Поповский Константин Маркович

Фрагменты и мелодии. Прогулки с истиной и без

Ведь мы, быть может, только спим.

Да, только спим, пока мы в мире

Столь необычном, что для нас –

Жить значит спать…

Кальдерон. «Жизнь есть сон».

Не забывающему и не прощающему обид праведному Ахаву, чей образ тревожит меня многие годы.

1.

СЛЕПОЙ ОЦЕНЩИК. Философия – слепой оценщик, оценивающая наши мысли, дела и судьбы, в результате чего одни из них выставляются в ярко освещенных витринах, тогда как прочие (а их значительно больше) оказываются в помойном ведре, откуда их уносят на свалку. Рассказывают, что очень давно ангел-хранитель подбросил ему его же собственные глаза, но он с негодованием отшвырнул их прочь. Если это так, то нам следовало бы спросить у самих себя: правда ли, что выставленное оценщиком на всеобщее обозрение, имеет ту цену, которую ему обыкновенно приписывают, а не попавшее на витрины никуда не годится? Отчего не наоборот? Разве можно доверять тому, кто не решился довериться собственным глазам? И вообще: нужны ли нам оценщики? Мало того, что времена меняются и то, что когда-то было в цене, нынче не стоит и ломаного гроша, – тогда как прейскурант цен остается прежним. Гораздо хуже, что мы позволяем решать за нас, что нам нужно, а что нет. Разве не способны мы сами оценивать и сами выбирать, тем более что дело идет о нашей собственности? – Лишний вопрос. Мы так привыкли верить слепой правоте оценщика, что, кажется, уже давно и прочно позабыли, что же нам действительно нужно. Да и только ли позабыли? Не скрывается ли здесь еще и другое? Разве, вверяя оценщику свою судьбу, мы не отдаем себе отчет – как в подлинной ценности его услуг, так и в причинах нашего нежелания отказаться от них? Пожалуй, можно перечислить не одну причину, благодаря которой мы продолжаем прислушиваться к его наставлениям. Но я назову только одну. Ведь отказаться от его услуг значило бы признать (или, по крайней мере, допустить), что мудрость, вероятно, следует искать не где-то на небе, а на мусорных свалках, истины же добываются не в библиотеках, а в грязи и нечистотах, – к тому же не чужими, а своими собственными руками. – Стоит ли развивать эту антигигиеническую тему дальше?

2.

И все же в поисках истины ничуть не меньшее значение, чем сама она, занимает, вероятно, то место, где ее надеются отыскать. Мало кто отважится лезть за истинами в грязь или болотную жижу; большинство из нас уверены, что источники любых истин следует искать в стерильных лабораториях, надежно защищенных даже от пыли. – Не правда ли странная черта? Так, словно гигиена значит для философии больше, чем сама Истина, которая, в конечном счете, может оправдаться в ее собственных и в наших глазах только через гигиену. – Право же не следует думать, что сказанное относится к одной только средневековой теологии или к классической метафизике.

3.

Но почему я говорю «вероятно» там, где следовало бы отбросить все сомнения, – ведь очевидное так очевидно? Может быть потому, чтобы самому не превратиться в творящего неправый суд слепца? Похоже, что так. Но разве это не будет означать, что придется вообще отказаться от каких бы то ни было оценок? Пожалуй, и это верно. В таком случае, еще один вопрос: что лучше – отказаться от оценок или же лишиться зрения? Ибо кто же усомнится, что глаза судящего всегда подернуты катарактой?

Кто или что может избавить нас от этой невыдуманной апории, не только сохранив нам зрение, но и вернув способность судить и оценивать? – Разве что наши выпачканные грязью руки, да еще то безобразное, приходящее всякий раз, когда мы торопимся прокричать о своих находках, подозрение, что найденные в мусорных отходах истины не нужны никому, кроме разве тех, кто их нашел.

4.

СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ. Вот он идет мне навстречу – старый учитель, которого знают все от мала до велика. Нет никого, кто бы ни поклонился ему при встрече, нет ни одного дома, где бы он не был желанным гостем. Да и как может быть иначе? Взгляните: сколько благородства в его выцветших от времени глазах, сколько мудрости скрывает этот изрезанный морщинами лоб! Когда он начинает говорить, кажется, смолкают даже птицы. Правда я слышал, что он скуп и живет со своей экономкой. Но даже если это правда, то что, в конце концов, значат мелкие человеческие слабости по сравнению с той пользой, которую он приносит нам каждый день?

Я помню, что когда меня, еще совсем ребенком, привели однажды к нему домой, он усадил меня к себе на колени и спросил: что считаю я в жизни самым важным? Не сомневаясь, я отвечал, что это, разумеется, ванильные пряники и марципановые ватрушки. Тогда он пребольно высек меня, и когда стихли мои вопли, сказал:

– Нет ничего более важного и высокого в жизни, чем Истина и Долг.

Лицо его при этом было задумчиво и прекрасно.

С тех пор, каждый раз, когда я слышу слова «Истина» или «Долг», перед моим мысленным взором возникают вымоченные в соленой воде розги. И если я вижу, что кому-то грозит порка, то немедленно вспоминаю, что на свете существуют такие удивительные вещи как «Долг» и «Истина».

5.

МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ. Философия, пожалуй, самая чистоплотная особа на свете. Помилуйте! Она даже не подозревает, что в мире существуют такие вещи, как свалки нечистот и отхожие места. Велика ли важность – отхожее место? Но откуда нам это знать a priori? Задача философии, в конце концов, выяснить все, в том числе, разумеется, смысл и значение отхожих мест. И вот вместо этого она воротит от них свой нос и закрывает глаза, делая вид, что их просто не существует. Скажут, что философия только послушно следует туда, куда ведет ее Истина. И верно! Чистоплотная Истина, целомудренная Истина, окрашенная в розовое и голубое, – разве не она требует от нас чистоты в качестве необходимого условия своего собственного познания? Однако приглядимся: эти розовые тона – не чахоточный ли румянец? А эти манящие голубые блики – не синюшные ли это пятна, которые не скрыть никакими притираниями? Истина больна, – всякая Истина больна – той загадочной и странной болезнью, которой боги наградили когда-то фригийского царя: все, до чего бы он ни дотронулся, немедленно превращалось, как мы помним, в золото. Не то же ли и с Истиной? К чему бы она ни притронулась, чего бы ни коснулась, все тотчас же обращается в ликующие песнопения и цветущие сады. Здесь кроется разгадка и философской чистоплотности: философия вовсе не отворачивается от отхожих мест, – она превращает их в сады и розарии, точно следуя тому, чего требует от нее Истина. Это, конечно, болезнь, метафизическая болезнь, ничуть не менее опасная, чем болезнь Мидаса. И, подобно тому, как обращенный в золото хлеб не спасает от голода, так и преображенный в розарий мир ничуть не в состоянии избавиться от грязи и нечистот, которые по-прежнему не только пугают, но и манят нас, хотя бы уже тем, что они существуют наперекор Истине и помимо нее. Впрочем, грязь и нечистоты остаются на наше полное усмотрение. Потому-то вольно или невольно мы всегда вынуждены выбирать между двумя или даже тремя «или», не сомневаясь при этом, что, сколько ни выбирай, а все останется на своих местах: и Истина, ничего не желающая знать о грязи, и грязь, не желающая обращаться в цветущий жасмин, и, наконец, наша загадочная неспособность не только выбирать между реальностью и иллюзией, но, зачастую, просто отличать одно от другого. Похоже, что последнее тоже есть своего рода болезнь, метафизическая болезнь.

6.

Приснившийся накануне нового дня сон был не из приятных. Толпа голых людей, заполнивших улицы и площади, веселая толпа галдящих мужчин и женщин с похожими лицами, жестами, улыбками. Некоторые из них показывали на меня пальцами. Они смеялись, перешептывались и презрительно пожимали плечами. Вероятно, их возмущало то, что я был одет. Наконец, один из них сказал: – Мы сожгли нашу одежду, чтобы праздновать наше последнее освобождение. Отчего бы тебе не последовать нашему примеру? Или он не убеждает тебя? Разве не получили мы все, о чем только могли мечтать? И эту священную наготу, и эту свободу, приносящую нам свои бесценные дары? Не для этого ли мы проделали такой долгий путь? – И верно: куда бы ни бросал я взгляд – везде он упирался в эти бесценные дары: мускулистые ноги, голые ягодицы, проступающие сквозь кожу позвонки и ребра. Давно не мытая и дурно пахнущая плоть, напоминающая о неизбежной смерти. – Теперь мы свободны и ничто не заставит нас вернуться назад, – продолжал говорящий, протягивая ко мне руки. – Сними это и стань одним из нас.

Я видел, что толпа готова вот-вот наброситься на меня, но что-то подсказывало, что эта одежда, которой я никогда не придавал особого значения, лучше всякой брони защитит меня не только от этой толпы, но и от самой смерти, уже давно распоряжавшейся в этом мире, как в своем собственном доме.

7.

– Мы хотим только одно – знать истину, – говорит судья, и от этих слов подсудимый бледнеет и опускает глаза.

– Я хочу знать истину, – уверяет зрителей актер, выходя на подмостки.

– Я хочу знать истину, – шепчет в своей комнате смертельно больной.

– Они хотят знать истину, – улыбаясь, говорит профессор, поглядывая на своих учеников,

– Мы хотим знать истину, – шумят базарные торговки.

– Разумеется, и мы тоже, – прицениваясь и толкаясь, отвечают домашние хозяйки.

Что делать мне среди этой толпы, на тысячу ладов распевающей слова своей нехитрой лжи? Если я промолчу, на меня наденут бумажный колпак с бубенцами и под свист и улюлюканье отведут в тот мрачный дом на краю города, откуда не возвращался еще никто. И вот мои губы начинают шептать, сначала тихо, а потом все громче и громче:

– Я хочу знать истину…

Пройдет совсем немного времени, и я сам поверю той лжи, на которую согласилась моя напуганная душа.

8.

ЗАБЛУЖДЕНИЕ.

– Сожалею, но ваши взгляды на этот предмет крайне неосновательны.

– Зато ваши противоречат себе на каждом шагу!

Боже, что за чудесные комплименты раздают здесь, – подумал я, прислушиваясь к спорщикам. – И что это, должно быть, за удивительные взгляды, полные волшебной неосновательности и божественных противоречий, от которых захватывает дух и кружится голова! Нельзя ли и мне…

Но два глухих продолжали нападать друг на друга в полной уверенности, что самое скверное, что может приключиться с человеком – это путаться в противоречиях и быть уличенным в неосновательности.

9.

Пора домой, пора возвращаться, – сколько раз я слышал эти слова! Разве не они тревожат меня с тех пор, как я научился слушать? Каждая вещь, и здесь и за окном, твердит мне об этом, хотя сам я спрашивал их совсем о другом. Пора возвращаться, – говорит мне и это небо, и этот далекий горизонт, и твое лицо; прислушайся, говорят они, – настало это время, время расставаний. Ведь мир – это только возвращение, могут ли быть у него другие дела? А значит и у нас не может быть другой надежды, кроме этой. И верно: если что-то и зовется этим словом, так ведь только это – пора возвращения.

Но прежде чем отправиться по этой единственно возможной из всех возможных дорог, разве не спрошу я об этом: что же я делал здесь, в царстве вечной Осени и безмолвной Печали? Неужели я был здесь только затем, чтобы ждать, и ждал лишь затем, чтобы вернуться? Пусть так. Но нет ли в этом возвращении чего-нибудь, что могло бы пригодиться мне дома? Будут ли там снится мне эти «здесь» и «теперь»? – Смешные вопросы! Ведь все они принадлежат этому возвращению, так стоит ли принимать их в расчет? – Правда, у меня есть и другая тревога: ведь, похоже, я ничего не знаю не только о том, откуда я иду, но и о доме, куда возвращаюсь. Расставание с тем, что не должно иметь в моих глазах никакой цены, ради того, чтобы обрести желанный очаг, о котором молчат даже мои сновидения, – не это ли заставляет меня тревожно прислушиваться и подозревать, быть может, наихудшее? Не значит ли это, что если в действительности что и существует, так только это возвращение, не знающее ни того, что было, ни того, что ожидает впереди, и уж тем более – ни того, что есть – Возвращение, не умеющее вернуться, не знающее возврата?

10.

МАЛЕНЬКАЯ И НАГЛАЯ ИСТИНА. Истин много, чрезвычайно много. Но факт этот вовсе не причина для радости. Скорее наоборот. Необыкновенное число истин тревожит и беспокоит. Ведь сколько не прибавляй к этому Монблану истин еще и еще, сколько не громозди одну гору на другую, – а все будет мало. Иногда даже начинает казаться, что чем больше истин мы находим, тем их становится меньше. Или, вернее, чем больше истин мы узнаем, тем сильнее одолевают нас сомнения в их истинности. К тому же нам нужна не эта или та истина, и даже не эти или те истины, а Истина с большой буквы, – последняя, ясная и всёсвязующая Истина, разговаривающая с нами на нашем собственном языке. Составляют ли наши Монбланы истин такую Истину – об этом можно даже не спрашивать. Может быть, теория, согласно которой Истина есть совокупность всех существующих истин, и может кого-то утешить, но к действительности она имеет точно такое же отношение, как и все прочие теории подобного рода. В лучшем случае нам дано наблюдать совокупность отдельных, непересекающихся друг с другом рядов истин. Но еще больше – тех, которые ни в какой совокупности вообще участвовать не желают, – истин, с удовольствием противоречащих друг другу, поедающих друг друга и друг друга ненавидящих, истин с хорошим аппетитом и острыми зубами. Впрочем, если и все истины вдруг окажутся совокупны и составят, наконец, одну единственную Истину, то, как знать, не появится ли сразу вслед за этим какая-нибудь маленькая истина с наглой физиономией, на которой мы прочитаем явное желание наплевать и на всю совокупность истин и на каждую из них в отдельности? – Одного этого предположения (которое тоже ведь есть своего рода маленькая истина, – хотя бы по одному тому, что нельзя, как не старайся, доказать обратное) кажется достаточным для того, чтобы от чаемой гармонии не осталось и следа.

11.

ЦАРСТВУЮЩАЯ ИСТИНА. Истина царствует? Никакого сомнения. Но не стоит забывать, что помимо этого она еще хихикает, плюется, скалит зубы, капризничает, играет с нами в прятки, свистит, когда ей этого хочется, быть может, даже испражняется или совокупляется с себе подобными или, скорее, все же с себе неподобными истинами. Она подмигивает, прихорашивается, говорит глупости, скандалит и флиртует; но самое главное, Истина лжет, лжет на каждом шагу, даже тогда, когда она говорит правду, – может быть больше всего именно тогда. При всем том, Истина остается Истиной; она повелевает нами, простыми смертными, которым в силу прирожденной слепоты дано слышать только ее царственные повеления. И хотя смертные тоже хихикают и лгут, но можно ли сравнить свободную и вдохновенную ложь Истины с тем обезьяньим, годным лишь для обезьяньих ушей языком, на котором мы обманываем и себя, и других? Ведь по самой своей природе наш убогий язык способен вмещать только правду. Оттого язык божественной лжи также похож на наш, как язык Гомера на крики и сопение павиана. Правда, время от времени мы имеем возможность убедиться, что валаамова ослица – не такая уж и редкость на нашей земле. Вдруг то там, то здесь, среди моря косноязычной правды, поднимаются фантастические и иллюзорные островки лжи. Не потому ли Истина так снисходительна к философам, что они, в отличие от прочих, обладают потрясающей и редкой способностью лгать, – способностью позаимствованной, конечно же, у самой Истины, – лгать, забывая всякий стыд и отдаваясь этому с вдохновением, достойным корибантов?

12.

Если всегда (или почти всегда) мы сами предпочитаем необходимости свободу, то есть ли у нас основания отказывать в этом Истине? Истина всегда пребывает вечно и неизменно? Чудесно, – и пусть себе и дальше пребывает в неизменности, когда ей этого хочется. Ну, а когда не хочется? Ведь, по правде говоря, с пребывающей Истиной мы встречаемся только в философских трактатах, где она, и в самом деле, ведет себя некоторым образом, как пребывающая. Ну, а в других местах? За столом, в лесу, в любовной игре, в ненависти или печали, – разве не в свободе сталкиваемся мы с ней лицом к лицу, и разве не сама она свободна выбирать, явиться ли ей перед нами вечно пребывающей или одержимой, сумасшедшей, лживой, с целомудренным ли выражением на челе или с искривленным сладострастием ртом?.. Быть может, наше желание запереть Истину в границах необходимого – это только свидетельство нашей жажды властвовать и повелевать, которая не хочет делиться ни с кем и ни с чем. Если это так, то уместно спросить: так ли уж мы далеки от Истины, как привыкли думать? И не платит ли она нам в ответ тем же самым?

13.

К ВОПРОСУ ОБ ИСТОЧНИКАХ НАШЕГО ПОЗНАНИЯ. Если бы мне вздумалось вдруг заявить, что в общении со шлюхами я приобрел истины значительно более приятные, чем те, которые мне удалось почерпнуть сидя за книжным столом, меня, возможно, легко пожурили бы, указав, что по невежеству ли или из-за невнимательности я соединил два несоединимых понятия. Ибо кто же не знает, что Истина и удовольствие две вещи несовместимые.

Тем большее удовольствие доставил бы мне случай утверждать, что в общении со шлюхами я приобрел истины не только более приятные, но и более истинные, чем те, которые не желают знать ничего, кроме собственной истинности. – Но кому же придет теперь охота отчитывать меня за непочтительное отношение к святая святых? Все обожатели истины знают, что есть вещи, которые лучше не замечать.

14.

Претензии философии осветить все сущее и не-сущее в их незыблемом Порядке и Единстве, остаются, увы, и сегодня не больше, чем претензиями. Отчего так? Ведь Единство и Порядок, наверное, совсем не так уж и плохи. Возможно, и познание также не такая дурная вещь, как это часто кажется. Возможно, все дело, и правда, в нашей неспособности и нашей ограниченности, мешающих нам подобрать к нужной двери ключ? Впрочем, не следует ли взять в расчет и другое? Кто знает, быть может, существует множество вещей просто не имеющих никакой охоты, чтобы их познавали, не желающих жить в трогательном единстве со всеми прочими, а в особенности с нами? Вещей, которых начинает тошнить от одной мысли о «всеобщей связи всех явлений» или об истине, как главном источнике нашего знания. Пока не будет доказано обратное, будем считать, что философия – только одна из великого множества игр, в которые играет с нами Истина. Не больше, но, возможно, – и не меньше. Теряет ли она от этого свою ценность или, наоборот, заново приобретает ее, – судить об этом я предоставляю другим.

15.

БЫТЬ СЕРЬЕЗНЫМ. Вот, пожалуй, самое несерьезное дело на свете – быть серьезным. Ведь слишком большая серьезность, как правило, чаще всего незаметно, оборачивается своей противоположностью. Оттого большинство инстинктивно придерживается золотой середины.

Следует ли нам заключить отсюда, что серьезное – несерьезно, а в несерьезном, напротив, кроется величайшая серьезность? Такой вопрос свидетельствовал бы только о чрезвычайно серьезных намерениях спрашивающего. Я же только хотел еще раз подать свой голос в защиту оборотней.

16.

МАГИЧЕСКИЙ КРУГ. Не потому ли в мире существует столь неприлично большое число самых разнообразных суждений по поводу каждого предмета, что мы никогда не в состоянии повлиять на то, о чем мы судим? По-настоящему следовало бы иметь не мнения о вещах, законах и событиях, а власть над ними. Точнее, только те оценки и суждения могли бы считаться истинными, которые вытекали бы из нашей воли и деятельности. Только тогда мы могли бы быть вполне ответственными за них, и не бояться суждений, противоположных нашим собственным. В действительности же, мы вечно пребываем в страхе быть опровергнутыми, а, вместе с тем, мы и не слишком крепко держимся за наши собственные суждения, ибо все, что мы знаем доподлинно об их объектах, это то, что они существуют, ничуть не заботясь о том, что мы о них думаем. Эта чужая свобода кажется нам столь же абсолютной, сколь и отвратительной. Отгородиться от нее можно только с помощью тех или иных суждений, оценок и мнений, которые сами по себе стоят столько же, сколько им противоположные. Они – только свидетельства нашего бессилия и затаенного страха. Поэтому познавать – значит не владеть и царствовать, но очерчивать магический круг, внутри которого можно мало-мальски сносно существовать, – круг, защищающий нас от чужой свободы, или от чего-то, что, быть может, еще и хуже всякой свободы. Тому, кто в этом убедился, остается, вероятно, только одно: предаваться размышлениям о сомнительности всех наших оценок и суждений, впрочем, оберегающих нас от того «мира», который, возможно, даже и не подозревает о нашем существовании. Будет ли это значить, что нам удалось вплотную подойти к разделяющей нас границе? Похоже, что нет. Ведь и высказанное здесь, как и все прочее, занято тем, что оберегает нас – хотя и на свой лад – от вторжения чужого. – Так может быть и вовсе оставить суждения и оценки? – Пожалуй, змее будет легче вернуться в сброшенную кожу.

17.

Пока Паскаль предавался послеобеденным размышлениям о достоинствах мысли, эта последняя пожрала все вокруг и набросилась на саму себя. – Теперь нам остается размышлять о достоинствах смеха.

18.

Какой хохот гуляет по изготовившейся к прыжку Вселенной Паскаля! Конечно, он не избавит нас от уготованного. Конечно, он – всего только ветер и звук, разносящие во все уголки ее сомнительную весть о достоинстве смеющегося. Конечно… Конечно… Но пока он гуляет по ее бесконечным коридорам и лабиринтам, – кто знает… кто знает…

19.

У того, кто своими руками отдал все, чтобы приобрести взамен ту жемчужину, которая дороже всех сокровищ мира, остается совсем немного, – смех и ирония. Они все же Нечто, тогда как все прочее обратилось в Ничто. К тому же это Нечто целиком принадлежит только мне; никто не в силах отнять его у меня или подчинить своим целям, пока я жив. Но над кем, собственно, мне смеяться и по какому поводу иронизировать? Странный вопрос. Разве еще осталось что-нибудь, что не могло бы послужить для этого поводом? Поэтому не станем останавливаться на частностях – они, как правило, вводят в заблуждение. И смех, и ирония обращены не столько к ним, сколько к тому, что за ними. Они обращены к Ничто, в какие бы маски это последнее не рядилось и какие бы звонкие песни ни распевало. Ведь и маски и песни существуют, скорее всего, только потому, что я еще не потерял способность смеяться! – вот вам еще одна неопровержимая истина, подарок Ничто, – истина, которую я принимаю с громким смехом, ибо только смех в состоянии обуздать ее чудовищный аппетит. – Итак, будем смеяться, чтобы не стать добычей хищников! Будем иронизировать, дабы волшебство не обратило нас в камни! И то, и другое – только метафизический инстинкт, оберегающий нас до поры до времени от последних следствий. К тому же, – и это, может быть, не менее важно, – они представляют собой отличное средство от скуки, которая есть, в конечном счете, скука умирания, – позволяя разглядеть во враге – партнера, а в убийце – приятного собеседника. Кто знает, может, так оно и есть. Тем более что других собеседников, насколько мне известно, у нас давно уже не осталось. – Итак, смех – моя застольная беседа с Ничто, ирония – дружеский спор во время вечерней прогулки по берегу реки, когда солнце уже наполовину скатилось за лес и сумерки неслышно окутывают берег, зажигая звезды, быть может, последней ночи.

20.

Не сама ли это Истина смеется над собой, чтобы сохранить свою истинность? Что же так рассмешило бедняжку? Не эта ли маленькая заповедь, с которой она всегда начинает свои уроки: смех неуместен.

21.

– Мы ничего не смыслим в театре! – с плохо скрываемым презрением говорят они, проходя мимо здания, за стенами которого метафизика дает свои представления. – Ну, разумеется! Кто всегда носит свой театр с собой, будучи одновременно и актером, и режиссером, и зрителем – тому, конечно, незачем тратить время на подобные развлечения. Подозреваю, правда, что когда придет последний акт вашей пьесы, вы заспешите, – пряча свои лица и обгоняя друг друга – прямиком к той двери, о которой еще совсем недавно вы ничего не желали слышать… Боюсь, впрочем, что вы найдете ее закрытой. Ведь всему свое время. К тому же каждая пьеса должна иметь свой собственный конец. – Впрочем – кто знает: быть может, именно это представление у запертых дверей окажется началом новой пьесы, которую ставит метафизика. Уверен, что она удастся ей также хорошо, как и все прочие.

22.

Чем больше истин обретаем мы на путях познания, тем их меньше у нас остается. Так, словно за каждое новое знание мы вынуждены платить цену, которая грозит нам неизбежным разорением. Познавать – значит терять. Конечно, мы догадались об этом только тогда, когда терять оказалось уже нечего. Поздно, поздно!.. Познание – дорога, ведущая в царство нищеты, и последняя Истина, которая встречает нас в конце пути, не богаче последней нищенки, ютящейся под мостом. Но эта наша Истина и дорога, ведущая к ней – наша дорога. О, как она серьезна, эта нищая и голодная Истина! С какой тоской взирает она на свое блестящее прошлое, кроме воспоминаний о котором у нее больше ничего не осталось. С какой охотой вспоминает пышные убранства своих дворцов! Что ж! Будем праздновать новое рождение в ее кругу, на голой земле, открытой всем ветрам. Возьмем ее богатства и будем пускать в небо фейерверки из опавших листьев и чужих символов, – пусть они освещают наши поступки и объясняют наши намерения. Окруженные толпой призраков и болотных огней, будем питаться снами и научимся узнавать друг друга по приметам, вычитанным из книг. И пусть этот праздник длится вечно. Нам некуда торопиться. Мы достигли цели. Мы дома.

23.

УМЕНИЕ ЖДАТЬ. Есть только один и к тому же бескровный способ умертвить чужую истину: не обращать на нее внимания. Это трудно, но со временем входит в привычку. Одновременно мы учимся не придавать значения тому, что наши собственные истины оставляют других глубоко равнодушными. В конце концов, и то, и другое – это только умение ждать.

24.

ПУГЛИВЫЕ МЫСЛИ. Высоко в горах сверкает снег и в разреженном воздухе тускнеет и гаснет память о прошлом. Отсюда хорошо видно, как мал наш мир и как огромны небеса, подступающие к самой кромке далекого горизонта. Здесь следует благоговейно молчать и размышлять о вечности. Но я предпочитаю спуститься из этого царства покоя, почти граничащего с вечной Истиной, вниз, туда, где суживаются горизонты и свет постепенно уступает место тени. Я предпочитаю долины, поросшие хвойным лесом, в котором можно спрятаться от солнечных лучей. Я ухожу еще дальше, в темные ущелья и глухие расщелины, где камни расцветают разноцветным лишайником и древние стены поднимаются вверх, оберегая меня от необходимости петь хвалу Истине и ее порядку. Тут можно часами сидеть, глядя на бегущий по каменному ложу ручей, над которым склонились привыкшие к сырости и полумраку бледные цветы. Не такие ли бледные, незаметные мысли приходят здесь, вдали от солнца, – мысли, убегающие света и опасающиеся слишком открытого пространства? Пугливые мысли, для которых ярок даже этот полумрак. Немудрено, что их никогда не встретишь на вершинах. Стоит ли удивляться, что так трудно бывает понять их шепот? Чтобы разобрать его, надо, вероятно, спуститься еще ниже – туда, в гулкие подземелья и холодные пещеры, где бесшумно скользят в черной воде слепые рыбы. Не подобны ли этим рыбам пугливые, подземные мысли? И не предстоит ли нам самим ослепнуть среди этого мрака? – Наверное, следует быть готовым и к этому. Но кажется – разгорающиеся все ярче, по мере того как гаснет дневной свет, мысли, стоят того, чтобы заплатить за них и такую цену.

25.

В силу ли дурного воспитания или по другой причине, Истина предпочитает грубо сработанные мысли, мысли-жернова, размалывающие все, что попадается им на пути. Они – подкованные сапоги, которыми Истина стучит в ваши двери, – попробуйте не впустить ее! К тому же, людям это нравится, – именно этот грохот они, как правило, принимают за настоящее мышление. Другое дело – мысли-бабочки, мысли-эльфы, пляшущие и перелетающие с цветка на цветок. Свободные и неопределенные, они то вспыхивают, то гаснут, не заботясь друг о друге. Но стоит им заслышать солдатские сапоги Истины, как они сразу разлетаются в разные стороны, – как ни бывало! Да и как не бежать им от законченных форм и несмешанных красок, которые обрушивает на них Истина? В их мире все не так, здесь можно встретить лишь полутона, оттенки, намеки, меняющиеся перспективы. Похоже, они даже не называют себя мыслями. Что хотят они от нас? Вот ведь – что хотят! Хочет Истина, а маленькие пугливые эльфы даже не догадываются, что то, от чего они бегут, носит это имя и пишется с прописной буквы. Еще меньше они подозревают, что топот и шум – обязательные условия познания.

26.

ТИХАЯ МЕЛОДИЯ. Сорок лет Бог водил евреев по пустыне, прежде чем открыть им путь в обетованную землю. Впрочем, этот удел, кажется, вовсе не такая уж и редкость на земле. Похоже, рано или поздно, если и не все, то очень многие из нас попадают по чьей-то воле в безлюдные и безводные пески, где приходится плутать в поисках пропитания, спасаться от диких зверей, прятаться от палящего солнца. Другое дело, что в отличие от маленького народа, нам это вовсе не представляется чем-то значительным или ужасным. Большинство привыкает к пустыне и остается здесь до самой смерти. – Что проку в сказках? – спрашивают они, пожимая плечами. – Не лучше ли пойти поискать воду? – И верно. Ведь в отличие от древних, нам обетованной земли никто не обещал. И значит, правы те, кто никуда не торопится и не смотрит с тоской на север, ожидая какого-то сомнительного освобождения, какого-то чудесного вмешательства, разрывающего горизонты и обращающего время вспять. Время продолжает течь здесь по-прежнему и горизонты так же незыблемы, как и тысячу лет назад. Разве пустыня имеет границы? – Жаль только некого спросить: откуда время от времени доносится эта тихая мелодия, навевающая нелепую уверенность, что лучше умереть в пути – не знающим оглядки и прямым, как стрела – чем оставаться здесь, плутая среди камней и натыкаясь на собственные следы?

27.

