерзал на стуле, уставившись в свои вопросы. Если его так быстро разоблачили, значит, он, должно быть, ошибся в формулировках, но где? Он не решался задать второй вопрос, склоняясь скорее к третьему, о несоответствии скудных британских пенсий и головокружительных доходов королевы. Мэдди, со своей стороны, потомила его довольно долго, прежде чем заговорить.

– Откуда вы знаете Саманту?

– Она… э-э… моя подруга.

– Что ж, сейчас вы расскажете мне почему. Вы пришли ко мне домой, так что я имею право знать. Идите возьмите апельсиновый сок в холодильнике, это там, – она указала в сторону кухни, – а мне принесите рюмочку и бутылку портвейна. Он в шкафчике справа.

Элиот повиновался. Он всё еще переживал разоблачение, но был так счастлив, что удалось сразу перекинуть мостик к Саманте. Он на верном пути. Всё, что ему нужно, – это адрес.

Он открыл холодильник, исполнив танцевальное па, и вернулся, стараясь держаться прямо.

Мэдди налила себе на палец портвейна, не сводя с него зорких глаз. Она находила его одновременно дерзким, простодушным и неуклюжим. Он пришел выпытать у нее информацию о Саманте, в которую влюблен по уши, в этом не было никаких сомнений, но подошел к делу так неумело, что это обезоруживало. Она решила еще помариновать его, расспрашивая о семье, склонностях и планах на будущее.

Элиот извертелся на стуле, пытаясь найти ответы, которые показали бы его в самом благоприятном свете. Старая дама обладала просто дьявольской ловкостью, хотя даже не готовила опросника. Вопросы приходили сами собой между двумя глотками портвейна. У нее был как минимум черный пояс айкидо по части интервью. Как он ни уклонялся, как ни лавировал, она всё время, разными окольными путями, возвращалась к работе, призванию, увлечениям. Она и вправду хотела вытащить наружу то, что у него в нутре. А он-то и сам не знал, что там.

Он насмешил ее два или три раза, не нарочно, но смех был добродушный, не насмешливый, даже растроганный.

Давненько Мэдди так хорошо не проводила время.

Элиот временами как будто уходил в свободное плавание, оглядывая окружающую обстановку, впечатленный обилием информации, которую она давала и которая в своем разнообразии не поддавалась классификации. Не получалось представить себе жизнь Мэдди, исходя из этой лавки старьевщика, – или же она прожила несколько жизней.

– Я была костюмершей, Саманта вам не говорила? – спросила Мэдди, выведя его из задумчивости. – Встаньте, посмотрите фотографии. Вы же умираете от желания на них взглянуть.

Он подошел к полкам. На снимках была Мэдди, только молодая, – на театральных сценах и съемочных площадках. Она позировала, широко улыбаясь, или занималась своим делом: примеряла актерам костюмы, зажав во рту булавки. Эпохи накладывались одна на другую. Вот Мэдди в мини-юбке, с лентой в волосах, на солнце в маленьком средиземноморском порту; в дафлкоте, шарфе и шапочке ручной вязки в горах Шотландии; в кожаной куртке, с макияжем и очень короткими волосами, в бетонном подвале с альтернативной рок-группой в Берлине; в джинсах и мохеровом свитере на набережной Сены в Париже. Элиот узнавал актеров и актрис рядом с ней, некоторые были очень знамениты. Он взял в руки снимок, подписанный Шоном Коннери.

– Джеймс Бонд, собственной персоной! – восхищенно присвистнул он.

Его внимание привлекла другая фотография, на которой Мэдди, присев, подшивала платье леди в огромной соломенной шляпе.

– О, постойте, это же леди Вайолет из «Аббатства Даунтон»?

– Мэгги Смит, – поправила Мэдди, подливая себе портвейна.

– О черт, моя мама ее обожает. Ох, простите!

– Я слыхала и не такое, молодой человек. Но если вы можете воздержаться…

– С ума сойти, – пробормотал Элиот со всё возрастающим восхищением. – Для вас, должно быть, это и вправду удар – смерть нашей королевы, не так ли? Я хочу сказать, вы были на «ты» со сливками общества.

Мэдди вздохнула и повела глазами, как актриса в роли вдовствующей графини.

– У нас будет десять с лишним дней, чтобы привыкнуть, мой юный друг. Я приберегу слезы до конца церемонии.

Элиот повернулся к ней вполоборота, восхищенный ее имитацией мимики и интонаций Мэгги Смит.

– Вы здорово ее изображаете. Точно как в сериале.

– Я работала на четырех первых сезонах.

– Класс!

Тут были аксессуары, афиши фильмов, страницы сценариев, автографы режиссеров. Элиот узнал имя Кена Лоуча[17]. Они с матерью смотрели все его фильмы. Прочел он и другие имена ушедших великих, Кена Рассела[18], Джозефа Лоузи[19], которым его мать восторгалась безгранично, и вот они были сфотографированы, взаправду, в компании Мэдди.

– Вы были прямо секси, – заметил Элиот, задержавшись на фотографии тридцатилетней давности: она была снята на ступеньках Дворца фестивалей в Каннах, в платье с глубоким вырезом. – А ведь уже в годах, верно? Вы даже не перекраивали лицо.

– Умеете вы повернуть комплимент, молодой человек, – отозвалась старая дама, лукаво блеснув глазами.

– Это нормально. К тому же я вправду так думаю. Клянусь вам, вы были настоящей бомбой!

– Однако вы должны бы знать, что вкус комплимента изрядно теряется, когда его употребляют в прошедшем времени.

– Я бы не возражал сказать вам это раньше, но я еще не родился, когда был сделан этот снимок…

Мэдди даже поперхнулась портвейном.

Осмелев, Элиот стал обследовать квартиру, ходить, насвистывая, из угла в угол. Он размотал портновский метр, тщательно смотал его снова и положил на место, развернул и сложил веер.

– Во всяком случае, здорово быть костюмершей. Вот моя мама без ума от кино. Мечтает туда попасть. Она тоже работает за камерой…

– Правда?

– Она служит в полиции, это другое дело, больше ограничений, понимаете? – объяснил он, дуя на облачко страусовых перьев в такт своим словам.

– Знаете, костюм – это очень важно, – заметила Мэдди. – Хоть и говорят, что не всяк монах, на ком клобук, но ведь именно по этому одеянию узнают монахов. Актер играет лучше, когда ему подобрали хороший костюм.

– Да ну?

– Вот ваша парка, например, – если бы я должна была выбирать ее для актера, мне пришлось бы потратить немало времени на поиски. Это ведь деталь формы английской армии, не так ли?

– Да, королевского мотопехотного полка, – ответил Элиот, ставя на место куклу в викторианском кринолине.

– Да? И как можно об этом догадаться?

– По гербу вот здесь, – сказал он, постучав пальцем по вышитой на рукаве эмблеме. – Это настоящая, но такую можно купить в армейском магазине. Найдете без труда.

– Зато эта поношенная, а вот этого добиться не так легко. Лоск ткани, потертости, прорехи, патина. В моей профессии такую одежду, как эта, называют обжитой.

Элиот озадаченно дернул подбородком.

– Обжитой? Вы хотите сказать, вроде как раковина с раком-отшельником?

– Почти. Куртка вам велика, это очевидно. Но я вижу по тому, как вы ее носите, что вам плевать на эту мелочь. К тому же видно, что вы готовы ее носить, пока она не истреплется в клочья прямо на вас. Из этого я делаю вывод, что ваше отношение к этой одежде не чисто утилитарное, она вам дорога. Я ошибаюсь?

– Это куртка моего отца, – буркнул Элиот.

– Мне кажется, она была на вас и вчера? Я точно помню, что видела вас под моим окном. Вы не хотите присесть?

Вот так, стежок за стежком, если употребить любимую метафору Мэдди, она и узнала главное о короткой истории любви Элиота и Саманты.

25

Утром Саманту разбудил Тео, он запрыгнул на ее кровать и осыпал ее звонкими поцелуями.

– Папа и мама проснулись. Ты идешь завтракать?

– А который час? – спросила Сэм, взъерошив волосы. – О-ля-ля, половина десятого! Я проспала всё это время?

Она подхватила братишку под мышки и защекотала ему бока.

– Ну что, ты уже большой? Да, ты большой?

– Да!

– Какой ты большой? Сколько тебе лет? – Она продолжала его щекотать, а он извивался и смеялся.

– Четыре года.

– Четыре года, не может быть!

– Постой! Теперь я, моя очередь!

Она вскочила на кровати с подушкой в руках.

– Ни за что. Лучше погибнуть стоя, чем умереть от щекотки.

Тео схватил вторую подушку и обрушил на нее изо всех своих небольших сил; она притворно упала, сдавшись, потом перекатила его к себе и поцеловала.

– Ладно, всё, я встаю.

Карин и Нильс сидели за столом. Она поцеловала обоих. Сэм уже любила Карин, хотя мало ее знала. В ее присутствии было что-то успокаивающее, девушка почти завидовала Тео, когда он сворачивался клубочком у матери на руках. Диана была более колючей, избегала открытых проявлений чувств. Можно сказать, она узнала, что такое нежность, когда встретила Ричарда. В конечном счете ее родителям повезло: каждый нашел свою половинку.

Сэм смотрела в сад через французское окно, дуя на чашку кофе с молоком, которую держала в ладонях. Метель кончилась так же быстро, как началась. Ее предсказывали на несколько дней, а она необъяснимым образом ушла, оставив за собой словно ошалевший, оцепеневший от холода пейзаж. Снег подтаивал под мелким дождиком, становился грязно-серым и падал с крыш.

– Не очень-то покатаешься на лыжах и санках, правда? – сказала Сэм, наморщив лоб.

Тео, отложив бутерброд, навострил уши. Он готов был расплакаться. Сэм обещала покатать его на санках, он ждал этого два дня, почти вечность.

– Да, жаль, но, наверно, придется сводить Тео в аквариум, – вставил Нильс.

– Говорят, там есть акулы и тюлени, очень интересно, правда? – добавила Сэм делано небрежно, краешком глаза поглядывая на братишку.

Тео засучил ногами под столом. Его глаза заблестели от удовольствия.

Чуть позже Сэм, уже умытая и одетая, прогулялась по садику. Добрую его треть занимала яблоня в окружении сгибающихся под снежными шапками кустов и разбросанных там и сям игрушек Тео. Белый покров исчезал на глазах под мелким дождиком, мягко похрустывая, – так всегда тающий снег тихонько жалуется на свою несправедливо короткую жизнь. «К чему такая красота, такая белизна, такая девственная чистота, – подумала Сэм, – если кончится это грязной кашей в сточной канаве?»

Она невольно вспоминала свой день в Лондоне. Что сталось с маленьким Ханом в разоренном доме миссис Биглет?

И тут же ей вспомнился Элиот. Отчаянно захотелось снова с ним поругаться. Кидаться в него подушками и валиками. Сцепиться врукопашную и опрокинуться, прижавшись губами к его губам.

Карин позвала ее помочь – надо было побыстрее убрать со стола. Тео уже надел пальтишко, готовый к выходу. Он сиял, как солнышко.

В Лондоне и во всём Соединенном Королевстве народ готовился прожить первый день без королевы. СМИ разрабатывали стратегию. Надо было добывать информацию все двенадцать дней, до церемонии похорон, которая станет апогеем этого великого траура. Но следовало также готовиться к восшествию на престол нового короля. Уже состоялось целование руки принца Чарльза братьями и сестрой. С балкона Букингемского дворца было сделано объявление, и оркестр королевской гвардии с барабанами, обтянутыми черным крепом, сыграл «Боже, храни королеву». Наконец после нового объявления у подножия статуи Карла I на Трафальгарской площади сорок один пушечный выстрел из Гайд-парка подтвердил королевский указ.

Пока Элиот знакомился с Мэдди, Фергюс ломал голову, соображая, какую выгоду можно извлечь из этих событий. Он сел перед телевизором и попал прямо на ток-шоу «Скай Ньюс» с чопорным ведущим.

– Как бы то ни было, эта дата нас обязывает. Закрылась дверь в стене времени, и открывается другая. Я говорю о стене, потому что на наших глазах заканчивается целый период, уже принадлежащий истории. Теперь можно будет сказать «в царствование Елизаветы II», как древние римляне говорили «в царствование Августа Цезаря, императора». Всё, что будет дальше, произойдет уже в царствование Чарльза, призванного взойти на престол. Это, быть может, не такое событие, как падение Берлинской стены, тем не менее это важный этап в жизни людей, символическая веха в мировом календаре…

После этой преамбулы камера отъехала и показала двух гостей: долговязого старика лет семидесяти с волнистыми волосами и совсем маленькую женщину в приталенном кожаном блейзере, которая колыхала белокурыми прядями и ерзала, как будто сидела на пружинах.

– С нами сегодня, – сказал ведущий, поворачиваясь к первому, – сэр Барри Олдуок, наш специальный корреспондент в королевской семье, – думаю, нет нужды представлять вас нашим телезрителям, – а слева от меня Сесилия Лажольет, преподаватель университета, журналист «Радио Канада» и хроникер в «Журналь де Монреаль», специалист по отношениям Короны и Содружества. Барри, вы хорошо знаете нового короля, вы делали первые шаги на этом поприще, сопровождая его в поездках за границу. Как по-вашему, он станет устанавливать свою марку? Легкими касаниями или силовыми решениями? Всем известно, что его раздражали тяготы протокола.

Молитвенно сложив руки на уровне губ, Барри Олдуок поудобнее устроился в кресле.

– Во-первых, – начал он, – я думаю, что есть не один, а несколько принцев Чарльзов. О ком мы говорим? О молодом плейбое и джетсеттере? О принце, отстраненном от власти в тени своей матери? О последнем представителе знаменитой династии, который сам имеет двух наследников трона? О мятежнике, пренебрегшем скандалом ради любви к Камилле? О разведенном, но искренне опечаленном уходом леди Дианы муже? Я думаю, что в первую очередь он проявит всяческую заботу о преемственности нашей монархии…

– Я понимаю, но, как новый король…

– …даже ценой внутреннего конфликта античного героя, разрывающегося между бременем долга и возможностью законного выражения своей единичности… неразрешимого конфликта, который…

– Спасибо, Барри, теперь я хочу обратиться к Сесилии Лажольет. Напомню, что вы, как корреспондентка «Радио Канада», много лет следите за политикой нашей страны и делами Короны. Вы можете представить нам точку зрения страны Содружества?

– Могу сказать, что принц Чарльз, в силу своего ранга, пользовался большей свободой, чем королева, и по этой причине он вникает в животрепещущие вопросы современности, такие как экология. Он одним из первых затронул эту тему в своих речах, так что можно быть уверенными – принц пойдет и дальше по этому пути и будет гораздо ближе к народу. Во время похорон принцессы Дианы часто противопоставляли слезы толпы ледяному молчанию Короны. Я думаю, он не совершит подобной ошибки.

– Это поразительно, – выдохнул Барри Олдуок. – Вы считаете себя вправе решать за короля…

– Кстати, – продолжала журналистка, пропустив замечание мимо ушей, – почти наверняка, несмотря на Брексит, взгляд его останется обращенным к Европе, и он будет бороться, если поднимут голову националисты и крайне правые.

– То есть для вас он – король, ангажированный в политику? – уточнил ведущий.

Барри задохнулся от возмущения и вмешался, подавшись вперед:

– Абсурд! Король – гарант независимости и нейтралитета Короны…

– Но вы сами сказали, дорогой Барри, – широко улыбнулась Сесилия, – что принц Чарльз покажет себя в разном свете. Впрочем, истинная личность короля проявится, только когда он взойдет на престол. Личность принца Чарльза не может не измениться под бременем этой значительной ответственности. Больше нельзя просто носить корону как символ, возложенный на восковую статую, и…

– Миссис Лажольет, я не знаю, как вы там управляетесь у себя в Канаде, и боже меня упаси совать нос в ваши дела, но знайте, что нашей древней монархии не нужны никакие уроки, я повторяю, никакие, от страны лесорубов и эскимосов…

– Барри, Сесилия, извините, я вас прерву, у нас на линии сэр Эдвард Гленлайвмор… Сэр Эдвард, мы бесконечно благодарны вам за то, что вы согласились принять участие в нашей передаче. Вы играли в одной команде поло с его высочеством…

– Нет, они совсем оборзели! – воскликнул Фергюс и выключил телевизор. – Они стоят нам кучу бабок, а теперь говорят, что ничего не изменится? Сколько можно содержать армию слуг и кареты, которые выезжают раз в году? И разводить сырость над богатеньким сынком, который приложился лбом, потому что его шофер был пьян?

– Фергюс, – крикнула мать из кухни, – что случилось, детка, почему ты так кричишь?

– Ничего, мам, ничего. Ладно, я пошел! Пока.

– Не уходи с пустыми руками, возьми мусор…

Пыхтя от злости, Фергюс сбежал по лестнице – лифт не работал, – швырнул мусорный мешок в переполненный контейнер, поздоровался с тремя дружками, которые несли вахту у подъезда, и решительно направился к Тому, чтобы забыть свой гнев.

Он шел как в бреду, не обращая внимания на прохожих.

– Вот уж действительно шайка паразитов, – бурчал он сквозь зубы. – Жизни они не видят! Да ведь только сменить деньги, банкноты, монеты, марки – это ж во сколько нам влетит! А все эти значки с именем королевы, которые нацепляют, чтобы покрасоваться, – их тоже придется менять!.. А мы, никто и звать никак, – мы так и пускай слюни перед их реверансами и золочеными одежками. Люди вообще не соображают. Даже пластмассовой фигурке готовы кланяться. Думают, она им делает ручкой? А она им говорит «проваливайте к чертовой матери».

Фергюс выругался и остановился как вкопанный.

– Черт!

Он немедленно позвонил Элиоту. Тот как раз вышел от Мэдди; она, хитрая бестия, поостереглась слишком распространяться о Саманте. И вдобавок вытянула из него обещание прийти еще.

– Элиот, ты где?

– В Уайтчепеле. Иду к метро.

– Та фигурка еще у тебя, королева, что делает ручкой?

– Она не моя, мамина. А что?

– Подтягивайся к Тому. У меня есть идея. А… у тебя хватит на пиво?

Элиот пошарил в карманах.

– Впритык. Хорошо, что у нас есть этот план с мебелью, иначе я не дотяну до воскресенья.

– Не парься, у нас вся неделя впереди, чтобы зашибать бабки!

26

Эмма Гарди припарковалась у одного из шлагбаумов Тоттенхэма. Найджел, потягиваясь, вышел из машины и в последний раз проверил адрес. Бетон, обколотая плитка, чахлый газон, усеянный пивными банками, мелкие дилеры в каскетках, уставившиеся в смартфоны. Детективы осмотрели витрины на первом этаже здания. Приподнятые металлические решетки толщиной в палец отнюдь не приглашали задерживаться у коммерсантов. Трещины змеились по витрине магазина электроники и телефонии. В соседнем помещении, пустом, без мебели, сквозь мутное стекло видна была почта, подсунутая под дверь и рассыпанная по потертому линолеуму.

– Не очень-то приветливо, – заметил Найджел.

Несмотря ни на что, химчистка-прачечная объявляла о скидках, а трое дорожных рабочих стояли в очереди за кебабом, попивая содовую. Рядом, загороженная десятком ящиков с фруктами и овощами, открывалась дверь в подвал, заставленный консервными банками от пола до потолка. Старый лавочник за кассой смотрел на них из глубины своего логова с подозрением. Гарди кивнула ему и, робко улыбнувшись, отошла в тень.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил Найджел. – Скажи-ка мне номер.

– Шестьдесят семь.

– Ясно, – кивнул Найджел. – Это в проулке между кебабом и прачечной.

Они зашли под арку; во дворе десяток мальчишек играли в футбол. Найджел перехватил мяч, пожонглировал четыре-пять секунд, обвел маленького противника, потом еще одного и метким ударом послал его между двумя кучами одежды, обозначавшими ворота у стены. Мяч с силой ударился о стену, стук гулко разнесся под высокой аркой.

– Гол! – закричал он, как будто никто не слышал.

– Вау, я потрясена, Дэвид Найджел Бекхэм! Не знала об этом твоем таланте.

Сразу за двором находился спортзал – сооружение из сборных элементов. Они остановились перед дверью из бронированного стекла, перечеркнутой черной наклейкой с мордой рычащего тигра. Внизу можно было с трудом прочесть красный шрифт, стилизованный под деванагари[20]:

ПЕНДЖАБСКИЕ ТИГРЫ.

БОКС. ДЖИУ-ДЖИТСУ. САМООБОРОНА. КАЛАРИПАЯТТУ

Найджел ткнул пальцем в последнее слово. Гарди позвонила в видеофон. Щелкнул электронный замок, и Найджел толкнул ручку.