О ПРАВИЛАХ ИГРЫ. Нет сомнений – следует честно играть с Истиной в ту игру, в которую она играет, и в которую заставляет играть и нас. Ведь она всегда говорит одно и то же: если ты последуешь вслед за мной, то легко сможешь достигнуть подлинного и последнего удовлетворения, ибо только я – исполнительница всех надежд, оставляющая за спиной все сомнения. – Что ж! условие кажется подходящим. Примем его. Впрочем, позаботимся и о своих интересах: не станем уподобляться тем, кто принимает на веру все подряд, рискуя попасть впросак. Ведь человек, который препоручил Истине и себя, и свою судьбу, теряет право выбирать: теперь он должен безропотно идти туда, куда его ведут, и останавливаться там, где остановился его проводник. Но тот, кто заранее обговорил условия, кто, стало быть, ничем не связан, – вот кто действительно играет до конца. Пусть воспользуется он тем единственным видом оружия, которое у него всегда под рукой, – пусть спросит, когда придет время вопрошать: «с какой стати?» С какой стати то или это? То, что внизу, и что наверху? То, что последнее, и то, что первое? При этом, он должен только честно выполнять правила игры: если он действительно удовлетворен, он должен остановиться там, где ему укажут. В противном случае, эта самоуверенная особа, боюсь, близка к проигрышу. Рано или поздно она выйдет из себя, и на твое очередное «с какой стати?» отрежет, скаля зубы: sic et non aliter.

Тогда с чистой совестью мы можем указать ей на дверь.

Впрочем, случается, и довольно часто, что Истина сразу начинает знакомство с нами с этого не терпящего возражения «non aliter». В этом случае мы вынуждены признать, что она, по крайней мере, поступает честно.

28.

ВРЕМЯ УЖИНА.

– Все происходит, как должно – говорит философия, корчась на раскаленной сковородке от боли.

– Познание – это свобода, а Истина – это венец послушания, – продолжает она развивать эту тему, разевая рот и пуча глаза.

– Подчиняться, чтобы знать и знать, чтобы подчиняться, – именно таково то священное колесо, за которым мы следуем, вознося ему свои молитвы и хвалу… Не понятно только, отчего вы сами не хотите поскорее занять место рядом со мной? Разве мой пример неубедителен?

Отчего мы не хотим занять место рядом? Глупый вопрос! Да оттого, что у нас совсем другая задача: сесть поскорее за стол и повязать салфетки.

Не желаете ли этот аппетитный кусочек Аристотеля? А это чудное филе из Лао-дзы? Салат из Плотина, приправленный поздними схоластами? Или, может быть, зажаренный в орехах хвост Спинозы? Или бульон из Фихте?

Конечно, нам немного жаль этих плясунов на сковородке. Но ведь мы так голодны! К тому же пришло, наконец, и наше время: время ужина.

29.

Еще совсем недавно мы бежали от мира, ускользая от его ловушек и не обращая внимания на его приманки. На горных ли тропах или в лесном полумраке, мы сознавали себя потомственными нищими, чей род так же древен, как и эта земля. Тогда в моем владении находилась лишь эта кружащая голову свобода, да недосягаемый горизонт, который казался более реальным, чем уходящая в его сторону дорога. Теперь все изменилось. Мир, словно блудный сын, постучал в мои двери. Он вошел и сел в углу, ибо его путь окончен. – Что принес он мне в дар? – Похоже, только самого себя. – Много это или мало? – Ну, это-то, как правило, зависит от тех весов, на которых вы собираетесь взвешивать. – Так может, все дело в том, что мы сами повернули назад, отказавшись от бегства и признав очевидную бессмысленность бунта? Не смирились ли мы с неизбежным? – Разумеется, нет. Я ведь не сказал: «мы возвратились туда, откуда бежали», но – «мир переступил мой порог»: он, а не я вернулся, склонив голову и протягивая мне свои ладони. «Неизбежное» же – это только одно из многих давно умерших слов, словно сухие листья, устилающие мой путь.

Мир вернулся, – это значит: мы стали другими – он и я.

Да не победа ли это?

Довольно!.. Есть вопросы, утратившие смысл.

Мир вернулся – нужны ли еще слова?..

30.

– Так путь окончен? – Я бы этого не сказал. – Он только начинается? – И этого я не говорил. – Так значит – мы где-то посередине? – Не уверен, что это действительно что-нибудь значит. Смею заметить лишь одно: если вопросы утратили свой смысл, следует изменить всю прежнюю систему измерений.

31.

ДВА РОДА ПРИНУЖДЕНИЯ. Талант, а тем более, гений, всегда действуют насилием, принуждая соглашаться с собой, невзирая на то, хотим мы того или нет. Скажут, что талант и гений принуждают только в силу своей причастности к Истине. Похоже на правду, но неправда. Истина – Истиной, а гений, – сколько бы ни был он глубоко порабощен Истиной, – все же всегда представляет нечто большее, чем простой рупор ее. Пожалуй, можно даже сказать, что он и вовсе не имеет к Истине никакого отношения. Сколько бы он ни клялся ее именем и как бы ни спешил уверить нас, что занят только тем, что творит ее волю, все это остается только пустыми клятвами и словами. Правда, есть все же нечто, что и в самом деле наводит нас на мысль об Истине, тогда когда мы слышим его голос. Это – само принуждение, с помощью которого гений заставляет нас соглашаться с собой. К нему вполне уместно отнести сказанное Декартом: «Принудительная сила доказательства заключается в том, что делает необходимым убеждения». Принудительная сила – исходит от гения; убеждения, от которых уже невозможно освободиться в силу их необходимости – удел тех, кто решил прислушаться к его голосу. Сам гений, разумеется, никогда в этом не признается. Он будет оправдывать свою власть, ссылаясь на Истину, добро, справедливость и красоту, перед которыми должны склоняться не только он, но и все без исключения, от мала до велика. Похоже, что он и сам верит в это. Однако сколько бы он ни насиловал нас во имя Истины и в какие бы мышеловки ни манил, рано или поздно мы начинаем догадываться, что в действительности он принуждает нас совсем ни к тому, чтобы мы признали власть Истины. Он принуждает нас совсем к другому: признать его собственную свободу и его собственное право владеть этой свободой, как ему заблагорассудится, да ведь, пожалуй, и ничего больше! Отчего гений говорит не от своего собственного имени, а всегда отсылает нас к Истине, – ответ на этот вопрос сомнений не вызывает. Гений так же слаб, как и все мы, и он так же нуждается в защите, как и каждый из нас. Но что, в конце концов, значит эта формальная уступка той реальной власти и реальной свободе, которые ему достаются? Очевидно, что для многих это принуждение окажется в тысячу раз невыносимее, чем, если бы гений действительно принуждал нас к тому, что требует Истина. Согласиться с Истиной – еще куда ни шло; в этом случае не так стыдно признать, что наши убеждения нисколько не принадлежат нам самим, ибо мы избрали их не свободно, но в силу принуждения того, что мы зовем Истиной. Но согласиться с чужой свободой? Вряд ли у кого достанет на это сил. И, тем не менее, приходится, вероятно, соглашаться: всякий гений есть, прежде всего, гений навязывания самого себя всему остальному миру – и вопреки этому миру и, скорее всего, вопреки и самой Истине. – И все же не будем унывать. Попробуем утешиться тем, что тот, кто навязывает нам свою свободу, невольно заставляет нас обратить внимание на свободу, которой, быть может, владеет каждый из нас. Если это так, то, пожалуй, следует быть благодарным за это принуждение; несмотря на смертельную проблематичность этого «быть может», оно все же обещает нам кое-какие возможности, пусть они и кажутся нам крайне сомнительными и малоправдоподобными. По мне уж лучше эта неправдоподобность, чем не вызывающие никаких сомнений требования Истины. К тому же, нелишним будет напомнить, что принуждения, к которым прибегает Истина – совсем иного рода. Она вбивает нас по плечи в землю и ломает нам шейные позвонки. – Разумеется, я не забыл: при этом она стремится сохранить среди нас неукоснительное равенство.

32.

Слова – всего лишь бумажное одеяние Истины, не имеющее, кажется уже никакой цены. Не сорвать ли мне его? Ведь Истина – моя добыча. – Не забудем только, что тому, кто действительно отважится на это, уже никогда не придется ни властвовать, ни повелевать. Правда, он будет ласкать свою возлюбленную, вдыхая запах ее волос и слушая во мраке ее шепот. Но пусть он будет также готов к тому, что никто из его друзей и знакомых ни откажет себе в удовольствии сказать ему при встрече: – И это-то Истина?

33.

Что из того, что уже все сказано?

Во-первых, даже если это и так, станем утешаться тем, что далеко не все сказанное сказано внятно.

Во-вторых же (и это, конечно, гораздо важнее), сказанное – это всегда нечто другое, чем то, о чем оно сказывает. Последнее, быть может, и вовсе не существует или же существует в такой твердолобой неизменности и неприступности, что лишает нас надежды даже отдаленно к нему приблизиться; в существовании же сказанного трудно сомневаться; к тому же, оно изменчиво и непостижимо: сегодня оно одно, а завтра совсем другое. Кто знает, может быть, оно захочет когда-нибудь преодолеть свою сказанность и потребует для себя свое собственное пространство, которое прорастет деревьями и травой, зазвенит птичьими голосами, прольется чистым дождем над полями и лесом, вспыхнет лунным светом в чердачном окошке старого дома… Разумеется, там найдется место и для нас – униженных безмолвием слов, утративших надежду одолеть неодолимое…

Итак – будем говорить.

34.

НАУЧИТЬСЯ ГОВОРИТЬ. Куда ни посмотришь, везде встретишь ее взгляд, то пристальный и строгий, то манящий и лукавый. Он – в каждом солнечном блике, в каждой капле дождя, в каждой вещи, – например, в этой кофейной чашке с золотым ободком, которую я держу в руке. И здесь – в небесной синеве, в переплетении ветвей, в далеком звоне колоколов или в пронзительности саксофона, в огнях ночного города и в тоске расставаний, в лесной тишине и жужжании пчелы, – он сопровождает нас, ничего не навязывая и ни к чему не понуждая. Но почему же она молчит? Ведь мы столько лет ждали от нее ответов на самые важные наши вопросы?.. И в самом деле – почему? Не потому ли, что мы сами заглушили ее тихий голос разговорами о «сущности» и «существовании», о «свободе воли» и «бытие», о «духе» и «душе», – обо всем том великом множестве слов, понятий и определений, которое мы именуем гордым словом «метафизика», не желая замечать, что в самом этом имени кроется приговор всей нашей мудрости? Еще того хуже: без устали спрашивая и требуя ответа, мы наивно полагали, что владеем тем самым языком, на котором разговаривает сама Истина! Что за ребяческое заблуждение! И после этого, насупившись и надувшись, мы рассказываем на каждом углу, что с нами не хотят разговаривать! Право же, после стольких лет бесцельных блужданий и мытарств, стоило бы вести себя немного умней. Да и много ли от нас требуется: научиться разговаривать с метафизикой на ее собственном языке? Это ведь, пожалуй, означает нечто большее: научиться говорить.

35.

ПЕРВОЕ УСЛОВИЕ ПОЗНАНИЯ. Оно заключается в умении молчать. Тогда, быть может, нам удастся расслышать нечто, что лучше всякой музыки – молчание ночи и звезд, молчание вещей и поступков, наше собственное молчание, словно легко скользящая в зарослях мира пантера. – Безмолвие – пряжа, из которой сотканы и вещи, и дела. Подлинное всегда совершается в молчании. Или было бы лучше сказать, что оно совершается самим молчанием? Этим погруженным в себя, забывшим, что такое время, не имеющим никакого дела до посторонних наблюдателей. Только ложь приходит в грохоте литавр и в барабанном бое самодовольных слов, обращенных вовне. Правда, тому, кто научился молчать, уже нечего опасаться их власти; он легко превращает их назойливый шум в безмолвные ступени своего собственного познания.

36.

Сколько ни прислушивайся к чужим спорам, сколько ни настраивай себя «объективно» по отношению к аргументам и доказательствам спорщиков, – никогда не удается избавиться до конца от ощущения, что все те слова, понятия, определения, термины, которыми они пользуются, на самом деле не только ничего не опровергают и ничего не доказывают, но и вообще-то служат только для того, чтобы как можно тщательнее спрятать подлинный предмет, о котором идет речь. Что по-другому и быть не может, об этом догадываешься лишь со временем, когда раз за разом убеждаешься, что объекты споров вовсе и не «объекты», и что, пожалуй, они и не «существуют», а есть только слова и еще раз слова, выдающие себя за эти объекты или играющие роль этих «объектов» – этих метафизических, религиозных, психологических и прочих фантомов. Правда, приходящих к нам из какой-то загадочной и далекой области, правда, свидетельствующих о чем-то, чему нет имени, правда, никак не желающих оставлять нас в покое, но, однако же, обретающих плоть и жизнь лишь в качестве понятий и терминов. Тот, кто спорит или проповедует, вовсе не находится в отношении этого факта в неведении, как это может показаться, если судить по тем жарким баталиям, что устраивают они, защищая свои истины и нападая на истины чужие. Можно подумать, что эти баталии имеют один единственный смысл: принудить противника отказаться от своих заблуждений и заставить его согласиться с нашей Истиной. Как бы не так! Нападая и принуждая, мы, в действительности, навязываем не Истину – мы навязываем только самих себя и больше ничего. Другое дело, что пытаясь скрыть этот постыдный и самоочевидный факт, мы плетем сети из слов и определений, чтобы прикрыть ими нашу наготу, – ибо кого прельстит она, если мы не раскрасим ее узорами из слов? Кто захочет подчиниться нам, если мы не воткнем в волосы черные и красные перья и не возьмем в руки остро отточенные копья, чтобы начать под барабанный бой священный танец войны? О, мудрость дикарей! Вся она – лишь в том, чтобы скрыть подлинную причину войны, раскрасив себя словами, кровожадными словами, подобными крови жертвенных животных, – парализующих чужую волю, пугающих и принуждающих. В пылу сражения забываешь о стыде и начинаешь думать, что противнику навязываешь вовсе не себя, а Истину, слова же, которые мы произносим, служат только для ее защиты. – Так Истины не существует. И мы обречены иметь дело лишь с фантомами? – О, если бы так. Если бы только это…

37.

Я существую, пока смеюсь. – Помилуйте, какое необязательное существование! Так далеко уйти от прочных конструкций, воздвигнутых стараниями Декарта! – Не смею настаивать, но все же загляните: на дне декартовского cogitare плещет бесконечное море горького смеха… Ах, вы боитесь головокружения! В таком случае, продолжайте «мыслить».

38.

Быть может, Небеса любят нас совсем не за те плоды, которые приносит познание, но только за саму эту страсть познания, которую Аристотель когда-то холодно назвал «любопытством».

Сколь они различны, эти миры, – по ту и по другую сторону.

Но, возможно, это только один мир, взятый с противоположных сторон?

Впрочем, думать так ничуть не более справедливо, чем полагать, что наши сны целиком обязаны своим существованием яви. И то, и другое обнаруживает свое единство только в словах.

39.

ПРИБЕЖИЩЕ СЛАБЫХ. Спрашивают: – А что, собственно говоря, вы хотите сказать этим? – Не слишком спешите ответить. Ведь на самом деле от нас хотят совсем другого. Спрашивающие словно заклинают: не пугайте нас своим молчанием, – поскорее назовите имя того, о чем идет речь! – Назвать имя! – вот и все, что от нас требуется. В конце концов, это-то и значит: отвечать на вопросы. Ведь в какие бы объяснения мы ни пускались, какие бы определения мы ни давали, рано или поздно нам все равно придется остановиться на том или другом имени. – «Так это-то и имелось в виду!» – Какой вздох облегчения! – Чего же здесь стыдиться и что скрывать: на именах, словно на базальтовом основании, выстроена вся наша мудрость. Напрасно мы думали, что она призвана познавать, открывая для нас новые горизонты. Нет же – она только и делает, что обороняется, воздвигая все новые и новые укрепления из имен и славословий. Язык, на котором она говорит – наш собственный язык – но это язык магов и волшебников: он призван уберечь нас от страха перед тем, чему нет имени. Он – прибежище слабых, крепость, за стенами которой проходит наша жизнь, магический круг, оберегающий и вселяющий уверенность. Значит ли это, что правы говорящие, что кроме слов мы не располагаем больше никакими другими богатствами? Вот уж нет. Точнее будет, если мы скажем, что у нас просто нет другого прибежища.

40.

Отчего бы и не так: давать определения – значит всего лишь избегать ответственности?

41.

НЫРЯЛЬЩИКИ ЗА СМЕРТЬЮ. Существуют истины, которые подобны глубоководным рыбам, истины, обитающие на дне океана. Они лопаются раньше, чем мы успеваем вытащить их на поверхность, оставляя в наших руках искалеченную плоть, с торчащими в ней обломками костей. Они – не для нашей повседневности, где вполне можно обойтись игрушечными истинами, истинами-для-покойного-существования или для-приятного-времяпровождения, – карманными истинами на все случаи жизни. Эти – из другого мира и другого теста. Именуя эти истины метафизическими, посвящая им диспуты и трактаты, мы уверены, что крепко держим их в руках, тогда как перед нами – только до неузнаваемости искалеченные остатки другого пространства и другого времени, других отношений и другой жизни. Талант Кювье – не из тех талантов, которыми блещет философия, реконструируя по костям и бесформенным кускам когда-то живой плоти Истину, мы создали чудовищ, которые – будь они живы – пожрали бы и нас, и самих себя. Все, чего мы добились – это презрение, но чаще – забвение. И верно: что проку в этих бесполезных играх помраченного разума? И кому нужны эти мертвые и ни на что не годные «истины», пахнувшие плесенью и разложением? Мир был прав, выбросив их гнить на обочину своего пути. – И все же… Как и прежде, как и тысячу лет назад, что-то неудержимо тянет нас на океанский берег, к самой кромке кипящего прибоя, разделяющей два мира. Чтобы добыть те истины, мы учимся нырять, – и с каждым разом, все глубже. Привычка к нырянию стала нашей второй природой. Правда все, что нам время от времени удается добыть, – это все те же искалеченные, бесформенные свидетельства другого мира. Мы давно уже отчаялись привести подводные свидетельства другого мира на землю и примирить их с нашей повседневностью. Вместо этого мы научились другому – долго плавать среди них в сумеречной глубине, не нарушая царящий здесь покой, вслушиваясь и пытаясь понять их молчание. – «Учитесь жить на земле!» – советуют нам поклонники игрушечных истин. – «Здесь светит солнце, и поют птицы!». – И верно: туда, куда опускаемся мы, не доходят ни свет, ни птичьи трели. Причина ли это, чтобы последовать чужим советам? Скорее наоборот. Все чаще, возвращаясь на землю, чувствуем мы, как разряжен здесь воздух, как теснее делается земное пространство, как сжигает кожу и ослепляет мертвый солнечный свет. Мы бы хотели жить там, среди наших неразгаданных истин, хотя нам не хуже других известно, что это значит: уйти, чтобы не вернуться. – И все же… Все реже возвращаемся мы на поверхность в привычный мир спасительных слов и твердых перспектив. Племя ли мы бесстрашных? Вот уж нет! Как не велико наше желание, каждый раз, касаясь поверхности воды и разглядывая лежащую под нами бездну, мы замираем и медлим в неуверенности: не вернуться ли? Но разве осталось еще такое место, куда мы могли бы вернуться? Шум прибоя не перестает напоминать нам, что в глазах остальных мы всего только ныряльщики за смертью. – Впрочем, единственное, что нам ставят в вину, это то, что мы слишком забегаем вперед… Не правда ли, какое странное обвинение?

42.

Не подобна ли Истина тяжелому грузу, который мы вынуждены нести, повинуясь чужой воле? Нести груз и неудобно, и скучно, потому что мы совсем не знаем, на что он нам и кто взвалил его на наши плечи. Право же, мне никогда не доводилось встречать носильщиков, которые таскали бы груз из-за одной только любви к этому нехитрому искусству. Однако стоит лишь разговору зайти об этой ноше, как мы начинаем понимающе кивать головой, словно и в самом деле не может быть на свете ничего более естественного, чем подставлять плечи и сгибать шею под тяжестью чужого груза. Возможно, она когда-нибудь раздавит нас. И так уже наши изуродованные позвонки, вдавленные один в другой, не позволяют нам повернуть голову и оглядеться. Все, что нам остается, это считать нашу ношу за спасительный крест, обещающий рано или поздно зацвести розами и принести нам желанное освобождение. Не оттого ли мы так считаем, что этого требует от нас сама эта ноша, взгромоздившаяся на нас? Впрочем, в противном случае, нам бы пришлось думать, что освобождение начинается там, где кончаются понукания Истины. Чем такая нелепость, уж лучше мы до конца дней будем сгибаться под загадочной ношей и петь ей хвалу… Мы – племя носильщиков, истиноносцы, обреченные не только не знать отдыха, но и искренне полагать, что отдых и Истина – две вещи несовместимые. Правда, время от времени, мне приходит в голову, что все содержание этой Истины, собственно, и исчерпывается этим унизительным положением, что сама она – только неразлучное братство таскающих и таскаемого, – все же прочее – только наши досужие выдумки – или, быть может, выдумки самой Истины, заставляющей нас, ко всему прочему, не видеть истинного положения вещей. Но раз так, – о, раз так, то, быть может, еще не все потеряно! Если кому-то взбрело шутить с нами такие шутки, то, кто знает: не придет ли ему однажды охота поиграть и в другие игры? Не все же одно и то же? Как абсурдно это не звучит, но ведь этой абсурдности не уступит и наше проклятое истиноношество, и только привычка и лень, да, быть может, страх неизвестности, мешают нам это увидеть. Отчего бы и нет? И тогда, возможно, не мы, а Истина понесет нас туда, куда нам вздумается, не прекословя и не переча.

43.

Рассказывают, что некогда существовал народец, которому никогда не приходило в голову считать свои физиологические отправления чем-то, чего следует стыдиться. Эти отправления считались там делом самым достойным. И наоборот – постыдными почитались другие вещи – например, процесс поглощения пищи, для которого отводились специальные, наглухо закрытые места. – Не так ли и все мы поступаем, не только простые смертные, но в особенности властители дум, вечные спутники человечества, призванные вести, указывать и учить? Как правило, они стыдливо прячут источники, откуда им удалось почерпнуть свою мудрость, зато охотно делятся со всеми прочими конечными результатами, которые мы, вслед за ними, называем истинами. О, как благоуханны они, эти истины!.. К счастью, похоже, что наши духовные носы (которые ведь должны же существовать хотя бы только потому, что они ничуть не хуже, чем какое-нибудь там умо-зрение) основательно заложены хроническим насморком и давно потеряли всякую чувствительность.

44.

В кровавых битвах за честь своей Истины, когда понятия сплетаются в удавки, а силлогизмы врываются в расположение противника, чтобы не оставить там камня на камне, – хороши все средства! – Убивать чужие истины! Не это ли самое сладостное занятие, какое только можно помыслить? К тому же – и самое благородное, ведь речь идет об Истине! – О, кровожадная мудрость! «Я не ведаю сомнений, ибо я беру только то, что принадлежит мне по праву. Я не знаю раскаянья, ибо я покоряю только из любви к свободе», – не лучшее ли это оправдание для всякой Истины? – Вот только сумею ли я сам сохранить свою собственную свободу, следуя за победной поступью моей мудрой воительницы?

45.

Старые, давно забытые и погребенные в музейных витринах и на архивных полках истины, имеют странное и пугающее свойство воскресать время от времени, являясь перед нами живыми и невредимыми, так, словно бы они никогда и не умирали. Конечно, этому можно найти тысячи удовлетворительных и разумных объяснений. Но ни одно из них не избавляет нас до конца от тревожных сомнений: что, как и в самом деле, эти призраки значат нечто больше, чем то, что мы о них привыкли думать? Что, как они и не собирались никогда умирать? Ведь, в конце-то концов, речь идет об истинах! Шуточное ли дело! – Пожалуй, только одно соображение умеет уберечь нас от этих нелепых подозрений, – древняя, но вечно живая уверенность, что всякая истина истинна во всякое время и для всех без исключения. Эти же являются далеко не каждому и лишь тогда, когда захотят.

46.

Истина никогда не откажет себе в удовольствии сыграть с нами в какую-нибудь из своих вечных игр. Любимая ее забава, конечно же, прятки, в которые она играет с утра до вечера.

«Хоть бы она совсем провалилась!», – шепчем мы в сердцах, продираясь сквозь кустарник или заглядывая под кровать.

Говорят, что время от времени, она все же удостаивает того или другого своим появлением. Правда, показавшись, она тут же исчезает, наслав на видевшего ее косноязычие, лишив его возможности рассказать об увиденном. Конечно, это случается не со всеми, далеко не со всеми. Впрочем, так или иначе, мы все оказываемся жертвами ее милых шуток.

47.

Метафизические реки. Эта метафора, принадлежащая Кортасару, право же могла стать символом твоей жизни. Было время, когда ты ходил по берегу в надежде когда-нибудь перебраться на ту сторону. В книгах говорилось, что там вечно цветут сады и не заходит солнце. Ты долго строил лодку, чтобы однажды спустить ее в волны той реки, хотя у тебя не было недостатка в советчиках, отговаривающих тебя от этой затеи. «Мы рождаемся, чтобы преодолеть Реку», – так думал ты, отталкиваясь от берега. И в самом деле: зачем даны глаза, если не затем, чтобы различать в ясные дни далекую полоску желанной земли, и не затем ли существует надежда, чтобы вести нас прочь? Всю жизнь прожить на этом берегу?

У тебя были карты, срисованные из книг, но скоро выяснилось, что карты лгут. Река вырвала из твоих рук шест и понесла лодку, то кружа ее в водоворотах, то захлестывая волной. Ты плыл много дней, пока не убедился, что тот берег так же далек, как и в первые часы. Еще можно было предаваться воспоминаниям и видеть во сне покинутую землю, где зеленели деревья и в небе пели птицы. Река несла тебя все дальше, у нее были пустынные берега, и в черной воде не отражались даже облака. Скоро ты стал называть эту реку своей и дал ей имя, которое никогда не произносил вслух. Однажды ты заметил, что тусклое солнце уже не заходит как прежде, и берега едва различимы по обе стороны мертвой воды. Так же мертвы были теперь и твои воспоминания, и надежды. Что же оставалось тебе, как ни сказать себе самому: «Только вперед!» – как будто это и вправду зависело от тебя? Ты даже не обратил внимания на то, что не спросил, что же ждет тебя там, впереди. Не все ли равно? Ведь ты давно перестал понимать, что такое ожидание. Впрочем, иногда тебе мерещится сквозь сон глухой шум океанского прибоя.

Метафизические реки, – у каждого своя.

48.

ОБЛАДАТЬ ИСТИНОЙ. Но что же еще это и значит – обладать Истиной – как ни быть оболганным и изгнанным вместе с ней, да еще туда, где нет места ни для чего истинного? – Полагаю, что все прочие критерии – ложны.

49.

О КРИТЕРИЯХ ПОЗНАНИЯ. Похоже, существуют лишь два критерия познания, с которыми можно согласиться, не опасаясь попасть впросак. Первый: это истинно настолько, что уже теряет для меня всякий смысл. И второй: это настолько бессмысленно, что, пожалуй, заслуживает, чтобы я принял это за Истину. – Похоже, правда, что и тот, и другой критерии приводят нас туда, где, кажется, уже нет нужды ни в каких критериях. Но не это ли я и ищу? И не это ли подразумеваю, когда говорю об Истине и ее истинности?

50.

Есть мысли столь легкие, почти невесомые, что толком не успеваешь разобрать – о чем они и откуда пришли. Важно ли это: о чем? И так ли необходимо нам знать: откуда? – Коснувшись нас, они исчезают так же внезапно, как и появились, оставляя по себе только мерцающий след, тихую мелодию, непередаваемое ощущение встречи. И вот от этого ощущения отходит куда-то все, тысячу раз измеренное, подсчитанное и не вызывающее прежде сомнений. Нам следовало бы, наверное, быть поосторожнее с ними: Бог знает, действительно, куда они могут завести! Но вглядываясь в это мерцание, и прислушиваясь к этой мелодии, не различаю ли я в них свои собственные черты, не слышу ли свой собственный голос? Только ли это рожденные усталостью фантазии или нечто большее? – Как бы то ни было, я уже не спрашиваю, откуда они и о чем.

51.

КОЕ-ЧТО ОБ ОБОРОТНЯХ. Область, где царствует мудрость, полна самых загадочных превращений. Возьмем, к примеру, вот это, пожалуй, наиболее распространенное.

Прекрасное создание, чистое и возвышенное, которое вы обнимаете со всей пылкостью вашего сердца, внезапно превращается на ваших глазах в безобразную старуху. Она дышит на вас смрадом, брызгая из полусгнившего рта слюной, да при этом, похоже, ещё пытается стащить с вас штаны.

Бежите ли вы прочь от её смердящих объятий?

Как можно! Ведь, как и прежде, это чудовище носит священное имя Истины! Оно действует на вас словно магическое заклинание: вы делаете вид, что не существует ни смрада, ни слезящихся век, ни беззубого рта. Да ведь вы и в самом деле как будто не замечаете их! Кроме того, вы поклялись ей в вечной любви! В конце концов, – говорите вы себе, – это – Истина, и что бы она ни сделала, всё к лучшему. Пожалуй, вам и в голову не придет, что подобные превращения всё же что-нибудь да значат.

Единственное, что вы можете себе позволить, так это кое-какие сомнительные сентенции, вроде: «Будем мужественны» или «Покорных судьба ведет, а непокорных тащит».

Истина, со всеми своими кунштюками, конечно же, весьма пренеприятная особа. Но мы-то!.. мы-то!..

52.

К ВОПРОСУ О ПОНИМАНИИ. Похоже, мы давно разучились понимать друг друга. – Велика ли беда? – Не значит это, что мы, наконец, научились, худо-бедно, понимать сами себя?

53.

ВЗВЕШИВАТЬ НА СВОИХ СОБСТВЕННЫХ ВЕСАХ. Легкие, воздушные мысли высоко парят над землей, возникая, когда им заблагорассудится, кружа и танцуя то в солнечных лучах, то в лунном сиянии. Они не знают забот и уж во всяком случае, не ставят перед собой никаких определенных и важных целей.

Тяжелые, суровые мысли-строители, мысли-солдаты, живут и работают на земле, не ведая ни отдыха, ни покоя. Они гордятся своими делами – и ведь не без основания. Ведь все, что открыто и построено на этой земле, открыто и построено только ими. Оттого они с неодобрением и подозрением смотрят на своих парящих собратьев. «Разве уже пришло время летать?» – спрашивают они, отвлекаясь на мгновение от своих забот. – И верно: пришло это время?

Отойдем в сторону и спросим сами себя, так, чтобы никто нас не услышал – спросим о том, о чем давно уже собирались спросить: да разве оно когда-нибудь придет?