Они пошли по коридору. Запахи пота, грязных носков, ржавых труб, жавелевой воды и какой-то мази ударили в нос, когда они проходили мимо раздевалки. В конце коридора был зал, освещенный потолочными светильниками. Атлеты, упражнявшиеся во владении саблями и палками, остановились и уставились на них. В их позах еще угадывались боевые стойки нападения и защиты. Найджел и Гарди вошли в зал, даже не пытаясь скрыть, кто они. Напарники могли бы с тем же успехом ходить с мигалками на лбу: куда бы они ни пришли, все смотрели на них. За исключением двух парней поодаль, которые продолжали методично бить по мешкам, танцуя вокруг. Они чередовали тяжелые мощные удары с короткими и очень быстрыми в рваном ритме – паф, так-так-так, паф, так-так, – и каждый удар сопровождался столь же коротким и звучным выдохом. Найджел оценивающе посмотрел на них с видом знатока.

Подошел мужчина в футболке и тренировочных брюках. Лицо его под ярко-синим тюрбаном было слегка встревоженным. Найджел достал свою карточку.

– Здравствуйте, я детектив Стюарт Найджел, а это моя коллега Эмма Гарди, мы из полиции.

– Аман Сингх. Я председатель клуба.

– Мистер Сингх, мы можем с вами поговорить?

Мужчина повел их в глубину зала, за ринг, сделав знак паре борцов на ковре продолжать поединок. Он сел за письменный стол. Угол комнаты был занят резными этажерками, на них стояли в ряд кубки. За его спиной висела большая афиша, на которой он, очевидно много лет назад, исполнял великолепный прыжок с подтяжкой на земляной площадке. С саблей в правой руке и круглым щитом в левой он перепрыгивал через противника, расставившего ноги в боевой стойке. Если не считать набедренных повязок и тюрбанов, оба противника были голые, и металлические отблески оружия играли на их телах.

– Мистер Сингх, вы руководите этим залом?

Тот кивнул: легкое движение головы, не наглое, но твердое.

– Мистер Джаред Бааг регулярно приходит сюда тренироваться, насколько я знаю? – спросила Гарди.

– Да. Это мой ассистент. С ним что-нибудь случилось?

– Мы просто хотим с ним поговорить.

– Он скоро будет.

– Каларипаятту, – сказала Гарди, кивнув на афишу.

Сингх извернулся, чтобы посмотреть, на что она показывает.

– Да.

– Вы можете нам объяснить, что это такое?

– Это боевое искусство юга Индии, придуманное для войны на любой местности. Оно сочетает техники борьбы и бокса голыми руками и владение оружием, саблей, копьем или палкой.

– Надо быть гибким, я полагаю?

– Быть гибким и иметь хороший толчок. Чтобы объяснить вам наглядно – надо уметь присесть вровень с землей, как будто прячась в высоких травах, и прыгнуть в долю секунды на выросшего перед вами противника.

– Как тигр?

Аман Сингх широко улыбнулся и развел руками в знак согласия.

– Как тигр.

– Много участников у вас тренируются с холодным оружием?

– Нет. Требуется как минимум шесть лет усердной практики, прежде чем дать участнику в руки саблю…

– У них настоящие лезвия?

– Абсолютно. Но у нас никогда не было прискорбных травм, разве что незначительные бобошки.

– А именно? – спросила Гарди.

– Фингалы, синяки, вывихи при борьбе и боксе. Легкие царапины при боях на саблях.

– Аппетитно…

– К сожалению, неизбежно, если практиковать боевые искусства…

– А есть разница с европейским фехтованием? – спросила Гарди. – Я в этом мало что понимаю.

– Огромная! – ответил Аман Сингх, приосанившись. – Во-первых, этот спорт более полный, более акробатический. И потом, мы становимся не на линию, а в круг. Вертимся, крутимся, прыгаем. Это требует рефлексов на триста шестьдесят градусов.

Найджел кивнул.

– У участников собственное оружие?

– У кого как. Новички используют то, которое мы храним здесь. Но завсегдатаи предпочитают иметь свое, мы заказываем его непосредственно кузнецу в Индии. Знаете, мы храним очень древнее искусство, созданное давно умершими воинами. Всем этим техникам нет применения в повседневной жизни, но они развивают у нас рефлексы и учат мужеству.

– Есть и более специфическое оружие, кажется? Кинжалы с рамочной рукоятью.

– Это называется катар, – улыбнулся Аман Сингх. – Это скорее дага, чем кинжал. Пользоваться им трудно, но можно отразить удар сабли. Это для самых титулованных участников, надо иметь острый глаз, хорошо оценивать расстояние и быть исключительно быстрым. Хотите посмотреть?

– Охотно, – кивнул Найджел.

Амин Сингх направился к индийскому шкафчику, расписанному яркими красками и запертому на ключ. Найджел рассматривал его со спины: он был худощавый, почти щуплый, с прямыми узловатыми плечами. И ходил как тень, едва касаясь земли. Шкафчик открылся, блеснул металл круглых щитов, сложенных стопкой в углу. Прямо над ними по ранжиру выстроились, как на парад, сабли, отражая в своих изогнутых лезвиях свет зала. Аккуратно сложенные ткани ярких цветов оживляли одну из полок менее воинственным мазком.

– Это тюрбаны, – объяснил Аман Сингх. – Хорошенько обмотанные вокруг головы, они становятся твердыми, как кожаный шлем.

Он взял с верхней полки несколько коротких ножей и разложил их на столе. Кинжалы, катары, металлические круги.

Найджел осмотрел их один за другим. Аман Сингх улыбнулся и взял у него из рук нож, чтобы показать, как его держать.

– Можно легко пораниться, – извинился он.

– А это, – сказал Найджел, показывая пальцем на рукоятку с металлическими когтями, – кажется, багнак.

Аман Сингх внимательно посмотрел на него.

– Откуда вы знаете?..

– Нам в полиции случается пользоваться интернетом, – вмешалась Гарди. – У вас многие тренируются с этим оружием? Довольно варварская штука, не правда ли? Раны, должно быть, оставляет внушительные.

– Честно говоря, пользы от него мало. Движения слишком ограничены, надо размахивать рукой по кругу. Это скорее оружие ночного разведчика, чтобы раны можно было принять за следы когтей хищника – мол, зверь напал.

Найджел сделал снимок и измерил расстояние между когтями. Потом попробовал взмахнуть оружием, вызвав улыбку Гарди.

– Кто умеет им пользоваться? – спросил он.

– Только мы двое: я и Джаред, мой ассистент. А вот как раз и он. Он пришел давать урок начинающим.

Найджел и Гарди одновременно повернули головы. Джаред Бааг шел по залу, приветствуя на ходу своих товарищей. Высокий, широкоплечий, но проблему было видно сразу.

Его левая нога была загипсована, и передвигался он на костылях.

– Он дает уроки в таком состоянии? – удивилась Гарди.

– У Джареда есть опыт. Он разогреет их, а потом они будут работать попарно, и кто-то из старших покажет им движения.

– Он хороший учитель?

– Очень. И ученики его любят. Душа-человек.

Джаред нахмурился при виде их. Найджел помахал ему, и он присоединился к троице у письменного стола. Найджел предоставил Аману Сингху формальности знакомства и сразу после этого взял быка за рога.

– Мистер Бааг, вы знаете особу по имени миссис Биглет?

Джаред на минуту задумался и ответил:

– Нет.

– Вы не имеете ни малейшего представления, о ком идет речь?

Ассистент обернулся за поддержкой к своему собрату по оружию, но Аман комично поджал губы и покачал головой. Джаред как будто надулся, и Гарди заметила, что он взволнован.

– Я должен ее знать? – спросил Джаред. – Она живет поблизости? Соседка? Лавочница?

– Она квартирная хозяйка миссис Нур Фезаль, – объяснила Гарди. – Это имя вам что-то говорит, не так ли?

– Конечно, это моя кузина.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Мы три года не разговариваем. Я даже не знаю, где она живет, и впервые услышал от вас имя ее квартирной хозяйки.

– А что у вас с ногой? – спросила Гарди.

– По-глупому сверзился с лестницы, когда помогал приятелю переезжать. Перелом малой берцовой кости.

– Давно?

– Сегодня будет две недели.

– В каком медучреждении вам оказали помощь?

Гарди записала адрес больницы и фамилию хирурга. Детективы закончили допрос, оставив на столе свои карточки.

Они вернулись к машине. Найджел насупился, как бывало всегда, когда верная ниточка вдруг обрывалась. Гарди без разговоров села за руль.

– Ты слишком нервничаешь, лучше я поведу.

– Он надо мной издевается…

– Ты думаешь, он лгал?

– А ты?

– Насчет миссис Биглет – трудно сказать. Насчет перелома я после обеда проверю в больнице, которую он указал.

– У него есть всё что нужно, ведь правда? Опыт, молодость, рост, размах и оружие, сила…

– Но нога в гипсе…

– Это боец, Гарди. Он отлично может снять гипс когда надо, принять хорошую дозу обезболивающего, сделать дело и снова наложить гипс…

– Но почему? Он ведь раскаялся, заплатил за нападение, он хорошо заботится о своей семье, работает, ребята в клубе его обожают. Ты действительно думаешь, что он стал бы заморачиваться, угрожать кузине, разорив гостиную ее квартирной хозяйки? Это бессмысленно.

– А может быть, Нур Фезаль заплатила ему, чтобы запугать миссис Биглет? Бедная женщина в коме! Признай сама, стальные когти, всё сходится…

– У меня есть сомнения, – пробормотала Гарди, включив поворотник и вытянув шею, чтобы посмотреть, нет ли слева машин.

27

Джун валилась с ног: целый день она смотрела на непрерывный поток городского движения на экранах. Она вспомнила о визите Найджела и Гарди и, для очистки совести, пересмотрела вчерашние кадры вокруг дома миссис Биглет. Начала она с момента, когда маленький Хан выбежал из дома, и прошла весь путь от камеры к камере до его встречи с Самантой Гёз на дороге к каналу. Лондон был так напичкан камерами, что этот подвиг вполне можно было осуществить. Конечно, снег ограничивал видимость, но люди спешили по своим делам, не сознавая, что их снимают. Действие немого театра их жизней разворачивалось перед механическими глазами невидимых наблюдателей.

Джун сосредоточилась на сцене.

Хан и Саманта разговаривали. Она заметила, как удивленно дернулись их головы.

«Малышу страшно», – подумала она и промотала чуть дальше. Саманта порылась в рюкзаке и достала фигурку. Внезапно за ними возникла белая тень.

Джун потерла глаза, приблизила изображение. Тень колыхалась, надвигаясь, почти невидимая за их спинами.

– Что же это такое?

Она остановила несколько кадров и распечатала их. Но тень была слишком прозрачной, чтобы отпечататься на бумаге. Ее можно было различить только в движении, да и то это мог быть обман зрения из-за косо падающего снега. Джун несколько раз прокрутила тот же план, но она то прекрасно видела, как скользнул этот силуэт, покачиваясь на чём-то похожем на лапы, будто прозрачный зверь, то вообще ничего не различала.

Внезапно она отлично разглядела полосатую фигуру белого тигра. Отмотала назад, но на этот раз не увидела хищника за зыбким пунктиром снега.

Она снова потерла глаза и позвала коллегу, которая пришла сменить ее:

– Эллен, извини. У тебя есть пара секунд?

Молодая коллега подъехала к ней в кресле на колесиках, не сводя глаз со своих экранов.

Джун запустила запись с момента, когда Сэм и Хан подняли головы.

– Ты не видишь ничего странного?

Эллен на минуту сосредоточилась.

– Ты хочешь сказать, кроме мальчонки и девушки? Малыш смешно одет, ему как будто повесили на спину узел с тряпьем.

– А за ними?

– Я не вижу ничего особенного.

Джун ткнула пальцем в силуэт, следуя за его движением.

– А здесь?

– Извини, Джун, ничего нет.

– Ты уверена?

– На сто процентов. Это от усталости, ты же всё время трешь глаза. Что угодно может померещиться. Мне пора на пост.

– Ладно, – вздохнула Джун. – Извини, что побеспокоила. До завтра. Хорошего дежурства.

Джун пришла домой и рухнула на диван, даже не сняв пальто. Она массировала виски, глядя прямо перед собой, с мучительным чувством, что ее покинули все силы. Даже музыку слушать не хотелось. Вскоре пришел Элиот.

– Мама, как ты?

Он принес из кухни стакан воды.

Джун взяла стакан, не поблагодарив его.

– Что с тобой?

– Со мной то, что я не знаю, к кому бежать – к офтальмологу или к психиатру.

– Голосую за офтальмолога! – шутливо ответил Элиот.

Но Джун чувствовала подступающие слезы, ее подбородок слегка задрожал.

– Вот только сегодня я видела на экране призрака.

– Мама, перестань, – сказал Элиот, садясь рядом. – Тебе нужно отдохнуть. Ты просто до смерти устала!

Джун горько улыбнулась.

– Да уж…

Между ними постоянно витала неловкость с тех пор, как Элиот бросил учебу. Он мечтал писать, проводил много времени в библиотеке или ошивался где-то с этим никудышным ирландцем. Денег всё это не приносило. Элиот это знал и чувствовал себя виноватым. Он с тревогой смотрел, как мать пьет воду.

Джун поставила стакан на столик в гостиной и встала.

– Мне надо позвонить, – сказала она, внезапно приняв решение.

Через полчаса Эмма Гарди позвонила в дверь.

– Джун Тадски, на тебя страшно смотреть.

– Я знаю. Идем?

– Окей, но потом я тебя прогуляю.

Гарди чмокнула Элиота в обе щеки.

– Я похищаю твою мать. Ей надо развеяться.

Они вошли в центр видеонаблюдения. Джун провела Гарди к своему посту и включила экран слежения, вновь проделав все предыдущие манипуляции. Вообще-то это было не по правилам, но Эллен обещала никому не говорить.

– Садись сюда. Я покажу тебе кадры, которые нашла, отслеживая путь маленького Хана, ты готова?

Когда они дошли до разговора Сэм и Хана, Джун изо всех сил старалась не выдать своего нетерпения.

– Постой, – сказала Гарди, – отмотай назад. Вон там что-то есть, видишь?

– Ты тоже видишь? – спросила Джун, вздохнув с облегчением.

– Да. Можешь замедлить?

– Если замедлить, оно исчезает. Видно только в потоке кадров, да и то Эллен ничего не заметила.

– Как будто зверь, вроде большой кошки… пантера? Тигр! Похоже на тигра. И ведь как раз тигр убежал из зоопарка, верно?

– Нет, тот тигр из зоопарка не выходил. Его в конце концов нашли недалеко от клетки, усыпленного. Туда он бы не добрался. Это надо было перемахнуть ограду одним прыжком. Она слишком высокая, особенно для зверя, ослабленного после операции. И потом, Эмма, всмотрись получше. Ладно, снег, но сквозь хлопья отчетливо видны Саманта Гёз и маленький Хан. Эта фигура прошла меньше чем в метре за ними, будь это тот тигр, он бы их задел. И видно его было бы гораздо лучше. Этого не может быть.

– Ты пробовала делать стоп-кадры?

– Это ничего не дает.

– Тогда это что-то вроде оптической иллюзии…

– Я об этом думала, Эмма. Случайно возникающие формы – это бывает. Стаи птиц, слетаясь и разлетаясь, иногда создают фигуры. Пелена падающего снега может исказить видение нашего привычного окружения. Она размывает грани, делает их зыбкими. Но чтобы это было так… выразительно?

– Ладно, детка, погрешим на коллективную галлюцинацию. Тебя это успокоит?

– Немного.

Эмма встала и потянула ее за рукав.

– Ладно, пойдем-ка выпьем. Я тоже с ног валюсь. С тех пор как на нас повесили это дело, не могу спать.

Они отправились в ближайший паб. Несмотря на прохладную погоду, столики стояли на тротуаре. Большинство людей пили на улице, притопывая ногами. Был еще «счастливый час», и они гуртовались небольшими группками со стаканами в руках. Там и сям взрывы смеха и возгласы прорывались сквозь гомон разговоров, и так как на другой стороне улицы на полсотни метров вокруг царила тишина, казалось, будто стайки ночных бабочек кружат вокруг освещенных окон. Работая локтями, Эмма пробилась к стойке и вернулась с двумя пинтами пива. Им уступили местечко у подоконника.

– Как у тебя с Найджелом? – спросила Джун.

– Ты же его знаешь, у него свои причуды, но мы – хорошая команда. Он немного злится, потому что мы топчемся на месте. Он нашел одну штуку, держись крепче, как раз в связи с тигром, из-за отметин, которые обнаружили на мебели. Оружие, имитирующее когти. Мы потянули за эту ниточку и пришли к кузену миссис Фезаль. Но это ничего не дало. У типа нога в гипсе. К тому же, я думаю, он честный малый, не представляю, чтобы он был на такое способен.

– Следствие только началось, вы найдете этих мерзавцев.

– Честно говоря, Джун, не знаю. Миссис Биглет была в натянутых отношениях с большинством соседей, и, чтобы ничего не упустить, нам придется пройтись по списку ее бывших учеников…

– Это будет много народу…

– Слишком! В этом-то и проблема. Она, конечно, раздражала людей, но это не оправдывает такого буйства. Найджел зациклился на этом, но он прав: это совершенно непропорционально. Мы в тупике. Ни отпечатков, ни мотива, ни подозреваемого… И потом, наверно, у вас так же, начальство давит и требует быстрых результатов, нам дают понять, что все силы будут брошены на церемонии в ближайшие дни. Вся полиция собьется с ног. А с Найджелом и без того нелегко…

– Ладно, ты привыкла…

– Сейчас еще труднее. Найджел, видишь ли, ищет женщину…

– О-ля-ля, бог ему в помощь! С его-то окаянным характером…

– Ага, тут он у нас чемпион по текучке. Вот только начинает понимать, что случаи представляются всё реже. Он говорит, что это стресс. Я думаю, что дело скорее в брюшке и намечающейся лысине. Ну да ладно, я не брошу в него камень, я-то сама не лучше, у меня сейчас просто поход через Долину Смерти, никого на горизонте!

– Не лучше, – согласилась Джун, утирая пену с губ. – Как бы то ни было, пока Элиот будет сидеть у меня на шее…

– Ты не можешь его встряхнуть?

– Я думаю, смерть отца его уже достаточно встряхнула. Джозеф вернулся из Ирака в полном раздрае, и скоро два года, как его нет с нами. Вот Том оправился, держит свой маленький бар, время от времени открывает при нем ресторанчик, а мой Элиот так и не пришел в себя…

– Он еще мальчишка.

– Да, к тому же мечтатель. Голова полна историй.

– Ему нужно время, тебе не кажется?

– Да, но иногда я не знаю, на сколько еще меня хватит… И мне бы так хотелось, чтобы он влюбился…

Звук голосов рядом с ними выходил далеко за маленький периметр соседнего стола. Целая группа ломала копья о Брексите и будущем Короны. Их ближайший сосед поднял палец и, приосанившись, высказался настолько твердо, насколько позволял заплетающийся после предыдущих возлияний язык:

– Диана – вот это была принцесса!

Он обернулся к Эмме, слегка толкнув ее широким жестом декламатора.

– Тысяча извинений, милочка, вы тоже принцесса!

Эмма прыснула со смеху.

– Но, – добавил он, новым широким жестом обведя своих друзей, – я не прощу себе, если оставлю вас в стороне от интересующей нас темы. Мы должны зондировать сердца и души, и прежде всего нам нужен свет разума, а ваш, я это вижу по вашим глазам, сияет ярче бриллиантов Короны.

Джун отчаянной мимикой выражала свое желание выбраться из западни, но Эмма, в восторге от этого экспромта, включилась в игру:

– А что за вопрос?

– Что вы думаете о Брексите?

У Джун только и вырвалось ошарашенное: «Невероятно!» Она смотрела на собеседника, рыжеволосого джентльмена с закрученными усами, элегантного в каждой позе, но слегка под хмельком.

– Серьезно? – спросила Эмма.

– Серьезно!

– Я думаю, сделали всё правильно, – сказала Эмма твердым голосом, – но надо было еще затопить Евротоннель и отодвинуть Британские острова градусов на пятнадцать к западу.

Это предложение было встречено громом аплодисментов.

– Эмма, внутри освободился столик, пойдем?

Эмма нехотя последовала за Джун в зал. Они заказали по омлету и графин воды. Джун немного корила себя за то, что оторвала подругу от разговора, который виделся Эмме многообещающим, но, с одной стороны, она проголодалась, а с другой, замерзла.

Эмма, так и не включившись больше в их беседу, время от времени тревожно косилась на окно, проверяя, там ли еще группа. Джун заключила, что их вечер окончен.

Она накрыла ладонью руку Эммы.

– Знаешь, что я думаю?

– О Брексите?

– Нет, об этом странном периоде. Королева умерла. Пока она не похоронена, время для нас как бы остановилось. Все эти дела, короли, династия – это далеко от нас, будто на другой планете. Но это влияет на наши жизни, как фазы Луны, потому что их время – не наше, это время родилось из чернил пергаментов и воска печатей, из всех этих напыщенных ритуалов. Это время течет рядом с нашим, медленнее, степеннее, тяжелее. И оно несет призраков, тех призраков, что появились по этому случаю.