Спросим и еще: чего же мы хотим на самом деле – парить, освободившись от земного притяжения или ворочать тяжелые камни истории и культуры? Камни, которые с каждым днем становятся все тяжелее, все непосильней. – Не с этого ли вопроса начинаем мы обучаться единственно необходимому искусству: взвешивать на своих собственных весах?

54.

Судьба одного человека. Про него рассказывают, что, возвращаясь как-то домой, он заметил идущий из трещины в стене мерцающий свет. Что побудило его прильнуть одним глазом к той щели – этого не знает никто. Нелепый поступок! С тех пор он так и стоит, умирая от жажды и голода, не в силах отвести взгляд от этого магического света. Есть другие люди, они тоже время от времени замечали этот свет, но эти люди – а их было немало – проходили мимо, полагая, что есть на свете заботы поважнее. И в самом деле: на свете столько забот! К тому же время – оно так быстротечно! Припавший к стене в их глазах – всего лишь обыкновенный сумасшедший; ведь нельзя же серьезно думать, что нормальному человеку придет в голову нелепая фантазия променять весь мир на это в высшей степени сомнительное и бесполезное мерцание! И не надо обольщаться: его судьба нисколько не напоминает судьбу Платона, уверявшего когда-то, что он обладает специальным органом, позволяющим распознавать волшебный мир, который скрыт от прочих смертных. Имел Платон такой орган или нет, видел он то, что не видели другие или обманул нас, – в конце концов, это не столь важно. Главное, что он умел рассказать об этом не хуже презираемых им поэтов! Он умел заставить слушать себя – этот же, прильнувший к стене на городской площади, среди грязи и шума, молчит и даже не слышит обращенных к нему вопросов. Впрочем, что ж, сама судьба его – отличная находка для хорошего рассказчика. – Его судьба, говорите вы? Да разве не вся она исчерпана в его смешной и нелепой позе.

55.

Истины бывают далекие и бывают близкие. Первые чаще всего являются перед нами облаченными в пурпур и золото, – сверкающие истины, покоряющие величием и торжественной речью, понуждающие нас к славословию и поклонению. Но как бы величественны ни были бы они, их власть все же далеко уступает той, которой обладают над нами истины близкие. Еще бы! Эти последние подобны опостылевшим родственникам, с которыми много лет приходится жить бок о бок, терпя их советы, попреки и благодеяния. Они приходят к нам в болезнях, в бессоннице, в зубной боли, в пролегающих на лбу морщинах, в тревоге, в стечении не зависящих от нас обстоятельств, в неизбежности будущего и неодолимости прошлого. Они появляются, когда хотят, и делают, что хотят, не спрашивая нашего согласия, как, впрочем, и полагается настоящим истинам. Как бы сами по себе ничтожны ни были бы они, только их власть мы ощущаем на себе как проклятье и необходимость. По правде говоря, кто сомневается, что лишь они – действительно истины, все же прочее, так, – фантазия, игра ума, мираж? И пусть поклонники пурпура и золота говорят: это вовсе не истины! Пусть они зовут нас поскорее расправить крылья и подняться в небо, в прозрачной голубизне которого должны растаять все наши мелкие заботы и временные огорчения. – Не знаю, как вы, а мне наперед известно, что как высоко ни забирайся, а ячмень на глазу спадет только на третьи сутки.

56.

Иногда мне представляется, что смерть также сопряжена с множеством мелких и досадных неудобств, которые сопровождают нас в жизни, например с зубной болью, тревогой за близких, ночным пением комара, укусами клопов, мучительной бессонницей, насморком, отвратительными запахами, грязной посудой, ворчанием водопроводчика, толчеей в метро, звонком будильника, – словом всем тем, что, собственно говоря, является прерогативой Жизни, и от чего, казалось бы, Смерть должна была бы нас освободить.

– Неужели, – вопрошаю я тогда, – и эта глупая и жалкая мысль тоже будет преследовать меня там, отравляя мое существование и тревожа мой покой?..

57.

Конечно, привычнее думать, что Дом – не важнее в нем проживающего. Так полагают ослепленные своим одиночеством.

Правы ли они? Разве Дом не всегда таков, каковы те, кто согревают его своим дыханием?

Но рожденный из света звезд и шепота поднимающегося над заводью камыша – не согревает ли он нас прежде, чем мы открываем глаза?

Да ни одно ли это и то же: его тепло и наше дыхание?

Не сотканы ли мы из одного света – мы и наш Дом?

– Нет, нет! – возражают ослепленные. – Мы – это совсем другое!

Удивляться ли, что наш мир разлетелся на тысячи и сотни тысяч книг и стал носить имя «Библиотека»? Собственно, вся наша жизнь протекает в ее коридорах и читальных залах: ведь наши собственные дома, обратившись в туман, давно уже развеяны ветром.

Здесь светло, чисто и тихо. Правда, непривычная тьма, подступившая к самым окнам, стала еще глуше, еще тревожнее – но мы не замечаем ее – увлеченные чтением. Мы – племя, гордящееся умением читать.

58.

ЧАСТО ВСТРЕЧАЮЩЕЕСЯ НЕДОУМЕНИЕ. Синие сумерки за окном, сухая хвоя, осыпавшаяся на подоконник, скрип половиц под босыми ногами и первые аккорды гайдновской «Прощальной», – найдется ли тот, кто разделит со мной эти воспоминания? – Конечно, нет. – Так отчего же я должен кланяться чужим истинам и благодарить их так, словно они – мои собственные? Неужели только потому, что они существуют? Да не потому ли и существуют они, что я кланяюсь и благодарю?

59.

К БИОГРАФИИ МЕТАФИЗИКИ. Все знают, что у метафизики – своя биография. Однако, это не совсем верно. Лучше будет сказать, что все, чем метафизика располагает на сегодняшний день – это ее собственная биография. На этом можно было бы и остановиться, если бы ни одно настораживающее обстоятельство: отмеченный факт тоже относится к разряду биографических.

60.

Существуют эпохи сна и существуют эпохи бессонницы. Первые полны сил, здоровья и серьезных намерений. Они лепят из мира, что захотят, воздвигая немыслимые замки и превращая будущее в цветущий сад. Они умудряются останавливать солнце и не бояться давать дефиниции самому сокровенному. Правда, все это – лишь сонные грезы, но что им за дело до наших мнений! Они даже не слушают их. – Напротив, эпохи бессонниц – беспокойны и тревожны. Их пугает сумрачная реальность, которая кажется еще уродливее после счастливых снов. Что за убогая действительность, куда они попали: мерцающий ночник, тапочки на полу и ночной колпак, – вот и все их богатство. И это – реальность? Они ищут сны, в которые можно было бы погрузиться, и не находят их. Прислушиваясь к своему дыханию и ворочаясь с боку на бок, они, время от времени, смотрят на часы, – ведь скоро утро! – Не лучше ли одеться и пойти встречать рассвет на улицу? – Оставьте! У них одна забота – поскорее уснуть.

61.

Метафизика любит рядиться в строгие и темные одежды и являться нам так, словно каждый ее шаг, каждый взгляд, каждое движение продиктованы только необходимостью, за которой она следует с радостным чувством до конца исполненного долга. О, наша строгая наставница! Ни одного необдуманного слова, ни одного не рассчитанного движения! Сколько томительных часов потрачено на то, чтобы разобраться в ее бесчисленных головоломках – страшно вспомнить! Сколько выслушано упреков и придирок! Какими презрительными замечаниями осыпала она своих нерадивых учеников, втолковывая им свою премудрость! И кто бы мог подумать, что все это только игра и притворство? Кому бы пришло в голову, что она умеет любить и танцевать, плакать и смеяться? У кого есть глаза, тот уже, наверное, заметил: подол ее платья вымок в утренней росе и в волосах запутались лепестки жасмина. Не странная ли судьба: танцевать ночью, а утром возвращаться в душные классы, чтобы похваляться родством с необходимостью? Сколько стараний прилагает она, чтобы никто не догадался о ее ночных похождениях! Неужели эта мука будет длиться вечно? – Да, прислушайтесь же: она ни о чем больше и не спрашивает, как только об этом: неужели – вечно?

62.

Разрушители гнезд. Как паук прядет свою сеть, чтобы жить в ее плоскости – как, повинуясь голосу времени, птицы высиживают птенцов, – так и мы приходим в этот мир, чтобы наполнить его пространство красками, формами и звуками. Для чего? – этот вопрос никогда не стоит перед нами. Разве рыбы задаются вопросами, когда приходит пора нереста? – Но войти в мир, пусть даже это наш собственный мир, значит не только идти у него на поводу, но и нечто другое. Войти в мир – значит также получить свободу от мира – свободу, которая – как, впрочем, и всякая дарованная свобода – годна лишь для одного или другого: искать истину или же умертвить ее. Какую же истину искать здесь, где все соткано твоими собственными? Разве что Истину, пригодную только для этого мира? И разве не будет это одно и то же: Истина и ее мир, мир и его Истина? Разве, творя одно, не вдыхаем мы жизнь в другое? И мироткачество не то же, что и сотворение Истины и истин? Кто проведет границу между тем и другим? Мы гоняем эти истины, словно разноцветные мечи по изумрудному полю, но как бы высоко ни взлетали они, им никогда не вырваться за границы своей истинности или за границы того, что мы зовем «нашим миром». Так ни значит ли это, что мы стали пленниками его? И Истина держит нас взаперти? Разве сама она не уловка, которая должна примирить нас с клеткой? Пока мы проводили различия между «Истиной» и «миром», можно было думать, что спасение ожидает нас на путях преодоления мира во имя Истины; «мир» – только указатель к той черте, за которой нас ждет освобождение. Но оказалось, что мир простирается и по ту, и по другую сторону. И Истина властвует на земле так же безраздельно, как и на небе. И то, и другое, похоже, только звук захлопнувшейся за нами двери, только лязганье запоров и щелканье замков. Приходит час, когда солнце начинает клониться к закату, – в этот час сотворенное нами начинает терять устойчивость и определенность. Разве мы не любили его? Разве ни было оно прекрасно, это сотворенное? Если бы так! Как можем мы не любить эти увитые плющом стены, эти камни, по которым ступали наши ноги, эти глаза и руки, тополиный пух, шум дождя и шелест страниц! Но солнце уже повернуло к горизонту. Мыслимое ли дело! Ведь совсем недавно мы полагали, что оно будет вечно сиять в зените, освещая горные вершины и цветущие луга! Не сами ли мы повернулись в сторону ночи, – прочь от мира и его истин? Но разве эта дорога ведет куда-нибудь? И разве это называется «дорога»? – Неужели Истина может пленять, – слышим мы чужие голоса. – И неужели красота может принудить? Поднимите ваши глаза: солнце по-прежнему сияет в зените! – Но это – другое солнце и другое небо. Впрочем, и сами мы тоже – другие. Что бы ни владело нами сегодня – ужас ли расставания, или страх перед замкнутыми границами, или, быть может, нечто, что мы и сами не в состоянии членораздельно перевести на человеческий язык, – мы твердо знаем, что назад пути для нас уже не существует. Еще тверже известно нам, что ожидает нас впереди. Да и могло ли быть иначе? Ведь свивающие гнездо мира мыслят подобно птице, выводящей потомство, – их крылья широко раскинуты, прикрывая гнездо в жару и ненастье, и их когти направлены в сердце всем, кто угрожает их покою. Они оберегают свои истины, словно птенцов и у них немало серьезных забот: выкормить их и научить летать. Нам же нечего беречь и некого учить. Единственная истина, которая еще осталась у нас, гласит: любая истина – это всегда только немного папье-маше и несколько капель краски. Они отлично горят, освещая путь разрушителей гнезд. Оттого, наверное, мир для нас стал подобен погребальному костру, пылающему под меркнущим небосводом. – Так вот они какие, плоды вашей свободы? Стоило ли вообще наполнять пространство красками и звуками, чтобы превратить его потом в дым и пепел? И разве начало этого пути не превращается с неизбежностью в конец его? – Не правы ли они, эти истинозащитники, шарахающиеся от нас, словно от прокаженных? Что ж! Надо отдать им должное, ведь и сами мы, в конце концов, слеплены из того же теста, что и они. Разве боль не терзает нас? И неизвестность не вселяет в наши сердца ужас? Но есть нечто, что превозмогает и ужас, и боль. Мы не умеем выговорить его, хотя знаем, что только оно научило нас двум заповедям, которые мы твердим, как заклинания: никогда не оглядываться назад, и ничего не ждать впереди.

63.

БЕГСТВО В ПУСТЫНЮ. Несомненно, требуется известное мужество, чтобы признать реальность существования самой пустыни. Еще большим мужеством надо обладать для того, чтобы отправиться на ее поиски. Никто не посоветует тебе этого, тем более – не укажет путь. Но все-таки это – всего лишь полдела.

Разумеется: бегство в пустыню – удел избранных. (Впрочем, существует мнение, что она сама находит тех, на кого пал ее выбор). Как бы то ни было, у бегущего прочь, кажется, одна задача: вырваться из цепких объятий истин, освободиться от слов, пеленающих по рукам и ногам, разорвать опостылевшие горизонты. Разве покой – слишком дорогая цена за нашу свободу? И вот мы убиваем истины и забываем слова ради того, чтобы увидеть однажды ограниченные только небом, утонувшие в безмолвии пространства. Днем здесь печет невыносимое солнце, и раскаленные пески дышат смертью, зато ночью твой взгляд скользит от созвездия к созвездию и прохладный ветер облегчает боль дневных ожогов. Что ж, наконец пришел я на эту землю, чтобы встретить здесь самого себя. Не стоит ли это того, чтобы заплатить за это гораздо больше, чем было заплачено?

И все же – это только полдела.

Не любим ли мы повторять (особенно на рассвете, в ожидании палящего дня): – Наша цель достигнута. Мы убили все истины, ради нашей свободы. – Не свободы ли умирать от жажды? Или, быть может, свободы одиночества, шарящего по кромке горизонта воспаленными глазами? Бежит ли кто в пустыню ради самой пустыни? Ложится ли кто под нож хирурга ради боли, которую тот причиняет? Раз так, следует спросить: не обзавелись ли мы здесь новыми истинами и новыми словами? Или, быть может, мы пронесли сюда прежние истины и слова, способные навевать нам приятные сны и делать наше существование вполне сносным? Не контрабандисты ли мы, тайно проносящие свой товар мимо застав и заграждений? Разве не утешаем мы себя, говоря: эти ожоги, и эта жажда – всего лишь дань, которую мы платим времени. Мы убили все истины, не следует ли нам теперь ждать награды?

Прислушайтесь и оглянитесь вокруг себя, пока солнце еще не ослепило ваши глаза: отсюда не возвращаются назад. Пустыня поглотила наше прошлое и будущее; она стала нашим миром, не знающим границ. Разве ждать награды – это не то же самое, что жаждать возвращения? И разве не о том же возвращении твердит надежда, призывая нас идти вперед, до тех пор, пока мы ни пересечем бесконечность? Вечно ли нам бродить здесь, под палящими лучами, теша себя ночной прохладой, приносящей надежду, вспоминая зеленые луга и ледяные источники? Не предстоит ли нам еще одно дело, о котором мы не подозревали прежде: убить истинность этой надежды, и этой пустыни, и истинность себя самого, бредущего под ее небом?

64.

ЭПОХА ПОСЛЕСЛОВИЙ. Нашу эпоху следовало бы назвать эпохой послесловия. Как и всякое послесловие, она не имеет будущего, ибо будущее подобно отражению – оно существует в силу скрытых в настоящем возможностей – нам же выпало исчерпать все возможности и расставить все точки. Но эта эпоха не имеет и прошлого. Ведь прошлое – всегда только тень будущего, которое возвращает его настоящему. (Его, впрочем, можно сравнить также с услышанной молитвой). Вероятно, нам следовало бы сказать, что эпоха, в которой мы живем, целиком принадлежит настоящему. И это было бы верно, если бы это настоящее не просвечивало само через себя, подобно гаснущему вечернему небу. И верно! Ведь подлинное настоящее твердо стоит на земле, без страха заглядывая за горизонт, – оно творит и прошлое, и будущее, зная, что без них оно – всего лишь снящийся самому себе сон. Наше настоящее не знает ни вчера, ни завтра. Ни таково ли оно и в самом деле – наше настоящее: призрак, не отбрасывающий тени, мираж, блуждающий в пустом пространстве, о котором он не может сказать ни «да», ни «нет»? Оно не властвует ни над прошлым, ни над будущим, бессильное творить, лишенное покоя, не узнающее самого себя. – Итак, ради этого писалась вся Книга? Что ж, может быть и так. В конце концов, эта мысль возмутительная только для тех, кто думает, что именно на этой Книге сошелся клином белый свет. Существуют, быть может, и другие Книги, и даже лучше этой, – прочитанной и отложенной в сторону.

65.

Сколько бы ни путала метафизика сны с явью, сколько бы ни приписывала своим грезам реальность, – в глубине души она всегда помнит, что сон – это сон, а реальность – нечто прямо снам противоположное, ей неподвластное, враждебное и чужое. Перед лицом этой реальности, метафизика всегда чувствует себя в роли беглянки, хотя, по правде говоря, что может быть нелепее: та, которой принадлежит весь мир, бежит сломя голову, спасаясь от неутомимой погони! Чувствует ли она, что ее власти над временем, пространством и Судьбой не хватает чего-то очень существенного, или, быть может, что есть какая-то совсем другая власть, или даже еще хуже – другое время, другая Судьба, другое пространство, о которых ей ничего не дано знать? Тревожит ли ее неспособность отказаться от грез и пойти навстречу реальности?.. Как бы то ни было, метафизика – вся испуг, вся трепет, вся – ожидание неизбежного. Ей следовало бы, наверное, затаиться и умолкнуть, – но как раз этого-то она и не умеет. Не петь и не славословить, значит для нее то же, что и умереть. И она поет, чувствуя за спиной холодное дыхание того, что называют реальностью, шорок неотвратимо приближающихся шагов. Если бы только научиться превращать это чудовище в сны! Но вся беда в том, что реальность охотно позволяет превращать себя во что угодно. Облекаясь в любые образы и одеяния, она, как и прежде, не устает угрожать божественной свободе сновидений, обрушивая на них стрелы из своего безмолвного и невидимого царства.

66.

Когда сегодня я думаю о тебе, то это значит, что я лишь постигаю разделяющее нас пространство, – все, что есть у нас сегодня, – это пространство, которое стало нашим домом.

Это совсем не значит, что я помню о тебе, – ведь память как раз разделяет и уводит прочь, она отдает нас прошлому, лишая надежды на возвращение, – наш же дом – это никогда не завершенное «сейчас», не знающее никаких преград; возможно, его стоило бы сравнить с Вечностью, если, конечно, это слово еще имеет какой-нибудь смысл.

Бродить из комнаты в комнату или стоять у окна, слушая, как шумит в мокрой листве дождь, – не это ли то дело, которое дарит мне сегодня эта Вечность, и ни за него ли я берусь, чтобы исполнить его до конца?

Многое из того, что находится рядом, то, к чему я могу сегодня прикоснуться и что могу видеть, право же, дальше от меня, чем ты, живущая по ту сторону моих сновидений. Но еще ближе, чем ты – сам этот дом, пронизанный светом, которому он обязан своим существованием. Не от того ли я ни на что не променяю наше расставание – затянувшееся настолько, что оно стало нашим миром, быть может, куда большим, чем сам мир, похоже, сотканный из того же света и легко умещающийся на полках моей библиотеки?

Пожалуй, не будет ничего странного, если окажется вдруг, что этот мир существует только потому, что существует наш дом, в котором царствуют молчание и разлука.

67.

Так значит, метафизика умерла?.. Что ж, в таком случае, да здравствует метафизика!.. – Позвольте, да ведь она только переменила имя и изменила прическу?.. – Вечная история.

68.

Тот, кто продолжает уверять, что метафизика только и знает, что славить необходимость, имеет на сей счет совершенно превратные представления, придавая слишком большое значение словам. Слова, как всегда, лгут, зато хитрая бестия обладает чудесной способностью обращать камни в хлеба: стоит ей запеть, как место всякой необходимости занимает свобода. – Нам, впрочем, это понять нелегко, ведь мы творим, как правило, другие чудеса: славословим свободу, чтобы немедленно одеть ее в смирительную рубашку необходимости.

69.

Как долго гнали мы Истину по лесным тропам и болотам в надежде, что она ответит нам на наши вопросы, пока, наконец, не загнали ее в ловушку, из которой ей уже не выбраться! Но чем дальше мы преследовали ее, чем хитрее становились наши капканы и западни, тем все более знакомыми делались ее черты. И лишь когда под наши победные кличи, она испустила последний вздох, мы начали догадываться, что охотились на самих себя. – «Пустое, – спешат заверить нас круглоголовые мудрецы. – Посмотрите: ведь мы-то по-прежнему живы!» – Вот уж воистину: кому не было дано, у того и отнимется. Да, разве ни потому только мы и живем, что стоим здесь, над ее когда-то прекрасным телом, словно прикованные к нему невидимыми цепями, терзаемые болью, не в силах отвести взгляд от содеянного? – Разве не эта боль и есть наша жизнь, – то, что вы называете жизнью, – все, что от нее осталось, все, что мы можем завещать нашим детям? Стихнет боль и кончится жизнь.

70.

Театр, куда каждый вечер зазывает нас метафизика, всегда славился своими декорациями, изображающими беспредельные дали и невообразимые пространства, раскрашенные в розовое и голубое. С каким упоением игралось на этих старых подмостках! Какие страсти кипели здесь, под стеклянным солнцем! Но со временем краски на декорациях выцвели и местами осыпались. Половицы расшатались и скрипят, и сквозь щели в стенах тянет сыростью и холодом. С тем большей страстью продолжает метафизика играть свою роль, так, что начинает казаться, что и сумрак, и запустение, и пыль, все входит в замысел ее пьесы. На что, собственно, она надеется, – ведь у нее совсем не осталось зрителей? – «Великий ветер!» – кричит она и в ее голосе слышаться совсем незнакомые ноты. – «Приближается великий ветер!» – И ведь верно: уже стучат и хлопают незапертые ставни…

71.

Кто никогда не кружил с метафизикой в ее лунных танцах, тот по-прежнему будет думать, что «свобода» – это одно, «необходимость» – другое, а между «действительностью» и «сном» такая же разница, как между небом и землей. – Разве вы никогда не были влюблены? Тем ли вы были заняты тогда, что ловили свою возлюбленную на противоречиях? Неужели вы тратили время на то, чтобы вникнуть в ее ребяческий лепет? – Ну, разумеется, «свобода» – совсем не то же самое, что «необходимость». Но при чем здесь метафизика? Виновата она разве, что вам приснилось однажды, что она занята только определениями и доказательствами? В конце концов, каждому снится только то, что он заслуживает. У метафизики же только одно занятие, – лунные танцы.

72.

Любовь, которую мы привычно называем одним из наших чувств, составляющих наш внутренний мир, в действительности, совсем не является исключительно нашей собственностью. Правильнее считать, что ни она принадлежит нам, но сами мы принадлежим этой любви и созидаемся ею, подобно тому, как заливающий землю лунный свет принадлежит не себе, но созидается невидимым солнцем. Конечно, это звучит нелепо, ведь все мы знаем, что любовь – это всего только одно из многих переживаний, которое приходит из глубины сердца, чтобы подтвердить наше существование. Правда, мы охотно признаем, что она порой властвует над нами помимо нашей собственной воли, ведь недаром же любят повторять, что любовь зла, а сердцу не прикажешь, – но, в конце концов, мы наперед уверены, что это сжигающее, пьянящее или просветляющее нас чувство все же всецело принадлежит только нам, – тому внутреннему миру, который мы ценим более всего, с завидным упорством противопоставляя его всему «внешнему».

Но все же я повторю: владеющая нами любовь не живет только в сердцах, – она больше и сердца, и самого меня, ибо ей под силу то, что невозможно ни для меня, ни для тех, кого я люблю: созидать свое собственное пространство, предназначенное для нас, любящих и внимающих своей любви; пространство, превозмогающее обыденность декартовской и ньютоновской реальности, – неявное для остальных, но принадлежащее нам лишь постольку, поскольку оно принадлежит самому себе.

Эта Любовь, – а ведь мы говорим о Любви, а не о привязанности или привычке, – эта Любовь-Пространство подобно тому изначальному свету, в котором рождается и тот, погруженный в молчание лес, сохранивший наши голоса и наше дыхание, и этот исхоженный из конца в конец ночной переулок, где мы обсуждали диалектику Парменида и Федона, и сами мы, пронизанные этим светом, обязанные ему собой и ему принадлежащие. Мы вступаем в нее, как вступают в свой собственный Дом, помня, что без него мы только погруженные в себя тени, изгнанные и обреченные скитаться в чужом мире и обживать чужое пространство, которое никогда не станет нашим собственным.

73.

Отдавать Истине все свое время? Может быть, кому-то это покажется трогательным и значительным. Я же предпочитаю встречаться с ней только во время совместных прогулок по городу или в лесу, когда все заботы остаются в стороне и время целиком находится в нашей власти. Тихие, бесцельные прогулки, когда расстаются, не договариваясь о следующей встрече. Во всяком случае, они не налагают на нас никаких взаимных обязательств.

74.

Я подозреваю, что детство Истины похоже на мое собственное, а ее юность прошла среди тех же улочек и переулков, по которым бродил когда-то я сам. Оттого, вероятно, нам есть что вспомнить. Случайно ли, что у нас одни и те же любимые места, которые мы выбираем для прогулок? Правда, довольно часто мне случается гулять и одному. Но что за беда? Я знавал множество людей, вынужденных всю жизнь гулять в лучшем случае только в сопровождении собственного зонтика.

75.

Лицо, походка, манеры, даже голос Истины меняются по мере того, как стрелки часов движутся от полудня к вечеру. Люблю ли я ее от этого меньше?.. Непостижимо! Ведь завтра она будет другой?.. Ну, что ж. Зато я останусь тем же, что и прежде.

76.

– Вы были бы отличной парой! – говорят мне, время от времени, знакомые и друзья. – Что за вздор, в самом деле! Истина в роли домашней хозяйки! Истина, стирающая пеленки и наставляющая меня по части диеты и носовых платков! Чего доброго ей еще вздумается наставить мне метафизические рога или открыть в моем доме богадельню для нищих духом. Уж я-то знаю, на что она способна, это кроткое чудовище, недаром никто до сих пор не поторопился предложить ей руку и сердце. Нет, лучше мы останемся друзьями. Будем, как прежде, бродить по ночному городу, когда нам вздумается, станем ворошить общие воспоминания и подтрунивать друг над другом. Брак – дело серьезное.

77.

ОРФЕЙ. История Орфея и Эвридики, – быть может, одна из самых потрясающих историй случившихся на этой земле, – случившихся, ибо все рассказанное и записанное надо все же признать именно случившимся и бывшим, ну хотя бы только потому, что никто не сумеет толком ответить на вопрос: отчего бы в этой почти бесконечной временной череде, вобравшей в себя такое количество ненужных событий и имен, не смогло бы найтись место и для этой истории, – в прошлом или в будущем, не все ли равно? Ведь для случившегося важно лишь само оно, а совсем не то, когда и где оно произошло. Случившееся случается для самого себя. А значит – эта история принадлежит не времени, а вечности, – правда, не в том общепринятом смысле, что она рождается вечностью и радует ее, подобно тому, как ребенок радует свою мать. Скорее, это значит, что случившееся с Орфеем и Эвридикой само рождает вечность, до краев наполняя ее надеждой и болью, ужасом вечной разлуки и бессвязным шепотом встречи, прикосновением ладони к ладони и стуком разлетающихся от сандалий камешков, – всем тем, что принадлежит только этой истории, и что обрекает ее хрупкую плоть на то непонятное и загадочное, что мы привычно именуем словом «бессмертие». Значит ли это, что время унижено? Значит ли это также, что вместе с ним унижены и все мы? Пожалуй, это значит все же что-то другое. Унизить время может только забвение. И если мне будет дозволено переиначить слова Платона, я сказал бы, что вечность – это всего лишь образ времени, его неизбежное следствие, – любимое дитя, которому оно отдает всего себя без остатка. Но можно (и это касается всех нас) сказать иначе: если время чего-нибудь и стоит, то, наверное, только потому, что у Орфея не было возможности обучиться грамоте, чтобы прочесть у мудрого Биона и ему подобных, что только больной душе свойственно стремиться к невозможности.

78.

И все же: история Орфея и Эвридики (как, впрочем, и многие другие истории, которые чего-нибудь стоят) вызывает у меня странное чувство, которое, пожалуй, сродни чувству стыда. Я вспоминаю Хама, наказанного за свое неумение держать язык за зубами. Мне стыдно и за себя, вторгшегося туда, где мне нет и не должно быть места, и за рассказчика, позволившего мне переступить запретную черту. Я начинаю подозревать тогда, что на свете существуют вещи, о которых следует молчать, вещи, которые касаются только тебя одного, – как бы значителен или невыносим ни был бы их груз. Разумеется: слушатели Орфея (ибо кто еще, кроме него, мог поведать им о случившемся?) были благодарны ему. Быть может, его рассказ вызвал у них невольные слезы или пробудил в душе сострадание или мужество, – кто знает, как отзовутся в наших сердцах чужие слова? Но ведь дело-то совсем не в слушателях. Что-то подсказывает мне, что есть события, которые не должны рождать слова, и слова, у которых не должно быть свидетелей. И дело здесь, вероятно, не только в том, что, сколько ни слушай и не сопереживай услышанному, но сам ты никогда не спустишься в ад, чтобы повернуть время вспять, – если же тебе все же уготовано такое, то и тогда тебе вряд ли понадобятся чужие истории, пусть даже ты и пожелаешь взять их с собой в качестве путеводителя. Я не могу и не умею объяснить, почему существует на свете что-то, о чем никогда не следует рассказывать. И мне никак не избавиться от мысли, ни была ли гибель Орфея лишь неизбежно последовавшим наказанием за его неумение молчать. Как знать? Возможно, ставшее вечностью время мстит нам всякий раз, когда мы отворачиваемся от него и уходим в другую сторону. Впрочем, иногда мне видится Орфей, избежавший своей участи, состарившийся Орфей, в сотый раз рассказывающий свою историю; я вижу собравшихся вокруг слушателей, которые сочувствуют и подсказывают ему всякий раз, когда он сбивается и забывает последовательность имен и событий. Ведь человеческая память несовершенна и принадлежит времени. Не тому, которое уходит, чтобы остаться, а другому – бесплодному, живущему ожиданием неизбежного забвения…

79.

Впрочем, может быть, все обстоит не так, или не совсем так, как оно представляется поначалу. Возможно поэтому, я иногда начинаю подозревать, что каждое событие, заслуживающее одеться в одеяния вечности, уже в силу одного этого обречено стать словом, – пусть даже оно не выговорено и не записано. Быть может – говорю я себе – истинно и прекрасно только то, что может обернуться рассказом, как своей подлинной природой, из которой соткано его краткое временное существование. Все прочее – то, что мы ошибочно называем «жизнью» – возможно, не имеет никакой цены. И значит, – мне начинает казаться, что это «значит» снисходительно улыбается, чувствуя над нами свою безграничную власть, – наказание неизбежно. Знал ли об этом Орфей? И не потому ли стремился изо всех сил приблизить эту неизбежность, собирая слушателей и торопясь поскорее облечь в слово случившееся? И верно: можно ли жить на земле, потеряв Эвридику? Подчинившись бесплодному времени? – Разумеется: если бы я верил в то, что наше мышление в состоянии проникнуть в подлинный смысл того, что с нами происходит, мне, вероятно, не оставалось бы ничего другого, как сказать, что в этом случае и само наказание, и сама гибель – также озарены светом вечности, а стало быть, – и это самое главное, – светом спасения. Я добавил бы к этому (следуя логике), что наказание – это только удел времени; указывая нам путь, оно очищает наши сердца, делая нас лучше и готовя к встрече с самими собой. И тогда, быть может, никто не заметил бы, что я говорю о совсем другом времени и совсем о другой вечности. – Они всем хороши, – и это время, расставляющее капканы и протаскивающее нас сквозь игольные ушки, – конечно же, ради нашего же блага! – и эта вечность, отнимающая у нас самих себя. Всем, кроме одного: они не в силах вернуть Орфею его Эвридику…

80.

Итак: всякое ли спасение желанно?

81.

Сократ: А вот и Калликл… Здравствуй, Калликл.

Калликл: Здравствуй, коли не шутишь.

Сократ: А с чего это мне шутить, милый? Разве что Ареопаг присудит мне первое место за отгадывание загадок.

Калликл: Что до Ареопага, Сократ, то я слышал – там затевается что-то, касающееся тебя. Похоже, кто-то снова пожаловался, но ведь тебе нечего бояться, верно?

Сократ: Знаешь, что я тебе скажу, Калликл? Боятся все, только мало кто способен обуздать свои страхи. Поэтому пусть каждый занимается своим делом – Иоргос расписывает свои горшки, Кебрен-водовоз возит свою воду, а я, с божьей помощью, начну разгребать завалы в сердце человеческом.

Калликл: Ты всегда так говоришь, Сократ, словно у одного тебя пасется жирная истина, а остальные только делают вид.

Сократ: Если бы я не пас свое стадо, вы все давно бы уже разбежались по домам, а персы заковали бы вас в железо и отправили на рынок рабов.

Калликл: Никто не отрицает, Сократ, твоих заслуг. Но в последнее время тебя словно подменили. Ты водишь сомнительную дружбу с какими-то грязными людьми, избегаешь старых друзей, и на все вопросы отвечаешь грубой и нелепой ерундой… Да еще этот ужасный крик, который разносится по всем Афинам, так что собаки попрятались по своим норам, а кошки бежали из города, и так же поступили вслед за ними даже некоторые люди…

Сократ: Если ты не забыл, Калликл, то я все же напомню тебе о том, что все люди рождаются свободными, свободными и умирают, вот почему нам не следует делить людей на «грязных» и «чистых»; это знают лишь боги, да и то, думаю, не всегда.

Калликл: Ладно, Сократ, пусть будет по-твоему. Но объясни хотя бы, зачем ты кричишь возле каждого дома, славно пьяный корибант, у которого украли бубен? Так что же случилось, Сократ?

Сократ: У меня нет привычки прятать от друзей что-либо важное, тем более, такое, которое могло бы принести им пользу. Вот почему я не тороплюсь объявить что-нибудь истинное, прежде чем оно удостоверит нас в своей истинности… Да ты и без меня все это знаешь прекрасно. В противном случае тебя бы вряд ли избрали на второй срок в счетную палату при Ареопаге.

Калликл: Но при чем тут крики, любезный? Мало нам разве торговцев водой или циркачей, от уличных криков которых можно оглохнуть? Если тебе надо кричать, то выйди из города и кричи, сколько твоей душе угодно. Это будет и справедливо, и разумно.

Сократ: Если судить, так как ты судишь, Калликл, тогда, конечно, надо признать твою правоту и ей подчиниться. Но есть и другая правота и о ней наши слова.

Калликл: Пока я слышал только слова в защиту криков, Сократ.

Сократ: Это потому, что ты не хочешь видеть дальше своего носа, Калликл. Но если бы ты только захотел, то легко догадался – что делают здесь эти крики.

Калликл: И что же?

Сократ: Сущую ерунду, милый. Они требуют, чтобы привратники открыли небесные ворота и впустили нас на Олимп. А еще – чтобы все, кто нуждается в помощи – получили ее, будь то лекарство от любви, сжигающей ненависти или прозрачный детский смех… Вот что означают эти крики, милый.

Калликл: Ты, наверное, сошел с ума, Сократ. Виданное ли дело – требовать у Небес то, что тебе не принадлежит, – да даже если и принадлежит, какая разница? Ведь дело идет о том, быть ли по-прежнему нашему Городу великим – или же скоро все начнет разрушаться и предаваться забвению. И потом, что это за панибратство такое, Сократ? Это ведь не собаки, чтобы бегать им за хозяином. Это Небеса, разрази меня гром, и если ты и дальше собираешься кормить меня сомнительными байками о богах, то нам лучше будет разойтись и не мешать друг другу.

Сократ: Мне кажется, что ты не совсем хорошо понимаешь, о чем идет речь, Калликл. А надо сказать – она о том, что в последнее время боги оставили нас, перестали обращать на нас внимание, ускользают, стоит тебе только вспомнить наши имена, и вообще ведут себя так, словно нас вообще не существует в этом мире.

Калликл: Мне все-таки кажется, что ты сошел с ума, Сократ. Хоть теперь, по крайней мере, я могу догадаться, куда плывут твои мысли. Я угадал, Сократ?

Сократ: Надеюсь.

Калликл: И значит этот крик…

Сократ: Совершенно верно. Этот крик должен разбудить Небеса, чтобы они хотя бы объяснили – в чем наша вина. Вот почему и днем, и ночью я готов кричать, надеясь, что рано или поздно нас услышат и тогда все пойдет, как следует – боги на Олимпе, герои в битвах, люди на земле.

Калликл: Послушай Сократ, а нельзя ли мне покричать вместе с тобой, ведь вдвоем можно управиться в два раза быстрее!

82.

МЫ – МОДЕЛЬЕРЫ. Для нас не секрет: Истину почитают, главным образом, за ее одежду. Поэтому мы одеваем ее по своим собственным выкройкам, не жалея ни сил, ни выдумки для того, чтобы угодить взыскательной публике. Здесь нельзя ошибиться. Сузить или расширить, укоротить или, наоборот, удлинить, пришить накладной воротничок или вовремя отпороть оборки, – никому и в голову не придет, что в этом-то все дело. Приходит время – и мы выводим свою Истину на всеобщее обозрение, чтобы услышать хор похвал и сладкий гул одобрения. Как хороша она в своем новом наряде! – Мы же втихомолку смеемся и не перестаем кланяться, когда нам рукоплещут… Не жалейте ладоней! Слава Богу, у нас в запасе еще достаточно материала и фантазии, чтобы еще не раз порадовать вас своим нехитрым искусством…

83.

НАЗНАЧЕНИЕ ФИЛОСОФИИ. Сделать из необходимости служанку и помыкать ею, как только вздумается (потому что – отчего же и не помыкать, раз у нее такой дурной характер!) – вот, пожалуй, единственное назначение всякой философии, с которым она великолепно справляется. – Она возмущена? Ее задача совсем другая – познавать и подчиняться? – Ну, это-то еще никогда ей не удавалось.

84.

ПОДЗЕМНЫЕ ТАНЦЫ. Что уж греха таить, – я принадлежу к подпольному народцу, изнывающему под бременем стыда, малочисленному народцу, пролезающему во все щели и даже проходящему, в случае надобности, сквозь стены. У нас все не так, как у людей. Мы молчим, когда следует говорить и говорим, когда самое лучшее это прикусить язык. В наших карманах всегда можно отыскать какую-нибудь дрянь: у одного – дохлая крыса, у другого – прошлогодний снег или рецепт мышьяка. Мы поем на похоронах и свистим на торжественных сборищах, – не достаточно ли одного этого, чтобы нас ненавидели и гнали прочь? Чтобы обмануть людей и избежать наказания, мы придумали множество истин, которые гипнотизируют их словно взгляд удава. Мы раскрасили горизонты в чудесные цвета и объявили, что владеем тайной, позволяющей вернуть себе вечную молодость. Мы – изобретатели языка, на котором говорят все от мала до велика; сирены, зазывающие неосторожных путников волшебными песнопениями. Днем мы ходим среди людей, и стыд гложет нас за наши нелепые россказни. Но ночью… Ночью совсем другое дело. Ночью мы возвращаемся в свои подземные убежища, чтобы плясать там дикие танцы вокруг священного костра, в котором горят дневные истины. Лишь это мрачное пламя вселяет в нас надежду и дает уверенность, что наш стыд не вечен. – Отчего бы нам не начать говорить правду? – Этот вопрос можно услышать только от того, кто никогда не кружил вместе с нами, озаренный багровыми всполохами, подбрасывая в огонь все новые и новые истины.

85.

ЛОВЦЫ ИСТИН. Ловцы истин выходят рано утром, чтобы вернуться под вечер с сумкам, набитыми добычей. Всю ночь они трудятся в своих мастерских, чтобы на следующий день выставить на всеобщее обозрение еще не просохшие чучела, набитые ватой и травой. О, они не обманывают нас – это действительно истины, которые можно трогать руками и изучать их оперение и окраску. Какое трогательное и, вместе с тем, поучительное зрелище: его так любят дети и домашние хозяйки! Ловцы истин говорят: наша работа – самая важная. Что толку от истин, живущих на свободе? Разве они даются нам в руки? Теперь же мы можем исследовать и делать выводы. – Что ж, может и так. Но гуляя под сводами музея, где хранится собрание навеки умолкнувших истин, почему-то трудно отделаться от мысли, что единственно стоящим делом на этой земле может быть только поиск живой воды, которая смогла бы вернуть жизнь этим потертым и пыльным чучелам. Как было бы чудесно, если бы в один прекрасный день все они разлетелись и разбежались бы в разные стороны, на всю оставшуюся жизнь погрузив в великую задумчивость всех профессиональных истиноловов… – Но, тш-ш… Как бы эта маленькая фантазия сама не очутилась здесь, за какой-нибудь из этих застекленных витрин.

86.

Иногда мне хочется, чтобы мне приснился какой-нибудь Апейрон или Перводвигатель, или что-нибудь в этом роде; какая-нибудь понятная непонятность, дивная игрушка, вмещающая и мир, и судьбу; где все элементы, образы, вещи, идеи и поступки могли бы уместиться на моем столе, где царил бы закон, подобный чуду, и свобода мирно соседствовала бы с необходимостью так же просто, как жизнь со смертью. Я бы хотел видеть себя гуляющим по эти пространствам, садам и лабиринтам, в которых невозможно заблудиться, – себя, навсегда оставившим заботы о будущем и утратившим память о прошлом. Одно лишь тревожит меня: что как этот «апейрон» и в самом деле окажется правдой? Не свободным вымыслом, танцующим среди звезд свой легкий танец, а тяжелым гулом скатывающихся с горной вершины камней? – Тогда конец снам! – Не в этой ли тревоге причина нашего по-прежнему настороженного отношения к метафизике?

87.

Мы и сейчас – словно дикари у костра, пугливо всматривающиеся в темноту, вздрагивающие всякий раз от крика ночной птицы или порыва ветра. В лесу, где-то совсем рядом, живет загадочное чудовище, лесной Левиафан, грозящий погибелью всему живому. С детства мы слышали рассказы о нем от наших нянек и родителей, которые, так же как и мы, жались у костра, прислушиваясь к ночным шорохам и очерчивая вокруг себя магические круги. Мы помним наизусть все их рассказы и предостережения. Правда, чудовища никто не видел, – но разве наш древний страх – не верная порука тому, что оно действительно существует? Стоит упасть на землю сумеркам, как мы торопимся зажечь огонь, чтобы под его охраной рассказывать друг другу наши страшные истории. И – странное дело – эти рассказы, пожалуй, даже успокаивают нас. Так, словно улавливаемый словами до того таинственный зверь, начинает обретать какой-то зримый образ, – а ведь это, пожалуй, совсем не так страшно, как полная неизвестность. Может быть, со временем мы сумеем даже приручить его? Как знать? Правда, рассказывают, что он убивает взглядом (но значит, у него есть глаза). Его туловище утыкано тысячью ядовитых игл (выходит, он похож на дикобраза или ежа). Он увенчан рогом, который простирается до самых звезд (что ж, мы ведь и прежде встречались с носорогом и остались живы). Зверь ревет, словно сто раненных слонов (можно заткнуть уши) и извергает пламя (не такое ли, разве, как у нашего костра?). В довершение ко всему, он жесток и коварен (вот уж чем нас не удивишь!) Конечно, он опасен, – но и только: мы привыкли к опасностям. Чтобы навсегда привязать его к нашему миру, мы дали зверю священное имя, которое стреножило его не хуже хорошего ремня из первоклассной кожи. Теперь мы боимся его уже не тем страхом, что прежде; ведь вместе с именем приходит определенность, а из нее рождается уверенность… Отчего же каждый вечер, когда спускаются на землю сумерки и в небе загораются звезды, мы, как и вчера, как и тысячу лет назад, спешим поскорее разжечь свой спасительный огонь, в колеблющемся кругу которого мы продолжаем торопливо плести свои сети из слов и имен, пугливо вслушиваясь в подступающую к нам ночь?

88.

РАВЕНСТВО КОСНОЯЗЫЧНЫХ. На земле, конечно, существует множество различных равенств, которые уравнивают всех живущих, как правило, против их воли и желания. Но я знаю только одно, которое мне по душе: равенство погруженных в безмолвие, настороженно прислушивающихся к чему-то, чему нет имени на человеческом языке, не по своей воле ставших членами великого братства нищих, отмеченного чертами безысходного равенства, носящего имя равенство косноязычных. И не удивительно. Ведь у нас никогда не хватает ни мужества, ни таланта молчать, когда молчание вынуждает нас принимать себя в качестве последней добродетели. Право же, мы не добродетельны – косноязычные пифии, требующие, чтобы все от мала до велика прислушивались к нашим словам. Но разве мы и в самом деле стремимся к этой добродетели? О, как мы бежим от нее, словно от чумы, не замечая ни криков, ни насмешек и не испытывая стыда, полные рвущегося из нас безмолвия. Наша добродетель – в мычании. Мы спотыкаемся от слова к слову, помогая себе жестами и междометиями. Кому, кроме нас, ведомы эти косноязычные путы? Куда ведут они нас, умирающих в своих словах и не умеющих жить в них? Иногда мы огрызаемся, – когда хотим, чтобы нас оставили в покое: разве мало путей, которые не ведут никуда? Думаем ли мы так на самом деле? Не о другом ли наши мысли? Не выбиваемся ли мы из сил только потому, что надеемся, что наше молчание беременно полновесными, тяжелыми, как золото, словами? Или, может быть, мы думаем, что само это умирание и есть та великая находка, в чертах которой нам еще предстоит разглядеть черты Истины? Что наше зрячее безмолвие – только уловка, возвращающая нас миру? Возвращающая нам мир? Ведущая нас туда, где за искомыми словами скрывается нечто большее, чем просто сочетание известных букв, слогов и звуков? – Как бы то ни было, приходит время, когда мы начинаем подозревать, что наше косноязычие – лишь перевал, за которым нас ожидают тучные пастбища и хрустальные реки. Одним словом, – оно вселяет в нас надежду. – Надо ли искать другой пример, позволяющий ощутить властное присутствие безмолвия, перед которым безысходность нашего равенства становится абсолютной? Ведь наша надежда – всего лишь слабость, которая еще связывает нас с остальным миром, заставляя нас смотреть в его сторону. Я почти слышу, как словно летящий на огонь мотылек, она бьется о невидимое стекло молчания, чтобы снова и снова почувствовать на себе его власть.

89.

Допускаю, что нас не пустят даже на порог. Быть может, даже совсем прогонят прочь. Вполне вероятно, – хотя и не менее сомнительно, – что нас даже высекут или заставят учить наизусть «Путеводитель растерянных» Моше бен Маймона, где в частности, говорится, что многое из того, о чем сказано в книгах пророков, следует понимать иносказательно, тогда как невежественные и поверхностные читатели испытывают великие замешательства, ибо они принимают сказанное дословно. (Впрочем, в другом месте он замечает, что «иногда истина обнаруживается столь ярко, что мы ее воспринимаем как бы при свете дня»).

Вместе с тем, я не исключаю того, что нас ожидает лучшее, много лучшее, чем это: например, ложа в партере, прочувствованные славословия в наш адрес или скромное подношение: каждому – то, чего ему не доставало, или, может быть, даже чуть больше того.

Не могу допустить только одного, – что выйдет какой-нибудь третьестепенный ангел в чине сержанта и скажет: – А теперь давайте-ка все сначала!

90.

Независимо от того, верят ли те или иные люди в загробную жизнь или нет, всех их можно поделить на две категории – скучных и скучных невыносимо. Первые полагают, что в Царство Небесное следует входить только в отутюженном воротничке, тогда как вторые настаивают на том, чтобы воротничок был не только отутюжен, но и накрахмален. Что до меня, то я всегда подозревал, что для такого случая мне больше всего подходят мой старый черный свитер и стоптанные тапки. Было бы недоразумением считать это мнение бунтом. Что же делать, если в свитере я чувствую себя намного удобней? Конечно, форма одежды, что ни говори, вещь серьезная. Но разве приведенная причина не заслуживает, чтобы для меня сделали исключение?

91.

Войти в Царство Небесное голым – что за вздорная фантазия!

Ничуть не более, впрочем, чем та, согласно которой мы посвятим остаток Вечности созерцанию вечных истин, – например, закону тяготения или способам извлечения квадратного корня. Разумеется, согласно этой блестящей перспективе, нам непременно выдадут отвечающее случаю обмундирование. Так не в этом ли все и дело? И что, если «вечные истины» – это всего лишь повод поприличнее одеться?

92.

Существуют ли обиды, которые нельзя простить ни в этом мире, ни в том, – спрашивает Лев Шестов. Если такой вопрос возможен, то, быть может, и ответ на него окажется совсем не таким, который мы ожидаем. Правда, опыт и здравый смысл по-прежнему подсказывают нам, что Время исцеляет все; нет ничего под солнцем, с чем не сумел бы справиться этот величайший лекарь, лишающий нас памяти и вытирающий слезы. И все же: нельзя ли предположить, что бывают обиды, которым дано уйти из-под власти Времени и его хваленных лекарств? Ускользнуть от его неусыпной и равнодушной опеки? Ведь каждый из нас знает, пожалуй, о таких обидах, забвение которых было бы и кощунственно, и недостойно, каждый хоть раз в жизни – да клялся не забыть и не простить, и, стало быть, то, что навязывает нам Время-лекарь – совсем не то, что нам действительно надо. Ускользнуть от Времени? Ради наших обид? Не скажем ли мы чего доброго, что они открывают нам Истину и дарят Вечность? Отчего бы и нет? Обида, сбросившая со счетов весь мир и сама ставшая миром, осмелившаяся рассчитывать только на саму себя, все утратившая и все себе вернувшая, – разве в ее облике и в облике сотворенного ею не проступают черты Истины? Не обладает ли она загадочной способностью творить и строить – эта обида? Да и куда еще идти всем этим истинно-обиженным, – этим увечным, убогим, потерявшим и потерявшимся, – куда еще идти им, как ни сюда, в обитель своей собственной обиды, где еще им укрыться, как ни здесь, среди неприступных стен и уносящихся в небо башен? Не здесь ли они – как дома? И не отсюда ли суждено им рано или поздно начать отдавать свои долги? И пусть они приходят, наши обидчики, чтобы вволю посмеяться над нелепостью и сомнительной благоустроенностью наших новых жилищ. Наш мир – и лучше, и истиннее, хотя бы по одному тому, что мы создали его сами, – а ведь до сих пор мы думали, что только одному Богу подвластно творить и распоряжаться своим творением. Как знать, может и Сам Он, сотворивший это дерзкое и непонятное дело, которое еще совсем недавно мы называли нашим миром, сотворил его только в силу какой-то вечной обиды, которую нельзя, немыслимо простить и забыть, и благодаря чему, быть может, мы еще можем надеяться найти с ним общий язык.

93.

ИСТИНА ВЛАСТИ ИЛИ ВЛАСТЬ ИСТИНЫ. Уверенность Шлейермахера в том, что именно Спинозе принадлежит заслуга последовательного и ясного раскрытия Истины, при всей своей нелепости (или, скорее, именно в силу этой нелепости) весьма любопытна. Спиноза, конечно, – частный случай и его последовательность столь же последовательна, как и перебранка на коммунальной кухне. Но на мысль Шлейермахера, тем не менее, стоит обратить внимание. Вся она, впрочем, исчерпывается простой формулой: в мире должна царствовать логика. Только этой последней дано приводить нас к Истине, – подобно тому, как привела она к ней Спинозу, – к Истине, которая ведь и сама есть не что иное, как царство и торжество логического. И верно: раз наш путь к Истине лежит через логическую последовательность, то и сама она ни в коем случае не может стоять особняком – будучи завершением и вершиной этого пути. Гегелевский панлогизм только до неприличия громко указал на всем известное: ловить Истину в силки логической последовательности, значит самим изъявить добровольное согласие быть пойманными в ловушки, которые расставляет для нас Истина. Другими словами, Истина занята тем, что сама себя ловит, мы же не вольны свободно и непредвзято искать пути к ней, но вынуждены только послушно следовать туда, куда она нас ведет. Говоря, что первейшая обязанность философа заключается в том, чтобы быть последовательным, Кант, собственно, только отметил, что единственная заповедь, которой нам надлежит следовать, есть заповедь послушания и покорности. На том же настаивает и Декарт, заметив, что принудительная сила доказательств делает необходимым убеждения. Хотим мы того или нет, но значить это может, пожалуй, только одно: наши убеждения не только навязываются нам кем-то или чем-то извне, но в точном смысле этого слова, у нас нет и быть не может никаких своих собственных убеждений. Сказать: «мои убеждения», значит немедленно впасть в contradicio in adjecto. Если кто и обладает убеждениями, так эта Истина. Мы же пользуемся только тем, что она нам навязывает; все прочее – только домыслы, фантазии, сомнительные мнения, которые, быть может, и играют в нашей жизни огромную роль, но ведь и сама эта жизнь – с точки зрения Истины – ценна лишь в той мере, в какой она подчиняется самой этой Истине. Скажут: – Помилуйте! Истина – милосердна, – трудно найти сомневающихся в этом! Разве не в силу своего милосердия она позволяет нам познавать и исследовать себя, – так будем же благодарны ей за это! В конце концов, то, что мы называем «наши убеждения» – это всего лишь наш дар Истине, – дар, который мы получили от нее самой. Разве возможно нам сотворить хотя бы былинку? – О, эта первейшая добродетель философии – самоуничижение! Мы не торопимся спросить: по какому праву? Спрашивать так, значит сомневаться в очевидном: Истине все позволено в силу ее истинности, – этот урок мы вызубрили еще в начальной школе. Именно в силу своей царственной истинности повелевает она, – могут ли быть на сей счет какие-нибудь сомнения? И все же мы спросим: что тут важнее – то, что царствует или, быть может, сам факт этого царствования? Истинность Истины или ее сила? Я уверен, что важнее второе и Шлейермахеру никогда бы не пришло в голову благоговеть перед Спинозой, ни посчитай он открытый им путь к Истине, и саму Истину обладающими неоспоримой и последней Властью, которая основывается на столь же неоспоримой и последней Силе. Истина всегда и в первую очередь – только властная сила, все же то, что она нам демонстрирует в качестве истинного, освящено этой силой и существует благодаря ее власти. Пусть кто-нибудь возьмется доказать (или хотя бы только показать), что сила является только следствием истинности, и что сама истинность есть все же нечто особенное. Разумеется, Истина всегда выступает как некоторое истинное содержание, которое, впрочем, отличается от любого другого. Любое другое, как бы незначительно оно ни было, также имеет некоторую истинность, но оно также выступает и как некая власть, властвующая в своих собственных границах. Но абсолютное содержание Истины означает абсолютную и ничем не ограниченную Силу и ничем не обусловленную Власть. Сказать, что одно никак не отделимо от другого или же, что Сила и Власть Истины рождаются и исходят из ее истинности – значит, конечно, грешить против очевидности. Ведь если бы закон противоречия говорил не о двух, а, допустим, о трех объектах, или сумма 2 и 3 всегда равнялась бы 6-ти, или если бы мы рождались глубокими стариками и умирали бы, достигнув младенческого возраста – разве имели бы мы какие-нибудь основания не принимать это в качестве истинного? Допустим даже, что все в нашем мире чудесным образом вдруг стало бы другим (и соответственно с этим стали бы другими и наши представления) – какие бы достаточные основания нашли бы мы тогда, чтобы возразить против истинности нового положения вещей? Очевидно, что мы имели бы тогда тоже твердые убеждения ничуть не уступающие прежним. Очевидно, далее, что эти «убеждения» проистекали бы только из силы убеждающего нас, – силы, которую мы были бы вынуждены считать выражением самой истинности. Логика, требующая принять и признать эту новую истинность, тоже была бы тогда другой, – но прежним остался бы ее принудительный характер, прежней осталась бы и сама эта Сила – властвующая и покоряющая – и ложь, объявляющая эту Власть властью Истины.

Словом, очевидно (хотя и никогда не принимается в расчет), что то, что заявляет о себе, как об истинном, никогда не может оправдаться иначе, чем через насилие и принуждение. Сила и Власть всегда – прежде истинности, которая только их тень.

Не от того ли и о самой Истине мы говорим, как правило, только как об adaequatio intellectus et rei, – или – если перевести это на нормальный человеческий язык – как о нашем заведомом согласии подчиниться всему, что бы ни предложила нам Власть?

И если Истина и ее истинность есть все же нечто другое, чем просто adaequatio, которая безраздельно властвует над нами в качестве «убеждений», – то не утратили ли мы в действительности само представление об Истине? Не перестали ли чувствовать ее, как особенное? Не подменили ли власть Истины истиной Власти?

Спросят: вправе ли мы решать: какой быть Истине? Наше ли это дело предъявлять к ней претензии? Разве должна Истина оправдываться перед нами?

Но ведь дело в том, что Истине и не приходится оправдываться, – ибо сама она есть именно это: всеоправдывающее Оправдание. Оправдываться приходится как раз Власти, ибо, чем же еще посчитать все эти выковывающие наши «убеждения» логические ухищрения, доказательства, аргументы, отсылки к тем или иным самоочевидностям, как не оправданиями? Правда, сколько бы истина Власти ни старалась, а оправдаться ей все же никогда не удается. Еще того хуже: чем дальше, тем настойчивее и глубже размывают подземные воды скептицизма фундамент, на котором выстраивает свои оправдания эта принуждающая сила. Собственно говоря, вся история метафизики – понятая, как история принуждения – есть история неудачных и неудавшихся попыток оправданий, оправдывающих истину Власти, – да, ведь, пожалуй, эта история, кажется, уже подошла к концу? Следует ли нам поэтому пугаться шума подземных вод? Разрушая власть, принуждения и ставя под сомнения наши «убеждения», они, похоже, дают место чему-то другому. Не самой ли Истине, возвращающей себе свою изначальную власть? Истине, как свидетельствующей о себе до и прежде всякого конкретного содержания, – вернее сказать: охраняющей и оберегающей это содержание, опекающей и делающей его воистину истинным, освящающей его и над ним властвующей? Ведь в законном властвовании нет ничего позорного. Такая власть властвует, как властвует вот это небо или падающий за окном снег, как властвует шум дождя или детский смех. Не такова ли она – истинная власть – Власть Истины? И не ее ли мы и ищем, как свою собственную?

94.

Отправляясь на поиски Истины, главное, – не забыть дорогу назад. Впрочем, как правило, об этом начинаешь вспоминать только тогда, когда попадаешь в ее сети.

95.

Читая отчеты охотников за Истиной, довольно трудно бывает отделаться от впечатления, что это вовсе не они преследуют Истину, а сама она настойчиво домогается встречи с ними, они же – всего лишь беглецы, путающие свои следы и пытающиеся убедить нас, что именно в этом-то и заключается славное искусство охоты. – Что же напугало этих бесстрашных ловцов? – Истина настигает! – вот тревожная изнанка их рассказов. – Знать бы, что нам следует ожидать от преследующего нас безымянного чудовища! – вот мелодия, которая пробивается сквозь плотную кладку слов. Мелодия, которую они не умеют скрыть, как бы ни старались.

96.

Истина настигает, кого хочет и когда только хочет, не сообразовываясь ни с положением, ни с правилами приличия, ни нравственными качествами настигнутого. Что же делает она со своими жертвами, эта попрыгунья? Да, ровным счетом ничего, если, конечно, не считать того, что она внушает попавшему к ней в лапы такое отвращение к самой себе, что того начинает тошнить всякий раз, когда он слышит или читает об этом предмете. – Нельзя не согласиться: в странные игры играет эта Госпожа!

97.

Те редкие истины, которые вызывают у меня доверие, как правило, учат не принимать их всерьез. Еще большую симпатию я испытываю к истинам, которые выбиваются из сил, требуя, чтобы их поскорее преодолели или, другими словами, чтобы их втоптали в грязь. Смех и Унижение – две царственные особы, встречая которых, начинаешь подозревать, что кое-какие истины все же что-нибудь да значат на этой земле. Все остальные – только жалкие потаскушки, прикидывающиеся принцессами.

98.

Проснуться утром и лежать, перебирая в памяти недавние сны. Поставить чайник и вымыть оставленную с вечера посуду. Пойти за сигаретами и слушать, как скрипит под ногами снег. Греть руки над газовой конфоркой. Полить цветы. Покормить кошку. Провести рукой по корешкам ненужных книг. Сесть за стол и написать первую строчку. Прочитать несколько страниц «Этики». Отправиться вечером в гости, пить чай и беседовать об исторических катаклизмах. Смотреть в твои глаза и все время чувствовать, какая тишина царствует в мире, – снаружи и внутри него.