Эмма растерянно посмотрела на Джун. Да у нее и впрямь видения. И она достаточно в них верит, чтобы заразить ее. Как же ей помочь?

Тут к их столику подошел давешний джентльмен и склонился, протягивая Эмме свою карточку.

– Я пренебрег всеми правилами приличия и не представился. Уинстон Маккалхаун. Обожаю ездить поездом, но ненавижу «Евростар», это просто омерзительный суппозиторий для туристов, поэтому я присоединяюсь к вашему мнению: надо прикрыть Евротоннель. Вы окажете мне честь, если будете считать меня вовлеченным в этот крупный проект саботажа. Мне кажется, что операция такого масштаба, во избежание огласки, требует величайшей скрытности, а поскольку нет лучше места для разговора тет-а-тет, чем хороший ресторан, я просто обязан пригласить, предоставив вам выбор даты и времени. Надеюсь, что вы будете так любезны отнестись к моему предложению благосклонно и, соответственно, позвонить мне по этому номеру.

Он повернулся на каблуках, и Эмма, покоренная, провожала его глазами до выхода.

– Слышала, как он говорит?

– Смешно! Он с приветом, тебе не кажется?

– Думаешь, это начало романа? – пробормотала Эмма, вертя в пальцах карточку.

– Или начало неприятностей, – предположила Джун, хмуря брови.

– Беру! – отмахнулась Эмма.

28

– А это акула?

– Нет, еще нет, Тео. Скоро мы их увидим.

– Я немножко боюсь…

Сэм держала Тео за руку. Нильс и Карин следовали за ними и наслаждались простым удовольствием идти обнявшись. Топот посетителей и детский визг гулко разносились под сводом, больше похожим на крышу художественной галереи музея, чем аквариума. Разделенные аркадами стекла дробили свет, блики дрожали на полу.

– Смотри, Тео, вот они, акулы. – Сэм остановилась перед большим голубым прямоугольником.

Перед ними плавали взад-вперед большие рыбины с хищными мордами. Они неустанно сновали, доплывая до края своей тюрьмы и обратно, словно патрулировали, без цели и желания, заточенные навек; глаза у них были холодные, зубы острые.

– Они злые? – спросил Тео.

– Нет, не думаю, – ответила Сэм с комком в горле.

Серые в темных пятнах тела акул напомнили ей камуфляжную ткань парки Элиота. Но эти угрожающе нарезаемые круги вызвали и другие воспоминания, те самые, которые ей стоило огромного труда удерживать в глубинах памяти.

Тео прижал ладошки к стеклу и звал акул, ему хотелось со сладкой дрожью увидеть, как их челюсти приблизятся вплотную к маленьким пальчикам, но рыбы не обращали на него внимания и с равнодушным видом продолжали плавать под водяным небом, по которому шла рябь от пузырьков. Да и какое им было дело до этих бесформенных существ, которые двигались в сумраке за пределами их жалкого королевства?

Подошли Нильс и Карин. Тео уже наскучили акулы, и он потащил семью к другим живым картинам. Малыш взрывался смехом при любой находке, особенно когда удавалось отыскать трепещущий силуэт в отверстии скалы или подрагивающую чешую, сливающуюся с песком. Он стучал по стеклу, чтобы заставить рыбу показаться, и восторженно хлопал в ладоши, когда от песка отделялся скат и взмывал, как птица, в синие потемки.

Он остановился у бассейна со спрутами. Одновременно к нему подошла маленькая девочка.

– Кто это? – спросила она Тео.

– Это сп’уты!

– Они противные, смотри, какие у них руки, как кисель, – сказала девочка. – Фу!

– Они похожи… – добавил Тео, задумался и почти выкрикнул: – Большая голова, а вокруг макароны в прыщах!

Девочка звонко рассмеялась.

Дети пустились насмешничать кто во что горазд, и Тео был на седьмом небе.

– Смотри, они обнимаются!

– Фу, гадость.

– Фу-фу-фу, какие они противные!

Нильс сфотографировал их своим телефоном.

Сэм вдруг стало трудно дышать. Она отошла на несколько шагов, чтобы скрыть свое недомогание.

Ей не хватало воздуха, и пришлось сесть на пол в тени между двумя аквариумами. К счастью, ни отец, ни Карин, ни братишка еще не заметили ее отсутствия. Она старалась дышать ровно, но воля была бессильна, плотины прорывались одна за другой, паника накрыла ее, грудь сдавило, в висках застучало. Пришлось достать спрей вентолин, который всегда был у нее в рюкзаке.

Карин поискала ее глазами через плечо и удивилась, что ее нет рядом. Сэм встала и кивнула на светящийся вдалеке указатель туалета, как будто ей понадобилось по неотложному делу.

Карин улыбнулась ей и показала жестами, что они будут ждать ее на том же месте, у спрутов.

Сэм кинулась к раковине, до отказа открыла кран, умыла лицо.

Она выпрямилась перед зеркалом, опираясь руками на эмалевый край. Ей самой было не совсем понятно, почему разговор малышей всё в ней перевернул.

Два года назад Сэм приехала с Дианой в Соединенные Штаты, освежив за лето свой английский. Она должна была поступить в выпускной класс лицея Элен-Буше близ Порт-де-Венсенн в Париже, но вместо этого записалась в публичный лицей Милуоки, чтобы подготовиться к экзаменам на международную степень бакалавра. Ей до конца не верилось, что она будет жить в Америке. Всё было так ново для нее…

Большая и светлая квартира Ричарда на десятом этаже небоскреба выходила на озеро Мичиган. В ветреную погоду можно было видеть, как кайтбордисты скользят по волнам до самого заката.

Ее одноклассники больше занимались спортом, чем в Париже. Сэм записалась на легкую атлетику и бегала с утра по субботам с другими девочками вдоль реки по тропе Оук Лиф Трейл. Вот так она и встретила Уильяма. Он бежал навстречу в наушниках и чуть не сшиб ее.

На следующей неделе они уже бегали вместе.

Потом Уильям стал встречать ее после занятий. Он показал ей город, познакомил с друзьями, сводил на концерт Шерил Кроу.

– Тебе надо познакомиться с фолк-музыкой, это настоящая американская классика.

Сэм предпочитала другую музыку и другие голоса, ей нравились Анна Кальви и Рокиа Траоре.

Уильям морщил нос, и она смеялась.

Впервые у нее были отношения с парнем.

Он находил ее очень миленькой, хотя и не в меру экзотичной. Он дал себе месяц, чтобы сблизиться с ней (в своей личной стратегии он называл это «восходящей фазой», во время которой показывал себя самым очаровательным из парней), месяц, чтобы влюбить ее в себя, если она достаточно наивна, и еще один на то, что он называл «уложить», предпочитая именно этот момент, когда его победы падали со своего облачка к его ногам. Потом наступал переходный период, он еще немного держал их при себе, унижая с позиции силы и одновременно приступая к поиску новых жертв.

Уильяму было совершенно необходимо верить в свое всемогущество, чтобы жить. Больше всего на свете он любил оставлять за собой поруганную дружбу и растоптанную любовь. Чем выше взлетишь, тем больнее падать. Это требовало одновременно инстинкта закаленного в боях хищника и цинизма законченного негодяя.

Сэм очень похорошела за эту осень. Она так сияла, что Уильяму пришлось сделать над собой отчаянное усилие, чтобы выпустить в нее первые стрелы. Она не обижалась, он был старше, опытнее, ей казалось нормальным идти в его тени.

– Мордашкой-то она вышла, только кругленькая немного, – говорил он при своей компании, развалившись на диване и обнимая ее одной рукой за плечи.

Сэм смеялась вместе со всеми, гордясь тем, что занимает центр кружка. Но каждый раз, делая ей комплимент, он так или иначе ухитрялся тут же принизить ее язвительным замечанием, а когда она сердилась, усиленно удивлялся, относя это «недоразумение» на счет ее статуса иностранки. Он называл ее «моя негритяночка» или «моя хорошенькая френчи» и целовал. А ей так хотелось нежности, что она с легкостью прощала ему жестокость.

Но уж коль скоро Уильям взялся ее унижать, это шло по нарастающей и повторялось всё чаще.

Это не могло не сказаться на Сэм. Она то не в меру возбуждалась, то хандрила, стала обидчивой и раздражительной, иногда плакала без всякой причины.

– Что ты с ним делаешь? – возмущались ее подружки. – Ты не видишь, что он водит тебя за нос?

Она пыталась сопротивляться, реже соглашаясь на свидания, но для Уильяма было слишком рано, игра только начиналась. Он всегда давал ей вздохнуть, прежде чем вновь сжать свои тиски.

«Нет проблем» и «ты свободна» всегда плавно переходили в «кончай меня динамить». Три грубости, два поцелуя – и она снова падала в его объятия. А потом было то ужасное свидание «для поговорить»: Уильям, извинившись, пришел с приятелем, который, не прошло и пяти минут, стал ее лапать.

Сэм убежала, огрев его рюкзаком по лицу.

Она неделю не ходила на занятия, у нее болела голова, болел живот, она лежала, не отрывая глаз от сообщений то с извинениями, то с угрозами, сыпавшихся в ее телефон. Диана и Ричард не понимали, что с ней происходит.

Она вернулась в лицей, но исчезла из всех общих дел, отказывалась от приглашений и избегала совместных выходов, что не особенно взволновало ее одноклассников: для них депрессия была заразной социальной болезнью и лечилась одиночеством. Только Джил из ее команды по бегу не могла видеть ее такой пришибленной.

– Надо просто уходить бегать пораньше, Сэм. Тогда он оставит тебя в покое.

Ходили слухи, что Джил предпочитает девушек, но Сэм быстро поняла, что дружба Джил бескорыстна, что эта добрая, искренняя и надежная девушка просто хочет помочь ей, ничего не требуя взамен.

Они понимали друг друга с полуслова, смеялись и возмущались одновременно. Джил бывала у нее, они вместе занимались, она высоко ценила Диану и восхищалась Ричардом, чью книгу читала.

И Джил нравился голос Анны Кальви.

Сэм отказалась пригласить друзей на свой день рождения, и Ричард с Дианой повели ее ужинать в ресторан на озере. Но Джил назавтра настояла на том, чтобы сделать ей подарок. Они гуляли по берегу озера, и Джил отдала ей сверток, не сказав ни слова. Сэм развернула бумагу, внутри оказалась коробочка, а в ней лежала черная плюшевая игрушка, маленькая горилла в шортах цветов американского флага и бейсболке.

– Какая прелесть! – воскликнула Сэм.

– Тебе правда нравится?

– Я не знаю, что сказать! – ответила Сэм, целуя ее. – Ты лучшая на свете подруга!

Она прикрепила гориллу к молнии своего рюкзака и покружилась на месте, словно смотрелась в зеркало.

– Она будет меня охранять!

Так и вышло. Когда накатывала хандра, стоило Сэм потрогать игрушку, и ей становилось легче. Жизнь вошла в колею, и она снова участвовала в массовых выходах с одноклассниками. Джил уговорила ее пойти с ней на вечеринку в один дом на Ньюхолл-стрит. Сэм танцевала, немного выпила, ей было очень весело, и вдруг оказалось, что она кружится по паркету в обнимку с Джил.

Они поцеловались два или три дня спустя в тени деревьев, гуляя в Маккинли-парке. Поцелуй был таким долгим и таким нежным, что Сэм была потрясена до глубины души.

Но она так и не узнала, кто снял видеоролик, запечатлевший их в столь интимном объятии.

Для Сэм это было началом новой жизни. Она больше не пыталась разобраться в своих чувствах, не знала, испытывает ли к Джил любовь или дружбу, на нее просто обрушилось внезапное счастье, и эта связь, становившаяся с каждым днем всё более плотской, увлекала ее тело и сердце в водоворот страсти, особенно восхитительной оттого, что в ней был смутный привкус запретного плода.

Это была к тому же, казалось ей, отличная месть Уильяму, который рвал и метал, что она от него ускользнула. Но у таких типов всегда наготове целый арсенал козней. Во-первых, он окружил себя небольшим двором, который следовал за ним повсюду, и отлично умел ориентировать суждения свиты и подогревать в ней жажду подлостей. Во-вторых, он не стеснялся в средствах, чтобы уничтожить жертву, – им не было границ, кроме его собственной фантазии.

До сих пор Сэм не сталкивалась в своей школе с расизмом, но в один прекрасный день она обнаружила в своем шкафчике банан. Она решила, что его кто-то забыл, поспрашивала одноклассников и в конце концов выбросила. Через два дня, проходя по коридору, она услышала крик обезьяны. Потом были еще бананы, оскорбления исподтишка, грязные намеки на «гориллу, без которой она жить не может». Джил настаивала, чтобы она подала жалобу в администрацию, но Сэм не хотела гнать волну. «Ничего, я и не такое видела», – говорила она. Ей еще случалось давать отпор, но чаще она просто молча уходила.

Так продолжалось до тех пор, пока видео их поцелуя не появилось в социальных сетях под заголовком «Саманта, мартышка-лесбиянка».

Оно распространилось молниеносно, как вирус. За два-три дня его посмотрело больше половины школы.

Сэм и Джил чувствовали себя поруганными, голыми в толпе, ни та ни другая не ожидали такой подлости. Их личная жизнь была замарана, их чувства растоптаны.

Диана и Ричард подали жалобу. Видео убрали, но так и не выяснили, кто первым его выложил, и до автора добраться не удалось. Это был один из козырей Уильяма: он знал хакеров, в совершенстве умеющих заметать следы в Сети.

Сэм выбросила свой смартфон.

Невзирая на мольбы и тревоги Джил, которая считала, что она усугубляет ситуацию, она упорно носила на рюкзаке плюшевую игрушку, не считаясь с замечаниями и оскорблениями.

– Это твой подарок, Джил. Если я ее сниму, это будет значить, что они победили, а я не хочу. Мне нечего стыдиться, что я цветная девушка и что люблю другую девушку.

Но эта решимость дорого ей стоила. Этот аксессуар, плясавший под ее рюкзаком при каждом шаге, этот комочек черного меха с насупленной и комичной мордочкой, в шортах и бейсболке стал не знаменем, полным юмора, как она хотела, а гротескным образом ее поругания.

Впадая то в ярость, то в смирение, Сэм начала хиреть. Дружба с Джил стала невозможной. Диана записала дочь к психологу, но и тот после десятка сеансов не смог вывести ее из депрессии.

А через несколько недель и Ричард, в свою очередь, стал жертвой кампании устрашения. В статьях на специализированных форумах его обвиняли в тенденциозном преподавании истории: он-де, в частности, использует последствия войны Севера и Юга, чтобы обличить так называемую альтернативную политику, такую как политика расовой сегрегации. Его обвиняли в расизме против белых, в потворстве преступникам и убийцам.

В это время он нашел в своем почтовом ящике письмо с угрозой смерти – в конверт была вложена револьверная пуля.

Тогда же он принял решение ответить положительно на приглашение Йоханнесбургского университета в Южной Африке.

Сэм услышала, как открылась дверь. Обернувшись, она увидела Карин – та встревожилась, что ее долго нет.

Сэм прижалась к ней, словно в поисках защиты.

– Ты плачешь?

– Всё хорошо, Карин, всё хорошо…

29

Англия облачалась в траур, торговцы одеждой делали состояние на черных костюмах, уже ощущалась нехватка цветов. Оторопевшая экономика тормозила, за исключением некоторых отраслей, не преминувших воспользоваться счастливым случаем, как, например, гостиничный бизнес. Номера не успевали бронировать, некоторые владельцы в этих выгодных для себя условиях без колебаний сдавали детские уголки или диваны в гостиной, а то и надувной матрас в гараже. Почта и телекоммуникации едва справлялись.

Министерство иностранных дел составляло списки вип-персон, которые без конца дополнялись, исправлялись, перечеркивались; ожидали больше сотни глав правительств, больше миллиона дипломатов, политиков и деятелей культуры из всех стран, верховных представителей главных религий планеты, модных знаменитостей. Да и к скорбящему населению присоединился значительный поток туристов.

Кризисные совещания проходили в Букингемском дворце по три раза в день, в них были задействованы премьер– министр с правительством и офис главы протокола Короны. Параллельно развивалась бурная дипломатическая деятельность. Уже было известно, что запланирован ряд конфиденциальных встреч по поводу церемоний и что китайцы, русские и американцы урвали львиную долю в этих официальных переговорах.

Спецслужбы договаривались с зарубежными коллегами, присланными, чтобы обезопасить собственные посольства. Системы прослушки, видеонаблюдения и дешифровки работали день и ночь, кипя ложными известиями. Всеобщий страх вызывала, разумеется, угроза большого теракта, который называли Big One. Где? Когда? Как? Одного раза казалось недостаточно, и аэропорты, вокзалы, станции метро вблизи Сити проверяли дважды.

Весь состав полиции был мобилизован, уже запасли барьеры, которые будут сдерживать толпу во время запланированных в Лондоне шествий, усилили парк бронированных машин и весь арсенал охраны порядка. Больницы утроили пропускную способность скоропомощных служб.

Хоры и оркестры репетировали, готовясь к различным религиозным церемониям, полки королевской гвардии тренировались в паркуре, журналисты спешно правили статьи.

Массовая депрессия распространялась среди самых впечатлительных, и кабинеты психологов были вынуждены отказывать желающим. Во Всемирной паутине и в прессе появлялись мрачные пророчества: предвещали конец времен, более пагубный, чем глобальное потепление, более верный, чем ядерная катастрофа, полный разлад невидимых колесиков целого сообщества, живущего под приветствием затянутой в белую перчатку руки маленькой женщины ростом метр шестьдесят три.

Вспоминали, что она утвердила больше трех с половиной тысяч законов, принятых парламентом, что она встречалась с величайшими главами государств, что при ней сменились полтора десятка премьер-министров, с которыми она беседовала еженедельно. Но что она также благодаря магии телевидения проникала в каждый дом, осеняя своим царственным присутствием тысячи событий частной семейной жизни. Больше трех четвертей населения жили в ее царствование. Ее образ был неотделим от двухэтажных автобусов, древних телефонных будок и экстравагантных шляпок на скачках в Эскоте. Вездесущая бабушка, одновременно близкая, как кружевные салфетки, и далекая, как звезды на небосклоне.

Ее уход был равен по мощи черной дыре. Некая британская идентичность, связанная с этим улыбающимся и отважным лицом, пала и увлекла в своем падении десятилетия привычек и уверенностей.

Ни один шеф службы, ни один начальник не мог спать, будь он ответственен за наблюдение за территорией, транспортные сети, безопасность манифестаций, протокол или дипломатию. Ночами их мучила тревога – не совершить бы ошибки, не забыть бы какую-нибудь мелочь, которая приведет к непоправимой катастрофе. Они пили литры кофе и глотали тонны транквилизаторов.

Вся эта суматоха умещалась в два слова: королева умерла.

В центре видеонаблюдения Джун предупредили, что ей, вероятно, придется до конца церемоний работать без выходных. Уличное движение было еще в норме. Приток туристов происходил постепенно, они ходили праздными группками вдоль ограды дворца, но букеты цветов приносили в таких количествах, что ежедневная служба уборки не справлялась.

Джун позволила себе еще раз проследить путь маленького Хана. Она искала хоть какую-то реальную зацепку, но снова увидела этого призрака, идущего кошачьим шагом вдоль канала, его мерцающий силуэт таял в снегу. Этот «тигр» играл с ней в прятки, исчезал при одном просмотре и возвращался в следующем. Она остановила курсор и выключила экран.

«Я схожу с ума», – подумала она, прижав руку к виску, на котором пульсировала жилка.

Найджела и Гарди тем временем вызвали к начальнику.

– Как продвигается дело Биглет?

Найджел кашлянул. Он еще не хотел упоминать версию с металлическими когтями, пожалуй слишком фольклорную, и не имел никаких доказательств против своего единственного подозреваемого.

– Никак не продвигается.

– Я не могу дать вам на это слишком много времени. Эта кража со взломом обернулась телесными повреждениями?

– Мы ничего не знаем, – вмешалась Гарди, – свидетелей нет. Гостиная жертвы подверглась планомерному разорению. Что странно, старушке дали время вызвать помощь. Это не вяжется с нанесенным ущербом.

– А анализы?

– Слишком рано что-либо говорить. Во всяком случае, в плане отпечатков ничего.

– Даю вам неделю, не больше. Будем надеяться, что миссис Биглет придет в себя. Без ее показаний мы даже не можем утверждать, что она подверглась нападению. Ни один судья этого не примет.

– Неделю? – буркнул Найджел. – Что можно сделать за неделю?

– Большая часть личного состава понадобится мне на церемониях. Таких дел у нас по десятку в месяц, полиция не может везде успеть.

– Сэр, – сказал Найджел, уже взявшись за ручку двери, – вы позволите мне задать вопрос?

– Валяйте.

– Если миссис Биглет не выйдет из комы, прокурор квалифицирует дело как убийство?

– Очевидно…

– И тогда на нас будет оказано максимальное давление, чтобы найти виновных?

– Точно.

– Если она жива, можно махнуть рукой, – сказала Гарди, скрывая волнение, – но, если она умрет, будем рыть носом землю, так?

Начальник вздохнул.

– В общих чертах да. На неудавшиеся кражи со взломом можно забить, но безнаказанные убийства вносят смуту в статистику. Вы всё сказали, детектив Гарди, ни прибавить, ни убавить. Поэтому, впрочем, вы и служите в полиции.

Найджел и Гарди вернулись в свой кабинет.

– Что будем делать? – спросил Найджел.

– Опрос соседей ничего не дал. Разговор с миссис Фезаль тоже, ее кузен не мог этого сделать, остаются бывшие ученики, если это не был случайный гость, псих или истерик.

Гарди уже забивала в поисковик ключевые слова: Розали Биглет, ученик, конкурс, подготовка, премия, вводя разные годы.

Найджел, со своей стороны, продолжал изыскания по индийским боевым искусствам, уверенный, что его догадка верна.

– Я нашла последнюю ученицу миссис Биглет, – сказала наконец Гарди. – Она живет на Гарфилд-роуд, в Южном Уимблдоне. Позвоню, спрошу, может ли она нас принять.

Через пять минут Гарди повесила трубку и подняла большой палец левой руки.

– Поехали!

Найджел нашел место прямо перед домом. Как гласила медная табличка рядом с почтовым ящиком, мисс Травимор сама была преподавателем фортепиано. Она встретила их в дверях, одетая в джинсы и белую тунику с цветочным принтом. Ей было лет тридцать. Они согласились выпить чаю и рассматривали комнату, пока хозяйка хлопотала на кухне. Великолепный концертный рояль на шерстяном ковре занимал большую ее часть.

Когда молодая женщина вернулась, неся поднос с чайным сервизом, Гарди со всем возможным тактом рассказала ей о нападении на миссис Биглет. Удивление и ужас бывшей ученицы были непритворными. Она выглядела потрясенной до глубины души. Найджел и Гарди дали ей передышку, прежде чем приступить к вопросам.

Из ответов следовало, что миссис Биглет, несмотря на свой скверный характер, была отменным профессионалом и особенно хорошо ей удавалась подготовка к конкурсам.

– Это вроде спортивного тренера, – уточнила Эшли Травимор. – У нее абсолютный слух, и она в совершенстве владеет романтическим репертуаром. Но главное, она учит справляться со стрессом. Этому нет цены. Тут задействованы и психика, и дыхание, и физическое состояние… Она жутко требовательна, но призна́юсь, что без нее я бы ничего не добилась…

– Вы играли на многих концертах? – с восхищением спросила Гарди.

Молодая женщина отвела глаза.

– На трех. Это ирония судьбы: когда моя карьера только набирала обороты, мне пришлось сделать операцию на запястном канале. Но я обожаю преподавать музыку, к этому у меня, наверно, даже больше способностей…

Найджел кашлянул, торопясь вернуться к теме.

– Как вы думаете, у миссис Биглет есть враги?

– Бесхарактерные люди ее ненавидят, потому что у нее самой железная воля…

– У нее есть муж, друг, спутник жизни? – спросила Гарди.

– Если и есть, я его никогда не видела. Миссис Биглет не любила распространяться о своей личной жизни.

– Денежные трудности?

– Чего нет, того нет! Ей даже не нужны уроки, чтобы жить, она владеет капиталом, которого хватит на сотню лет.

– В «Фейсбуке» я видел, что вы ее последняя ученица…

– Она очень гордилась моей премией «Виндзор», той же, что у нее, с разницей в почти тридцать лет. Думаю, она хотела закончить на этой ноте.

– Примерно год назад, так?

– Да.

– Однако табличка по-прежнему на месте, – заметил Найджел. – Это не вяжется с ее решительным характером. Были еще желающие?

– Я думаю, она им отказывала. Был, например, один юный пианист, блестящий, просто виртуоз, его отец очень настаивал. Розали пришла в восторг, кажется, никогда она не выказывала такого энтузиазма после прослушивания. Я даже приревновала! Она несколько раз повторила мне, что ей нечему его учить, хуже того, она боялась нарушить его восприимчивость. Для нее это был гений. Я помню, что она сухо выпроводила его отца, потому что он слишком настаивал.

– Он выиграл конкурс?

– Увы, нет! Он даже не участвовал!

– А вы не помните, как звали этого юношу?

– Он индиец. Шандар Сингх.

Вскоре детективы ушли, Найджел чуть ли не подпрыгивал, так был возбужден, Гарди же сохраняла спокойствие.

– Думаешь, это не совпадение? – спросила она, садясь за руль.

– Легко проверить. Если Шандар Сингх родственник Амана Сингха, у нас, пожалуй, есть ниточка и даже мотив.

Гарди переварила информацию, следя за движением. Заметив указатель, она включила поворотник.

– Мы совсем рядом с больницей, заскочим?

Найджел посмотрел на часы и кивнул.

Им понадобилось не больше десяти минут, чтобы припарковаться на стоянке больницы Святого Георгия. Они отправились в отделение интенсивной терапии в крыле Гросвенор. Старшая медсестра приняла их, как только они показали свои карточки.

– Как она? – спросила Гарди.

– Состояние стабильное. Это скорее фаза каталепсии, чем кома.

– То есть?

– Она не двигается, но, скорее всего, слышит и иногда реагирует движением глаз. Можно подумать, что она загипнотизирована.

– У нее были посетители? – спросил Найджел.

– Никого, только женщина с маленьким мальчиком вчера и сегодня, – сказала медсестра, сверившись со списком. – Миссис Фезаль. Кстати, они еще там, палата триста пятнадцать.

Детективы толкнули дверь. Хан и Нур были в палате, сидели на пластмассовых стульях. Хан играл на планшете, а Нур тихим голосом читала последние репортажи о королевской семье на ухо миссис Биглет. Та лежала на койке, очень бледная, с запавшими глазами, в левой руке торчала игла капельницы. На правой руке отчетливо видны были царапины, четыре параллельные бурые корочки, чуть припухшие. Найджел сфотографировал их телефоном, чтобы сравнить со следами, найденными в квартире.

– У меня есть такая же, – сказала Гарди, показывая пальцем на маленькую королеву, которая стояла перед Ханом на тумбочке и махала рукой, как метроном.

Мальчуган улыбнулся.

– Только она фисташково-зеленая и не машет рукой, – добавила Гарди, досадливо поджав губы. – Всё время забываю сменить батарейки.

Нур встала, и Найджел энергично пожал ей руку.

– Миссис Фезаль, могу я вас спросить, почему вы здесь?

– Не знаю, – вздохнула Нур. – Я всей душой надеюсь, что миссис Биглет очнется. Мне тяжело видеть ее в таком состоянии.

Она с печальным видом показала на газеты.

– Она ведь так любила королеву…

– Я понимаю, – сказал Найджел, жестом пригласив ее выйти с ним в коридор. – Вы знакомы с ее учениками?

– Нет, я убиралась до них или после.

– Вы не слышали стычек, ссор, выяснения отношений?

– Миссис Биглет бывает вспыльчива, так что да, я слышала громкие голоса.

– Злые?

– Я не знаю, что вы понимаете под злыми. Думаю, она громче всего кричит на меня и Хана.

– Вы знаете юношу по имени Шандар Сингх?

– Нет, это мне ничего не говорит.

Найджел вздохнул.

– Благодарю вас.

Оставшийся в палате Хан показывал Эмме Гарди игру на планшете. Он поднял голову, когда в палату вернулась Нур.

– Пойдем, мой Алмаз.

Хан быстро оделся. Перед тем как выйти, он потянул Гарди за рукав и шепнул ей на ухо:

– Вы не посадите меня в тюрьму?

Гарди, смеясь, взъерошила ему волосы.

– Ни за что на свете!

30

Полежав в тронном зале Букингемского дворца, тело королевы в стеклянном гробу, укрепленном свинцом, выехало из ворот на артиллерийском лафете, запряженном шестью черными лошадьми, в сопровождении офицеров артиллерийского полка в парадной форме, с эскортом из двух полков королевской гвардии, и отправилось в Вестминстер-холл. Вся королевская семья следовала за ним пешком, так же как и правительство в полном составе и депутаты обеих палат. Это был первый из предстоящих церемоний большой кортеж, и встречали его два миллиона человек. В глубокой тишине, окутавшей город, был слышен только бой барабанов, затянутых черным крепом, сопровождающий стук копыт, и время от времени короткие приказы, отдаваемые невероятно звучными боевыми голосами офицеров, эхом отражающимися от фасадов.

Биг-Бен прозвонил, приветствуя прибытие гроба. Накрытый королевским знаменем с гербами Англии, Ирландии и Шотландии, он был выставлен на катафалк, обитый фиолетовой тканью, дабы принять последний поклон подданных. На бархатной подушке, положенной на крышку гроба, красовались символы власти: держава, скипетр и корона. Вокруг катафалка стояли четыре гвардейца, направив стволы ружей в землю, и было условлено, что эту вахту, не прекращающуюся ни днем ни ночью, будут нести и члены королевской семьи. Толпа шла к Елизавете II, чтобы сказать последнее прощай. Непрерывной чередой тянулись люди из всех социальных слоев, серьезные, взволнованные, часто заплаканные, обходили гроб, склонив голову, и шли к выходу.

Стихийно возникшие алтари расцветали повсюду – на Трафальгарской площади, у ограды Букингемского дворца, в Гайд-парке. Букеты, детские рисунки, карточки с надписями, фотографии, свечи и лампады – подношения уже превзошли похороны леди Дианы и королевы-бабушки. Казалось, горе народа может измеряться на вес, не его слез (которые будут течь ручейками и в конце концов сольются в реку), но всех этих срезанных цветов, оторванных от земли и положенных снопами прямо на асфальт. Уход Елизаветы II весил тонны цветов, тонны горя.

Фергюс и Элиот вышли из метро на Найтсбридж, потому что станция «Гайд-парк-корнер» была закрыта. Фергюс до поры не показывал, что лежит в ящичке, который он сам соорудил, – это было что-то вроде очень легкой деревянной рамки на шарнирах, перевезти ее в метро не составило труда.

– Твоя мать ничего не сказала?

– Она даже не заметила, – ответил Элиот. – Статуэтка уже много лет стоит на полке.

– Ты хоть почистил ее хорошенько?

– В лучшем виде. Как новенькая.

Фергюс увлек Элиота в Гайд-парк и вытянул шею, осматривая окрестности в поисках подходящего места. Оно нашлось на повороте аллеи, заваленной по обеим сторонам букетами цветов, где люди вынужденно замедляли шаг. Он разложил свой ящичек, и показалась фотография формата афиши, натянутая между двумя стойками. На ней был фасад Букингемского дворца в снегу.

– Давай сюда королеву, – сказал Фергюс. – Сделаем пробу вживую.

Он взял статуэтку и, держа ее на уровне груди, велел Элиоту прижаться к нему, после чего сделал селфи своим смартфоном.

Отстранившись от Элиота, он внимательно всмотрелся в экран, увеличивая изображение большим и указательным пальцами, чтобы не упустить ни одной детали.

– Элиот, давай еще раз, надо кое-что подправить, дворец плохо видно. Он должен занимать всю рамку.

Он сделал еще один снимок.

– Вот! Отлично! Что скажешь? За пятьдесят пенсов можно предлагать людям сняться с королевой. Но не абы когда, понял? В день Х, когда ее дворец засыпало снегом.

– Это и есть твоя идея? – поперхнулся Элиот. – Но это же… гадко!

– Что тут гадкого?

– Да всё, старина! Ты больной на голову, Фергюс! Теперь ты хочешь делать деньги на покойниках?

Он невольно повысил голос, и Фергюс сделал ему знак не кричать, озираясь вокруг.

– Это маркетинг, Элиот! Люди обожают Корону, неужели ты думаешь, что они постесняются сфотографироваться? Да они сами сделают миллионы снимков в эти дни! Мы предлагаем им один-единственный кадр, который они не могут снять, – с королевой под снегом.

– Это гадко, Фергюс.

– Эй, не забывай, это они первые начали, а? Лорды, короли, принцы и принцессы, все эти сиятельства, вот кто первыми придумал маркетинг. Их знамена со всеми этими тотемами, знаешь, башни, львы, медведи, лебеди…

– Это называется гербовая символика!

– Называй как хочешь, речь не об этом.

Фергюс отыскал потерянную нить своей мысли, оборванную замечанием Элиота, и снова перешел в наступление:

– Во всяком случае, согласись, там всегда есть слоган…

– Девиз! – буркнул Элиот.

– Ладно, девиз, слоган, какая разница? Один хрен! Это марка. Ты думаешь, у них больше чести, больше достоинства, больше чего хочешь, только потому что это написано золотыми буквами на их шляпке? Ты забыл, что они такие же, как мы с тобой, в плане разводов и семейного грязного белья? Но, если на этикетке написано «био», мы обязаны верить!

В глубине души по этому пункту Элиот согласился с Фергюсом, но всё же ему претила мысль делать деньги на образе почившей в бозе королевы.

– Всё равно не сработает, – сказал он, пожав плечами.

– Спорим?

Фергюс передвинул рамку и включил механизм фигурки.

– Пятьдесят пенсов за селфи с королевой, пятьдесят пенсов! Детям бесплатно.

Это, наверно, и был гениальный ход, потому что большинство детей не могли пройти мимо, не показав на фигурку пальцем. После четырех-пяти неудачных попыток он нашел правильное место, и люди уходили в восторге, глядя на свой автопортрет с королевой на фоне заснеженного дворца.

Многие шли своей дорогой, возмущаясь:

– Какой стыд!

– Делать деньги на нашей скорби!

– Гнусность!

Но находились и такие, что слушались советов Фергюса и вставали в рамку. Они не улыбались, делали подходящее к случаю лицо, почти испуганное. Каждый держал в вытянутой руке свой телефон, а у кого-то уже были палки, придуманные для нарциссического упражнения типа «Хей-хо, я здесь, и вот тому доказательство».

22 ноября 1963 года великий фотограф Ричард Аведон вышел на Таймс-сквер и фотографировал прохожих на улице. Они позировали перед аппаратом, держа перед собой первую полосу «Нью-Йорк Таймс» с огромным заголовком: «President Shot Dead»[21]. Они не знали – а может быть, и сознавали, – что воплощают для потомства шок и скорбь от убийства президента Кеннеди.

Теперь всё было иначе: люди платили пятьдесят пенсов за смехотворную памятку со штампованной копией королевы.

Наступила другая эпоха.

Элиот невольно включился в игру. Пока Фергюс занимался коммерческой частью их маленького предприятия, исподволь зазывая публику, он обеспечивал техническую сторону. Регулярно поправлял фоновую картинку, убирая складки на дворце, следил, чтобы ничто не бликовало, при необходимости просил людей сделать второй снимок, помогал им расположить королеву и правильно встать в кадре. Всё это со временем наложило на их затею профессиональный лоск и придало некий законный статус их лавочке, представлявшей собой нечто среднее между ярмарочным балаганом и похоронным бюро. Однако порой между двумя снимками Элиот качал головой, когда в мысли закрадывалось сомнение, всегда одно и то же: «Что ты делаешь, Элиот? Что бы подумала Сэм?»

И он принимался мечтать, как она появится перед ним, красивая, серьезная и загадочная, точь-в-точь портрет Гогена. Единственным селфи, которое он хотел, были их лица, прижавшиеся друг к другу, и неважно, какой будет фон.

За неполных полдня мальчики собрали не меньше семидесяти фунтов. К их стенду даже образовалась маленькая очередь, люди держали наивные речи невпопад. Это была пауза в тягостном ходе церемоний, и замечания были полны sweet and sour[22] британским юмором.

– Во всяком случае, она ушла достойно, голова была на месте, – высказался один из последних фотографирующихся.

– Оно и лучше, когда носишь корону, – ответил ему Фергюс, опуская в карман мелочь.

Элиот вернулся домой затемно, порядком уставший. У выхода из метро он купил новые батарейки для фигурки и поставил ее на обычное место.

Вскоре пришла Джун.

– Как ты, детка?

– Всё путем, мам. Мы с Фергюсом ходили смотреть на кортеж королевы. Впечатляет.

– Да, – вздохнула Джун. – Скорей бы всё это кончилось. Было три угрозы теракта только за сегодняшний день. Начальство рвет и мечет. Ты ел?

– Я могу по-быстрому сварить нам макароны, если хочешь.

– Отлично. Я пока прилягу. Ты ангел!

В своем доме в Уайтчепеле Мэдди Ирлингтон вспоминала последние дни. Как трое молодых людей орали под ее окном, как потом пришел этот занятный мальчуган, один из троицы, который уверял, что знает малышку Саманту. Она хорошо представляла себе их вместе, сама толком не зная почему. Может быть, неловкость, неуклюжесть в поведении их роднила.

В последнем письме Саманта сообщила ей, что едет повидать младшего братишку в Амстердам.

Мэдди нравилась беспорядочность их переписки.

Она уселась за стол, планируя описать Саманте церемонию похорон королевы, которую смотрела по телевизору, и присоединить к своим впечатлениям охапку воспоминаний, восходящих к ее первым костюмам. Рассказать о занятном мальчугане всегда успеется.

Сэм прочла Тео две сказки перед сном. Он снова и снова требовал возвращаться к отрывкам, которые любил перечитывать с ней. Сидя по-турецки на одеяле, она крепко прижимала братика к животу.

Он повис у нее на шее, когда она гасила свет. Она вдохнула запах его шампуня и, помедлив две-три секунды, прошептала, зажмурившись:

– Я буду по тебе скучать, братишка.

Ей не хотелось покидать Амстердам. Она будет так далеко от Элиота в Йоханнесбурге!

Сэм вышла к Нильсу и Карин, которые смотрели на плазменном экране лондонские церемонии. Сэм невольно всматривалась в планы толпы в поисках мальчика в серой парке…

Карин отрезала ей кусок пирога с лососем.

– Сэм, завтра мы ведем малышей в парк. Хочешь с нами? Одна мама не может пойти, а Тео, думаю, будет очень рад.

– А ты? – спросила Сэм. – Тебе это будет приятно?

Карин подняла брови, не зная, как понимать этот вопрос. Потом она широко улыбнулась Сэм, кивнула, подтверждая, и откусила большой кусок пирога.

– Я и мечтать не могла о таком славном братишке, – сказала Сэм.

– Ему очень повезло иметь такую старшую сестру, Сэм, он тебя обожает. Только и слышно – Сэм то, Сэм сё, с утра до вечера!

– Ты хоть не ревнуешь? – вдруг встревожился Нильс, отрываясь от экрана.

Карин повернулась к Сэм, смешно наморщив нос, и Сэм расхохоталась.

31

Уже четыре дня гроб с королевой принимал в Вестминстер-холле поток прощающихся под нескончаемое шарканье шагов, и некое нетерпение начало охватывать страну. Люди приезжали, как правило, семьями, из самых отдаленных уголков Британских островов. Вечерами рестораны и бары были переполнены, достаточно было пройти поблизости, чтобы услышать доносящиеся оттуда шотландские и ирландские песни, распеваемые во всё горло. Никто уже не думал о королеве как таковой, ни как о человеке, ни как о символе, ни даже как об абстракции, – она окончательно превратилась в икону и стала неким катализатором, позволяющим черпать воспоминания из полноводной реки ностальгии.

Найджел и Гарди без труда отыскали Шандара Сингха. Юный пианист жил с родителями, а его отцом был не кто иной, как Аман Сингх, основатель и председатель клуба боевых искусств «Пенджабские тигры».

Гарди в это утро немного опоздала. Найджел, который как раз закончил конспектировать статью, найденную на просторах интернета, едва дал ей выпить чашку кофе.

– Послушай-ка: «В Империи Великих Моголов император вершил правосудие двумя способами. Первый суд – „Божественный свет“ – вершился в его диване, при всём дворе, в присутствии мудрецов и министров. Приговор, произнесенный громко и внятно, писцы тотчас заносили на бумагу. В случае смертного приговора осужденного казнили публично. Второй же, именуемый „Тень Горы“, был уготован личным врагам и вершился втайне, в запретной части дворца».

– И? – спросила Гарди, ставя на стол второй стаканчик кофе.

– «Для исполнения этих приговоров, – продолжал Найджел, – Великий Могол располагал корпусом шпионов, обученных наносить удары ночью. Они проникали к приговоренному и убивали его, разрывая металлическими когтями. Говорят, что некоторые из них одевались в тигровую шкуру, чтобы распространять терпкий запах хищника, и клали на лоб жертвы волосок из усов в качестве подписи».

– И? – снова спросила Гарди.