99.

Не находка ли это для Вечности – сегодняшний день? – Боюсь только, как бы он не оказался больше Вечности, которая рискует затеряться в этом дне, как оказался затерянным в нем я сам.

100.

Конечно, в этом есть нечто кощунственное – петь и танцевать, тогда когда рушится целый мир! Еще большее кощунство заключается в том, что мир, похоже, рушится именно из-за того, что мы поем и танцуем! Но разве есть в этом наша вина? Мир не выносит легкости, наши же танцы так легки, что каждое па обрушивается на него словно стопудовый молот. Быть может, стоит остановиться? Но это не в нашей власти. Тогда хотя бы пожалеть о нем? Ведь сострадание, пожалуй, последнее, что еще связывает нас с миром. – После, после! Сначала дотанцуем до конца все наши танцы. И не стоит спрашивать, что мы намерены делать после того, как рассыплется в прах последний камень.

101.

Наши слова умирают, не успев прикоснуться к вещам, и наши мысли рассыпаются в прах, не добравшись до сути. Пусть плачут об этом те, у кого еще осталось время. Я же скажу – не велика печаль! Нужны ли нам вещи, не желающие внимать нашим словам, и зачем нам Истина, которая не хочет покоиться в наших объятиях? Похоже – и то, и другое – только порождение дурного сна. Будем поэтому посылать наши стрелы в цель, которую мы выбираем сами.

102.

СТИКС. Я еще помню, как я плакал на том берегу, не имея возможности переправиться через реку. Помню, как тщетно искал доску, проклиная свое неумение плавать. Потом я увидел лодку. Она скользнула из тумана и ткнулась носом в прибережный песок. У реки оказалось знакомое имя, она называлась Стикс, об этом мне сказал перевозчик.

Вода ее смыла все воспоминания, кроме одного: самого последнего.

Теперь я не плачу, потому что там, где не существует ни вчера, ни завтра – слезы вряд ли могут иметь какой-нибудь смысл. Перебирая руками прибрежную гальку и вспоминая, как я тосковал на том берегу, я без удивления смотрю на тусклое солнце, которому никогда не суждено уйти за горизонт, погрузив в небытие этот чахлый кустарник и мертвую траву, и меня самого, сидящего на берегу возле молчаливых вод Стикса.

Последний вопрос, который я задал перевозчику, когда мы подплывали к берегу, был:

– Есть ли здесь кто-нибудь, кроме меня?

– Никого, – отвечал он со смехом.

103.

Странная тревога посещает меня время от времени, чаще под утро, когда сон делается глубже и становится похож на обморок: не проспать бы трубы Страшного Суда! Эта тревога шевелится на самом дне колодца, куда я опускаюсь в окружении своих сновидений. Она гонит меня прочь от земных образов и заставляет просыпаться, чтобы увидеть, как начинает разгораться за окном новый день. – И верно: есть ли дело серьезнее, чем Страшный Суд? Его сито просеет всех – живых и мертвых – с их делами и помыслами, его метла пройдет по всем уголкам и закоулкам, и тогда мир будет оставлен и забыт, словно выброшенный на помойку отслуживший свой век чайник. Блуждая среди своих снов, окунаясь в их мерцающий свет, я, быть может, вдруг услышу тогда, как проступает сквозь них тишина, которую не слышало еще ни одно человеческое ухо. Тогда я проснусь, чтобы вернуться в этот мир, – так возвращаются в парк после большого праздника, о котором напоминают только конфетные обертки, да неубранные стулья, где сидели музыканты; так проходят по осеннему пляжу, где под дождем мокнут забытые шезлонги. – Что же делать теперь, когда все закончилось, и мир пуст, и труба уже никогда не позовет меня на Суд?

Иногда мне начинает казаться, что я уже проспал ее.

104.

Чтобы одолеть это чудовище, которое называет себя Истиной, надо иметь отменное здоровье и крепкие нервы. Истина – болезнь, быть может – смертельная. Во всяком случае, подобно проказе, она оставляет следы. Собственно, к чему хитрить: ведь и сам я всего только след этой болезни. Следует ли отсюда, что для того, чтобы преодолеть Истину, мне следует преодолеть в первую очередь, самого себя? И что значит тогда это исцеление? Не правы ли обещавшие по ту сторону его – Встречу? И почитавшие мужество единственной добродетелью – не заблуждались?

Сегодня, когда я вижу из окна догорающий зимний закат и жду твоего звонка, я знаю, что у меня нет не только мужества, но даже и сил посмотреть в ту сторону, откуда ко мне приходят эти мысли. Завтра, возможно, все будет иначе. Но не разминемся ли мы с ним, с этим завтрашним днем?

105.

Повторяться не стыдно – тем более что этого требует само повторяемое. Еще менее стыдно повторять вслед за другими уже сказанное. В конце концов, из одних и тех же камней воздвигнуты и храм, и тюрьма и кладбищенская ограда. Не в пример нам древние не слишком дорожили своим авторством и не слишком хорошо понимали, что такое плагиат. У них была другая задача – не отстоять, во что бы то ни стало, свое одиночество ради него самого, но дать ему пристанище, поселив в Доме, где управляют свет и покой. Ну, а для этого-то хороши все средства: и обман, и заклинания, и воровство. Ведь, в конце концов, важно не кто строит, но что выстроено. Ибо только это «что», расцвечивающее пространство и расставляющее звезды, способно вместить и этот мир, и это одиночество, дав, наконец, приют и самому строящему.

106.

Я слышал однажды, что Истина подобна зеркалу, умножающему пространство. Так ли? Не созидающее ли его, это пространство? Да и сам я – не больше ли, чем всего лишь отражение в этом зеркале? И если я спрошу: не следует ли мне взять в руку первый подвернувшийся камень, чтобы швырнуть его в зеркальную поверхность, – не будет ли это чрезмерно? Ведь я не знаю даже того, действительно ли это отражение соответствует тому, что оно отражает, и правда ли, что оно существует, это отражаемое? Очень может быть, что и этот камень, и мое желание разбить зеркальный покой, также всего лишь иллюзия, – мерцающее отражение, блуждающее по чьей-то прихоти в зеркальном мире Истины. Может быть и так. Но откуда взялась эта мысль здесь, где должны царить покой и согласие? Не торопит ли она меня, придавая уверенность моим подозрениям? И отчего так часто я всматриваюсь с надеждой в окружающий меня мрак, желая увидеть себя самого, властвующего над отражениями и смеющегося над зеркалами?

107.

ПО ЭТУ СТОРОНУ. Мне привиделось как-то, что Истина – всего лишь проводник, ведущий меня прочь от своего дома, по тесной и угрюмой дороге.

Чем дальше мы уходили, тем мрачнее и тревожнее становилась окружающая нас местность, тем чаще оглядывался я назад, туда, где сверкал всеми красками оставленный мною мир.

Сумерки окутали наш путь, они размыли пространство и исказили перспективы, лишив свершавшееся достоверности. Впрочем, и сама Истина становилась с каждым шагом все призрачней. Она уже утратила свою красоту и величие, и теперь, горбясь и тяжело дыша, мало-помалу теряла свои привычные очертания. Шаг ее стал нетверд и голос едва слышен. Правда, она еще нашла в себе силы встать на моем пути, когда я малодушно повернул прочь, завидев впереди цель нашего странствия, – мрачную, высокую дверь в скале – свидетельницу окончания пути. Я скорее догадался о ее существовании – так густ был окружавший нас мрак.

– Куда она ведет? – спросил я, оглядываясь в поисках моей спутницы. Я еще успел разглядеть ее тающий силуэт и гаснущую улыбку. Потом я услышал ее смех. Его причины сомнений не вызывали; ведь она возвращалась назад, туда, где ей предстояло властвовать и пленять, где вновь к ней должны были вернуться вечная молодость и могущество.

– Есть двери, которые существуют совсем не для того, чтобы куда-нибудь вести, – услышал я напоследок ее тихий голос. – Потому что ведет одна только Истина. Правда, лишь по эту сторону и до этой черты…

108.

Возможно, мы находим себя в этом мире, чтобы обручиться с ненавистью. Она – наша истинная природа и мы живем и дышим только потому, что не устаем ненавидеть. Она – наша надежда. Это значит, что если ее и возможно с чем-нибудь сравнить, так, пожалуй, только с костылем, на который мы опираемся, чтобы не упасть на скользкой тропе, которая все дальше и дальше уводит нас. Куда же она ведет нас, эта тропа, которую мы ненавидим тем сильнее, чем отчетливее делается для нас невозможность понять ее назначение?.. Мы ненавидим каждый сделанный нами шаг (каких усилий они требуют от нас!) и те шаги, которые нам еще только предстоит сделать. Мы ненавидим и саму необходимость, понуждающую нас делать эти шаги, но еще больше – цель нашего странствия, о котором мы знаем так же мало, как и о том, что осталось у нас за спиной… Свернуть в сторону, зарыться с головой в придорожную траву и уснуть, чтобы видеть во сне бесконечные пространства и прохладные леса, вместо этой опостылевшей дороги. Но ненависть не дает нам покоя. Она просачивается в наши сны, словно подземная вода, она тревожит и будит нас, чтобы вести дальше и дальше, чтобы расти с каждым сделанным нами шагом. О, это ненавистное небо и ненавистная земля!.. Быть может (а сегодня мне хочется думать только так), мы умираем только затем, чтобы наша ненависть, наконец, осуществилась.

109.

То, что я ищу – всегда позади меня. Стоит ли поэтому придавать значение тому, в какую сторону идти?

– То, что я ищу, – сказал я. – Что же оно, это искомое?

Помню, прежде его образ рисовался мне столь отчетливо, что у меня не оставалось сомнений насчет того, какое имя дать ему. Как и у всякого опытного и выносливого охотника, у меня была только одна задача: ориентируясь по следу, идти вперед, чтобы рано или поздно настигнуть добычу. Но время шло, и вместе с ним менялись и имена. Пришел час, когда я догадался, что то, что я ищу, не имеет имени и не оставляет следов.

Оно подкралось ко мне незаметно, чтобы бесшумно идти вслед за мной, не отставая ни на шаг… Не сам ли я крадусь по своим собственным следам; я – одновременно и то, и другое, охотник и в то же время – добыча? Странные фантазии приходят здесь, на лесных тропах! Иногда мне чудится, что я слышу за своей спиной свое собственное дыхание…

Как бы то ни было, но я уже не отыскиваю следы и не останавливаюсь, когда вижу примятую траву или сломанную ветку. Стоит ли придавать значение тому, в какую сторону идти, если то, что ты ищешь, всегда остается за твоей спиной?

110.

Всех авторов, которые когда-либо попадались мне под руку, можно было бы поделить на два разряда. Тех, которым хочется вытереть нос и отправить спать немедленно после того, как часы пробьют девять, – и других, с кем можно сидеть допоздна, молчать или беседовать о пустяках, а в перерыве между первой и второй бутылкой вина делать какие-нибудь глупости, например, поджигать бумагу в пепельнице или играть в дартс. Первые – назойливы, как мухи, хотя я нисколько не сомневаюсь, что именно им принадлежит обещанное Царствие Небесное. Их время – полдень. Когда светит солнце и жужжат над полевыми цветами пчелы. Сумерки делают их косноязычными и заставляют их глаза слипаться. Вторые приходят поздно. Они знают цену молчанию и не задают лишних вопросов. Ходят слухи, что они прекрасные собеседники. Но ведь мы-то собираемся вовсе не для того, чтобы беседовать и спорить. Ведь с друзьями, как известно, спорить не о чем.

111.

В конце концов, за всеми вопросами, которые могут быть заданы на этой земле, скрывается один единственный, – тот, который мы, как правило, предпочитаем не замечать: я ли тень Истины или Истина – это всего только моя тень?

Все прочее, по правде говоря, не представляет никакого интереса.

112.

Стоило мне открыть глаза после ночных странствий, вернувшись оттуда, где кошмары рождали фальшивые надежды, как я получил приглашение войти в Царствие Небесное. Приглашение исходило от голубой чашки китайского фарфора, которую я купил когда-то по случаю. К ней тотчас присоединилась стоящая со вчерашнего дня на моем столе ветка жасмина, а медная статуэтка прошлого века, доставшаяся мне по наследству, посоветовала оставить все сомнения, пообещав, что там, куда меня приглашают, я буду желанным гостем. – Напоминание о сомнениях было нелишним. Ведь почти все книги в моей библиотеке в один голос утверждали, что мое место как раз в гиене огненной. Относительно прочего все они придерживались самых противоположных суждений.

113.

Кажется, уже не впервые спрашиваешь ты о моем имени, – как будто это самое простое дело на свете, – назвать имя. Как знать, возможно, когда-нибудь я и сумею назвать его, но, разумеется, не прежде, чем узнаю его сам. Случится ли это, когда я достигну конца пути или этому суждено произойти уже там, за той чертой, где кончаются все пути и начинается нечто, чему нет названия ни на одном языке, – кто знает? Не знаю я и того, захочешь ли ты повторить тогда свой вопрос. Быть может, и для меня самого ответ на него уже не будет иметь никакого значения. – Оттого, вероятно, я не уверен сегодня даже в том, стоит ли отдавать свое время ожиданию…

114.

– Да вы вконец изолгались!

Что за восхитительная похвала! Неужели, я, и в самом деле, заслужил ее?

115.

Оглядываясь вокруг, вспоминая и прислушиваясь, невольно начинаешь испытывать беспокойство. Куда ни посмотришь, всюду взгляд проваливается во что-то рыхлое, едва оформленное, невнятное, неопределенное. Рыхлые лица, рыхлые глаза, рыхлые мысли. Рыхлые проповеди с церковных кафедр. Рыхлая, смутная вера, – она походит на спитый чай. Рыхлые убеждения, которые расползаются, словно забытые с прошлого года гнилые яблоки. Рыхлые книги, напоминающие переваренную вермишель. Рыхлые речи политиков, невнятно вещающих об «общечеловеческих ценностях» или «защите наших священных традиций». Рыхлые выставки, фестивали, ярмарки, собрания, резолюции. Неопределенные очертания всего: слов, улыбок, встреч, судеб, самой жизни и самой смерти, – не то они есть, не то только мерещатся. Вне подозрений остаются только дети, всегда безмолвное небо, да этот лес, – по-прежнему хранящие верность своему Создателю.

Что же еще остается, как не это, единственное: пробиваться сквозь это мутное, рыхлое, смазанное, невнятное, не зная – куда и не зная – как, но только бы – отсюда?..

116.

Мы очень богаты, – говорим мы без тени смущения.

Что же это за богатства, которыми мы так гордимся?

Конечно же, это кровь, текущая в наших жилах. Конечно же, это форма носа, цвет волос и разрез наших глаз. Конечно, это и язык, на котором мы лепечем наши милые глупости о «национальном интересе» или «судьбе народа». Кажется, есть у нас и еще кое-что. Ах, да, чуть было не забыл. Это «еще» называется «наши традиции». Разумеется, они всегда – «великие», ведь иначе они, конечно, ни были бы нашими. Великие традиции, естественно, предполагают и великое Прошлое, и не менее великое Будущее. Что же касается Настоящего, то разве Прошлое и Будущее – не достаточные поручители за наш сегодняшний день? К тому же, посмотрите: разве не остались все наши богатства при нас? Придет день – и мы пустим их в оборот, – мы, – гордящиеся текущей в наших жилах кровью и местом, где нам довелось родиться…

Опровергнуть притязающую на роль истины кровь, конечно же, нельзя, как нельзя опровергнуть эту нищету, все утратившую и ничего не умеющую, кроме одного: цепляться, перед лицом неизбежного, за последнее, что у нее еще осталось.

117.

ГЕРАКЛИТ. ФРАГМЕНТ 40 ДК. «Многознание уму не научает, – говорит этот фрагмент, – а не то оно научило бы Гесиода и Пифагора, равно как и Ксенофана с Гекатеем».

Это значит, конечно, что искать следует не «это» или «то», а что-то совсем другое, все-превосходящее, единственное, – то, научающее «уму», в чем (или благодаря чему) все остальное раскрывает себя в своей истинности. Знание остального, каким бы обширным оно ни казалось – не «знание» в точном смысле этого слова, ибо в подлинном знании вещи, события, люди и звезды, время и пространство, и даже боги выступают в своем подлинном обличии, они поворачиваются к нам лицом, сохраняя верность и послушание тому единственному, в лоне которого они рождены, благодаря которому они предстают, как истинные, и о котором не перестают свидетельствовать самим своим существованием.

Не так многознание. Если не бояться идти до конца, то его следовало бы сравнить с вероломством и предательством. Вероломством, нарушившим священную изначальность договора, и предательством, предающим свои собственные корни и истоки. Не от этого ли вероломства, и не от этого ли предательства рушится небо и размыкается под ногами земля? Не здесь ли скрыта и тайна рождения самой метафизики? Не здесь ли зачинается она – пережившая Истину? И если так, не знаменует ли этот уход того единственного, которое мы ищем? И сам этот уход, уходящий прочь от мира, не делает ли он мир чужим, – и для нас, и для самого себя?

Многознание: встреча с миром в его покинутости, в его окаменевшем самодовольстве.

Есть ли о чем сожалеть, глядя на него? И не сама ли Дике, богиня правосудия, заставила Анаксимандра произнести пророчество, предрекающее гибель мира и его вещей: «из каких начал вещам рождение, в то же самое и гибель совершается по роковой задолженности».

Впрочем, ведь и сам Анаксимандр мыслил и говорил на языке метафизики. Быть может, поэтому эта справедливость, кажущаяся столь незыблемой, и не станет тем последним словом, которое нам доведется услышать. И слезы Гераклита – не вечны.

118.

Но что же это такое за Единственное, которое столь желанно? Оно – все рождающее и все возвращающее самому себе? Не указывает ли к нему путь Демокрит, готовый отдать царскую власть и все богатства мира за знание одной-единственной причинной связи, способную научить нас истине? Все, кто когда-либо приносил метафизике присягу на верность, понимали это именно так. И, однако, дело здесь все же заключается не в причинах, способных объяснить все, что нуждается в объяснении, а в чем-то другом. Причины, – это ведь тоже только «остальное», – и как бы ни велика была их прячущаяся в тени власть, они все равно остаются только следствием, но не истоком. Немудрено, что метафизика всегда была занята именно этим «остальным», проживая в его границах и кормясь от его сомнительных щедрот. – Да разве единственно-научающее – само не похоже на «причину»? Не лежит ли оно в основании, властвуя и управляя? – Что ж, – спросим в свою очередь и мы, – разве Истина подобна тени, убегающей от света, но с неизбежностью остающейся позади? Не всегда ли она рядом, открытая, как открыты зеленеющие под открытым солнцем поля? И не о том ли простые и на все лады повторяемые, но никак не услышанные слова Гераклита (фрагмент 17 ДК): «Большинство не воспринимают вещи такими, какими встречают их, и, узнав, не понимают, но грезят».

Не отдаю ли и я дань этой грезе, спрашивая: что же это за единственное, которое так желанно?

119.

К слову сказать, верно также и то, что и многописание тоже «уму» не научает, – как бы глубоко и зорко оно ни было. Ведь, в конце концов, книга – это всегда только поиск и путь, – как ни прекрасны они, но найденное и постигнутое в конце пути, все же во сто крат его превосходит, как солнечный свет превосходит свет светильника. Сама книга, правда, полагает, что она рассказывает именно о найденном. И, похоже, так оно и есть. Дело только в том, чтобы не спутать это найденное с его утомительными поисками, занимающими миллионы страниц. Ведь само найденное может легко уместится всего в одной фразе-строчке. Да, пожалуй, и это слишком много. Ведь и эту фразу легко выговорить простым кивком головы или доверить ее молчанию. Все остальное – только пройденный и забытый путь.

120.

«Многознание», конечно, нечто совсем иное, чем «ум», которому оно не может научить. «Многознание» учит только многознанию, – «ум» же, похоже, смотрит совсем в другую сторону, – может быть, даже прямо противоположную и многознанию и, кто знает, – самому знанию. Сказанное, конечно, ничего не прибавляет ни к нашему пониманию «ума», ни, тем более, к уяснению той «стороны», куда он обращен. Комментаторы охотно объяснят нам, что «ум» Гераклита занят общей и единой основой для всего многообразного множества явлений, тогда как многознание как раз довольствуется этим лежащим под рукой сомнительным материалом, который, не будучи уловлен сетью единого, расползается в ничем не обоснованные беспочвенные мнения. Это представляется тем более верным, что может быть отнесено не только к Гераклиту, но ко всем кто мыслил и до, и после него. Правда, несомненное и самоочевидное имеет обыкновение ослеплять тех, кто безоговорочно доверяется его чарам. Указанное комментаторами, разумеется, безусловно верно, но лишь потому, что сам Гераклит, как и все «мыслящие», говорит именно на метафизическом языке, – том самом, который один открывает нам «единственное» и «последнее», столь же далекое от любопытствующего многознания, как тени платоновской пещеры от порождающих их первообразов. И в самом дел: все, что Гераклит рассказывает, как о не вызывающей сомнение Истине, – все эти «Огонь», «Логос», «Порядок», «Закон», «Мера» и прочее, – обнаруживает себя в этом языке, – или, может быть, лучше сказать: дает сотворить себя этому языку? – или же: становится возможным благодаря ему? – как бы то ни было, суть от этого не меняется: единственное и последнее, лежащее в основании нашей жизни и нашего мира, приоткрывается нам в такой близости к языку, на котором оно выговорено, что, пожалуй, у нас нет не только возможности сказать, где кончается одно и начинается другое, но и утверждать, что нам известно, какое из двух названных является причиной другого. Сам Гераклит так, конечно, не думал: «уму» (который ведь состоит в прямом родстве с языком) именно научаются, и научаются у того, что выше всякого «ума» (хотя и этот последний тоже состоит в прямом родстве с научающим). Да, собственно говоря, у кого нам еще учиться и на каком еще языке разговаривать, как ни на том, который приводит нас в Царство Последнего? Есть разве у нас другой язык, способный запечатлеть Увиденное? И все же кое-что здесь настораживает. Ну, например, отчего это научающее нас Последнее и Единственное – никогда не научает нас раз и навсегда? Отчего оно всякий раз является нам в новых одеждах и под разными именами? Разве все эти Огонь, Дух, Воля, Эйдосы, Бытие и Благо, Бог, Материя и Природа говорят об одном и том же? – о том единственном, которого мы ищем? Разве не ускользает оно – это единственное – всякий раз оставляя в наших руках только звучные имена и роскошные одеяния, которые мы храним в наших библиотеках и музеях? Не здесь ли и царит подлинное многознание, не научающее «уму», но научающее осторожности и оглядке?

Не обстоит ли дело так, что то ускользающее единственное, о котором идет речь, вовсе не нуждается ни в каком языке? И в этом ускользании, оставляющем вместо себя лишь имена и пустые одежды, и состоит его истинная «природа»? Не в эту ли «сторону» и смотрит «ум», и ни у этого ли Ускользающего хочет он обучиться?

Не спросить ли нам тогда: правда ли, что Гераклит рассказывает о том, о чем он действительно хотел бы рассказать? Быть может, тот язык, на котором он говорит, на котором говорили и до и после него, и сам этот «ум», обучающийся у имен, – есть только тень теней (или – следуя прежде сказанному – тени, обнаруживающие другие тени или даже их порождающие?) Но тогда и все эти метафизические пространства, возможно, – лишь раскрашенные декорации, меняющиеся от действия к действию, – а ускользающее от всех имен Единственное живет, быть может, совсем не в тех местах, где мы привыкли его искать, и говорит совсем не на том языке, на котором мы к нему привычно взываем. Не бродит ли оно по дорогам и тропам нашего мира, среди того многообразного множества, которое так презирает «ум»? Не здесь ли и Дом его, которым оно управляет мудро и с любовью, вечно пребывая в общении с вещами, небом и землей, не научая и не поучая их, а лишь оберегая и сохраняя то, чему они могут научить сами? Что же и остается нам тогда, как ни прислушаться к этой беседе и, быть может, принять в ней участие? Но прежде, нам следовало бы овладеть искусством перевода, силящимся разглядеть за чужим и враждебным нам языком наши собственные лица, – искусством, перелагающим суеверные и нелепые басни на язык ветра, леса и моря. Быть может, мы услышим тогда, о чем в действительности говорят Гераклит, Анаксимандр или Платон, о чем говорим и все мы – не решаясь признаться даже самим себе, что мы владеем языком, ничуть не похожим на тот, на котором говорит метафизика.

121.

Так ли уж безобидно это многознание, не научающее «уму» и собирающее свою пустую жатву и на небе, и на земле? Не похоже ли оно на слова древнего заклинания? Выговоренные с соблюдением определенных условий и в подходящий час, они обращают сами себя в реальность. Или лучше сравнить их с подземными червями, подтачивающими корни цветущего шиповника?.. Не говорит ли и то, и другое сравнение об одном и том же?

122.

Первое движение убегающего от многознания: уловить эту пугающую опустошенность и чуждость мира, его погруженность в самого себя, так, словно он вдруг задумался однажды о чем-то, да так и окаменел в своих раздумьях, позабыв обо всем и став чужим и для себя, и для нас…

Это чужое небо и равнодушная земля!.. Надо ли теперь спрашивать, в какую сторону следует направить свой бег?

123.

То единственное, которое мы ищем, можно, пожалуй, уподобить тому горчичному зерну, о котором рассказывает притча. Прорастая сквозь мир, оно само становится миром, – Домом, дающим нам приют и оберегающим нас своей кроной от палящего солнца. Конечно, мы знаем, что ничего подобного на свете не существует и существовать не может; вырастающее же выше звезд Дерево-мир – лишь неудачный вымысел, вымышленный слабыми для слабых. Правда, притча говорит о ничтожности этого зерна – самого малого среди прочих зерен. Возможно, это упоминание совсем не случайно. Но что же может быть ничтожнее вымысла? Ничтожнее сна? Не здесь ли скрывается тень последней надежды? Что как именно в силу этой ничтожности и дано совершиться невозможному?

124.

Впрочем, какое многословие вокруг одной единственной фразы, к тому же записанной две с половиной тысячи лет назад и почти наверняка искаженной последующими переписчиками! – Но ведь, кажется, именно это и называется «наша культура»? И не ее ли голосом мы начинаем говорить всякий раз, стоит нам открыть рот или взяться за перо?

125.

Одинокий волчий вой, раздающийся у подножья гор, возвращающийся эхом, перекатывающийся по камням и, наконец, исчезающий в глубине леса, чтобы повториться вновь и вновь. От него снимаются с насиженных мест уснувшие птицы и воздух кажется еще морознее. Похоже, он обращен в никуда и ни к кому, этот плывущий над мерцающим снежным настом и ледяными глыбами первобытный звук. И все же он – нечто большее, чем просто звериный вой. Он – зов, зовущий и ожидающий ответа; знак, отмечающий конец последней тропы. Отчего бы и нам не поучиться у этого зова, тревожащего пустоту и силящегося одолеть сковавшую землю зимнюю ночь? – Кричать в никуда? Взывать ни к кому? Не пустое ли это сотрясение воздуха? Где же наше мужество, обязующее нас сносить и терпеть, петь и улыбаться? – Да не само ли оно и приходит к нам в одеянии этого ночного зова, – невидимое и никем не услышанное, обреченное сносить насмешки, зовущее и ждущее ответа? Или, может быть, разговор идет о другом мужестве, – мужестве, прикусывающим язык и стирающим зубы?.. Надеюсь, что у него-то не будет ни единого шанса.

126.

Дошедшие до нас фрагменты Гераклита, разбросанные и несвязанные, может быть, лучше удостоверяют истинность того, о чем он намеревался нам рассказать, чем не дошедшее до нас целое. Но еще лучше свидетельствуют об этой истинности те лакуны, которые остались между фрагментами. Они поистине безграничны. То, что открывается за ними, нельзя вместить ни в какие слова, ибо из этой безграничности на нас смотрит лицо самой Истины, – прекрасное, как встающее над пустыней солнце, – опаляющее или убивающее все живое.

127.

В конце концов, хотим мы того или нет, все написанное носит именно фрагментарный характер, сколько бы ни хотело оно казаться связанным и законченным. В этом отношении книги похожи на людей: они молчат о самом главном, не в состоянии ни выразить его должным образом, ни часто даже уразуметь саму эту невозможность. Все, что они умеют – это манить нас обещаниями привести в царство завершенного и последнего. Нет сомнения, что они жаждут овладеть этой завершенностью не меньше нашего; не отсюда ли и эта странная страсть к многописанию, эта невозможность остановиться и поставить последнюю точку? И то: сколько ни напиши, а всякая полнота законченного немедленно обернется сиротливым одиночеством фрагмента. Какой несправедливостью кажется эта всегда ускользающая завершенность последнего! Ведь она была так близка! Я, впрочем, придерживаюсь другой точки зрения. Если что-то еще и оберегает нашу надежду овладеть желанной завершенностью и сделать эту близость окончательной, так это, пожалуй, только эта волшебная способность любого написанного оборачиваться жалким фрагментом, – почти невидным среди множества себе подобных… Не эта ли дорога, не знающая возвращения?

128.

Рассказывают, что когда-то Джеймс и Пруст были представлены друг другу на одном из званых вечеров. Вежливо обменявшись несколькими фразами, они разошлись, проявив друг к другу ровно столько интереса, сколько того требовали правила приличия. Больше они никогда не встречались.

По поводу этого, вполне случайного, эпизода можно было бы сказать, наверное, немало. Например, можно было бы напомнить об одиночестве, на которое обречены и гений, и талант, или поговорить о мире, где царствует недоразумение и правит непонимание. Но мне кажется, что случившееся менее всего заслуживает обсуждения. Мне представляется, что оно требует молчания и того, что мы обыкновенно называем размышлением, но что лучше назвать вслушиванием и постижением. Может быть, это молчание и это вслушивание позволят нам расслышать и утвердиться в той простой истине, что ведь и нам, простым смертным, не создавшим ни «Улисса», ни «Утраченного времени», также нечего сказать друг другу, сколько бы мы ни старались убедить и себя, и других в обратном. Это «нечего сказать» не свидетельствует, конечно, ни об одиночестве одиноких, ни о занятой собой пустоте, ни, тем более, о невозможности общения. Говоря о чем-то другом, оно, быть может, позволяет нам прикоснуться к тому загадочному миру, где все мы равны каким-то единым и таинственным равенством, которое лучше всяких слов, верований и традиций, сближает тебя с другими ровно настолько, насколько оно сближает тебя с самим собой.

129.

Чужестранец: Говорят, что ты умеешь хорошо толковать сны, Сократ?

Сократ: Отчего бы и нет, любезный? Разве сны не подчиняются той же необходимости, что и наше бодрствование? Правда, многие говорят, что я все-таки делаю это хуже, чем профессиональные толкователи…

Калликл: Мне кажется, много лучше, Сократ.

Сократ: Толкователи ищут во снах подтверждение чудесному и необыкновенному, тогда как я надеюсь обнаружить тут истину, насколько это вообще возможно для нас.

Чужестранец: Именно для этого я и здесь, Сократ. Выслушай мой сон и скажи, что же такое он значит. А снилось мне, что я плыву далеко от берега, один среди бушующих вод. Наверное, корабль, на котором я плыл, разбила буря или меня самого смыло волной за борт, во всяком случае, я был совершенно один и не видел никакой возможности спастись, тем более что я и плавать-то никогда по-настоящему не умел. С каждым мгновением силы покидали меня. Мокрая одежда тянула меня вниз, и я хорошо понимал, что еще немного и мне конец.

Калликл: Не было ли у тебя ощущения, что это боги наказывают тебя за какую-нибудь провинность?

Чужестранец: У меня было только одно ощущение, Калликл: что еще немного, и я пойду ко дну.

Калликл: И ты не чувствовал за собой никакой вины, чужестранец? Может быть, кто-то был тобой обижен, или, может быть, ты нарушил данную тобой клятву, или не чтил обычаев? А может, ты злоупотреблял вином или – страшно вымолвить – избегал сборщика налогов?

Чужестранец: Вели ему замолчать, Сократ, не то я сам сделаю это и не без удовольствия!

Сократ: Заклинаю тебя, продолжай!.. А ты, Калликл, дай нашему гостю сказать все, что он считает нужным. Не слишком-то любезно с твоей стороны вмешиваться в рассказ.

Чужестранец: Так вот, Сократ. В ту минуту, когда мне показалось, что я уже слышу заунывное пение Харона, я вдруг увидел перед собой протянутую мне руку помощи. Похоже, она спустилась прямо с небес, иначе я не могу объяснить себе, откуда она взялась здесь, посреди пустынного моря. Она была совсем рядом, и я уже собирался ухватиться за нее, славя богов, однако прежде, чем сделать это, я помедлил и, открыв рот, закричал: – Кто ты, подающий мне помощь? – хотя по здравому размышлению это можно было выяснить и после… И вот ведь какое дело, Сократ. Стоило мне вымолвить мой вопрос, как рука тотчас исчезла, как будто ее и не бывало…

Калликл: Стало быть, ты утонул?

Чужестранец: Правильнее было бы сказать, что я проснулся… Ну, что ты мне скажешь на это, Сократ?

Сократ: Скажу, что твой сон встревожил меня, любезный. Ответь-ка мне, не просил ли ты богов о помощи?

Чужестранец: Нет, Сократ, я не просил.

Сократ: Выходит, ты надеялся обойтись своими силами?

Чужестранец: По правде сказать, я уже ни на что не надеялся, Сократ. К тому же это все-таки был сон, а во сне не всегда делаешь то, что следует

Сократ: Так ты не знаешь, кому принадлежала эта рука?

Чужестранец: Понятия не имею.

Сократ: Спросим-ка мы теперь Калликла. Что скажешь нам, Калликл?

Калликл: Скажу, что по здравому рассуждению, этот предупреждает о большой беде. Разве ты сам так не думаешь, Сократ?

Сократ: Мне это кажется вполне вероятным. Но вот, что я вам скажу еще, друзья мои. Похоже, что этот сон предостерегает не только от несчастья, которое явно и не вызывает сомнений, но и от другого, – того, что может прийти вслед за ним. А уж оно-то, быть может, будет во сто крат хуже первого… Ты правильно поступил, чужестранец, что не схватил сразу протянутую тебе руку. Кто знает, от каких опасностей ты себя этим уберег. Ты проявил похвальное благоразумие, пусть даже оно сопутствовало тебе только во сне.

Чужестранец: Да, ведь, похоже, Сократ, что благодаря этому благоразумию, я легко мог отправиться в Аид… Чему это ты улыбаешься? Или я сказал, по-твоему, что-нибудь смешное?

Сократ: Скажи мне вот что: разве неизвестное не грозит нам опасностями, которые мы даже не в силах предугадать? Можно ли доверяться тому, чего не знаешь?

Чужестранец: Уж не думаешь ли ты, что эта неизвестное страшнее самого Аида? Мне следовало бы схватить эту руку сразу же, не спрашивая ни о чем! Я ведь и хотел, чтобы ты растолковал мне, что это такое со мной приключилось, что вместо того, чтобы спастись, я стал задавать глупые вопросы, от которых нет никакого прока. Уж если бы нечто подобное произошло со мною наяву, я бы и думать не стал, как мне следует поступить!

Сократ: Странно, чужестранец, но во сне ты вел себя, как и подобает разумному и рассудительному человеку, а именно так, как учит нас истинная мудрость. А вот наяву, похоже, ты уже готов совершить непоправимое.

Калликл (шепотом): Разве я не предупреждал тебя, что он сумасшедший?

130.

По всем приметам, пришло время собираться. Дом почти пуст и облетевшие ветви за окном лишний раз напоминают о том, что осень давно вступила в свои права. Еще раз пройтись без цели по комнатам, скользнуть взглядом по светлым пятнам на обоях – там еще недавно висели фотографии и картины – скрипнуть дверцами пустого шкафа, провести ладонью по стершейся полированной поверхности письменного стола, заглянуть в кладовку, где еще держится запах лета. Огонь в печке еще пылает, наполняя комнаты теплом, но скоро он погаснет и в дом придет холод. Остается совсем немного: распорядиться насчет остающегося. Я подозреваю, что напоследок они будут ныть и требовать, чтобы я взял их с собой, – все эти книги, друзья, воспоминания и вещи, ненужные слова, потраченные впустую вечера и безрадостные пробуждения, фальшивые признания, праздники и чаепитья, утомительная искренность, пустые обещания и сомнительные согласия, деловые встречи, бесконечно хранимые письма и разговоры, разговоры, разговоры без конца и края. Я понимаю их желание отправиться вместе со мной, – ведь без меня они только тени, сливающиеся с подступившими сумерками, отражения в пыльных окнах обреченного на слом дома. Но я возьму с собой только то, что посчитаю нужным. То, что пришло ко мне оттуда, куда я ухожу, и что возвращается теперь вместе со мной, как это извечно установлено той единственной справедливостью, на которую я полагаюсь.

Не слишком ли это жестоко, – оставлять все прочее в удел смерти, в дар забвенью?

Не более, полагаю, чем выбросить в мусорную корзину неудачную страницу.

131.

Среди множества слов, которые нас окружают, есть и несколько особенных, – тех, о которых можно сказать, что они только знаки, указывающие направления, знаки, обозначающие место, где, быть может, скрывается нечто необыкновенное или необыкновенно важное, но что не может быть высказано, – а значит, в действительности, эти слова не говорят ни о чем.

И верно: смысл такого слова вовсе не в том, чтобы что-то раскрыть и показать; он в том, чтобы намекнуть, очертить какое-то другое пространство, заставить тебя почувствовать, что ты находишься подле чего-то, что, возможно, наконец-то угадано и поймано, но – не исключено и это – просто пригрезилось.

Пожалуй, такое слово в состоянии лишь случайно коснуться того, о чем оно хотело бы сказать, – коснуться, но не владеть и не властвовать. Оно само – только это желание обладать ускользающим, не дающимся в руки, – всего только сеть, наудачу заброшенная в темноту вод, стрела, пущенная наугад. По сути, это слово ничего не обозначает, оно лишь прислушивается к чему-то, слышимому только ему одному, вглядывается туда, где как будто только что мерцал странный свет, оно угадывает мелодию в шорохе листьев или в звуке человеческой речи. Таких слов не любят и избегают их. Стоит ли придавать им значение? Ведь они ни на что не указывают – ни на то, ни на это. Они, правда, и не обрекают нас необходимости подчиняться им и не властвуют над нами подобно тому, как властвуют над нами мир и небеса; это значит, что они не в силах нас убедить. И все же они существуют, беспокоя и маня. Было бы, пожалуй, лучше отвернуться и забыть о них, не умеющих ни убеждать, ни властвовать. Но что-то удерживает от этого, заставляя опять и опять вслушиваться в их тихие, почти неразличимые голоса. Так легкий порыв соленого ветра, вдруг коснувшись лица, говорит путнику о близости моря. Есть ли море – Бог весть. Быть может и не стоит менять направление. А может – и наоборот: ради этого был проделан весь путь.

132.

НИ О ЧЕМ. Что же еще может сказать в свое оправдание этот мир, если сам он – ни о чем? Все его слова и заверения, обещания и глубокомысленные рассуждения, о чем бы ни вели они речь и куда бы ни звали, – всегда ни о чем, и никогда – о чем-то. Да и как иначе, если в своей глубине или на поверхности, в своем прошлом или будущем, в своих праздниках и победах, в вещах и воспоминаниях – мир всегда ни о чем? Ни о чем и этот закат, и эта трава, и эти улицы, и сам город, ни о чем крушение империй и кружение звезд, время и пространство, и даже сама Истина, – такой, какой ее рисуют придворные живописцы, – все это: ни о чем.

Что же значит это ни о чем? О чем оно? – Привычка задавать подобные вопросы свидетельствует только о том, что мы еще не до конца погрузились в ни о чем этого мира и его вещей, еще не до конца утомились бродить по его пустым коридорам, плутать по бесконечным лестницам и переходам, еще не окончательно утратили надежду, заглядывая в пустоту бесчисленных комнат, отыскивая в них следы обещанного. Ведь это «ни о чем» потому и носит это имя, что оно подлинно ни о чем – о чем бы оно ни говорило, что бы ни утверждало и чем бы ни казалось. Не грядущая ли с неизбежностью смерть обращает все в это «ни о чем»? Не ей ли дано с легкостью превращать всякое «о чем-то» в свою противоположность? Но ведь и сама она тоже ни о чем – ничуть не менее чем все остальное. Впрочем, меня не убеждает и радость о том, что лежит по ту сторону мира, ибо и по ту сторону его царствует все то же легко узнаваемое «ни о чем». И тот Бог, о котором пишутся книги и ведутся дискуссии, Он-то уж совсем ни о чем, – божественное ни о чем, творящее ни о чем этого мира, этого неба за окном и этой комнаты, где я пытаюсь, как умею, отыскать слова, способные передать молчание этого царствующего ни о чем.

133.

Мелет: Кто здесь?

Сократ: Это я, Мелет.

Мелет: Всевидящие боги!.. Сократ? Не может быть.

Сократ: Ты не ошибся, Мелет. Это именно я.

Мелет: Постой. Постой. Постой. Голова кругом… Разве ты не…

Сократ: Умер? Да как тебе сказать, Мелет. Похоже, что нет. Хотя многие, наверное, с этим не согласятся.

Мелет: Страшно вымолвить. Значит, ты пришел – оттуда?

Сократ: Отчего бы ни сказать и так, Мелет? Но главное ведь не то, откуда я пришел, а то, что я здесь, верно, Мелет?

Мелет: Или ты мне снишься и все это только сон? Скажи, Сократ.

Сократ: Так же, как и ты мне, Мелет, так же, как и ты мне. Но, сдается мне, мой сон много приятнее твоего.

Мелет: Что верно, то верно, Сократ. Впрочем, сон ты или явь, скажи: зачем ты тревожишь меня?

Сократ: Вот-вот, Мелет, давай-ка, в самом деле, ближе к делу. Я пришел, чтобы наказать тебя, Мелет, а за что, ты, верно, и сам знаешь не хуже меня… Сказать по правде, я еще не решил, как мне поступить с тобой. Послать ли на твой дом болезни или лишить тебя богатства и уважения твоих домашних? А может, лучше возбудить против тебя гнев сограждан, чтобы они изгнали тебя прочь из Афин? Или, может, что-нибудь похуже этого, Мелет?.. Что же ты молчишь? Помнится, совсем недавно ты не жаловался на отсутствие красноречия.

Мелет: Послушай меня, Сократ. Не говорил ты сам, что лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее? Разве совершивший несправедливый поступок уже не наказан тем, что ему довелось стать причиной этого поступка? Справедливо ли будет наказывать его дважды?

Сократ: Конечно, я говорил это, Мелет. Но, видишь ли, какое дело, дружок, тогда мне снились совсем другие сны… Ну, что ты смотришь на меня, как будто услышал какую-то новость?.. Я говорю о снах, любезный. Сегодня они одни, а завтра совсем другие. У тебя они об этом, а у меня о том. Разве тебе никогда не доводилось видеть сны, Мелет?

Мелет: Пусть так, Сократ. Но скажи мне, разве не все мы стремимся к истинному, желая поскорее проснуться от заблуждений, которые многие справедливо сравнивают с дурными сновидениями?

Сократ: Конечно, любезный.

Мелет: А это пробуждение, скажи, не будет ли равно желанно и для живущих и для тех, кто обитает в царстве теней, словом – для всех без исключения?

Сократ: Допустим, Мелет.

Мелет: И при этом мы желаем пробуждения не ради самого пробуждения, но ради того, чтобы обладать истинным, не так ли, Сократ?

Сократ: Полагаю, что так, Мелет.

Мелет: Тогда не согласишься ли ты, Сократ, что это истинное будет одинаково и для живущих, и для тех, кого забрала неумолимая смерть, да, пожалуй, и для тех, кто еще не родился. Ведь истина, она всегда одна и та же и для богов, и для демонов, и для людей. Что скажешь теперь, Сократ?

Сократ: Продолжай, Мелет.

Мелет: Тогда я скажу, что коли уж твои слова о том, что лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее, истинны, то сказанное тобой должно быть истинным всегда и везде и при всех обстоятельствах. Поэтому, если ты не хочешь совершить несправедливости, Сократ, то не тревожь меня больше и отправляйся отсюда с миром.

Сократ: Как великолепно ты все рассудил, Мелет. Если бы судьи слушали тебя сейчас, то боюсь, они посчитали бы, и не без основанья, что ты тоже наслушался злокозненных речей старого Сократа. Но ответь-ка ты мне вот на что. Было ли когда так, чтобы рассуждения избавляли нас от неминуемой смерти или напастей, которые посылают смертным судьба и боги? И рассуждения ли пригодны нам в трудную минуту? Например, когда корабль идет ко дну или холера распоряжается в городе, – садимся ли мы тогда рассуждать или бросаемся со всех ног прочь от опасности, безо всяких рассуждений, даже если знаем, что нам уже ничего не поможет? Да, взять хотя бы тебя, Мелет. К чему теперь все твои рассуждения, когда я стою здесь, у твоего изголовья?

Мелет: Что же мне, по-твоему, еще остается, Сократ?

Сократ: Вот-вот, Мелет. Что же теперь тебе остается, дружок. Зато я теперь вполне свободен от всех рассуждений…

134.

Не отчаяньем ли только продиктовано это кажущееся безрассудным и неуместным: «всё сначала»? Конечно, оно значит гораздо больше, чем это представляется на первый взгляд; оно ведь не только о мужестве, блистающим среди прочих добродетелей, но и о том, что это мужество уже никогда не оставит тебя, ибо оно стало твоей собственной природой, – с той сутью, с которой я встречаюсь, оставив позади все прочее.

Значит ли это, что речь здесь идет о том, чтобы при любых обстоятельствах и условиях отстоять свое и себя, как бы ни было это трудно? Конечно же, и об этом. Здесь или в другом месте, завтра или минуя Вечность, в Аду или же на вершине блаженства, я останусь тем же, что и всегда, что и прежде. Вот о чем оно, это «всё сначала»: сколько бы ни пришлось мне вновь и вновь встретиться лицом к лицу с миром и собой – всякий раз, еще не успев открыть глаза, я повторю уже много раз повторенное: «Что ж! Что до меня, то я все тот же!»

Впрочем, как ни манит меня это мужество своей прямотой, я все же не забываю, что оно соткано из отчаянья и приправлено болью. Не все ли оно обращено к самому себе, лишенное пристанища, вынужденное скитаться вдали от своего дома? Не последнее ли оно, это мужество, не пугающееся повторений, ибо чего же и пугаться не имеющему, что терять? Конечно, оно подобно прекрасному алмазному венцу, – последнему из нашей опустевшей сокровищницы, – одинокому волку, рыскающему вдали от себе подобных и добирающемуся до самого края мира, – горной вершины, без интереса взирающей на царящую внизу суету. Но разве не изгнание говорит здесь о себе в полный голос, без устали повторяя: «всё сначала», словно это повторение может принести ему облегчение? Чем же еще наполнено «всё» этого «начала», как ни утратой? Может быть, еще Минувшим? Но само это Минувшее, не приходит ли оно ко мне в своей утраченности? Тогда, возможно, и Будущим? Но разве не измерено оно той же мерой, что и Минувшее? Так не тень ли Возвращения прячется за спиной этого мужества, бросающего вызов Времени и швыряющего ему в лицо это гордое «всё сначала»? Не того Возвращения, которое вечно возвращается к самому себе, забывая о нас, но Возвращение, которое возвращает нас миру и делает Время податливым, словно глина, из которой возможно лепить все, что угодно.

Разве не сначала начинаем мы каждый свой день? И всякое мгновение этого дня – не готово ли оно стать тем началом, о котором столько говориться?

Разве, – спрошу я еще, – разве Время было когда-нибудь нашим врагом? Ну, разве что мы сами сделали его таким, заглядывая за его границы и предпочитая ему чужбину. Не готово ли оно и сейчас меняться или идти вспять или останавливаться по первому нашему зову?

Итак: отчего бы нам ни начать все сначала прямо сейчас? Сию минуту? Пока стрелки часов еще только начали свой бег к следующему мгновению? Ведь оно всегда в нашем распоряжении, это «всё сначала», – последнее приобретение, которое мы делаем на пути нашего Изгнания и, может быть, первый шаг, возвращающий нас нашему Возвращению.

135.

Спрашивает Августин: дай мне узнать и постичь – надо ли сначала познать Тебя или воззвать к Тебе? Или – чтобы познать – надо именно это: воззвать к Тебе до и прежде всякого познания?

Взывание, как условие и основание познания, – зов, как метод направляющий нас к Истине, – кому придет охота углубляться в такую сомнительную эпистемологию? Да ведь и сам Августин прежде всякого зова указывает на веру, предваряющую зов и возвращающую нас этим предварением в границы понятного. Ибо и в самом деле: как взывать не зная? Ведь и та вера, о которой говорит Августин, в конечном счете обнаруживает себя, как знание.

И все же нам следует идти именно этим путем. А лучше сказать – идти безо всякого пути, ибо взывать в никуда, значит находиться так далеко от каких-либо путей, как это только возможно.

Я сказал «в никуда», и это именно то, я хотел сказать. Ведь указующее направление «к Тебе», в действительности не указует ни «туда», ни в какую бы то ни было противоположную «сторону». И само это «Ты», оно, воистину, не «это», и не «то», а разве только вот что: условие самого этого нелепого зова, – сомнительная возможность, обрекающая нас на взывание, – Ничто и Нигде, не соприкасающиеся ни со мною, ни с миром, ни с Истиной. Не смешно ли взывать в это Никуда, к этому Нигде? Не подтверждает ли сам этот зов, что «Ты» – всего лишь жалкая метафизическая метафора нашей оставленности?

И все же: не оно ли, это взывание, и есть тот последний «метод», к которому нам следовало бы обратиться, – то первоначало, которое мы уже давно устали искать, но о котором все еще храним смутную память, как о самом главном? Не есть ли они, и впрямь, самое главное – все-вновь-возвращающее или, быть может, все-вновь-творящее? Разве ни с него начинается само Начало? И возвращающее меня Возвращение не обещано ли им – зовущим? Не тем ли и наполнено он, это взывающее?

Чем больше вслушиваюсь я в него, тем призрачнее делается память о других путях, так глубоко погружаюсь я в окутавшее землю ночное безмолвие, не помнящее даже самого себя. Но если это взывание принадлежит кому-то, – спрашиваю я дальше, – может ли оно быть условием условий и началом начал? Если оно только лишь чье-то, – не погасит ли его налетевший ветер, не заглушит ли шум дождя или грозовые раскаты? Не есть ли оно все же нечто большее, чем просто в одиночестве взывающий голос?

Странные подозрения приходят здесь, вдали от проверенного и достоверного. Не есть ли, – спрашиваю я, вслушиваясь в тишину ночи, – не есть ли сам я только это, всего только это и ничего больше – это взывание? Не взывающий – ибо я уже все отдал своему взыванию, – но само это взывание, без устали зовущее и не желающее знать ничего, кроме самого себя, ведь ничего другого, похоже, уже не осталось ни на небе, ни на земле. Не это ли взывание и есть моя подлинная «природа»? Выплеснувшая наружу глубина, не желающая больше оставаться в глубине? Богатство, бегущее прочь от своих сокровищ, чтобы обрести, быть может, себя в последней нищете? И весь этот мир с его плывущим над рекой туманом и хороводом созвездий, не есть ли и он тоже только зов – не взывающий только, но само взывание, взывающее в ничто, и в никуда? Не жаждет ли и он преодолеть вместе со мной свою опостылевшую глубину, чтобы вернуться к изначальной простоте, – мир, ставший зовом, чтобы взывать о невозможном? Разве не рождаюсь я в этом зове вместе с миром, обнаруживая уже не чужие, но свои собственные границы, которые простираются настолько далеко, насколько способен простираться наш зов? Разве не кончилось время распри между мной и миром, – время, наполненное всеми чудесами, кроме одного: чудом Возвращения?

Мир, как взывание, взывающее в своей оставленности, мир, постигающий свою сущность, как оставленность, которую уже не отличить от зова, – не стоим ли мы уже там, где нам уже нечего искать? И нечего ждать?

И все же мы выбрали верное направление – если, конечно, это можно назвать направлением: стояние в пространстве, очерченном зовом, или – какая разница – в пространстве, очерченном самим тобой. В пространстве, где знаком каждый камень и каждое слово. Но не есть ли всякое стояние – стояние-перед… – и не само ли, это стояние, рождает то, перед чем оно дерзновенно стоит? Не есть ли оно поэтому всегда пред-стояние, пусть оно и открывается самому себе, как предстояние, предстоящее перед ничем. Не есть ли оно самое простое из всего возможного, это предстояние? И ни оно ли одно заслуживает, несмотря ни на что, чтобы мы называли его Ожиданием? Ведь даже само Время, сделав полный круг, стало ожидающим, не способным ни оберегать собранное, ни открывать новое. Ни тоже ли скажем мы и о вере, ничего не обещающей, хранящей свою пустоту, как бесценный дар – не о вере, о которой рассказывают «Катехизисы», а о той вере, которая рассказывает сама о себе, в час, когда она приходит, неотличимая от тебя самого? Ведь она – только другое именование зова и ожидания, оставленности и предстояния, предстоящего перед тем «Ты», чье существование кажется и немыслимым, и невозможным. Думая еще глубже подчеркнуть эту невозможность, мы сравниваем его с эхом или тенью. Эхом, возвращающегося к нам от нашего зова, и тенью, которую отбрасывает наше предстояние. Впрочем, чаще всего, мы не отдаем себе отчета в том, что и то, и другое – это только наши собственные, давно забытые имена.

136.

Сартр обронил где-то замечание о черном цвете, который мы видим так, словно он нам сниться, – неотчетливый, невнятный, лишь отдаленно подобный подлинной черноте, о чьем существовании мы можем только догадываться. Разумеется, подмеченное следует отнести не к одному только черному цвету, но и ко всему, что нас окружает. Да, ведь, пожалуй, не в меньшей степени и к нам самим. Говорить, другими словами, следует о невнятности нашего существования, словно повисшего между ничем и чем-то – тем «чем-то» чем оно должно бы было быть в своей первоначальной задуманности, но чем оно, увы, почему-то не стало. Может быть, это ощущение не-завершенности, не-доделанности, какой-то полу-истинности существующего и составляет самое сокровенное наше переживание, которое, собственно, и делает из нас людей, но о котором мы привычно молчим, ведь оно слишком очевидно и слишком невыносимо, чтобы еще облекать его в слова. Теология, а вслед за ней и философия придумали, правда, убедительное объяснение этой царящей в мире полу-истинности. И сами мы, и все нам предлежащее – это только явление, нечто вторичное, а потому и не слишком ценное, самой своей природой и положением обреченное на несовершенство. Кому-то, может быть, эта точка зрения послужит утешением. Но что делать тем, кто не имеет склонности к метафизическим или теологическим упованиям и занят своим, всего лишь человеческим? К кому идти им и у кого искать ответа? О, эта незаконченность пространства и непросветленность лиц, обманчивая голубизна неба, раскрашенный дешевой акварелью закат и неясные выражения глаз, невнятные чувства и еще более невнятные слова, – не от того ли наша усталость, что мы устали плутать в царстве недостоверного от загадки к загадки? Не напрягаем ли мы все время глаза, пытаясь разглядеть что-то – и ведь совсем не то, что лежит за видимым, близким и знакомым, но само это близкое и хорошо знакомое, пугающее нас своей незавершенностью? Не выдает ли этот напряженный взгляд еще и нечто другое: странное предчувствие последней несомненности, воплощенное в божественной отчетливости линий, форм и красок, – да, ведь , наверное, и больше того: в божественной отчетливости взглядов, улыбок и слов, мыслей, поступков и событий, короче говоря, в божественной отчетливости мира и меня, выступающих в покой своей последней истинности? И если какие-либо человеческие деяния – назовем ли мы их литературой, искусством, верой, философией или как-нибудь иначе, – если они действительно имеют смысл, то, пожалуй, только потому, что явно или тайно ими движет эта жажда до-делать, довести до конца и завершить это недоделанное и незавершенное, вернув миру первозданную, во всем предчувственную, но нигде не данную ясность, обратив невразумительность сновидений в подлинность яви.

137.

Не говорит ли мир на каждом шагу – доделай меня? Не стоит ли он в каком-то безнадежном упорстве на своем, не отпуская нас, не давая нам покоя, требуя вернуть ему самого себя, словно это и правда в наших силах? Не говорим ли мы в ответ на это: наше дело мыслить, а не делать; да ведь мы ничего и не умеем кроме этого! Все наши достижения и успехи, которыми мы гордимся сами и которыми учим гордиться наших детей, – все они обязаны своим происхождением одной только мысли. Разве можем мы похвалиться, что нам ведома божественная легкость дела, – мы, обученные всем ненужным искусствам, кроме этого: возвращать вещам, судьбам и событиям их первозданную подлинность, делая мир – миром, закат – закатом, а черный цвет – черным цветом? И так ли уж кощунственно будет предположить: да не питается ли наше мышление, словно паразит, этой не-сделанностью, не-завершенностью, полу-истинностью нашего мира? Или, быть может, еще того хуже: не оно ли – в прочих случаях ничтожное и нам подчиненное – само становится причиной этой не-довершенности и полу-истинности?

138.

В какие бы живописные одеяния ни рядилась Истина, какие бы напыщенные и пустые речи она не вела, ей все же всегда удается ускользнуть от самой себя и остаться в стороне. Через румяна и белила проглядывает чистота девичьей кожи, и накрашенные ресницы не скроют бездонную глубину глаз. Да, ведь и за ее лепетом отчетливо проступает величие молчания. Нельзя сказать, чтобы она не любила все эти побрякушки или избегала собирать вокруг себя толпы праздных зевак с косыми от любопытства глазами. Ей ведь не чужды ни тщеславие, ни кокетство. Вот только верно ли мы поняли, что скрывается за этим? Не сама ли она придумала и научила всех нас этой чудесной игре в «Быть» и «Казаться»? Но где же здесь одно, и где другое? И верно ли – как мы это всегда думали, – что первое – это удел Истины, тогда как второе принадлежит всем прочим? – Впрочем и сами эти вопросы – разве они ни из области все той же болтовни и того же притворства, в одеянии которых Истина предстает перед нами? И не потому ли мы не хотим согласиться с этим, что наше согласие означало бы, что Истина просто-напросто не имеет собственного имени?.. Истина безымянна – не в этом ли и вся разгадка? Да и зачем ей имя раз уж у нее нету даже приличной родословной? Ни потому ли она готова одеть любое одеяние, которое придется нам по вкусу и назваться любым именем, которое в состояни произнести наш язык? Она даже готова «Быть» – казалось бы, чего нам еще желать? Разве только то, чтобы через это «Бытие» не проступал время от времени какой-то волшебный свет, не доносились чьи-то чарующие голоса, не мерцали вдруг другие, невиданные доселе созвездия, смущая нас тревожными подозрениями и отравляя наши привычные сны.

139.

Всякий раз, когда я вспоминаю эту раннюю осень и проселочную дорогу, погруженную в первые, еще едва различимые сумерки, я еще и еще раз спрашиваю себя: что же, на самом деле, я вижу сегодня, созерцая это минувшее, случившееся со мной много лет назад, – эти неясные образы и туманные очертания, почти стершиеся звуки твоего голоса, сохранившиеся в том пространстве, которое мы называем памятью? Не есть ли только ничто, манящая и дразнящая иллюзия, подобная вдруг вспыхнувшему на водной глади отражению лунного света? Да, ведь, пожалуй, у отражения больше оснований считаться существующим, чем у этого минувшего, которое зачем-то хранит моя память. И все же: разве не дает оно услышать и увидеть себя всякий раз, когда я обращаюсь к нему, или же тогда, когда, не спрашивая моего согласия, оно само вторгается в мои сновидения? Отчего же я с таким упорством продолжаю называть его бывшим? Не все ли оно здесь, рядом, лишь скованное какой-то колдовской силой, не позволяющей ему быть? Словно обреченное существовать за пыльным и мутным стеклом, которое искажает его образы и лишает его голоса, мое минувшее подчинилось чьей-то чужой воле, разделившей нас: меня и мое прошлое, обращая и его, и меня в ничто. Не зовет ли оно меня, чтобы я уберег его от забвения, это минувшее? И не ждет ли оно меня, чтобы преодолеть разделяющую нас преграду? Не тоскует ли оно обо мне, как тоскую о нем я сам?

Идущий много лет назад по этой осенней, погруженной в ранние сумерки дороге, слыша твой голос и шелест опавшей листвы под ногами, не жду ли я по-прежнему спасения и избавления, грядущие из будущего, не различаю ли сквозь мутную пелену времен свое собственное, обращенное ко мне лицо?

Размышляя о Царстве Вечности, некоторые древние учителя учили, что за гранью времени памяти больше не будет. Это не следует понимать, как учение о забвении, но, скорее, как учение о возвращении, – нас ли минувшему или минувшего нам, – не все ли равно?

140.