– И, – заключил Найджел, – мне кажется, Аман Сингх обронил фразу об этих шпионах, когда мы рассматривали пресловутые когти среди даг и ножей. И еще мне кажется, он скрыл от нас, когда мы пришли в его клуб допросить Джареда, что знал жертву. Кроме того, мне кажется, у него есть веские причины злиться на миссис Биглет, если она отказалась, как сообщила нам мисс Травимор, помочь его сыну подготовиться к престижному конкурсу. И наконец, мне кажется, что это не мог быть сам Шандар Сингх, потому что я плохо себе представляю, как юный талантливый пианист стал бы рисковать своими руками, занимаясь таким опасным спортом; напомню тебе список возможных травм, от вывиха до перелома. И, стало быть, придется нам заскочить к Сингхам, чтобы прояснить это дело.

Гарди чмокнула губами, давая понять, что он ее не убедил.

– И, – устало добавил Найджел, – дай мне ключи от машины, поводила – и будет с тебя.

Найджел водил более нервно, чем Гарди, поэтому она привыкла вцепляться в ремень безопасности на поворотах. Меньше чем через десять минут он припарковался у многоквартирного дома, где жили Сингхи, в том же квартале Тоттенхэм, где находился и клуб. Трудно было представить, что молодой человек мог здесь спокойно заниматься музыкой: в квартире были отчетливо слышны шаги и голоса соседей, и сверху, и снизу, и даже с другой стороны лестничной площадки.

Миссис Сингх, открывшая им, была в сари. За ее спиной бормотал телевизор.

Гарди показала свою карточку, и Найджел вошел следом. Квартира, благоухающая карри и сандаловым деревом, казалось, перенеслась в сердце Лондона прямо из Индии. Отец и сын вместе смотрели трансляцию церемоний. Они поднялись одновременно. Найджел заметил у них под ногами великолепную тигровую шкуру, наверняка стоившую небольшое состояние. Гарди дала ему понять, что лучше будет снять обувь, и он нехотя разулся, сняв заодно и носки, чтобы никто не увидел дырку на большом пальце правой ноги.

– Мистер Сингх, – спросил он без предисловий, – почему вы скрыли от нас, что знаете миссис Биглет?

– Вы меня не спрашивали.

Гарди смотрела на Шандара. Молодой человек явно не знал, что на миссис Биглет напали.

– Где вы были в прошлую субботу во второй половине дня?

– Здесь, дома, с женой и сыном, – удивленно ответил Аман.

– Вы подтверждаете? – спросил Найджел, резко повернувшись и устремив на миссис Сингх взгляд, не более приветливый, чем дуло пистолета.

Бедная женщина дернула головой.

– Вы подтверждаете? – повторил он мягче.

– Да, сэр. Мы всегда проводим выходные всей семьей. Кстати, в тот день соседка заходила к нам выпить чаю.

Найджел записал имя и фамилию соседки.

– Это будет легко проверить, – заметил он, с облегчением узнав, что она живет в квартире напротив.

– Вы Шандар, не так ли? – вмешалась, в свою очередь, Гарди, сверяясь со своими записями. – Бывшая ученица миссис Биглет уверяла нас, что вы блестящий исполнитель, просто виртуоз.

Молодой человек опустил глаза на свои длинные руки с гибкими нервными пальцами.

– Музыка – вся моя жизнь.

– Вы играете здесь? Я не вижу инструмента.

– Он в соседней комнате.

– Можно посмотреть?

Шандар провел их в комнату, полностью обитую пробкой для звукоизоляции. Гарди заметила матрас, брошенный прямо на пол в углу, накрытый простым одеялом, раскрашенный деревянный сундук и маленькую этажерку с книгами. Целую стену занимали диски. Напротив стояло пианино и электронная клавиатура с наушниками.

– Вы занимаетесь здесь?

– Еще три раза в неделю хожу репетировать на настоящем концертном рояле.

– Можно спросить, сколько вам лет?

– Пятнадцать.

Они вернулись в гостиную.

– Шандар болезненно робок, – объяснил его отец. – Мы готовы были предпринять любые усилия, чтобы он смог исправить этот недостаток с миссис Биглет. Говорят, она лучший коуч для подготовки к конкурсам. Ее отказ нас глубоко разочаровал.

– Шандар совсем пал духом, – тихо сказала миссис Сингх.

– По какой причине она отказала?

– Она утверждала, что боится обрезать крылья его таланту…

Гарди пролистала свой блокнот назад до беседы с мисс Травимор.

– По словам одного из наших свидетелей, вы сильно поссорились с миссис Биглет, – сказала она, повернувшись к Сингху.

– У нас было серьезное объяснение, да. Но без перехода на личности. Я никогда не позволяю себе оскорблять людей.

– Вы рассердились?

– Скорее, очень огорчился.

– Вы пытались ее уговорить? Приходили еще?

– Нет. Миссис Биглет недвусмысленно дала мне понять, что ее решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Найджел хлопнул дверцей и рванул с места.

– Побереги нервы, – посоветовала Гарди. – Подумаешь, сели в галошу.

– Кроме шуток! – фыркнул Найджел самым нелюбезным тоном из своего репертуара.

– Даже если это Аман Сингх, – заметила Гарди, – во что я абсолютно не верю, – остается слишком много вопросов. Как он ухитрился проникнуть в дом, не оставив следов на снегу, и, главное, как смог выйти, если дверь и окно были заперты изнутри? Эта версия просто тупиковая.

– Надо бы всё-таки копнуть эту историю с запахом хищника, – буркнул Найджел.

– Ты о своих носках? – прыснула Гарди.

– Как ты думаешь, можно синтезировать запах большой кошки? – продолжал Найджел, пропустив насмешку мимо ушей. – Тигра, льва, пантеры, не важно. Так пахло в гостиной миссис Биглет.

– Ты хочешь сказать, как духи?

– Ну да, чтобы распылять. Типа спрея.

– Мне это ничего не говорит. Где ты думаешь найти что-то подобное? В магазине шуток? Нас заносит не в ту степь, тебе не кажется? И ты не мог бы ехать не так быстро?

Стиснув зубы, Найджел затормозил так, что взвизгнули шины.

– Садись за руль, так будет лучше.

32

Элиот и Фергюс назавтра после первой попытки усовершенствовали свой аттракцион – это оказалось очень просто, достаточно было подумать. Теперь они предлагали, с хронометром в руке и всего за один фунт, не довольствоваться селфи, а снимать себя на видео в течение минуты молчания с машущей рукой королевой. Результаты были куда трогательнее. Некоторые не могли продержаться минуту, их разбирал смех, но большинство сохраняли серьезность, граничащую с печалью. Они стояли, невозмутимые, застыв по стойке «смирно», как часовые у ограды дворца. Дети, бессознательно подражая, имитировали движение взад-вперед маленькой ручки в перчатке.

Элиот боялся, что их деятельность не вполне законна, и время от времени озирался, поглядывая на оба конца аллеи, не появятся ли полицейские.

– Кончай, Элиот! – тихо сказал ему Фергюс. – Распугаешь клиентов. Где написано, что мы не имеем права? Нигде! И знаешь почему? Потому что мы это только что придумали!

Элиот вынужден был с ним согласиться. Его отчасти заразила профессия матери, которая никогда не переходила улицу в неположенном месте.

* * *

Усатый денди в твидовом пиджаке и шотландском килте представился и предложил платить мальчикам сорок фунтов в день сверх их заработка, если они будут оставлять каждому клиенту его карточку и просить прислать видео.

Он настаивал на том, чтобы это были ролики на одну минуту, а не просто селфи. И сам тоже снялся с величайшей серьезностью: торжественно позировал с телефоном в вытянутой руке, другой держа у груди фигурку. Он был похож на египетского жреца повадкой и на офицера колониальных войск – усами.

– Я не против, – сказал Фергюс, косясь на банкноты, – но ничего не могу обещать. Откуда нам знать, что люди будут делать с этими роликами.

– Молодой человек, я готов рискнуть. А вы ведь ничего не теряете, насколько я понимаю?

– Ладно, я за. А ты, Элиот?

– Я тоже, – ответил Элиот, но не так уверенно.

Тем временем заработки их росли сверх всяких ожиданий. Они по очереди отпускали друг друга съесть сандвич с кока-колой и заканчивали день в сумерках, пересчитывая на скамейке у Серпентайна монеты и банкноты и каждый раз не веря своим глазам при виде вырученной суммы.

Фергюс ликовал.

Они считали последнюю выручку, которая оказалась больше всех предыдущих.

– Элиот, что я тебе говорил? Разве это не лучше, чем таскать мебель на вонючем складе? Пойдем поедим?

Элиот поморщился.

– Если ты не против, я лучше не буду трогать мою долю. Мне придется некоторое время экономить.

– Зайдем всё-таки выпить к Тому?

– Ладно, – вздохнул Элиот.

В метро Фергюс пытался уговорить Элиота продолжить аттракцион и после похорон, но Элиот, насупившись, сухо отказался.

– Для меня и так уже слишком. Если мы будем продолжать, я не отмоюсь.

– Ты невыносим, Элиот. Продолжим хотя бы завтра?

– Нет! Завтра я хочу увидеть похороны вживую. Такое бывает только раз в жизни. Люди ехали за тысячи километров, чтобы побывать на похоронах, мы будем полными дебилами, если не пойдем, когда живем здесь, разве не так?

– Окей, старина, но с тобой становится тяжко. Ты оставишь мне королеву?

Элиот отошел, потом вернулся, указывая на статуэтку пальцем.

– Нет проблем, только занеси ее мне завтра вечером.

Самолет Сэм вылетел из Амстердама. В ушах у нее еще стояли прощальные слова маленького Тео, который взял с нее обещание скоро приехать еще и читать ему сказки. Она склонилась к иллюминатору, глядя, как удаляется сотканный из огней ковер города с его магистралями и созвездия дорог, прошитые светящимися точками. Подумать только, что эти мерцающие абстракции населены тысячами наших маленьких жизней…

Она задумалась, увидит ли еще однажды Элиота, печального юношу с лучезарной улыбкой. Решила, что да, обязательно, и уснула.

33

Больше двух тысяч гостей заполнили галереи под высокими сводами Вестминстерского собора. В 9 часов зазвонил колокол Биг-Бена. Разнесся низкий, какой-то темный звук, словно поднимающийся из недр земли: чтобы приглушить его, тяжелый бронзовый язык обили кожей толщиной в палец. Снаружи толпа, прибывающая уже много часов, стояла плотными рядами. На площадях люди теснились у гигантских экранов, на которых медленно качался огромный колокол, баюкая Лондон и его боль.

В 11 часов гроб с королевой снова поставили на лафет и повезли из Вестминстер-холла в собор, куда он торжественно въехал на плечах восьми солдат гвардии под пение хора детских голосов. Архиепископ Кентерберийский, глава англиканской церкви, в окружении всех епископов и высшего духовенства начал погребальную мессу.

Соединенное Королевство замерло. Толпа снаружи прихлынула со всех сторон. Некоторые хором подхватывали молитвы, но большинство лишь едва двигались и не смели говорить вслух. Камеры шарили по лицам безымянных зрителей. Преобладал не религиозный пыл и не скорбь, подобная той, что царила на похоронах леди Ди, ушедшей во цвете лет, последовательно вывалянной в грязи и превознесенной СМИ. Из нее делали полузвезду шоу-бизнеса, героиню глянца, потом бунтарку с жемчугами в два ряда. А в конце концов оказалось, что она обычная женщина, как все, с сердечными и семейными проблемами, с пищевыми расстройствами, с экзистенциальными муками. В ней видели несостоявшуюся дочь, непонятую сестру, неутешенную подругу или же маленькую Мамашу Кураж.

О королеве горевали глубже и шире. Не будучи членом семьи, она присутствовала в повседневной жизни каждого. Ее монограмма украшала множество общественных зданий. Ее профиль, отпечатанный на банкнотах и отчеканенный на монетах в миллионах экземпляров, лежал во всех карманах и переходил из рук в руки. Вездесущая затворница в королевских покоях, она была с британцами на протяжении нескольких поколений.

Это было не столько горе, сколько общая оторопь. Ощущение, будто перевернулись песочные часы целой эпохи и утекали без надежды на возвращение последние ее песчинки.

Событие транслировалось по всей планете, и его смотрели больше миллиарда человек.

В центре видеонаблюдения Джун выпало следить за сектором Гайд-парк-корнер. Среди всех включенных экранов в зале один был настроен на канат BBC, передавая атмосферу и звуки церемонии. Джун силилась сквозь туман слез сосредоточиться на своей работе, то и дело всхлипывая и доставая бумажные платки из пачки. Она не представляла себе Соединенное Королевство без Елизаветы. Для нее это было в десять раз хуже Брексита.

* * *

В своем доме в Уайтчепеле Мэдди тоже не отрывалась от экрана. Борясь с волнением, она рассматривала костюмы участников церемонии, от парадной формы с тремя рядами медалей до черного платья и шляпки, украшенных скромной серебряной брошкой.

Каждый мог вволю набраться воспоминаний под королевским стягом, накрывающим темный гроб, стоящий между четырьмя бронзовыми канделябрами.

Сэм прилетела в Йоханнесбург слишком поздно и пропустила прямую трансляцию. Но она вместе с Дианой и Ричардом посмотрела по новостному каналу итоги дня. Показали фрагмент черно-белого фильма, речь принцессы Елизаветы на каникулах с родителями в Кейптауне, в день, когда ей исполнился двадцать один год. Один журналист, раздуваясь от гордости, твердил, что эта речь действительно была записана в Южной Африке и что это одно из самых первых выступлений будущей королевы, так сказать, первые ее шаги как монарха.

Сэм обнаружила, что королева когда-то была молода, всего на три года старше ее теперешней, хотя уже немного зазнавалась от перспективы власти.

Ей вспомнилось, как она сама прилетела в Лондон под снегом, такая уязвимая и неуверенная в себе. Она снова поискала в планах толпы зрителей, хотя и тщетно, серую в пятнах парку Элиота. Он наверняка был там, среди этих миллионов людей, а ей хотелось остаться в его памяти, и пусть это воспоминание немного болит, чтобы он ее не забыл.

Нур решила смотреть трансляцию в больнице Святого Георгия, в палате миссис Биглет. Ночью ей снилось, что старая дама умоляет ее прийти, и, как ни глупо это могло показаться, она исполнила ее желание. Хан был зачарован необычайной пышностью королевских похорон. Он внимательно слушал имена королей и глав государств, отдающих королеве последние почести.

– Это ведь была великая королева, правда, мама Нур?

Нур кивнула, а миссис Биглет между тем – бледная, с сомкнутыми веками – выглядела постаревшей Спящей Красавицей, неспособной проснуться.

Биг-Бен прозвонил конец траурной мессы. К выходу из собора подъехал катафалк. В последний раз тяжелый гроб из дуба пронесли на живых плечах и поставили в кузов автомобиля. Длинная вереница «бентли» и «роллс-ройсов» припарковалась друг за другом. Каждый раз, когда очередной лимузин подъезжал к воротам, лакей распахивал дверцы. Члены королевской семьи рассаживались маленькими группками, и тот же балет возобновлялся перед следующей машиной.

Длинный кортеж двинулся на запад. Мотоциклы и полицейские машины с включенными мигалками открывали ему путь, а вертолеты в небе сопровождали его всю дорогу, километров сорок, до последнего пристанища королевы. Камеры засняли въезд машин в Виндзорский замок, но не далее – следовало уважать личную жизнь семьи.

Ей оставили эту долю скорби, что таится от посторонних глаз.

Когда гроб опустили в склеп, новый король взял горсть красной земли из серебряной чаши и бросил ее на крышку.

Мягкий стук комьев земли по дереву был слышен лишь в радиусе нескольких метров; однако именно в эту минуту произошло еще одно событие, незначительное, но повторившееся десятки тысяч раз.

В столовой коттеджа Катрин Стириделос в Лиль-Адане маленькая пластмассовая королева, привезенная из Лондона, вдруг сломалась.

Одновременно в квартале Уайтчепел три фигурки, в желтом, зеленом и розовом, стоящие в разных местах гостиной Мэдди Ирлингтон, тоже перестали махать.

В ту же секунду механизм фигурки Эммы Гарди сработал в последний раз.

На третьем этаже корпуса Гросвенор, в отделении интенсивной терапии больницы Святого Георгия, на сестринском посту, тоже замерла маленькая королева.

То же случилось и в Амстердаме с фигуркой маленького Тео. И у мистера и миссис Сингх в Лондоне, в квартале Тоттенхэм, застыла фигурка, стоящая рядом с бронзовой статуэткой бога-слона Ганеши, под крышей маленького алтаря из расписного дерева.

В лавочках Камдена, в киосках у станций метро, в торговых галереях аэропортов, во всех магазинах Соединенного Королевства она замерла. От Гонконга до Дурбана, от Сиднея до Мехико, на маленьких островах и в сердце континентов движение маленькой ручки в перчатке разом остановилось.

Будь она за стеклом или в дальнем углу шкафа, на столике, на этажерке или на буфете, в гостиной или в детской, рядом с компьютером в офисе или с букетом цветов на подоконнике, повсюду в мире в ту минуту, когда жалкая горстка земли была брошена на крышку из полированного дерева, под которой покоилось тело усопшей королевы, ее пластмассовое изображение перестало махать рукой.

Всемирная эпидемия микроскопических остановок сердца.

На следующий день продажи батареек достигли невиданных цифр.

И в этот же самый момент миссис Биглет, чье лицо до сих пор оставалось подобным мрамору, заметалась во сне, потом проснулась по-настоящему и пришла в себя.

– Где я? – прошептала она замогильным голосом.

Хан испугался и, обежав кровать, прижался к Нур, а та тотчас встала, чтобы позвать дежурную медсестру.

– Вы уверены? – спросила та, когда вошла, запыхавшись, в палату.

Еще не вполне веря своим глазам, она поздоровалась со старой дамой, быстро посмотрела ее зрачки, пощупала пульс, проверила показания на электронных мониторах. Потом попросила Нур увести Хана на минутку в коридор.

– Где я? – повторила миссис Биглет.

– Здравствуйте, миссис Биглет. У вас был шок, вы не помните?

– Я хочу домой.

– Не так быстро, – весело отозвалась медсестра, придирчиво оглядывая капельницу и электроды кардиографа. – Мы вас немного понаблюдаем, вы еще и встать не можете. Доктор зайдет к вам завтра утром.

– Я хочу пить.

Медсестра привела изголовье кровати в полусидячее положение, помогла пациентке попить воды и позвала в палату Нур и Хана.

– Смотри, мама Нур, она больше не работает, – заметил Хан, показывая на фигурку королевы, которую он поставил на тумбочку у изголовья.

Старая дама с трудом различала их против света из окна. Нур, видя, что она шарит ощупью в поисках очков, взяла их и надела на больную.

– Миссис Фезаль? – удивилась миссис Биглет. – Вы не на работе?

– Сегодня выходной, – объяснила Нур. – Это из-за…

Она не решалась произнести имя королевы, боясь вызвать новый шок.

– Из-за королевы, – вмешался Хан. – Она умерла.

Миссис Биглет откинула голову назад и зарылась в подушку.

– Это правда… Я помню… Телевизор…

– Не надо ее утомлять, – сказала медсестра. – Ей нужен покой.

Нур оделась, протянула Хану его пальтишко и сделала ему знак собрать вещи.

– До свидания, мисс. До свидания, миссис Биглет, отдыхайте, – сказала она своим ласковым голосом.

И проговорила тише, взяв Хана за руку:

– Это чудо.

– Что они здесь делают? – возмутилась миссис Биглет, когда они ушли.

– Миссис Биглет, этот мальчик и его мама навещали вас каждый день. Я думаю, эта женщина не сделала бы для вас большего, даже будь она вашей родной дочерью.

По щеке миссис Биглет скатилась слеза. Она смахнула ее рукой и повернула лицо к медсестре.

– Отдыхайте, – сказала ей та.

Примерно то же самое делала вся страна в более широком масштабе. Простились, пора и отдохнуть. Люди устали за эти странные дни. Миллионы твитов и постов в соцсетях, десятки тысяч статей и репортажей, воспоминаний и исторических анекдотов, комментариев к комментариям буквально опустошили всех. Волнение, вызванное уходом королевы, достигло пароксизма с проездом королевского гроба по улицам Лондона и впечатляющей церемонией похорон. Официальный траур закончился, оставив всех пришибленными, потерянными в бледном полусвете между мирским и священным, и каждый ждал завтрашнего дня, чтобы вернуться к своим заботам.

Поэтому никто не видел в ту ночь, что все лебеди королевства тоже оплакивали на свой лад уход той, что была их королевой.

34

Элиот кубарем скатился с кровати, услышав звонок в дверь. Он побежал открывать в одних трусах, пытаясь рукой пригладить всклокоченные волосы. Вошел Фергюс с фигуркой в руках. Элиот принял его прохладно.

– Ты должен был принести ее вчера, хорошо, что мама ничего не заметила.

– Всё равно она больше не работает. Наверно, батарейки сели. Зато вчера я срубил кучу бабок. Ты себе не представляешь. И я принес тебе твою долю.

– Я вчера не работал, Фергюс. Оставь эти деньги себе.

– Ни за что, старина. Это же благодаря тебе и Елизавете. Куда, кстати, ее поставить?

– Сюда, на этажерку. Ты завтракал?

– От кофе не откажусь.