Не созданы ли мы друг для друга, – я и это прошлое, которое я называю своим? Возможно ли представить одного без другого? А раз так, то не есть ли моя сегодняшняя разлука с ним всего лишь недоразумение или нелепая случайность, а наша встреча, – только дело времени? И что помешает мне спросить: не возвращаюсь ли я к своему прошлому, как к еще не бывшему? Не впереди ли оно – манящее и ждущее меня одного? Сегодня оно только снится мне, но быть может, уже завтра оно постучит ко мне в дверь, потому что наступило, наконец, его время. Не это ли время, позабыв всякий стыд, назову я тогда Вечностью?

141.

Жена Лота оглянулась и стала соляным столпом. Смысл рассказанного сомнений не вызывает: оглядка отдает тебя во власть прошлого, которое и манит, и сковывает тебя по рукам и ногам, превращая в пленника, не способного уже сделать ни одного шага. Прошлое, – несуществующее, пригрезившееся, – делает таким же несуществующим и меня, живущего.

Не следует ли поэтому тебе оглядываться не так, как это сделала лотова жена, а как-то иначе: как власть имущему? Не попробовать ли тебе властвовать над прошлым, а не бояться его колдовских чар? Не поучиться ли превращать его вчера в твое завтра? Да, разве и само оно ни просит тебя вернуть его самому себе, – этот призрак, уставший бродить по безводной пустыне небытия, жаждущий, наконец, обрести реальность?

142.

Сократ: Скажи-ка, чужестранец, верно ли то, о чем рассказал мне Калликл – ты действительно покидаешь нас с первым же отплывающим кораблем?

Чужестранец: Это так, Сократ.

Сократ: По правде сказать, рассказ Калликла поверг меня в изумление. Я даже не решаюсь повторить то, что я услышал от него относительно причин твоего поспешного отъезда. Но я не могу и промолчать, чужестранец…

Чужестранец: Говори смелее, Сократ.

Сократ: Говори!.. Легко сказать!.. Скажи-ка, правда ли, как сказал Калликл, тебя преследует некая благородная особа, чье имя, без сомнения, повергнет в трепет любого смертного?

Чужестранец: Истинная правда, Сократ. Да ведь Калликл, наверное, назвал тебе ее имя?

Сократ: Назвал, любезный. Но не назовешь ли ты мне его сам? По правде сказать, мои собственные уста сковал страх.

Чужестранец: Я бегу от Истины, Сократ. Вот это имя, которое, как я полагаю, тебе хорошо знакомо.

Сократ: Надеюсь, это так, чужестранец… Но послушай-ка, Калликл, какому странному стечению обстоятельств обязаны мы знакомству с нашим гостем!

Калликл (шепотом): Я же говорил тебе, Сократ, что он не совсем в себе.

Сократ: Погоди-ка, Калликл… Чем же, скажи, не угодил ты Истине, чужеземец, что она преследует тебя, словно сборщик налогов? Был ли ты с ней непочтителен или существуют какие-нибудь другие причины, – прости, но хотя душа моя и замирает всякий раз, когда я слышу это имя, однако же, не стану скрывать, что я просто сгораю от любопытства не хуже последней базарной торговки.

Чужестранец: Дело в том, Сократ, что она влюбилась в меня… Да не делай ты, ради Аполлона, такое лицо, Сократ. Клянусь своим спасением – это правда. Лишив меня покоя, она преследует меня всеми правдами и неправдами, полагая, что я должен безропотно уступить ее постыдным домогательствам, словно последний раб.

Сократ: Я не ослышался, чужестранец? Не хочешь ли ты сказать, что Истина, благородство которой не уступает ее беспристрастности, вдруг отличила тебя среди многих и многих, сделав предметом своего внимания?

Чужестранец: Ты выразился чересчур мягко, Сократ. Вернее было бы сказать – своего вожделения.

Сократ: Бессмертные боги! Как можно в это поверить, чужестранец?.. Скажи, разве не любит нас Истина всех одинаково сильно, так что свет ее любви, подобно свету солнца, сияет равно над всеми людьми, не отличая одного от другого?

Чужестранец: Ты, наверное, хотел сказать: свет ее равнодушия, Сократ.

Калликл: Тише, тише, чужеземец. Как бы всевидящие боги не покарали нас вместе с тобой за твой чрезмерно вольный язык!

Чужестранец: Я ведь только повторил всем известное, Калликл. Истина вполне равнодушна и к нашим бедам, и к нашим успехам. Богам это так же хорошо известно, как и каждому из нас. К несчастью, время от времени, с ней случаются припадки некоторой, как бы сказать, влюбленности и горе тому, на кого пал ее выбор. Уж не знаю, чем это можно объяснить. Может это что-то такое вроде течки, как у животных, когда им приходит время обзавестись потомством, как ты думаешь, Сократ?

Сократ: Ужасные вещи приходится мне слышать сегодня от тебя, чужестранец!.. Но, может быть, ты говоришь в некотором роде метафорически? Ведь иносказание часто помогает нам лучше понять суть дела, чем прямая речь. Вот я и думаю, не хочешь ли ты сказать, что Истина любит тебя, подобно тому, как она любит человека, которому она спешит доверить свои тайны, до сих пор скрытые от людей? Не делает ли она тебя тогда некоторым образом в некотором роде посредником между собой и всем прочим миром? Именно такого человека, которого ведь по праву можно назвать любимцем Истины, наделяет она особым и чудесным зрением, позволяя ему различать новое и доселе неизвестное… Ну, как, чужестранец, попал я в точку?

Чужестранец: Попал, да только не туда, куда надо. Ну, что такого необычного и неизвестного может рассказать, по-твоему, влюбленная дура? Разве только то, что все люди глупы, ограничены, невежественны, немощны, завистливы, злы и нескромны, а впереди их всех ждет то, о чем и говорить-то вслух не хочется. Так ведь это мы все прекрасно знаем и без нее, как, впрочем, и об этом месте, куда нас угораздило попасть, и которое философы называют Космосом, возможно потому, что оно похоже на те механические игрушки бродячих фокусников, которые привлекают внимание зевак тем, что они никак не могут понять, из чего они сделаны и какая сила заставляет эти игрушки двигаться.

Калликл: Мне кажется, что ты чересчур желчен, чужеземец. А где желчь, там, известно, нет места для правды. Не гласит ли всеобщее мнение, подсказанное божественным разумом, что нет ничего выше Истины ни на небе, ни на земле, ни в морских глубинах? Не свидетельствует ли оно, что только одной ей принадлежат по праву все богатства и чудеса, о которых мы не можем даже толком помыслить? Не эта ли великая и страшная храмина Космоса, расцвеченная звездами, украшенная солнцем и луной, является зримым воплощением ее, благодаря чему и мы, люди, можем получить малую толику от ее щедрот и не остаемся совсем уж в неведении относительно и самих себя, и этого мира? Разве же не зовем мы Истину – Путеводительницей, чужеземец, поскольку только ей одной принадлежит право вести нас, ибо только ей ведомы и сам этот путь, и его цель?

Чужестранец: Ты забыл упомянуть, Калликл, что даже боги без возражения идут туда, куда она их позовет, с радостью делая то, что она от них потребует. Клянусь вашим Дельфийским оракулом, слушая тебя, мне начинает казаться, что это не ты, а сама Истина разглагольствует тут о своих достоинствах, словно публичная девка, расхваливающая свой товар, и тогда ноги сами несут меня отсюда прочь… Прощай, Сократ. Прощай и ты, Калликл. Если вам вдруг не посчастливится, и вы встретите ту, о которой мы тут говорили, то, заклинаю вас, сжальтесь надо мной и пошлите ее искать меня куда-нибудь в Персию или в Египет.

Сократ: Но на что же ты надеешься, чужестранец? Как же может жить человек, который только и занят тем, что бежит от Истины?

Чужестранец: На что мне еще и надеяться, Сократ, если ни на свои ноги? Разве, по-твоему, было бы лучше, если бы она настигла меня, чтобы сделать из меня влюбленного дурака, какими набит весь мир?.. Прощай. (Поспешно уходит).

Калликл: Милосердные боги! Ты слышал, о чем он попросил нас? Послать Истину по неверному следу.

Сократ: Конечно, прежде всего, нам надлежит заботиться о делах правды и благоразумия. Однако, случается, что приходится поступать прямо наоборот. Потому что, боюсь – в противном случае мы будем бежать уже не от Истины, а от самих себя, а это, мне кажется, много хуже. Как ты думаешь, Калликл?

143.

Единственный серьезный упрек, к которому, возможно, стоило бы прислушаться сочинителям всех жанров, состоит в том, что все написанное ими не попало в огонь, но, напротив, оказалось в типографии, чтобы затем лечь на книжные полки, навсегда утратив, тем самым, какую бы то ни было истинность. – Какие могут быть сомнения: удел Истины – быть сожженной! Уж такова ее «природа» – то единственное, что в состоянии удостоверить ее истинность. Что же еще? Разве быть истинным, это быть в согласии с общим мнением? Еще Бэкон предостерегал нас от такого легковесного смешения. Отбросив сомнения, грозящие вернуть нас в рабство миру, следует сказать: если правда, что нам изредка все же удается увидеть лицо Истины, то лишь тогда, когда искаженное страданием и яростью, оно вдруг возникнет перед нами из пожирающего его пламени.

144.

Разумеется, в первую очередь, это значит давно, хотя и не всем хорошо известное: Истина не обитает в книгах и словах, она – не то, чему можно научить, и что возможно довести до сведения. Истина не доводится до сведения, а, напротив, ускользает от всякого сведения, чтобы посмеяться с другого берега над его ловцами. Истина, удобно расположившаяся на книжных полках, растиражированная Истина, многократно упомянутая в библиографических реестрах, растасканная на цитаты, ушедшая в сноски, комментарии, примечания, – одним словом, Истина-потаскуха, – эта-то Истина нужна только для развлечения или утешения скучающих общечеловеков, построивших этот мир по своему образу и подобию. Что до их общечеловеческих идеалов тем, кто отыскал свои «идеалы» во всесжигающем огне? – «Наша культура», – хлюпая, с умилением говорят общечеловеки, обводя рукой книжные полки. Им и невдомек, что в действительности, книги нужны только затем, чтобы составить себе представление о том, что не является ни истинным, ни даже истиноподобным. – Книги – всего только путеводитель по царству заблуждений, тщеславия, лжи. Разумеется, сказанное целиком относится и к этому, написанному здесь.

145.

Сгорающее сгорает, чтобы вернуться туда, откуда оно пришло к нам. Пожирающий огонь возвращает свою добычу в ее истинность, остающуюся ее последним и подлинным местопребыванием. Лишь то, над чем огонь не властен, до поры остается в своем окаменевшем бытии, которое справедливо было бы уподобить самодовольству смерти.

Не указать ли на самоочевидное: истинность этого мира, как и истинность любой вещи, в нем живущей, может быть удостоверена только пламенем, чья реальность столь же очевидна, что и голубизна небосвода или семицветный мост радуги. Да ведь он, кажется, и не перестает сгорать, этот мир, давно ставший призраком! Разве не это пламя, которое он стыдливо называет «моя история», уже превратило его в воспоминание? Не подобны ли, впрочем, эти воспоминания платоновскому мнемосу, – с той лишь разницей, что они возвращают нам не знания, а саму Истину? Но как же они возвращают ее? Не тем ли, что возвращают Истине нас самих? Пожалуй, что так. Разве не сгораю я сам в этом пламени, чтобы вспомнить, наконец, о самом себе, а значит, и вернуться к самому себе, в свой Дом? И не истлевает ли мир в огне, чтобы вернуться к себе и стать Домом, о котором ему пришло время вспомнить.

146.

«Быть», – похоже, это значит вот что, – быть – значит быть вдали.

«Бытие» само по себе, – оно – только тяжелый сон, приснившийся под утро, – кошмар, навалившийся всей тяжестью и спеленавший тебя по рукам и ногам.

Быть на языке этого «Бытия» означает быть приглашенным на благотворительный вечер, устроители которого с трудом скрывают свое отвращение к приглашенным, без церемоний посматривая на часы, в ожидании, когда можно будет, наконец, выпроводить всех присутствующих вон.

Но то, о чем мы действительно грезим, и что, пожалуй, еще связывает нас с Истиной, – это оказаться вдали. Ведь быть истинным, значит всего только это: быть вдали.

И пусть твои слова не донесутся, утонув в разделяющем нас пространстве, а твои черты сотрет это равнодушное расстояние, – не велика беда. Не велика беда, – если мы, конечно, хотим большего. Пожалуй, тебе не захочется даже кричать, чтобы докричаться, и уж тем более напрягать слух, чтобы услышать, о чем кричат тебе другие. Зато какое блаженство, это древнее, как мир, подлинное Бытие, обретенное в его изначальной истинности! Оно ведь не значит ничего другого, кроме этого, последнего: быть вдали.

147.

Было время – и мы ходили по улицам и переулкам этого вечного города, восхищаясь его дворцами и парками, памятниками и площадями, узорами чугунных оград, легкостью колоннад, беззаботным шумом фонтанов. Мы спускались по его ступеням и подымались по мраморным лестницам, блуждали по залам его музеев и библиотек и любовались росписями его храмов. Вечность, до краев наполненная чудесами, встречала нас на каждом шагу, и каждый поворот обещал новые чудеса, открывал уносящиеся в бесконечность перспективы. Но пришло время и мы стали замечать, что краски вокруг поблекли и бесконечные когда-то пространства потускнели, словно напуганные чем-то их превосходящим. Само небо выцвело, как выцветает старая фотография. Ночью, когда гаснут огни и весь Город погружается в сон, можно заметить, как проступая под ногами, просвечивает сквозь камень улиц и площадей головокружительная бездна, – как то там, то здесь мерцает сквозь стены дворцов, музеев, библиотек холодный свет подступивших звезд, обращающий Город в дурное сновидение, обреченное вот-вот растаять, оставив нас один на один с безмолвием последней Пустоты, которую мы по-прежнему не хотим принимать в расчет.

148.

По согласному мнению и новых и древних теологов Бога нельзя принудить. Например, Его нельзя принудить услышать наши жалобы и мольбы, тем более, ответить на них. Правда, с другой стороны, нельзя принудить и нас – стенающих и вопящих – не стенать, не жаловаться и не вопить. Ведь жалоба и плач, да не они ли – наша истинная природа, над которой, как это подозревали еще древние, не властна даже смерть?

И верно: разве сущность населяющих Аид, Шеол или Кум теней, не суть только плач, только жалоба, только похожая на порыв осеннего ветра мольба? Чем же еще заняты они, эти тени, как ни тем, чтобы принудить Бога услышать их и им ответить? Конечно, они не хуже нас знают, что Бога принудить нельзя. Но не вся ли Вечность у них в запасе?

149.

БЛАЖЕНСТВО НЕНАВИСТИ. Св. Бернард Клервосский, учивший о вечности адских мук, навсегда, навечно открывающих свои объятия грешникам, не оставил без внимания и возможный вопрос, касающийся отношения к этому немаловажному факту тех, кому суждено было эти муки избежать. Блаженные – отмечает он, – не только не будут сожалеть о грешниках, кипящих в смоле и горящих в огне, но, напротив, – созерцая их мучения, они будут радоваться и ликовать. Причин этой радости св. Бернар перечисляет несколько (например, указывается, что на фоне мучений грешников блаженство блаженных будет казаться еще блаженнее). Но все же одна причина остается решающей. Она заключается в том, что муки грешников нравятся Богу. Следовательно, – замечает Бернар, – они должны нравиться и праведникам.

Как видим, логика вполне безупречная.

Если последняя инстанция, которой принадлежит вся полнота власти, принимает то или иное решение, то слабому и ничтожному человеку – пусть даже он зовется «блаженным», «праведником» или «святым» – остается только одно: согласиться с этим решением, да ведь, пожалуй, и более того: полюбить решенное не им всем сердцем, всей душой, как свое собственное. Похоже, что и сама праведность, и сама святость – это всего лишь результат согласия принять все что ни потребует Божественная воля. Впрочем, я думаю, что никаких особенных секретов тут нет и дело здесь вовсе не в Боге, о котором мы, пожалуй, твердо знаем только то, что Он отсутствует, оставив нас один на один с этим великим Отсутствием, ставшим для нас Судьбой, а для нашего мира – Историей. Дело в том, что это Божественное Отсутствие, подменяется, в свою очередь, присутствием Истины, – той, чья истинность, конечно, опирается на созерцание Вечной Гармонии, в которой находят свое окончательное место Рай и Геенна, Спасение и Наказание, Праведность и Грех, и где все свершаемое на земле только получает на Небесах свое законченное и последнее местожительство. Эта облаченная в одежды Вечности Истина позволяет без затруднения познавать себя благодаря диалектической ясности своего содержания, не униженного противоречиями, из которых оно складывается. Праведность, обозначившая себя в победном торжестве ненависти к грешникам, – и греховность, нашедшая себя в унижении последнего наказания, также с неизбежностью рождающего ненависть к праведникам – и то, и другое, отрицая и ненавидя друг друга, составляют единое целое, не вызывая нашего удивления, ибо отчего бы, в самом деле, диалектике не торжествовать в мире загробном, так же, как она торжествует в нашем мире? Это Целое, которое только по недоразумению может быть отнесено к области этического, на самом деле представляет из себя образец чистейшей Космологии, в которой сотворенное выступает в своей окончательной истинности, как диалектическое единство Мира Верха и Мира Низа, где нижние – бессильные и униженные – ненавидят верхних, которые, в свою очередь, тоже ненавидят нижних, но так же, как и они, пребывают в некотором бессилии, в некоторой униженности, ибо все, что только могло свершиться над грешниками – уже свершилось, тогда как ненависть (и мы все это хорошо знаем, когда не хотим обманывать себя) не имеет предела, требуя для себя все новых и новых пространств.

Будут ли обитатели Вечности состязаться в своей ненависти, – например, плевать и мочиться вниз, тогда как нижние, – принимая мучительные страдания, – явят фантастическое мужество только затем, чтобы досадить верхним, – об этом можно только гадать. Как бы там ни было, но вся внутренняя структура Вечности, диалектически сопряженная из двух начал, будет тогда пропитана враждой и ненавистью. Не станет ли вся она пребывать тогда в некоем последнем блаженстве – блаженстве ненависти? Вечность, ставшая Царством ненависти, и ненависть, из которой соткано блаженство этой Вечности. Правда, мы в точности не знаем, что же это такое, эта Вечность? Но разве мы плохо знаем, что такое ненависть? Скажите мне, положа руку на сердце: есть ли материал крепче, а блаженство, даруемое ей, блаженнее?

150.

Величие Спящего столь величественно, что заставляет нас подозревать, что сами мы – не больше, чем его сновидения. Большинство людей сознательно, а чаще, конечно, инстинктивно, разделяют этот взгляд и ведут себя сообразно ему, то есть изо всех сил оберегают сон Спящего, избегая чрезмерного шума и прикусывая свой язык всякий раз, когда их крики готовы вот-вот потревожить небо. Возможно, они бессознательно руководствуются элементарной осторожностью: ведь стоит Спящему пробудиться, как их собственное бытие растает, как тает под солнцем туман. Что же до тех немногих, кто, напротив, не перестает неприлично громко взывать к Спящему, торопя и ожидая его пробуждения, то они – хотя и раздражают остальных – но особенного беспокойства не вызывают. Раз уж весь мир стоит на страже этого священного сна, что могут эти крикуны, утратившие все критерии, позволяющие отличать фантазии от реальности?

151.

Мы то тащим Истину на себе, то, выходя из себя, подгоняем ее пинками, когда она отказывается идти и ложиться посреди дороги, то смиренно уговариваем ее встать, приводя всевозможные доводы и аргументы, или ждем, когда она передохнет, – эта ленивая, тупая и злобная старуха, не умеющая открыть ни одной двери и вечно жалующаяся на отсутствие ключей. Мы давно уже догадались, что вся наша надежда – только на нас самих, – на наше упорство, наше умение и наше мужество, не имеющее привычки оглядываться назад. Овладевшие ремеслом воровского взлома, мы все реже и реже чувствуем за собой эту вину, и все чаще кричим, подгоняя или волоча за собой упирающуюся или огрызающуюся в ответ Истину. Многие, правда, советуют оставить ее на съедение волкам в лесу или отдать ее на потеху публики в какой-нибудь странствующий цирк. Но мы-то знаем, что все дело не в нас, а как раз в этой грязной, больной, почерневший и потерявшей свой облик старухе. «Двери следует открывать ключом», – слышим мы всякий раз ее ворчание, от которого нас тошнит. Мы-то предпочитаем открывать их отмычками или просто – ударом сапога. Да и немудрено. Ведь уже не раз, и не два мы могли убедиться, что двери, открытые ключом, не ведут никуда.

152.

Паскаль:

«Бог Авраама, Исаака и Иакова, а не философов и ученых».

Я бы все же немного расширил сказанное:

«Бог Авраама, Исаака и Иакова, – а не Бог этого мира»

Ведь «философы и ученые» – всего лишь частный случай. Сам же Авраам – разве он не больше мира? И не другой ли он закваски, чем весь этот мир, больше похожий на навозную кучу?

153.

Умирающая бабочка, лежащая в грязи на обочине осенней проселочной дороги в слякотный октябрьский денек, похоже, что-то хочет сказать нам своим оранжевым и бархатисто черным – таким нелепым здесь в своей яркости – узором и широко раскинутыми крыльями, уже едва дрожащими, но еще помнящими летнее солнце и тепло воздушных потоков, кружащих ее над цветущей землей, – что-то, что мы не услышали летом, и что теперь вряд ли поймем, обреченные всегда опаздывать и догонять истину, которую ведь все равно не догнать, если верить этой осенней дороге, и серой пелене, в которой тонет лес, и этому моросящему дождю, и этой еще зеленой, но уже обреченной траве, – всему тому, что, кажется, тоже хочет сказать нам что-то, что мы не умеем или не хотим вовремя услышать и понять.

154.

Среди многих признаков нашего затянувшегося времени, один кажется наиболее характерным.

Теперь листая книгу или слушая мнение других, мы не говорим: это истинно или это ложно; нет, мы говорим: это новое, или же чаще: это уже встречалось прежде там-то или у того-то.

Вполне жалкий признак вполне, впрочем, жалкого времени.

155.

Истина подобна браку, заключенному между многоцветным рисунком витража и проходящим сквозь него дневным светом.

Мы спрашиваем: что прежде – свет или витраж?

Не будь витража, свет был бы безмолвен и пуст. Но и витраж без света оставался только погруженным во мрак ничтожеством, меньшим, быть может, самого ничто.

Что же Истина?

Она не витраж и не свет, а нечто превосходящее и то, и другое. Да не прежде ли она и того, и другого, которые только в ней одной, пожалуй, могут отыскать себя, как это или то? Разве брак не превосходит все различия, отличающие вступающих в него?

Конечно, было бы совсем нетрудно порассуждать и о том, и об этом. Мы могли бы, например, сказать, что свет животворит, а витраж вносит смысл, или отметить, что свет находит себя в витраже, как этот последний обнаруживается в свете, – и ведь у нас для этого были бы все основания вроде самоочевидности, логики или здравого смысла. Одна беда: рассуждая, мы вряд ли заметим, что наши рассуждения относятся только лишь к этому или тому, но никогда – к Истине, в которой рождается и то, и это.

Не здесь ли начало и основание нашего мышления, – того, которому мы по-прежнему доверяем, даже осмеивая и презирая его?

Тому же, кто идет в другую сторону, следует сказать, когда его спросят об Истине: «Истина – это всего лишь Истина».

Впрочем, он не ошибется, если просто укажет рукой на пылающие в солнечных лучах стекла витража.

156.

Право же, это дурные манеры: махать руками и выходить из себя, пытаясь настоять на своем. Пора бы, кажется, уже давно смириться с тем, что этот мирок, который мы все еще по привычке называем «нашим», давно принадлежит домашним хозяйкам. Они смотрят мимо нас своими пустыми глазами и говорят: «Это наше твердое убеждение». – Что, разве у нас уже не осталось места, где мы могли бы настоять на своем? Места, не указанного ни на каких картах? Кто думает, что это место – наш мир, у того, право же, не все ладно со вкусом. В противном случае, разве стал бы он размахивать руками и кипятиться, убеждая домашних хозяек в необходимости ко всем прочим заповедям исполнять еще одну: познать самих себя?

157.

Тот, кто думает, что Бог скуп и завистлив, вряд ли понимает толк в настоящем богатстве.

Ничуть не хуже заботливого и любящего отца, ничего не тая и ни в чем нам не отказывая, Он день за днем раскрывает перед нами все свои сокровища – Пустоту и Молчание, Отсутствие и Одиночество, Затерянность и Беспокойство, – все то, что день за днем, год за годом составляет подлинное содержание подлинной, а не мнимой, не выдуманной жизни.

По сравнению с этими все прочие дары кажутся и смешными и ничтожными.

158.

Что и говорить, – мудрость заключается вовсе не в том, чтобы бежать сломя голову в ногу со временем, пытаясь заглянуть ему в лицо и выбиваясь из сил, чтобы заставить его обратить на тебя внимание. Пожалуй, она лишь в том, чтобы, собравшись с мужеством, однажды плюнуть вдогонку убегающему времени и тем, кто бежит вместе с ним, чтобы поскорее свернуть в сторону, – прямо через высокую придорожную траву и кустарник, – прочь от этой, миллионами ног утрамбованной дороге, – туда, где можно не спеша, не оглядываясь и не сожалея, отдать себя единственно стоящему делу, которое еще нам остается, – делу, которое у нас не в состоянии отнять никто, и которое носит имя Ожидание.

А что же время? Это бегущее сломя голову и не желающее знать, что такое покой? Не становится ли оно тогда похоже на мурлыкающую кошку, трущуюся у ног и позволяющую гладить себя, – это время, вернувшееся по твоим следам и ставшее ручным, – время, заглядывающее тебе в глаза и позабывшее стыд ради того, чтобы погрузиться вместе с тобой в это ожидание?..

159.

Сократ: Ты спрашиваешь, что было потом, Калликл?.. Потом мы встали кругом, плечо к плечу и выставили перед собой наши копья, так что ни один из них не мог приблизиться к нам, не опасаясь получить рану или быть убитым. Ты, может быть, не поверишь мне, Калликл, но мы простояли так почти восемь часов, под палящим солнцем, без воды и без надежды, почти оглохнув от криков персов и ослепнув от заливающего глаза пота, с трудом прикрываясь нашими щитами от летящих стрел. Мы уже попрощались с жизнью, но потом, хвала Громовержцу, когда солнце уже садилось, к нам подошло подкрепление, и персы отступили.

Калликл: Знаешь, Сократ. Клянусь Зевсом, ты так рассказываешь эту старую историю, как будто у тебя никогда ничего лучшего не было в жизни. А ведь с тех пор прошло уже почти тридцать лет.

Сократ: Сказать тебе по правде, Калликл, если бы я мог заслужить благосклонность небес, так чтобы они пообещали мне выполнить любое мое желание, то я попросил бы их, чтобы они снова вернули меня в тот день, когда мы стояли перед бегущими на нас персами, выставив перед собой копья и препоручив наши жизни милосердию богов. Клянусь своей жизнью, Калликл, что не было в ней лучшего дня, чем тот, который подарил нам тогда эту пыль, этот пот и эти крики раненых, которые я слышу до сих пор.

Калликл: Ты, должно быть, шутишь, Сократ.

Сократ: Нисколько, мой милый.

Калликл: Невероятно. Неужели ты захотел бы снова стоять под градом стрел и держать в одеревеневших руках тяжело копье, не зная, будешь ли ты жив через полчаса или к вечеру?.. Слава богам, что это день, к счастью, уже давно минул.

Сократ: А кто тебе сказал, Калликл, что он минул?.. Мне, как раз, кажется, что скорее минул я, а тот день, напротив, по какой-то причине, которую нам не дано отгадать, остался, чтобы хранить в себе, все, чем он богат и ждать, когда я буду готов вернуться под его охрану…

160.

Мир воняет.

…Нужны ли еще какие-нибудь доказательства?

161.

Иногда мне начинает казаться, что Бог, устав от своих магических танцев, давно уже запутался в кустах и деревьях, от которых невозможно убежать, потому что эти ветви, деревья и кусты растут вовсе не из земли и не ею питаются, но приходят из человеческих мнений, теологических трактатов, разного рода Молитвенников и Катехизисов, церковного пения и Евхаристии, и снова теологических трактатов, которые больно царапают и рвут одежду, впиваясь в Божественную плоть и едва ли обращая внимание на скатывающуюся по его щекам темную кровь.

162.

АПОП И РА. Меня всегда удивлял этот воинственный Апоп, который надеялся победить Ра и каждую ночь вступал с ним в битву, как будто его ничему не научила ни прошлая, ни позапрошлая ночь, ни все то бесчисленное число ночей, которые остались далеко позади, и из которых ни одну он не мог назвать ночью своей славы, потому что все они без исключения были ночами его боли и позора.

Человек тоже уже привык к тому, что Апоп всегда проигрывает и завтрашнее утро как всегда начнется с розовой полоски на горизонте. Он встает, чтобы ставить чайник и идет на работу, – что ему за дело до какого-то там Апопа, который опять проиграл главное дело своей жизни? Что он может рассказать ему новое, этот Апоп-неудачник, у которого одна песня, – хоть как-нибудь дотянуть до рассвета. Но ведь дело идет о битве с большой буквы, о великом космическом сражении, пусть и миллионы раз выигранном, но все же чреватом случайностью, а значит и надеждой, иначе разве стал бы Апоп возвращаться сюда, в подземелье, каждую ночь, чтобы прислушиваться и ждать, когда раздастся плеск весла с приближающейся ладьи бога Солнца?

Не успокаивает ли себя человек, заранее не только объясняя это явление, но и подбадривая себя тем, что Апопу никогда не победить бога Ра, а значит, нам следует поскорее изменить наши отношения с мироустройством, склонившись перед повелителем мира и его верными слугами, не устающими повторять вслед за ним слова «вечность» и «навсегда»?

Но что если однажды, в одно прекрасное утро не наступит никакое «завтра», а вместо него придут те, которые вдруг захотят взвесить на таких весах, о которых мы до сих пор и не подозревали?

Конечно, нет никакого сомнения, что мы обречены вечно побеждать. Похоже, это, пожалуй, все, что мы умеем и на что годимся, – побеждать, побеждать и еще раз побеждать, не ведая сомнений, как будто что-то гонит нас прочь, не давая времени остановиться. Разве не великая усталость дает о себе знать через все эти победы.

Я устал от побед и жажду поражения, – вот в чем мы стыдимся признаться самим себе… Великого поражения, способного перевесить все прошлые победы и успехи, тем более что на самом деле вся наша история – это всего лишь история Апопа, каждую ночь умоляющего бога Ра убить его, наконец, своим копьем, чтобы не длить больше этого.