Элиот включил кофеварку и сунул два ломтика хлеба в тостер. Достал из холодильника варенье, поставил на стол три чашки и приборы.

– Располагайся, – сказал он, направившись в свою комнату, – я пойду надену свитер.

Он заскочил по дороге в туалет и вернулся, просовывая руку в рукав. Фергюс, уже усевшийся за кофе с молоком, показал краем тартинки на третью чашку.

– Твоя мать не на работе?

– У нее отгулы, она еще спит. Хорошо, что ты ее не разбудил, неделя у нее была еще та.

– Ты меня удивляешь!

Фергюс сунул тартинку в рот и стал жевать, глядя в пространство. Он смахивал на жвачное животное, когда в голове у него вертелась мысль.

– Я хотел тебя спросить: на что ты, собственно, копишь бабки?

Элиот налил в кофе немного холодного молока и размазал по тосту ложку мармелада.

– На путешествие.

– Вау, ты сваливаешь из страны?

– Нет, это будут скорее каникулы. Но мне надо экономить.

– Ясно. Твои каникулы случайно не связаны с девушкой по имени Сэм?

– Отстань, Фергюс. У меня даже нет ее адреса. Я буду работать у Тома все вечера. Он согласен.

– Хорошее дельце для твоего братана, он тебе платит половину тарифа!

– Ничего, найду еще что-нибудь. Я просто тебя предупреждаю, что меньше будем видеться…

– Это из-за твоей мамаши, да?

– Да нет же, хоть она иногда бывает на тебя зла, ты же знаешь, вообще-то она хорошо к тебе относится.

– Тебе виднее…

Они молча закончили завтрак. У Элиота не было четкого плана, только смутная надежда отыскать Саманту, но Фергюс отлично понимал, что в планах приятеля ему нет места.

– Я пошел, – сказал Фергюс, вставая.

Он оставил на столе сорок фунтов банкнотами и мелочью.

– Возьми их, это твоя доля. Элиот?

Элиоту было так неловко, что он едва поднял голову.

– Ты не забыл, что я твой друг? Так что, если понадобится помощь, даже с каникулами или, не знаю, с поисками подружки, к примеру, ты можешь на меня положиться. Окей?

Элиот встал и пожал ему руку на их манер: они сцеплялись пальцами, после чего обнимались.

Джун вышла в кухню через две минуты после его ухода.

– Ты уже позавтракал, детка? Я слышала голоса. Кто это был?

– Фергюс.

– Мог бы посидеть еще немного, я бы напекла блинов. Ты всё еще хочешь пойти на выставку Гогена?

– Э-э, не сейчас, мам.

– Это же ты хотел…

– У меня свидание.

– А, вот почему ты так хорошо причесался. Я ее знаю?

– Мама…

Он надел парку.

– Может быть, после обеда? – настаивала Джун. – В кои-то веки мы можем куда-то выбраться вместе.

– Ладно, мам. Скажем, в час? Пообедаем и пойдем.

Элиот хлопнул дверью, вызвал лифт и набрал на своем телефоне номер Мэдди Ирлингтон. В магазинчике у входа в метро купил букет. Впервые в жизни он собирался подарить цветы не матери.

Найджел снял трубку и сделал знак Гарди, сидевшей по другую сторону стола.

– Это из больницы, – сказал он, прикрыв трубку ладонью. – Миссис Биглет очнулась.

Гарди подняла большой палец и продолжала просматривать электронную почту, пока Найджел закруглял разговор.

– Поехали, – скомандовал он, надевая куртку.

В машине они почти не разговаривали, но оба надеялись, что этот визит в больницу станет поворотным моментом в их расследовании. Дежурная медсестра, однако, дала им всего четверть часа, чтобы, подчеркнула она, не утомлять больную.

Миссис Биглет, обложенная подушками, приняла их, как принимала бы гостей в своей гостиной, но говорила слабо и едва слышно. Гарди представилась, представила своего спутника и повела беседу тактично, начав по возможности с самого начала, с нападения. Но миссис Биглет смутно помнила, что произошло. Отлично помнила она, как сидела перед телевизором, ошеломленная известием о смерти королевы, и потом, позже, как позвонила и вызвала полицию и скорую.

– Между этими двумя моментами, миссис Биглет, сколько прошло времени?

– Я не знаю.

– Что вы слышали?

– Сильный шум… – она прижала ладони к вискам, усиленно вспоминая, – …и еще ветер.

– Ветер?

– Завывание ветра и глухой рокот. Как во время грозы.

– А это как случилось? – задала следующий вопрос Гарди, показывая на царапины на ее руке.

– Зверь в тумане… прозрачный зверь, – пробормотала миссис Биглет, касаясь их кончиками пальцев.

Ее губы едва шевелились, а глаза смотрели в невидимую точку над головой сидевших напротив детективов.

Медсестра уже постукивала по часам, и Найджел задал последний вопрос:

– Миссис Биглет, попытайтесь вспомнить. Этот зверь – какого роста он был, какой породы?

– Большой, дикий. Разъяренный.

– Он стоял? Как человек? Переодетый человек?

– Я бы сказала… скорее… тигр?

Выйдя из палаты, Гарди отвела медсестру в сторону в коридоре.

– Как вы думаете, у миссис Биглет есть проблемы с психикой?

– Я ничего не могу утверждать. Это была каталепсия, и она внезапно очнулась. Но она не бредит. Говорит связно, очень корректна с персоналом.

– Ночью дежурные ничего не заметили? Кошмары, галлюцинации?

– Сказать по правде, мы только диву даемся. Она прекрасно спала. Проснулась еще слабая, но в хорошем настроении. У нее отличный аппетит, и она даже шутила насчет меню завтрака. Это почти чудо, как быстро она приходит в себя. Чудесная старушка. Если бы все пациенты были такими…

– Мы не сдвинулись, – сказал Найджел, усаживаясь за руль. – Если мы не найдем новых улик, это ничего не даст. Она несет околесицу.

– Ее могли чем-то накачать. Всё, что она рассказывает, – шум, завывание – похоже на галлюцинации, правда?

– Не думаю, ее же обследовали врачи. Нам бы сказали. Всё это не лезет ни в какие ворота. Ты представляешь, как я скажу шефу, что на жертву напал то ли призрак, то ли тигр?

– Или призрак тигра, – хихикнула его коллега, глядя на убегающие фасады. – Честно говоря, не советую. Если мы только сунемся на территорию паранормального, все сочтут нас психами.

– Точно! Не имею ни малейшего желания, чтобы надо мной издевались ближайшие десять лет.

С известной долей лукавства Мэдди оставила Элиота несколько секунд переминаться с ноги на ногу в дверях. Бедному мальчику было явно неудобно держать букет цветов; его обуревали всевозможные вопросы: не чересчур ли это, или, наоборот, недостаточно, или слишком рано, или просто глупо; короче говоря, он не только впервые дарил букет кому-то кроме матери, но и впервые ломал голову, как избавиться от него побыстрее.

Мэдди наконец передвинула свое кресло и освободила его от ноши.

– Спасибо, это очень мило, Элиот, – сказала она, принимая цветы. – Посмотрите в кухне, там есть ваза. Налейте воды до половины и принесите ее мне. Хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, мэм, – отозвался он из кухни. – Я только что позавтракал.

– Зовите меня Мэдди. Я не ждала вас так скоро, но очень рада вашему визиту.

Он вернулся с керамической вазой.

– Поставьте сюда. И снимайте парку. Вешалка у входа.

Элиот был доволен: магия мирка Мэдди Ирлингтон еще действовала на него. Пока старая дама по одному ставила в вазу цветы, он снова осматривал этажерки с любопытством и восхищением.

– Вы были на похоронах? – спросила она, подрезая стебель ножницами.

– Да, было классно.

– А, классно? Так вы не были взволнованы?

– Был, конечно, но это всё-таки не родственница, понимаете… А вы? Вы смотрели по телевизору?

– В моем состоянии я не рискую смешиваться с толпой…

Она хихикнула, и рука с букетом на мгновение замерла.

– Вообще-то вы правы, я ожидала, что буду грустить куда сильней. Как вы, наверно.

– Они перестарались, вы не находите?

– Или недотянули, поди знай. В таких церемониях всё делается, чтобы произвести впечатление: барабаны, шествие, помпезный кортеж. Но вызвать подлинную эмоцию, добраться до души каждого и возвысить ее до скорби целой нации – это за гранью возможностей мизансцены, даже самой грандиозной. Мне было примерно столько лет, сколько вам сейчас, когда хоронили Уинстона Черчилля, и я помню, что это было куда пронзительнее. Знаете, в то время мы были более сдержанны. При малейшей эмоции люди закрывались, как устрицы, никогда не выказывали своих чувств. И при виде дрожащих подбородков всех этих людей, закаленных войной и невзгодами, когда они, затянутые в пальто, со шляпами в руках, утирали глаза рукавами, уверяю вас, и самой трудно было удержаться от слез. Это было огромное, непостижимое горе. Но надо сказать, что Черчилль – особая статья, он был душой всей нашей нации в самые тяжелые часы ее истории, он, наверно, наш величайший государственный деятель. Да, и потом, вы же любите кино, был этот сказочный план конца пути… Сядьте, Элиот, у меня от вас голова кругом.

Элиот сел напротив нее.

– Когда гроб поставили на кораблик и спустили на воды Темзы, что уже само по себе можно назвать универсальной почестью…

Элиот озадаченно нахмурил брови. Мэдди оживилась.

– Но, молодой человек, это же последний путь, как вы не понимаете? Тело доверено челну, который несет его к последнему пристанищу. Древние египтяне уплывали в царство мертвых на лодке… И вот кораблик Черчилля проплывает мимо подъемных кранов лондонского порта. Представьте, тогда это был еще промышленный порт, трубы, много угля, темные здания складов и фабрик, и над всем высятся металлические гиганты, выстроившиеся в ряд на набережной… Ну вот, и эти краны склонялись один за другим перед плывущими по воде останками. Река, кораблик плывет, выплевывая черный дым, гроб на палубе в окружении матросов, неподвижных как статуи, и эти огромные боги-скелеты склоняют перед ним один за другим свои длинные тела! Вы представляете себе символическую мощь этой картины? Вот так и рождаются мифы, вам не кажется?

– Да, да, – закивал Элиот, от которого с упомянутым корабликом удалялись все обжигавшие ему губы вопросы о Сэм.

– Я бы выпила чаю, – сказала Мэдди. – Вы присоединитесь?

– Лучше просто воды.

Мэдди наконец сжалилась над ним и сама затронула животрепещущую тему, когда он вернулся с подносом:

– Вы, наверно, ломаете голову, откуда я знаю Саманту?

Он поперхнулся глотком воды.

– Я сначала познакомилась с Дианой, ее матерью. Она несколько раз приезжала к нам на языковую практику, ей было где-то от пятнадцати до двадцати лет. Моя дочь Глэдис, которая была старше и очень раскованна, многому ее научила. Ночная жизнь, клубы… Они имели большой успех: обе писаные красавицы – черная и белая. Я тогда не очень за ними следила, у меня была своя жизнь, бурная и наполненная. Диана сохранила связь только со мной – полагаю, она считает меня дальней английской тетушкой. Посылает открытки на Новый год, время от времени звонит. Она приезжала в наш загородный дом с Самантой, когда та была совсем маленькой. Мой муж ее обожал.

– Где он на фотографиях? – спросил Элиот, вдруг проявив любопытство к генеалогии.

Он указывал подбородком на ряд снимков в рамках на этажерке.

– На последней, у окна, той, что сделана в саду. Он совсем из другой среды, чем я, мы познакомились на съемках, там, где он жил, он был статистом. Не знаю, почему я вам всё это рассказываю…

– Саманта…

– Саманта начала мне писать, когда уехала с матерью и отчимом в Соединенные Штаты. Сейчас она в Южной Африке, но это вы знаете. Она пишет мне по-французски, а я ей отвечаю по-английски. Мы иной раз рассказываем друг другу вещи, которых не говорили никому другому… Не знаю, сможете ли вы это понять, молодой человек, ведь для вас я, разумеется, очень, очень старая, но для меня ее доверие большая честь…

– Для меня бы тоже была на ее месте…

– Я не могу дать вам ее адрес, если вы этого добиваетесь. Опыт – печальная привилегия людей моего возраста. Я хочу уберечь ее от мучительных разочарований.

Элиот выдержал удар, опустив голову. Что Сэм слишком хороша для него, он и сам догадывался…

– Я понимаю.

– Нет, вы не понимаете, Элиот, – продолжала Мэдди мягче. – Вы мне очень симпатичны, и я прекрасно понимаю, что вы могли очаровать Сэм. Я просто хочу узнать вас получше, прежде чем доверю вам столь деликатные сведения. Моя дверь всегда для вас открыта…

– Мерзкая старуха! – проворчал Элиот, выходя на улицу.

Ему было обидно и горько.

Привыкшая к перепадам его настроения, Джун не стала задавать вопросов, когда он вернулся, но была тверда насчет его обещания пойти на выставку Гогена.

Элиот застыл как вкопанный перед оригиналом портрета, воспроизведенного на афише.

Что-то в позе, меланхоличный взгляд, длинные черные волосы, пухлые губки, почти надутые, но готовые расплыться в улыбке, способной пронзить самое ожесточенное сердце.

На выходе Джун купила каталог.

– Это тебе, – сказала она.

– У меня же не день рождения, – удивился Элиот.

– Нет, но сегодня впервые я видела тебя таким в музее.

35

Сэм выдержала удар. Можно было убежать в свою комнату, хлопнув дверью, или закричать, или даже разрыдаться, но она стояла, не произнося ни звука, и это молчание впечатляло еще сильней. Диана сидела прямо напротив нее, а Ричард чуть в стороне, оба на диване.

– Почему вы разводитесь? – спросила Сэм мертвым голосом. – Почему это случается каждый раз, когда мне хорошо? – добавила она, глядя на Диану.

– Мы не разводимся.

– Ладно, вы не разводитесь. Я плохо поняла. Ты возвращаешься в Париж, а Ричард уезжает в Штаты, это не развод, просто коридор между моей комнатой и ванной удлинится тысяч на семь километров, так?

– Нас это радует не больше, чем тебя, – вмешался Ричард. – Диана не хочет жить в Соединенных Штатах, а мне слишком сложно сейчас оставить работу.

– Мы не хотим разводиться. Мы слишком дорожим друг другом.

– Это вопрос трех или четырех лет, – уточнил Ричард. – Я не хочу, чтобы всё, что я сделал, осталось мертвым грузом, мне бы хотелось уволиться, подготовив себе смену. Уйти без сожалений.

– Я уже предпринимаю шаги, чтобы вернуть квартиру. Ричард будет приезжать в Париж так часто, как только сможет.

– Замечательно! А я? – спросила Сэм, садясь в кресло. – Где мое место в ваших планах? Мне что, занять комнату Тео в Амстердаме и жить беженкой от семейного кризиса? Так вы от меня отделаетесь?

– Моя дорогая, я знаю, что это трудно, но тебе придется выбирать. Если ты хочешь продолжать учиться на английском, у тебя есть возможность жить у Ричарда и поступить на его факультет. А хочешь, поедем со мной в Париж. Мы можем помочь тебе принять решение, но не хотим решать за тебя. Только не затягивай слишком, чтобы успеть подать документы.

– Я здесь всего два дня, и ты вываливаешь на меня это вот так сразу!

– Я признаю, что для тебя это нелегко.

– Что ты, что ты, – пошутила Сэм. – Наоборот, я обожаю такие сюрпризы!

Прежде чем ответить ей, Диана повернулась к Ричарду.

– Это я хочу вернуться в Париж. Ричард тут ни при чём. Мы не рады, что ты по нашей милости оказалась в такой ситуации, но, если бы я долго тянула, прежде чем тебе сказать, это была бы медвежья услуга.

– Супер, спасибо за всё!

Определенно было бы преувеличением сказать, что общая атмосфера в последующие дни была пасторалью, усеянной цветами и убаюканной щебетом птиц. Сэм изъяснялась только междометиями, Ричард был расстроен, Диана сердилась, но делала дипломатичные попытки смягчить дочь.

Однако надо было принимать решение.

Сэм написала Мэдди, и та обратной почтой без обиняков посоветовала ей возвращаться с Дианой в Париж.

Как бы то ни было, дорогая моя Саманта, тебе придется прервать учебу в Южной Африке, потому что учебные годы не совпадают. И нельзя сказать, что твой опыт в Соединенных Штатах сделал тебя счастливой. Я знаю, что теперь условия будут иные, ты поступишь в университет, окажешься в другой среде, но мне немного страшно за тебя, я знаю, что ты испытаешь, приехав туда. Некоторые воспоминания так токсичны, что отравляют жизнь, стоит только мелкому событию их разбудить. Тебе понадобилось много времени, чтобы оправиться от этой истории с преследованием. Хотя такое могло случиться с тобой где угодно (поверь, я прекрасно это сознаю): негодяи типа Уильяма не выступают под определенным флагом, задолго до глобализации подлость уже была универсальной. Но, из чисто эгоистических соображений, мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты на расстоянии Евротоннеля.

Ты пишешь, что вы с Дианой как два оголенных провода и ты боишься остаться с ней наедине без умиротворяющего присутствия Ричарда. В твоем возрасте отношения мать – дочь часто накаляются. Я получила свою долю выкрутасов от Глэдис, будь уверена, и при всём желании не смогу сказать тебе сейчас, почему мы так часто цапались. Я знаю, что тебе нелегко это слышать, но, если ты хочешь, чтобы мать обращалась с тобой как со взрослой, поступай как взрослая. Помогай ей время от времени, покажи ей, что тебе интересно учиться, выговори себе личное пространство. Диана сама прошла через это, уж я-то знаю. Приезжая на языковую практику, она только и делала, что поносила твою бабушку. Послушать ее, бедная женщина не способна ее понять, она-де чума и тиран в одном флаконе. Мне кажется, что потом всё вошло в колею без больших потерь. Отрочество – чудесный возраст, но жить с ним трудно обеим сторонам, тебе не кажется?

Не забывай, что, если тебе надо развеяться, поездка в Лондон всегда пойдет тебе на пользу. Париж совсем рядом. И не пора ли тебе сдержать обещание и приехать меня повидать? Я могу тебе помочь: купить билет мне еще по средствам и будет приятно сделать тебе такой подарок. Подумай об этом.

Не беспокойся о Ричарде. Судя по тому, что ты рассказываешь, он крепко любит Диану и это взаимно. Таким парам, как они, нужно преодолевать трудности. Он приедет к вам, как только сможет, даю руку на отсечение (прошу тебя по достоинству оценить этот риск: зная, что я уже не владею ногами, ты можешь себе представить, как мне дороги оставшиеся конечности, и этой руки будет очень не хватать, если я ошибусь).

Я надеюсь, что ты подробно напишешь о твоей поездке в Амстердам, тебе ведь так не терпелось повидать братишку, судя по твоему прошлому письму.

Целую тебя, дорогая Саманта.

Что бы ты ни решила, это будет хорошо.

Всегда рассчитывай на дружбу твоей верной и преданной

Мэдди

Отложив письмо, Сэм вздохнула с облегчением. Она была не в восторге от перспективы жить вдвоем с Дианой, ведь ей не раз приходилось страдать от чересчур импульсивного темперамента матери. Но еще меньше ей хотелось ковырять свежие шрамы от той болезненной раны, что ей нанесли в Милуоки.

Значит, Париж. И учиться, если получится, на факультете гуманитарных наук: Ричард привил ей вкус к истории и политической философии. А главное, она будет ближе к Лондону, городу, где жил мальчик, при мысли о котором так сильно билось ее сердце.

Узнав о решении дочери, Диана крепко обняла ее, растроганная до слез. Сэм даже удивилась: она-то в последнее время думала, что мать ее не выносит. Диана с таким энтузиазмом помогала ей готовить документы, что это окончательно ее убедило. Между ними вновь пробежала искра. Это был добрый знак на будущее.

Сэм написала Мэдди длинное письмо, поделилась новостями и рассказала о проделках Тео. Решилась она написать и об Элиоте, не упомянув, правда, их с Фергюсом неудавшийся визит.

Последние месяцы в Йоханнесбурге пролетели быстро. Диана бегала по урокам французского и, успокоенная решением Сэм, вновь повеселела.

Ричард работал как одержимый, торопясь закончить свои исследования по периоду между тайными переговорами об освобождении Нельсона Манделы и созданием Комиссии по установлению истины и примирению после первых демократических выборов в Южной Африке. Апартеид, абсурдный и преступный режим, навязал черному большинству тиранию белого меньшинства. Понадобились годы унижений, борьбы и давления в международном масштабе, чтобы люди согласились встретиться и обсудить будущее своей страны, черные и белые вместе, а ведь ярость и насилие могли снова ввергнуть ее в несказанную дикость.

Многие фигуры политической шахматной доски этих судьбоносных лет были еще живы, и Ричард разрывался между встречами и интервью. Несмотря ни на что, у большинства его собеседников разочарование было прямо– таки осязаемо. Насилие принимало иные формы, политические партии разъела коррупция, новый цикл обид и мести готов был пробудиться…

Сэм же опробовала на свой лад «радости» полукровки: слишком белая для одних и слишком черная для других, она была постоянной мишенью для нападок и держалась особняком. «Радужную» нацию, вымечтанную Манделой, еще предстояло строить.

Они втроем провели последний уик-энд на пляже в заливе Содвана. Ричард сделал общий снимок, поставив свой фотоаппарат на автоспуск. Сэм сияла, стоя между родителями, которые обнялись и улыбались. Диана заметила, укрупнив план ее лица:

– Какая ты красавица, дочка!

Сэм вдохнула полной грудью. По синему небу плыли облака, волны разбивались о берег длинными пенными валами, большие морские птицы парили над головой. Сэм проводила одну глазами и представила, как она унесет ее далеко-далеко, за тысячи километров отсюда, и посадит, легкую и счастливую, в двух шагах от мальчика в куртке британской армии с польским именем на нашивке.

Она прошептала тихо, словно загадывала желание:

– Элиот.

36

Через неделю после похорон королевы Эмма Гарди встретилась с Джун в хоре. Обе пели контральто в любительском вокальном ансамбле. Гарди, еще озабоченная тупиками дела Биглет, предложила подруге кофе.

– Джун, я хотела бы в последний раз пересмотреть видео с маленьким Ханом по дороге к каналу.

– Если у тебя нет официального запроса, мне это будет сложно. Как бы то ни было, там ничего нет, его пересматривали десятки раз.

– Ничего?

– Ничего.

– Но та фигура, мы же ее видели? Похожая на тигра, только почти прозрачная.

– Я думаю, это была оптическая иллюзия, возможно, из-за снега, или дефект камеры. Во всяком случае, я сама решила удостовериться, потому что, уверяю тебя, начала всерьез беспокоиться за свое душевное здоровье. Вот только эта штука стерлась сама собой.

– Стерлась?

– Совершенно. Исчезла за несколько дней, не осталось никаких следов. Оптическая иллюзия – хорошее объяснение, но есть еще одно, похуже.

Гарди затаила дыхание. Неужели Джун сейчас заговорит о духах, о паранормальных явлениях, о призраках с повадкой хищников?

– Я ходила к специалисту по гипнозу, – продолжала Джун. – Спросила его, могут ли усталость и переутомление вызвать галлюцинации, и ответ был «да». Более того, он уверял, что в случаях особого напряжения эти галлюцинаторные феномены распространяются и на других людей.

– Ладно. Ты считаешь, или, вернее, он считает, что нам всем померещилось?

– Я не вижу другого объяснения.

– Проблема в том, что разрушения в доме миссис Биглет вполне реальны и основательно задокументированы.

– Вряд ли ты бы далеко продвинулась, если бы эта штука осталась на видео. Как бы ты преподнесла это своему шефу?

– Честно говоря, не знаю, Джун. Наверно, я бы ему показала.

– Это видели только мы двое. У Эллен, моей коллеги, отличное зрение: 12/12 в обоих глазах. Это совершенно прошло мимо нее, хотя я показывала пальцем. Давай о другом, тот перец, что тебя почти клеил, ну, помнишь… Уинстон Как-его-там… который был готов затопить Евротоннель… он нам тоже померещился или мы взаправду его видели?

– У меня свидание с ним, моя дорогая.

Джун подтолкнула Эмму локтем.

– Смотри, у него вид отставного полковника индийской армии. Он напоит тебя диковинными снадобьями типа виски двадцатилетней выдержки и затащит голенькую под москитную сетку.

– Очень на это рассчитываю.

* * *

Миссис Биглет провела в больнице еще неделю, и Нур с маленьким Ханом навещали ее ежедневно. Родных у старушки не было, и она решила снять номер в отеле на берегу моря, чтобы отдохнуть, поручив Нур нанять мастеров и отремонтировать в ее отсутствие гостиную.

– Мне не хочется возвращаться в разоренный дом, – сказала она. – Я вам доверяю, знаю, что всё будет идеально.

После нападения с миссис Биглет произошла большая перемена: ее характер изрядно смягчился. Злость необъяснимым образом исчезла. Старушка была теперь по-молодому весела; она снова могла доверять людям и, более того, неожиданно прониклась любовью к маленькому Хану, который о таком и не мечтал.

Нур видела в этой метаморфозе чудо, на какое и не надеялась. После постоянного страха последнего времени, что ей придется искать новое жилье, она теперь радовалась такому преображению. Хан же был убежден, что хозяйка переменилась благодаря его молитвам, обращенным к маленькой королеве.

– Никогда никому этого не говори, – заклинала его Нур. – Никому, мой Яхонт! Нас обоих примут за сумасшедших.

– Я знаю, мама Нур, не волнуйся. Это наш секрет.

Найджелу и Гарди пришлось закрыть дело. Им было трудно смириться с этим провалом в их безупречной карьере, однако все версии, которые они разрабатывали, уперлись в тупик. Коллеги прошлись по списку бывших учеников, допросили еще два десятка человек – соседей, поставщиков, социальных работников, даже парикмахершу и маникюршу, приходивших на дом, – и всё впустую. Особенно расстроился Найджел. У Гарди, судя по всему, были более приятные заботы: например, пойти в уютный ресторан с неким Уинстоном, который выглядел двинутым, да таким и был, к вящему удовольствию молодой женщины.

Однажды утром в их офисе зазвонил телефон.

– Это из лаборатории, – сказала Гарди. – Ты подойдешь?

Найджел взял трубку и выслушал собеседника, качая головой и насупившись.

– Ну? – спросила Гарди.

– Это из лаборатории, – вздохнул он, повесив трубку.

– Кроме шуток, я, кажется, сама тебе сказала!

Найджел сидел пришибленный, как если бы упавшая с седьмого этажа балка выбрала его макушку местом вынужденной посадки.

– И? – не унималась Гарди.

Он наклонился к ней и перешел на шепот, чтобы не услышали коллеги.

– Странная штука, которую мы нашли при первом осмотре…

– Какая штука?

– Волосок, помнишь?

Гарди напрягла память, но волосок уже стал в ее сознании чистой абстракцией. Она не помнила в точности ни его толщины, ни цвета, только приблизительно припоминала длину. Она нетерпеливо кивнула.

– Это волосок из усов, – прошептал Найджел.

– Такой длинный! – удивилась Гарди. – Они уверены?

– Волосок из усов тигра, – уточнил Найджел в полной растерянности.

* * *

У Элиота была назначена встреча с Мэдди в Музее Виктории и Альберта[23]. Старушку в ее кресле с электромоторчиком высадили у входа, и она ждала его уже добрых десять минут. Она немного корила себя за то, что пользуется жадностью мальчика до малейших сведений о Саманте, но разве у нее был выбор?

Наконец она увидела его, он шел к ней рысцой, явно очень недовольный.

– Добрый день, Элиот. Вы уверены, что вас не затруднит меня прогулять?

– Я, знаете, немало прогуливал отца под конец его жизни, – сказал Элиот, переводя дыхание. – Я привык катать кресло.

– Понятно, – ответила она, смеясь. – Будем надеяться, что я еще поживу, если вы не против. И можете убедиться сами, это кресло ведет себя как машина.

– Мне, честно говоря, скучно смотреть костюмы. Это скорее для девчонок, вы не находите? Если хотите, пойдем лучше в Музей естественной истории, это рядом, через улицу. Там мегаскелет кита висит в нефе – суперское зрелище. И реконструкции динозавров, лучше настоящих.

– Мой дорогой Элиот, я не была на выставках целую вечность и даю себе труд, только когда это действительно того стоит. Вы знаете Стенли Кубрика?

– Впервые слышу.

– «Цельнометаллическая оболочка»? «Сияние» с Джеком Николсоном?

Элиот покачал головой.

– Неважно, – сказала она, помахав билетами. – Идем.

Элиот рвал и метал. Он не мог понять: то ли Мэдди не доверяет ему, то ли просто забавляется за его счет. Ну что ей стоит дать ему адрес Сэм? Да ничего! Он нехотя дал увлечь себя в сценографию, развернутую вокруг имени режиссера. Каждый фильм был обозначен новой декорацией, погруженной в полумрак, где выделялись еще более темные ниши, в которых виднелись костюмы и аксессуары в разном освещении. Кадры плыли на экранах из обрезков тюля, отделяя периоды творчества режиссера. Словно сквозь мираж они двигались от фильма к фильму. Растроганная Мэдди воскликнула:

– «2001: Космическая одиссея»! Моя первая стажировка. Я работала над первым эпизодом, «Заря человечества».

Она показывала на человека-обезьяну, он стоял с костью в руке в пустыне среди камней, а над ним шел фрагмент фильма под аккомпанемент «Так говорил Заратустра» Рихарда Штрауса.

Элиот приблизился, чтобы лучше разглядеть костюм и латексную маску. Морда как у орангутанга, воспроизведенная до мельчайшей морщинки, и длинная спутанная шерсть, черная, как у шимпанзе.

– Вау, как настоящий! Обалдеть.

– Вы себе не представляете, сколько часов потрачено на эти костюмы, чтобы придать им естественный вид тела обезьяны. Кубрик всё проверял сам, пришлось искать настоящих акробатов, актеров, способных подражать обезьянам и так же двигать руками. И ведь можно было поверить, что их руки действительно длиннее! Я была ненамного старше вас, Элиот, но всё помню, как будто это было вчера. Мы работали день и ночь с невообразимым рвением. А потом были долгие поиски костюмов для астронавтов. Вы не видели этот фильм?

– Нет, мне это ничего не говорит.

– Я непременно подарю вам диск. Это одно из первых появлений на экране искусственного разума, компьютера HAL 9000. Кубрик на несколько лет опередил всё научно-фантастическое кино.

Мало-помалу Мэдди заразила Элиота своим энтузиазмом. Она довольно быстро прошлась по костюмам и аксессуарам к «Заводному апельсину».

– Тогдашняя пресса бушевала, обвиняя Кубрика в апологии бессмысленного преступления. Фильм был снят с афиш, режиссеру угрожали смертью, ему пришлось бежать со всей семьей в Ирландию. Кубрик не был чудовищем, напротив, но он считал, что некоторые темы можно затрагивать только так, чтобы зрителю стало не по себе.

Затем она надолго задержалась у костюмов к «Барри Линдону», попутно дав Элиоту урок истории.

– Видите, по одной только форме этой треуголки…

– Чего-чего?

– Треуголки. Это головной убор, если загнуть поля к середине, он складывается, образуя три угла. Но форма со временем менялась, я, только взглянув на нее, могу вам сказать, какого года это мода, 1760-го или 1780-го. То же и с одеждой, обувью, прическами… Наша одежда говорит о нас, о наших привычках, о нашей эпохе, Элиот. Это неисчерпаемый источник удивления и несравненный ресурс, чтобы воплотить персонажа! Вы поглядываете на девушек, я полагаю?

Элиот кашлянул.

– Не на всех.

– Можете описать мне Саманту?

– Она… очень красивая. У нее черные кудрявые волосы, очень длинные. Она…

– Как она одета?

– Не знаю, она переоделась, когда я видел ее в последний раз.

– Если вы представите ее сейчас перед собой, на ней будет платье или джинсы? Пальто или куртка? Ботинки, кроссовки или балетки?

– Не знаю. Я как-то об этом не думал, – сконфуженно признался Элиот.

– А вы постарайтесь.

– Скорее джинсы, наверно. Будь она здесь, она бы понравилась мне в любой одежде.

– А если бы вы захотели подарить ей, ну, не знаю, какой– нибудь аксессуар, что бы это было? Пояс? Шарф? Сумочка? Браслет? Сережки?

– Я не знаю, – пробормотал Элиот.

Он всерьез запаниковал. С Мэдди всё было так сложно. Она смотрела на него лукаво, ожидая ответа, который он не способен был дать.

– Наверно, я бы ничего ей не подарил. Просто взял бы ее за руку, смотрел на нее, мы пошли бы гулять…

Элиот говорил серьезно, почти печально. Он думал не о Сэм, а о ее отсутствии, о пустоте, которую она оставила в нем, уходя, – он так и не привык к этой пустоте и каждый раз ощущал ее в груди, вспоминая ее красивую фигурку, скрывшуюся в коридорах метро.

– Вы правы, Элиот. Я, наверно, старомодна. О, смотрите, это великолепно!

Она показывала на кружева платья, надетого на манекен в экстравагантном парике.

– Это один из туалетов Марисы Беренсон, непосредственно вдохновленный картиной Томаса Гейнсборо. Когда фильм вышел, Милена, художница по костюмам, получила «Оскара» за лучшие костюмы в Голливуде. Она была невероятно талантлива. Какое чудо! Всё из натурального шелка. Посмотрите, какие линии ткани, какой элегантный покрой! Я всегда немного жалела, что работала в этом фильме только с мужскими костюмами.

Элиот невольно улыбнулся. Было трогательно видеть простодушный восторг старушки.

– Одежда – это целый мир, Элиот! Даже народы, которые живут якобы нагими, всё равно украшают тело и прическу. Я вам наскучила?

– Ничего подобного, Мэдди. Мне повезло увидеть всё это вашими глазами.

– Вы не смеетесь надо мной?

Она отчего-то утратила уверенность, легкий надлом слышался в голосе, Элиот вдруг осознал это и удивился, что ее может беспокоить его мнение.

– Я серьезно. Я правда так думаю.

Она поглаживала кончиками пальцев края своей шали.

– У меня было много возлюбленных, и я всегда хранила что-нибудь на память о них. Знаете, приятно получить от любимого человека что-то, что можно носить на себе. Подумайте об этом для Сэм.

Элиот засунул руки в карманы парки.

– Всё равно я даже не знаю, где она живет.

– Зато я знаю. Идемте, досмотрим выставку.

37

В последовавшие за этим недели Элиот написал добрых два десятка писем и исчеркал полдюжины конвертов.

Всё ему не нравилось. Сэм ушла после их ссоры в метро, в которой за ним, к сожалению, осталось последнее слово. Как обратиться к ней? Он пробовал разные формулировки: «Дорогая Саманта»; «Хелло», «Сэм»; «Здравствуй, Сэм»; «Сэм» или самый простой и самый радикальный вариант: «Привет!»

Миновав этот риф, надо было еще решить, с чего начать, зная, что предложить ей свидание, когда она живет за двенадцать тысяч километров, будет нелегко. Даже если он станет каждый день мыть посуду у Тома, ему понадобится несколько месяцев, чтобы заплатить за билеты и хотя бы короткое пребывание там, сильно рискуя по приезде получить отпор. Тут было над чем подумать.

Вся эта исчерканная бумага кончала жизнь в мусорном ведре, смятая или разорванная – под настроение.

Думал он и о том, чтобы послать ей подарок, как советовала Мэдди, – что-нибудь, что можно носить. Но что? Бусы? Браслет? Сережки? Шарфик? Это была настоящая головоломка и, вероятно, лучший способ выставить себя на посмешище.

Мэдди между тем продолжала регулярно переписываться с Сэм. Девушка чувствовала себя всё лучше, перспектива вернуться в Париж ее вдохновляла, она нашла подходящий факультет и готовилась к поступлению, взяв множество книг в библиотеке. Мэдди еще не решалась упоминать в письмах об Элиоте, она написала только, что познакомилась с молодым человеком, который ходит с ней на выставки и так любезен, что оказывает время от времени услуги. Однако Сэм, со своей стороны, поведала ей обстоятельства встречи с Элиотом, и Мэдди начала думать, что девушка к нему неравнодушна.

Сэм написала и Нур, чтобы узнать, как поживает маленький Хан. Она была очень рада узнать, что миссис Биглет теперь считает их своей семьей, – это сильно облегчило им жизнь.

Во время очередной посадки самолета в Южной Африке Саманту навестила Катрин Стириделос, и Ричард с Дианой, которым Сэм рассказала о своем спасении в аэропорту, уговорили стюардессу остаться на обед.

– А этот мальчик, – шепнула ей Кэти наедине, прощаясь, – ну, тот, о котором ты говорила мне в Лондоне? Ты всё еще влюблена в него?

Сэм утвердительно кивнула. Они обнялись в дверях, и девушка долго смотрела вслед такси, увозившему Кэти как последнего свидетеля ее любовной истории.

В первые выходные июля Стюарт Найджел был приглашен на свадьбу своей коллеги Эммы Гарди с неким Уинстоном Маккалхауном. Как и Джун Тадски, лучшая подруга Эммы, Найджел был свидетелем невесты. Церемония состоялась в шотландской деревне Ласс, в церкви Святого Кессога, на берегу озера Ломонд.

Уинстон был в килте и приталенном пиджаке с серебряными пуговицами; Эмма в длинном платье и клетчатой шали. Они вышли из церкви под дождем из риса, впереди шли четыре музыканта с волынками. Всех гостей пригласили на прогулку на лодках. Потом настал черед свадебного пира, накрытого под навесом на большой лужайке, полого спускающейся к озеру. Аперитив подали под разноцветными гирляндами, натянутыми между деревьями. Уинстон произнес памятный тост, заявив, что воспылал любовью к идеальной женщине, сравнимой пышной красотой с моделями Рубенса, а таинственностью превосходящей Джоконду.

Найджел и Джун сидели за столом новобрачных. Разговор шел обо всём на свете. Живо перескакивая с одного предмета на другой, Уинстон принялся посвящать публику в тайны некой комиссии, в которой он, оказывается, работал юристом, заключающей крупные сделки с европейскими странами.

– Так всё запущено, поверьте мне, и просвета не видно. Но это довольно увлекательный спорт. Правила придумываются по ходу одновременно с противником, и я думаю, что мы, шотландцы, всегда чуть впереди в таких играх. А вы? – спросил он, повернувшись к Джун. – Я уже знаю, что вы пили вдвоем с Эммой, когда мы с ней впервые встретились, что вы ее лучшая подруга, ее свидетель, ее коллега в полиции и поете как богиня. Неужели всё это совместимо?

– Мне надо вычеркнуть один из пунктов или я могу сохранить их все?

– Дорогая, ни в коем случае не вычеркивайте ни одного и даже добавьте! Не стесняйтесь, расскажите о себе подробнее, я не могу себе простить, что пренебрег вами в тот памятный вечер. Если бы я знал, что в вас соединились все эти качества вкупе с теми, о которых мне еще неведомо, я бы бросился к вашим ногам, чтобы вы просили за меня мою героиню.

– Во-первых, – скромно ответила Джун, – мы на разных работах. Эмма и Стюарт – замечательная команда сыщиков, а я всего лишь базовый функционер. Я только слежу за контрольными экранами в центре видеонаблюдения и сообщаю о мелких нарушениях.

– Тем не менее это же к тебе идут, когда нужно размотать ниточку с камерами, – вмешалась Эмма. – Ты всегда преуменьшаешь свои заслуги…

Джун рассмеялась.

– В лучшем случае я сообщаю о попавшем в аварию велосипедисте, в худшем о мелкой стычке на выходе из паба! Ничего увлекательного.

– Я согласен с Эммой. Вы себя недооцениваете, Джун. Видео – искусство, лучше всего освещающее наше общество.

– Уинстон, или вы слишком любезны, или слишком много выпили. Я работаю в центре видеонаблюдения. Это шпионаж в целях безопасности, а не искусство!

– Однако… – вставил Найджел. – Можно порой увидеть занятные вещи…

– А, – воскликнул Уинстон, – я так и думал!

– Призраков, например, – сказала Эмма с подвыванием в стиле Хэллоуина, выставив перед собой скрюченные пальцы, как когти. – Фигуры, которые перемещаются под снегом с опасной гибкостью большого хищника и исчезают, не оставив следа.

Найджел кивнул. Он чертил ложечкой круги на остатках крема в своей тарелке.

– Легко теперь смеяться, – заметил он, – но когда имеешь дело с такими вещами…

– Мой дорогой Стюарт, – загорелся Уинстон, – вы меня заинтриговали, мне не терпится узнать продолжение.

И Найджел рассказал о деле Биглет, от обнаружения безжизненной жертвы до провала их расследования, упомянув о пенджабских тиграх и обо всех их догадках, которые уперлись в тупик. Не забыл он и о выдумках маленького Хана, уверенного, что хищник был духом умершей королевы.

– Ну вот, и тут еще одна точка соприкосновения с Джун, – сказала Эмма, взяв подругу за руку. – Мы с ней обе видели этого тигра-призрака на экране в центре видеонаблюдения, бр-р-р…

– Можешь еще добавить, что мы нашли волосок из его усов на месте преступления! – буркнул Найджел. – Сертифицированный в лаборатории к тому же! Это самое тухлое дело, какое мы когда-либо вели!

При виде его сердитой физиономии весь стол грохнул смехом.

– Лично я скорее соглашусь с теорией юноши, – заявил Уинстон. – Если вы дадите мне минутку, я хотел бы продемонстрировать…

Жених встал, оттолкнув стул. Он был высоким, пышные рыжие усы с загнутыми кончиками и завитая прядь волос на лбу придавали ему весьма аристократический вид. С бесспорной представительностью носил он килт в синюю и зеленую клетку. Несмотря на очень наполненный день, лодки, прогулки, любезности и расшаркивания, выглядел Уинстон по-прежнему одетым с иголочки, а пиджак – будто только что от портного. Эмма, никогда не скрывавшая своих склонностей мидинетки[24], пребывала в восхищении, ослепленная его великолепием.

Он прошел к гирлянде разноцветных лампочек под навесом.

– Мы все согласны, – начал он, – что время может быть представлено в форме вектора, простой линии, которую можно разделить на равные интервалы, по выбору – секунды, минуты, часы, дни, недели или века…

Он взял в правую руку салфетку.

– Предположим, что каждый из этих разноцветных светящихся шариков представляет собой интервал не в неделю, но в двенадцать дней и у этой гирлянды нет конца: с одной стороны она выходит из тьмы прошлого, с другой теряется в невидимом будущем…

Эмма впитывала каждое его слово, раскрыв рот, подбородок в ладонях, локти на столе, и не обращала внимания на тычки, которые давала ей Джун, чтобы вернуть ее к действительности.

Уинстон выкрутил одну лампочку при помощи салфетки, чтобы не обжечься, и положил ее на стул.

– Выкрутив эту лампочку, я убрал один интервал в двенадцать дней. Заметьте, что этот интервал как таковой остался в гирлянде. Он просто погружен во тьму. Мы согласны?

Все за столом кивнули более или менее энергично, в зависимости от количества выпитого.

– …Предположим, что эти двенадцать дней, прошедшие со смерти королевы до ее королевских похорон, принадлежат другому времени, не нашему, времени королей и королев из легенд, которые дружили с волшебниками и феями. В этом времени живут и вольготно себя чувствуют существа, не имеющие ни веса, ни плотности, которых мы называем по выбору духами, привидениями или призраками.

– Вот видишь, – шепнула Эмма на ухо Джун, – я же тебе говорила, что он совершенно двинутый. Я его обожаю…

– Чтобы явить их, – продолжал Уинстон, – нужны желание, обстоятельство, контакт, средство.

Уинстон подошел ближе, подняв погасшую лампочку как вещественное доказательство.

– Всё это сделал маленький Хан. Он обратился непосредственно к духу, располагающему всеми атрибутами могущества и, главное, облеченному властью вершить правосудие… Вот его желание: положить конец ужасу, который внушает ему миссис Биглет, злая квартирная хозяйка. Обстоятельство мы все знаем – это смерть королевы. Контакт – это пластмассовая фигурка, которая у него есть. Наконец, средство – это его молитва. Что может быть сильнее наивного и убедительного пыла самого хрупкого из всех человеческих существ – маленького ребенка? Вот, стало быть, что произошло. И это показало блестящее расследование, которое вы провели, мой дорогой Стюарт, вместе с Эммой и Джун.

Почему, черт побери, вы сетуете на выводы? Лично я нахожу их абсолютно логичными. Вызванная маленьким Ханом, проснулась очень древняя душа, воспользовавшись этим периодом королевского траура, благоприятствующим духам. Это не душа усопшей королевы, нет, это душа самой монархии, уходящей корнями в глубь времен, куда раньше династии Виндзоров. В короткий период междуцарствия, когда еще не произошла передача власти, она проникла в телесную оболочку убежавшего из зоопарка тигра. Мы все знаем, что тигр – животное в высшей степени аристократическое, внушающее страх своей мощью, не имеющей равных. Он до сих пор остается эмблемой древней Индийской империи.

Тигр умеет прыгать и плавать. Его сила и ловкость феноменальны. Он может перепрыгнуть через ограду и нырнуть в канал. Призрак же действует, не оставляя ни следов, ни отпечатков. Вот как я объясняю тот парадокс, что гостиная миссис Биглет была разорена и никто ничего не видел и не слышал. Кстати, этот дух-тигр, которого вы угадали на камерах наблюдения, был тигрицей, белой тигрицей…

Эта тигрица проникла к миссис Биглет, чтобы свершить правосудие, нагнать на нее страху и призвать к более человеческим чувствам…

Найджел подумал про себя, что односолодовый виски, выдержанный в бочке, оказывает странное побочное действие на потребляющих его местных уроженцев. Эмма же всецело поверила демонстрации. Она встала и зааплодировала Уинстону изо всех сил, а потом бросилась ему на шею так пылко, что он выронил цветную лампочку.

После этого, услышав первые такты «Санта-Марии» группы «Готан Проджект», Уинстон склонился перед ней и увлек на танцпол.

Найджел, продолжая скрести свою тарелку, вдруг почувствовал, как на его руку легла ладонь Джун.

– Я не умею танцевать, – извинился он.

– Я тоже, но мне так хочется подвигаться… Может, сделаешь маленькое усилие?

Они присоединились к танцующим. Найджел, сосредоточившись, чтобы не запутаться в ногах, покачивался из стороны в сторону с грацией пингвина. Джун обернулась к Эмме, обмякшей в руках Уинстона. Впервые она видела, как мужчина в килте танцует танго. Костюм и представительная повадка как бы столкнули Аргентину и Шотландию. Она знала, что он искренне любит ее подругу, но никак не могла решить, то ли у него не все дома, то ли он просто пьян от собственных речей.

– По-твоему, он вправду думает, что говорит? – спросила она Найджела.

– Понятия не имею. Вид у него был вполне серьезный…

– Мне и хочется в это верить, потому что я сама видела эту зыбкую фигуру на камере, но стоит включить мозги и вспомнить, как на нас давили и как мы все устали, я понимаю, что это был просто глюк.

– Давай поговорим о чём-нибудь другом? – попросил Найджел со смущенной улыбкой. – Это расследование всё равно было провальным с самого начала!

После танца Эмма оперлась на руку Уинстона, потуже стянув на плечах шаль. Они отошли от гостей и прогулялись по лужайке в ночной прохладе. Музыка доносилась до них урывками, приглушенная листвой.

– Уинстон, я в восторге от твоей демонстрации, она была блестящей, остроумной, великолепной! Было бы просто гениально, если бы это могло быть правдой…

Уинстон резко остановился.

– Но, моя божественная, здесь нет другого гения, кроме той, кого я держу в объятиях. Я лишь сформулировал на другой лад замечательное открытие, которое сделали вы, ты и твои милейшие коллеги.

Она смотрела на него, хмуря брови, и он указал на черную воду озера, в которой отражались огоньки на берегу.

– Половина призраков планеты живет здесь, в Шотландии; они обитают в своих излюбленных замках и слетаются сюда на свой ежегодный шабаш. Это частые гости наших бессонных ночей, и они абсолютно вольны принимать то обличье, которое им больше всего подходит. Поспрашивай людей, все тебе это скажут. И почему бы королеве не вселиться в одного из них под видом белой тигрицы: не забывай, что славная британская Корона долго правила Индией. Всё это кажется мне как нельзя более естественным.

38

После свадебного уик-энда Джун задержалась в Шотландии.

Она прогулялась вокруг озера Ломонд, посетила Глаз– го, провела несколько дней в Хайленде. Обедала в кафе, как правило салатом или сандвичем, баловала себя вечерами грез на террасах, засунув телефон в дальний угол сумки. В одиночестве и безмятежности.

Месяцы, проведенные под призрачным светом экранов, заставили ее забыть о красоте природы. Далекие горизонты, тени облаков, зацепившихся за склоны гор, треплющий волосы ветер и, главное, изменчивый солнечный свет, в котором каждое деревце, каждая травинка дышали жизнью, – всё было благословением для ее усталых глаз, она могла любоваться этим вечно.

Джун вернулась в Лондон в тот самый день, когда Элиот сел на «Евростар» и уехал в Париж. Он так и не смог, сколько ни пытался, послать письмо в Южную Африку, пару раз попросил совета у Мэдди, но та, ловко уходя от ответа, ничем ему не помогла.

– Любовь – это черновик, Элиот, я не понимаю, почему вы так хотите написать ее набело. Больше доверяйте себе. Не такой старухе, как я, указывать вам дорогу…

Когда она сообщила ему о перемене адреса Саманты, вернувшейся с Дианой во Францию, он понял, что не упустит этот шанс увидеть ее. У него было достаточно денег, чтобы купить билет и даже переночевать в молодежном хостеле.

Диана с Самантой жили на улице Пиа, над Бельвильским парком. Элиот без труда нашел дом, но, подойдя к двери, обнаружил, что она закрыта на кодовый замок. Ругая себя на чём свет стоит за то, что не учел эту вероятность, он принялся ходить взад-вперед, всё тревожнее поглядывая в оба конца улицы и доходя иногда до входа в парк, откуда открывалась перспектива на крыши Парижа.

Из дома вышел пожилой человек и отказался его впустить. Элиот утешал себя мыслью, что это просто неудачное время, люди вернутся с работы и кто-нибудь откроет ему дверь. Он купил сандвич и уселся на ступеньках бельведера, рассматривая лужайки уступами, на которых расположились семьи из окрестных домов. Было начало лета, и в парк вывели много детей, большинство бегали с мячом. Самые маленькие играли в траве рядом с мамашами среди колясок всех размеров. Одиночки сидели, прислонясь к стволам деревьев, и читали, полураздетые компании там и сям принимали солнечные ванны, слушая музыку.

Элиот вытягивал шею, как только в поле его зрения появлялась молодая девушка. Он увидел одну, в страстном объятии с парнем. Она стояла спиной к нему, кудрявые волосы ниспадали черным каскадом. Он чуть не выронил свой багет с сыром и ветчиной. Через несколько бесконечных секунд, ставших для него сущей пыткой, девушка повернулась в профиль. Это была не Сэм.

Он вернулся к дому и ждал еще добрых четверть часа. На этот раз код набрал мальчишка в шортах и большой не по росту футболке, со скейтбордом в руке. Он впустил Элиота без вопросов, но за холлом, выложенным старинной плиткой, возникло новое препятствие – застекленная дверь. Сбоку был список фамилий по этажам и кнопки домофона. Элиот увидел в списке Диану и Саманту Гёз. Он постучал в стекло, подзывая мальчишку, и тот открыл ему во второй раз. Лифт поднял его на четвертый этаж, и он оказался перед латунной ручкой правой двери. Кнопка звонка завораживала его, как будто вся его дальнейшая жизнь зависела от этого звука. Он коснулся ее пальцем, но нажать не мог.

– Надо было предупредить…

Элиот порылся в рюкзаке, поспешно нацарапал записку на клочке бумаги, глубоко вдохнул…

Он сбежал вниз, прыгая через ступеньки, миновал первую дверь, вторую, сощурился на ярком солнце.

Пересек улицу, вошел в парк и сел на лужайке лицом к городской панораме.

Опираясь спиной о свой рюкзак, локтями о землю, он заставлял себя наблюдать за зеваками, приканчивая маленькими глотками свой запас воды – полбутылки «Виттеля», которую купил за бешеные деньги в автомате на Северном вокзале. С ним заговорили две девушки в шортах, они оказались ирландками; Элиот поболтал с ними минут десять и распрощался, ломая голову, почему у него на лбу написано «Я говорю по-английски».

Сэм и Диана вернулись под вечер, нагруженные пакетами из ближайшего магазинчика. У лифта Диану перехватила соседка и стала морочить ей голову какими-то туманными вопросами общей собственности.

– Я поднимусь пешком, – сказала ей Саманта. – Встретимся дома.

Она шла по лестнице быстро и, только добравшись до своего этажа, подняла голову. Из окна на лестничной клетке лужица света растекалась по полу, освещая яркий предмет на коврике. Сэм подумала сначала, что это маленький сосед напротив забыл своего супергероя, – их у него была внушительная коллекция. Наклонившись, чтобы взять игрушку, она увидела фигурку в лиловом костюме и такой же шляпке, помахивающую рукой, затянутой в белую перчатку. Сэм удивленно вскрикнула и принялась озираться, уже представляя себе, что из-за угла сейчас выскочит маленький Хан и бросится ей на шею. Недавно она предложила Нур приехать на выходные в Париж, но не думала, что молодая мама так быстро сделает ей сюрприз.

– Нур? Хан? – позвала она.

Ее голос отозвался гулким эхом на лестничной клетке. Никого. Никакого ответа.

Сэм сползла по двери и села на коврик, вдруг вспомнив весь странный лондонский день под снегом, в кварталах Уайтчепел и Камден. Сжимая в руках маленькую королеву, она силилась сдержать поток захлестнувших ее эмоций, не зная, то ли кто-то над ней жестоко подшутил, то ли произошло необъяснимое совпадение.

Открылась дверь лифта. Сэм встала как автомат.

– Ну и зануда, – фыркнула Диана, вталкивая сумки в прихожую. – Есть же люди, которым больше делать нечего, клянусь тебе! Представь себе, она продержала меня четверть часа ради каких-то цветочных горшков на окнах! Я уж думала, что никогда от нее не отделаюсь!

Она суетилась в кухне, опустошая пакеты, раскладывая их содержимое в шкафчики и холодильник.

– И знаешь что? Она хотела, чтобы я подписала петицию! Представляешь? С каким же удовольствием я отказалась! Это всё-таки не конец света, если несколько капель упадут на ее балкон, когда сосед сверху поливает цветы!

Она вдруг заметила пластмассовую фигурку в руках дочери.

– Какое безобразие! Откуда это?

Сэм посмотрела на нее и ничего не ответила.

– Что с тобой? Что-то случилось?

– Ничего, это было на лестничной площадке. У нашей двери.

– Это, наверно, малыша напротив, – сказала Диана, забирая у нее фигурку. – Странно, я думала, он фанат манги, а не английской королевы.

Продолжая говорить, Диана искала выключатель, чтобы остановить механизм. В процессе поисков она перевернула маленькую королеву вниз головой.

– Смотри-ка! – воскликнула она. – Тут под цоколем свернутая бумажка.

– Дай! – Голос Саманты внезапно дрогнул.

– А? И кто тебе сказал, что это для тебя?

– Мама, дай ее мне, пожалуйста.

Сэм схватила бумажку, развернула ее и одним взглядом прочла.

Сэм, я тибе жду. Я внизу, у лестницы в парке.

Элиот

Она кинулась к двери, сбежала вниз по лестнице, толкнула соседку с петицией, донимавшую молодую пару с третьего этажа, выбежала на тротуар, пересекла улицу, промчалась вдоль ограды бельведера, остановилась, огляделась, спустилась на один пролет и оказалась в толпе посреди лужайки. «Элиот», – повторяла она про себя, как мантру. Инстинктивно она искала серую в пятнах камуфляжную парку, но на дворе стоял июль, никому не пришло бы в голову так тепло одеваться в разгар лета. Наконец она увидела его: полулежа на небольшом рюкзаке, он мечтательно всматривался в горизонт.

Она закричала: «Элиот!» – побежала вниз по склону и крикнула второй раз изо всех сил:

– Элиот!

Он вскочил на ноги и не успел оглянуться, как губы Саманты прижались к его губам, а ее руки сцепились у него на затылке. Они долго целовались, наконец Сэм отстранилась, глаза ее смеялись, она была пьяна от счастья и легкости. Элиот взял ее лицо в ладони и прошептал, словно не веря своим глазам:

– Сэм!

Эпилог

Восемь месяцев спустя после похорон королевы галерея Тейт Модерн предложила художникам и дизайнерам принять участие в событии, которое должно было увековечить конец ее царствования. Заявок поступило так много, что специально созданная комиссия была вынуждена прекратить их прием задолго до назначенной даты.

На открытие, состоявшееся через год, день в день, с роковой даты ее ухода, собралась изрядная толпа.

Одним из самых замечательных произведений оказалась инсталляция из тридцати вертикальных видео формата, идентичного экрану смартфона, увеличенному в двадцать раз. Выстроенные в круг вплотную друг к другу, они составляли панорамный экран длиной в несколько десятков метров.

Это были тридцать видеоселфи с одной и той же фигуркой королевы. Автор отладил ролики так, что приветствие затянутой в перчатку ручки было до десятой доли секунды синхронно на всех видео, и эти тридцать маленьких ручек махали в такт, как метрономы, в течение шестидесяти секунд. Каждую фигурку держал житель Лондона, за спиной которого был виден заснеженный фасад Букингемского дворца. На переднем плане падал снег, всё гуще, размывая персонажей, и новая серия автопортретов проступала из-под предыдущих, всё четче, и снова таяла в снегу в бесконечном цикле под музыку Стивена Райха.

Там были мужчины и женщины в офисных костюмах, девчонки в шапочках японских покемонов, туристы, замотанные в шарфы цветов английского флага, люди всех возрастов и положений, серьезные и печальные, робкие и заносчивые. Так проходили чередой перед глазами зрителя в компании маленькой королевы все эти анонимы, каждый на свой лад пережившие ее уход.

И от экрана к экрану, почти невидимый, прозрачный силуэт белого тигра величественно, царственно скользил вдоль всей композиции своей танцующей походкой.

Автор, в смокинге и килте, юрист по профессии и страстный любитель видео, давал по своей инсталляции объяснения, звучавшие весьма странно. Его сопровождала супруга Эмма, она сияла, но из скромности держалась чуть в стороне, в кружке знакомых и друзей: тут были ее коллеги Стюарт Найджел и Джун Тадски, Нур Фезаль с сыном Ханом и некая миссис Биглет, два молодых человека, которые внесли свой вклад в инсталляцию, – Элиот Тадски и его друг Фергюс, а также Мэдди Ирлингтон, костюмерша театра и кино, и ее дочь Глэдис. Была и подружка Элиота Саманта Гёз, и ее родители Диана и Ричард, специально приехавшие в Лондон, и все те, кто доверил свои селфи Уинстону Маккалхауну.

Автор назвал свое произведение просто: «Королева под снегом».

1

Папа (англ.).

2

С днем рождения (англ.).

3

Исследователь Лондона (англ.).

4

Пограничный, сомнительный, неоднозначиный (англ.).

5

Соуэ́то, Соуето – группа тауншипов/поселений на юго-западной окраине Йоханнесбурга. Во времена апартеида – место для принудительного проживания африканского населения. Основное строительство в Соуэто, создававшемся на месте прежних разрозненных поселков, шло в 1950–1960-х годах.

6

Honoris causa (лат.) – почетный доктор, звание, присуждаемое по совокупности научных заслуг и означающее, что университет, присудивший звание, считает за честь его присутствие в рядах своих преподавателей.

7

Жан-Жак Сампе́ или Семпе́ (р. 1932) – французский художник-карикатурист. Является автором более 30 коллекций рисунков, опубликованных в 30 странах мира. Совместно с Рене Госинни создал цикл рассказов «Маленький Николя».

8

«Боже, храни королеву» (англ.) – начало английского национального гимна.

9

Бечевая дорожка – сохранившаяся со старых времен бурлацкая (для бечевой тяги) дорожка вдоль берега. Они до сих пор существуют во многих местах в качестве прогулочных.

10

Любовь – проигранная игра (англ.).

11

Queen’s Life Guards – лейб-гвардия королевы.

12

Бобби Сэндс (1954–1981) – ирландский активист, член Временной Ирландской республиканской армии и депутат парламента Великобритании, зачинщик Ирландской голодовки 1981 года, умерший в ее процессе.

13

«Клуэдо» – популярная настольная игра, в ходе которой имитируется расследование убийства, игрокам необходимо выяснить, кто, где и чем его совершил.

14

Слишком много (англ.).

15

Каларипаятту – традиционное для Южной Индии боевое искусство, возникшее на территории современных штатов Керала и Тамилнаду. Слово «каларипаятту» состоит из двух частей: «калари» означает «священное место», «паятту» – «бой».

16

Чувство (англ.).

17

Кен Лоуч (р. 1936) – британский кинорежиссер, классик европейского остросоциального кино. Двукратный обладатель «Золотой пальмовой ветви» Каннского кинофестиваля за фильмы «Ветер, который качает вереск» и «Я, Дэниел Блейк».

18

Генри Кеннет Альфред Расселл, или Кен Расселл (1927–2011), – британский кинорежиссер, актер, сценарист, которого называют патриархом британского кино и одним из ведущих режиссеров Великобритании. Фильмы Расселла неоднократно номинировались на престижные кинонаграды, в том числе «Оскар».

19

Джозеф Лоузи (1909–1984) – американский и британский режиссер театра и кино.

20

Деванагари – разновидность индийского письма нагари, происходящего от древнеиндийского письма брахми. Разработана в Древней Индии с I по IV вв. н. э. и регулярно использовалась с VII века.

21

Президент застрелен (англ.).

22

Кисло-сладкий (англ.).

23

Музей Виктории и Альберта – музей в Лондоне, первый в Европе музей декоративно-прикладного искусства. Основан в 1852 году по инициативе принца-консорта Альберта и при участии выдающегося архитектора и теоретика искусства Готфрида Земпера. Расположен в районе Южный Кенсингтон.

24

Мидинетка (устар., от фр. midinette) – простушка, наивная девица.

Content

Франсуа Плас
Королева под снегом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

1