163.

СЕКСТ ЭМПИРИК говорил: скепсис вовсе не чуждается разума для того, чтобы опровергнуть своих оппонентов и принудить их признать скептическую точку зрения. Но это не значит, что скептик признает сам этот разум со всей его хваленой объективностью. Вовсе нет. Мы достигаем своей цели – говорит он – подобно тому, как человек, которому требуется добраться до крыши, использует лестницу. Стоит ему осуществить свою задачу, как лестница становится не нужна, и он отбрасывает ее прочь. То же и с разумом, – стоит ему достигнуть с помощью некого скептического "истины", как разум становится не нужен, и его отбрасывают прочь, словно ненужную лестницу. И все бы хорошо, да только, похоже, что, ко всему прочему, мы сами и есть эта сама лестница, по которой мы взбираемся, чтобы добраться до Царства Небесного своими силами.

Следовательно – скажу я, отбросив прочь самого себя, – не слишком ли эта замена и подмена? Ведь так легко забыть, что именно тут философия становится религией, а с религии, как известно, можно взять только то, что ты в нее вложил сам.

164.

О КРИКУНАХ О БОГЕ. Вот крикуны о Боге. У них одна задача: встать пораньше и сразу отправиться на поиски обидчиков нашего Бога, как будто Он сам уже стар и не в состоянии защитить себя или забыл дома лекарства. И вот они продолжают свою бесконечную песню, стараясь перекричать друг друга и защитить своего Бога до последней капли крови, и до последнего вздоха… Впрочем, до этого, как правило, никогда не доходит.

165.

С ЧЕРНОГО ХОДА. Пробраться к Богу с черного хода… Что за нелепая фантазия!.. Да разве не этим мы и без того заняты от рождения и до могилы? И разве все эти книги в Библиотеке – не о том же? Стоит ли удивляться, что черный ход всегда полон посетителями, тогда как ход парадный чаще всего встречает сумерки в одиночестве.

166.

Все, что бы мы ни делали, в глубине своей движимо одной единственной целью, одной единственной задачей, одной страстью, сжигающей нас невидимо для нас самих, – вернуться к самому себе. Всё прочее – лишь сотрясение воздуха.

167.

Допустим, что эти мрачные утра и ночные сны, навевающие дурные воспоминания, а затем и пришедшие мысли о безнадежности будущего и нелепости прошлого – все вместе побудили меня воскликнуть это горькое и необдуманное: Господи! Как же надоело мне Твое творение – и это серое небо, и однообразие восходов и закатов, и царствующая надо мной самодовольная необходимость, но больше всего эти лица, пустые глаза, бессмысленные разговоры всех тех, кто, ничтоже сумняшеся, почитает себя венцом творения!

Отчего бы не допустить – вместе со многими, допускающими это – что сказанное искренне, со страстью и верой, может рассчитывать на ответ? Но что же ответят мне на это, – если, разумеется, найдут нужные ответы? По здравому размышлению, я мог бы рассчитывать на любой ответ. Но, похоже, эти безрадостные утра и ночные кошмары убедили меня, что в лучшем случае, я услышу лишь сухие: «Ничего другого у нас нет, и не будет».

168.

Очевидно, что мне трудно, почти невозможно, составить ясное представление об Истине, – так близко она ко мне. Иногда мне кажется, что если бы мне понадобилось, то я не смог бы отличить её от себя, и наоборот. Но мне также невозможно составить ясное представление и о себе самом, – словно зеркальное отражение, копирующее действительность, – словно рассказ, пытающийся воссоздать подлинное событие и вечно привносящий в него нечто свое, – словно шум моря, который я слышал когда-то в детстве. Всё, что я знаю, это только то, что я – это всегда только я, Истина же – это совсем другое. Но в глубине сердца я догадываюсь, что нет ничего лживее этого очевидного знания.

169.

«Господи Всемогущий и Всемилостивый, – просит измученный проситель. – Помоги, уничтожь это зло, эту неправду, эту несправедливость, отмени это случайно случившееся, лиши бытия это, не по праву царствующее».

«Нельзя, – слышит он в ответ. – То, что тебе представляется несправедливым и случайным, в действительности является выражением высшей справедливости и необходимости, ведь всё случайное случается всегда в силу вечных и неизменных законов».

«Так измени эти проклятые законы», – настаивает измученное сердце.

«Нельзя и этого. Ведь основания этих законов – в моей воле, их установившей».

«Чего же проще, Господи! Измени свою волю!»

«Моя воля неизменна, ибо неизменен я».

«Так изменись сам».

«Это не в моих силах».

Если до сих пор ещё можно было надеяться найти общий язык, то теперь об этом не может быть и речи. Да и не мудрено. Ведь из-за маски «Всемилостивого» и «Всемогущего» выглянуло вдруг лицо самой Истины.

Впрочем, назвать это «лицом» у меня, пожалуй, не хватит духа.

170.

Книги, – разумеется, лучшие – рождаются, возможно, только из неосознанной тоски, из почти невнятного, нелепого желания воплотить нечто кажущееся, привидевшееся, почти неразличимое; облечь в плоть едва поддающееся прочтению, рассказать ускользающее, удостовериться в недостоверном. Какой бы реальный и психологически объяснимый материал не открывали мы в основании книги, его всегда будет недостаточно для того, чтобы объяснить и понять саму эту книгу, – ибо книга – это всегда нечто иное, чем её источники, больше даже, чем её содержание. Конечно, можно сказать, – и это будет правдой, – что книга подобна двери в другой мир, мы можем постоять на его пороге, войти в него не в наших силах. Есть ли этот мир всего лишь внутренний мир автора, т.е., попросту говоря, ничто, – или он всё же есть мир в точном смысле слова, т.е. место, пригодное для жительства, – этого мы никогда в точности не знаем.

Оттого, возможно, схожую тоску мы встречаем у многих читателей, жаждущих попасть в тот мир, о котором рассказывает та или иная книга, – тоску, которую и сам тоскующий, разумеется, не принимает в расчет, относя её к беспочвенным фантазиям.

Впрочем, я, наверное, всё же не ошибусь, если скажу, что подобные книги пишутся из одного только желания остановить, поймать и хоть как-нибудь сохранить ту волшебную мелодию, которая не то действительно слышится, не то грезится за всем значительным, важным и истинно ценным, о чём рассказывают их авторы. Может быть, искать в них что-либо ещё, кроме этого, было бы пустой тратой времени.

171.

Властвует ли над нашим общим Домом смерть? И та, что уготована нам, и та, что уносит сегодня тех, кого мы любим?

Я с легкостью допускаю, что ей дана власть над декартово-ньютоновым пространством, в котором и сама она – всего лишь необходимое его порождение или (это, впрочем, то же самое) – его неизбежный закон.

Обращающей в тень по праву полагается властвовать над миром теней. Но я не знаю ухищрений, благодаря которым смерть могла бы переступить порог нашего Дома.

Конечно, это не избавляет нас от страха ожидания и горечи расставаний. Да и само это пространство, остающееся не чем иным, как Царством Смерти, приводит нас в содрогание ничуть не меньше, чем то, в которое она приводила когда-то Паскаля.

И всё же, несмотря на всю свою очевидность, оно столь ничтожно и нелепо, что его можно было бы и не принимать в расчет – это пространство, порождающее вселяющие ужас иллюзии и пытающееся убедить нас в том, что последнее слово останется за ним. Может быть, мы и поддались бы на его уловки и уговоры, если бы не наши близкие и друзья, уходящие от нас.

Оставляют ли они нас, уходя?

Не открывает ли их смерть нечто прямо противоположное себе самой?

Не становится ли их уход – возвращением, а прощание – встречей?

Как будто там, куда они ушли, самим этим уходом приготовляется место для меня, ещё остающегося здесь; словно общее пространство нашего Дома, не подвластное ни времени, ни смерти, нарушая все явные и непреложные законы и границы, вдруг проступает за обыденной властностью ньютоново-декартовского мира, обращая его в мираж, готовый погрузиться в вечность и последнее забвение.

Впрочем, не требуется слишком большой чуткости, чтобы догадаться, что какие бы то ни было слова утрачивают здесь своё привычное значение.

172.

Человеческая всеядность способна, пожалуй, вызвать страх. «Сожрем все», ее девиз. И вот она чавкает, пережевывая все, что модно сегодня пережевывать, – от проходящих романов, до новых фильмов, от политических новостей, до последних успехов новых философских школ. Еще со школьной скамьи эта всеядность отлично знает, что на свете есть много прекрасного и что это прекрасное следует поскорее сожрать. Этого требует хороший тон. Ходить раз в месяц в театр, читать книги, о которых все говорят, знать пару цитат из Ветхого завета и, не сбиваясь, рассуждать о глубине нашей веры и нашем вкладе в мировую историю, о котором скоро узнает все благодарное человечество.

Затем, рыгая и вытирая слюну, эта всеядность напоминает о наших великих традициях и засыпает.

Большое заблуждение считать, что человеческая история есть история побед, свершений, поражений и надежд.

На самом деле человеческая история есть история всеядных.

173.

Как известно, у истоков античного скептицизма стоит загадочная фигура Пиррона Эллидского, впервые отчетливо сформулировавшего основополагающий принцип скепсиса: ни наши ощущения, ни наши идеи не являются ни истинными, ни ложными. Как те, так и другие не только не свидетельствуют об истине, но не свидетельствуют и о том, что истине противоположно. Любое утверждение (или отрицание) предполагает утверждение (или отрицание) прямо противоположное высказанному. Отсюда следует необходимость воздержания от каких-либо суждений, безразличие, невозмутимость и бесстрастие в отношении всех вещей, ибо «истинно ничего не существует», а значит «ничто не есть в большей степени одно, чем другое».

Как бы не относились мы к содержанию высказанных Пирроном положений, очевидно, что и он сам, и любой человек всегда могут подвести их под формально-логические принципы нашего мышления.

Если, – как полагает Пиррон и его последователи, – ничто не истинно и не ложно, то любое нечто является и не истинным и не ложным; если верно, что ничто не истинно и не ложно, а нечто мы считаем истинным (или ложным), то это нечто на самом деле и не истинно и не ложно, мы же пребываем в отношении него в заблуждении и т.д. одним словом, невозможно соглашаться с Пирроном и утверждать в то же время, что существует и нечто только истинное (или только ложное). Невозможно, высказывая какое-либо догматическое мнение, отстаивать, вместе с тем, изостенический принцип, провозглашающий равенство двух противоположных суждений.

Дело идет именно о формальной проверке пирроновских суждений, а не об их действительном содержании. Последнее логику не занимает. Прав Пиррон по существу своей мысли или он заблуждается, формально-логические принципы это тревожит так же мало, как и содержание любых наших суждений. Говоря словами Канта, эти принципы существуют «независимо от всякого опыта, ибо они содержат лишь условия применения рассудка вообще». Может быть, в мире «объективной реальности» и в самом деле нет ничего ни истинного, ни ложного, – формальное мышление ничего сказать об этом не может. Но, что касается его собственной сферы, там мы с его помощью обнаруживаем и истинное, и ложное, причем, обнаруживаем его в качестве абсолютного условия существования самого мышления.

Пиррон может сколько угодно возражать против этого, ссылаясь на существо своей мысли и указывая на такую область, где само мышление растворяется в обманчивом тумане кажимости. Но ведь любое возражение уже существует, как суждение, и притом по законам, именно по законам, которые приписывают ему формальные принципы «рассудка». Хочет того Пиррон или нет, но и он, как и все мы, вынужден признать абсолютную власть этих принципов, хотя и не приближающих нас к пониманию действительной сущности вещей, но, во всяком случае, устанавливающих форму в соответствии с которое мы только и можем мыслить и рассуждать. И хотя в числе своих требований последовательный скептицизм выдвигает принципиальный отказ вообще от каких-либо высказываний (epohé), то ведь и это требование есть не что иное, как суждение, высказанное по законам, продиктованным формальными правилами. Оно может существовать лишь в самом себе, – исключив всё, что противоречит его внутреннему смыслу, т.е. любому догматическому «да» или «нет». Оно не просит у Пиррона согласия или одобрения. Оно просто ЕСТЬ, и с этим ЕСТЬ вынужден считаться даже самый последовательный скептицизм.

И вот именно здесь происходит нечто такое, что значительно сильнее, чем все доводы Пиррона и его древних и современных последователей, заставляют нас заподозрить, что принудительная сила доказательств совсем не всегда оборачивается «убеждениями». Дело в том, что некоторые источники определенно утверждают, что хотя Пиррон и полагал, что человек не обладает никаким мало-мальски достоверным знанием, само знание существует и принадлежит богам: знание «находится где-то у богов» и не является делом человеческой мудрости. Более того: мы узнаем, что жители родной Пиррону Эллиды не только не преследовали его за скепсис, но и избрали верховным жрецом города…

Историку философии, очевидно, остается только руками развести. У него, как и у всякого здравомыслящего человека, не вызывает сомнения, что скепсис Пиррона и его вера в существование обладающих знанием богов и несовместимы, и немыслимы.

Возможно, не впадая в противоречие, мыслить такое бытие, где нет ни истинного, ни ложного, и где всякое «да» с необходимостью предполагает равносильное «нет»; возможно мыслить и бытие всезнающих богов. Но очевидно, что, не нарушив lex contradiction, невозможно, не нарушив «правил рассудка», мыслить их в их одновременном существовании.

Чтобы устранить это формально-логическое противоречие Пиррону ничего другого не остается, как выбрать между догматическим «да» (боги есть) и скептическим «ни… ни…» (нет ни истинного, ни ложного). Ведь «если там, где одно мнение противоречит другому, имеется противоречие, то очевидно, что один и тот же человек не может в одно и то же время считать одно и то же существующим и не существующим: в самом деле, тот, кто в этом ошибается, имел бы в одно и то же время противоположные друг другу мнения».

Так говорит современник Пиррона Аристотель, а вернее, устами Аристотеля так говорит та самая формальная логика, без которой, как ступить, и с этим вынуждены согласиться как историк философии, так и любой мало-мальски здравомыслящий человек. Но пожелает ли согласиться с этим сам Пиррон?

Вопрос возникает не на пустом месте. Невозможно думать, в самом деле, что Пиррон не заметил столь явного противоречия, как невозможно сомневаться в его философской честности, которая – если верить источникам – остается выше всяких похвал. И всё же факт остается фактом: Пиррон высказал одновременно два суждения, нисколько не заботясь о том, что они абсолютно противоречат друг другу, и оставляя нас в неведении относительно тех причин, которые его к этому побудили.

Тот, кто уже поторопился отнести парадокс Пиррона к явлениям уникальным или, во всяком случае, достаточно редким, вероятно легко нашел и причину его притягательности, заключив, что всё редкое, как говорили древние, удивляет гораздо сильнее, чем вещи обыденные, и порой явления самые ничтожные, но встречающиеся нечасто, имеют над нашей душой власть большую, чем то, что действительно заслуживает внимания, но случается постоянно.

Дело, однако, обстоит далеко не так просто.

Если опыт Пиррона и кажется нам чем-то исключительным, то происходит это только благодаря той по детски непосредственной форме, в которую он облечен. Кричащее противоречие не скрывается им сетью логических ухищрений. Но эта и в самом деле редкая черта, относится лишь к внешнему выражению пирроновского опыта. То, на что он пошел, не таясь, тайно и исподволь повторялось многажды раз в самых различных, самых непохожих друг на друга философских системах. Ни одна из них, – и это давно стало общим местом, – не сумела избежать внутренних противоречий, ни одна не исполнила своих обещаний дать целостную и законченную картину мира. Парадокс Пиррона, другими словами, не уникален, а универсален… Его сущность – противоречие – была и остается самым характерным признаком любой умозрительной системы взглядов, претендующих на окончательное познание истины. Чтобы подчеркнуть это, я сошлюсь здесь только на один общеизвестный пример, связанный с именем блаженного Августина, причастного к «пирроновскому парадоксу» ничуть не меньше, чем сам Пиррон или любой другой мыслитель древности и современности.

«Ни одно из произведений великого отца Церкви Августина не содержит систематического изложения его философии; напротив того, последняя, в продолжении всей его писательской деятельности излагается скорее лишь попутно… Но при этом у читателя получается такое странное общее впечатление, как будто бы поток мыслей Августина стремится по двум различным направлениям и сдерживается вместе лишь силой его мощной личности».

Это замечание Виндельбанда затрагивает самый болезненный нерв августиновского учения и открывает, вместе с тем, и его «пирроновскую» структуру.

Бог и человеческая свобода, или шире, Бог и человек, Бог и ограниченный дух, – таковы два центральных понятия августиновской философии, между которыми существует такое же отношение, что и между двумя пирроновскими суждениями, – факт, ставящий под сомнение теоретическую ценность августиновской «системы».

Или знаменитая метафизика внутреннего опыта, с которой Августин начинает свое исследование, действительно приводит нас к обоснованию личности, обладающей свободной волей и вслед за достоверностью своего существования постигающей реальность существования Бога – Творца и Спасителя – или же в тварном мире царит установленный абсолютной божественной волей порядок, навсегда предопределивший не только «общую историю искупления», но и место, которое занимает в этой истории каждый, так что – говоря словами того же Виндельбанда – трудно «отделаться от того мрачного впечатления, что вся эта жаждущая спасения жизнь человека, обладающего свободой воли, низводится на степень какой-то игры в тени и марионетки, результат которой уже изначально неминуемо предопределен».

Или грех есть следствие свободы – и тогда перед человеком открывается возможность победы над ним, или же избирающий грех не несет за это ответственности, действуя в силу абсолютности божественного произвола, что приводит нас к сомнению в необходимости искупления.

Правда, у самого Августина мы не найдем этих разделяющих «или… или…». И те, и другие суждения существуют у него друг подле друга, точно так же, как и суждения Пиррона.

Несомненно, что грех, ответственность и искупление немыслимы без свободы. Но несомненно и то, что из понятия божественной воли с неизбежностью вытекает идея предопределения. Несомненно, что я познаю себя в качестве свободно-волящего субъекта: но ничуть не менее несомненно, что искупление уже совершилось (или не совершилось) надо мною, и я не только не волен изменить это предвечное решение, но и не вправе даже знать о нем нечто достоверное. И т.п.

Пирроновская история, как видим, повторяется. Правда, с весьма существенной оговоркой: в отличие от Пиррона, Августин делает всё возможное, чтобы избежать противоречий, а если ему это не удается, то, по крайней мере, представить их как нечто только кажущееся, диалектически преодолимое, способное ввести в заблуждение лишь поверхностный ум, от которого скрыто их глубочайшее внутреннее единство.

Мы узнаем от него, что Бог «дал людям свободную волю», ибо если «мы творим зло недобровольно, то решительно никто не должен быть подвергнут ни запрещениям, ни увещеваниям». Вместе с тем, мы узнаем и то, что свобода воли совсем не противоречит абсолютной власти божественного провидения: ибо «Бог знает всё прежде, чем оно свершается, и мы делаем по доброй воле все, что чувствуем и сознаем, как действие со своей стороны добровольное… Тот же вывод, якобы если для Бога существует определенный порядок причин, то для выбора нашей свободной воли ничего нет, вовсе из этого не следует. Ибо и самая воля находится в порядке причин, который, как порядок определенный, содержится в предвидении Божием, потому что и воля человеческая представляет собой причину человеческих действий». А потому Тот, Кто знает наперед причины всех вещей, никоим образом не может не знать в числе этих причин и нашей воли, т.к. знает причины наших действий.

В отличие от Пиррона Августин, мы видим, охотно прислушивается к тому, чему учит его закон противоречия. Наличие двух взаимоисключающих суждений заставляет его искать для них единое основание. Оставить существующее противоречие в том виде, в каком оно впервые открылось – невозможно. Невозможно и отказаться хотя бы только от одного логического следствия, вытекающего из них. И вот настойчиво и упорно Августин ищет разрешения этого заведомо кажущегося противоречия, ибо ученик Платона и Стои, он абсолютно убежден, что действительное противоречие способно только убить Истину, которая может существовать, лишь находясь под защитой lex contradiction. «Если в мире четыре стихии, то их не пять. Если солнце одно, то их не два. Одна и та же душа не может умереть и быть бессмертной. Не может человек в одно и то же время быть блаженным и несчастным… Все это и многое другое я узнал от нее (диалектики) за истинное, и в каком бы состоянии не находились чувства наши, за истинное в самом себе».

174.

Кажется, я так и вижу, как Бог брезгливо морщится всякий раз, когда Ему случается слышать речи своих бесчисленных добровольных адвокатов, которые защищают Его величие, мудрость и справедливость, и делают это с такой уверенностью, как будто Бог каждую пятницу обедает у них дома. Бесчисленные комментарии, которыми обросли Священные книги, напоминают стервятников, которые терзают павшего. От бедняги уже ничего не осталось, разве что кости белеют под беспощадным солнцем, – но стоит только спуститься сумеркам, как хищные птицы возвращаются, чтобы начать свою отвратительную трапезу.

«На нас лежит тяжелая ответственность – хранить Слово Божье и нести его другим», – говорят эти стервятники, выгибая шеи и щелкая клювами.

Но Бог – не адвокат. Он не оставил нам никаких письменных инструкций на все случаи жизни. Пожалуй, Он вообще не оставил нам никаких инструкций. Это уже потом налетели щелкающие клювами стервятники, чтобы рвать еще живую плоть, еще доносится из Преисподней смех, которые станется все громче.

175.

В одном месте «Пролегомен ко всякой будущей метафизике», Кант делает существенную оговорку, замечая, что независимо от того, будем ли мы рассматривать пространство и время, "как форму чувственности или же как нечто, присущее самим вещам» – принципиально в жизни людей и мира ничего не изменяется, поскольку "в отношении всякого возможного опыта все остается так, как если бы я нисколько не расходился в этом вопросе с общим мнением».

Почти в тех же самых словах говорит об этом Беркли, который восклицал в одном из своих писем и спрашивал, что после того как утверждение, что материи не существует: “…философы теряют их материю, математики их нечувственные ощущения; профаны их протяженное Божество. Ради Бога скажите, что теряет остальное человечество?”

Вот почему все геометрические и математическом положения применимы к пространству и ко всем предметам чувств, стало быть, ко всему возможному опыту, рассматриваю ли я пространство лишь как форму чувственности или же как нечто, присущее самим вещам. Вообще же в отношении всякого возможного опыта, – все остается так, как если бы я нисколько не расходился в этом вопросе с общим мнением. И что бы Кант и Беркли не говорили – а жизнь продолжается, несмотря на кантовские антиномии, на испарившуюся материю Беркли, на глухоту лейбницевых монад, и даже на безумные заклинания Ницше. Жизнь продолжается и будет продолжаться, несмотря ни на какие безудержные заклинания, от которых и без того так мало толку.

176.

В Книге Судей Израилевых можно найти любопытное замечание. Оно касается военных успехов и поражений Израиля и звучит так:

«Господь был с Иудой и он овладел горою. Но жителей долины не мог прогнать; потому что у них были железные колесницы» (Суд. 1, 19).

Похоже, мы уже прекрасно обходимся без вмешательства небесных сил, которые, конечно, и нужны, и необходимы, но в критических ситуациях, им, пожалуй, лучше было бы обратить внимание на те же железные боевые колесницы – или на что-либо похожее на них, – или же на тщательно скрываемые сомнения и страх перед сверкающим под солнцем колесницами, с которыми еще только предстояло сразиться.

177.

Мы все показываем только себя – в слове, в деле, в убеждении, в призывании Истины, в собственных снах. – Не надо говорить поэтому, что мы – свидетели Истины, что мы свидетельствуем об Истине или что Истина улыбнулась и помахала нам рукой.

Конечно, нам на Истину не наплевать. Мы ее любим и отдаем ей должное. Но что же делать? Похоже, что себя мы все-таки любим больше.

178.

И что бы ни случилось, в какую бы преисподнюю ни занес тебя ветер, у тебя уже не отнять тех мгновений, которые ты пережил – и, стало быть, есть еще надежда, которая просто ожидает своего часа. Возможно – чтобы забросить тебя в преисподнюю, а может, и наоборот – чтобы указать тебе из нее дорогу.

179.

ОСТАВАТЬСЯ С САМИМ СОБОЙ. Человек, как правило, бежит от себя, тогда как следовало бы остаться с собой. Тогда закончится одиночество, и мир станет похож на лестницу Иакова, где ты и сам, и лестница, и ангелы, и к небесам, спускающими в Преисподнюю, – где ужасы и страдания, так же мало трогают их, как и обещанное райское блаженство.

180.

Что бы мы ни созидали, и как бы величественно ни было бы оно, это созданное, как бы мы ни благоговели перед ним, отдавая ему должное, но все же все оно будет лишь невнятной тенью перед самим фактом созидания и открыто нам все возможными возможности, и значит, главная загадка прячется совсем не в том, что созидается, наполняя нас восторгом, уверенностью и надеждой, а в том, что оно вообще возможно, это созидание хотя Кальвин и Дао были, по-видимому, все-таки правы: так что бы ты ни делал, а время спасения (или гибели) уже наступило и встало у тебя за спиной, не торопя, и не подгоняя тебя.

181.

Знакомство может состояться, если желание обоюдно.

Мы познаем – но и нас познают. И это справедливо. А мы навязываемся, не спрашивая согласия – не от того ли такой печальный результат? Что если с нами просто не желают знакомиться из-за плохого воспитания.

182.

ОБЕЩАНИЯ. Если верить написанному, то Бог только тем и занят, что все время нам что-то обещает, – словно торговка на рынке, расхваливающая перед покупателям свой товар.

Бог наш – Бог обещаний. Евреям Он обещал Машиаха и обетованную землю, христианам – власть над миром и Царствие Небесное, и всем – то, без чего Бог выглядит глупым самозванцем или жалким софистом, рассчитывающим на таких же, как и он, дураков.

И верно: Бог, который бы ничего не обещал, показался бы всем ужасом и неправдой. Ведь если Он ничего не обещает – то может быть – и не требует от нас ничего, кроме нашего Дома, Дома, который давно уже обходят стороной, называя его Пустотой, и не находя для этого другого подходящего имени?

И тогда – хочешь ты этого или нет – ответственность вся ложится на тебя – и ты впервые, наконец, попадаешь в ту область, где нет обещаний, но зато есть слово «да» и слово «нет», на которых держится весь мир.

183.

Среди сказанного Иешуа, находим и такое (Мтф. 5), которое невольно всякий раз останавливает наше внимание, хотя мы читали его много раз.

Речь идет о вожделении, которое не может победить ни один человек и потому вынужден таскать на себе этот груз многие годы.

«Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».

Сказанное никак иначе не истолкуешь, как полное признание человеческой ничтожности, порочности, глупости. Человек – это лишь место, где властвует одно вожделение, и только Бог в состоянии помочь, ибо только Ему все возможно.

И верно.

Ничтожность человека так очевидна, что, кажется, не стоит лишний раз об этом и упоминать. Другое дело, что эти слова открыты к новому пониманию, которое развернуто от формального понимания «Вы слышали, что говорили древние» – до «А я говорю вам».

Что же говорит он, этот странный учитель, отказавшийся от всего человеческого опыта и вместо этого рассказывающий о человеке, который утратил доверие к обыденной этике и пытается теперь отыскать единственный верный путь к Истине.

Если нас не обманывают, то Иешуа повторяет слова, которые говорил когда-то праведный Иов, и которые остаются далеко не понятыми, – ни сейчас, ни три тысячи лет назад.

А между тем, и Иов, и Иешуа находятся в самом центре событий, пусть даже они не всегда отличают одно от другого, добро от зла, истину ото лжи.

Да и кто мог бы поверить в то, что Всемогущий, забросив прочие дела, начнет увещевать этого праведника, или хвастать им налево и направо, не забывая Левиафана, от которого нет спасения.

И вот пока Бог его вразумлял, пока ангелы пели благодарственные гимны, Иов умудрился построить на краю пустыни дом и, войдя в него, закрыл за собой все двери, давая понять, что отныне он хозяин своего Дома; Дома, где нет ни фальшивых утешений, ни нелепых надежд, ни показного мужества. Это был странный. молчаливый Дом, глядя на который, даже Всемогущий невольно стал говорить тише, словно боялся кого-то разбудить.

Напрасно ангелы соблазняли Иова красотой Царствия Небесного. Напрасно рассказывали о вечной справедливости и радости победы, а еще о том, как гудит адское пламя и воют грешники.

Хуже всего было, когда появлялся Всемогущий и делал вид, будто все прекрасно. Для чего, как известно, были хороши все средства. Иногда Он поджигал этот чертов Дом и потом долго смотрел, как ветер разносит золотые искры и остывает пепел. Или же открывал воздушные шлюзы – и воды закрывали от Небес Дом, пустыню, океаны и всю Землю. Но проходило совсем немного времени – и Дом Иова вновь возвращался на радость ангелам и к печали Всемогущего.

Однажды случилось так, что, проходя мимо, Всемогущий вдруг подошел к двери Дома и постучал.

Ответом ему было гробовое молчание.

Он постучал еще раз.

Никого.

Он отошел и обернулся.

Дом хранил молчание.

Кажется, Он собирался постучать еще, но потом раздумал.

Вместо этого Он открыл рот и услышал свой голос:

– Пусть я ничтожный и голос мой едва слышен среди других голосов ангельских и человеческих, услышат меня готовые своею жизнью повторить путь мой.

И казалось, что голос этот говорит от имени моря, от имени звезд, от имени пустыни и даже от самих Небес, которые всегда опаздывают.

Голос то таял, то вновь возвращался, а главное – это был не его голос.

Похожий – но не его.

– А чей?

– Еще не догадался? Боюсь, что голос этот твой.

– Не может быть!

– Ты встретил сам себя.

А между тем Дом, звеня и скрепя, оставляя на песке глубокие следы, медленно двигался в сторону Океана.

И Всемогущий готов был поклясться, что в Доме Иова был слышан громкий смех.

Впрочем, если верить одному загадочному лицу, пожелавшему остаться неизвестным, – этот смех был на самом деле не смех, а плачь, – тот самый, который грозил затопить весь мир и не оставить в покое Небеса.

Впрочем, до этого было еще не скоро.

184.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ ИЗ СНОВИДЕНИЯ. Откуда, в самом деле, берется такое, ни на что не похожее переживание, как переживание жизни как сновидения? Самое первое и простое объяснение, приходящее на ум, указывает на то, что мы опираемся здесь на бросающуюся в глаза обыкновенную аналогию. И верно. В привычном понимании сон и явь соотносятся между собой, как две противоположные области, два Царства, одно из которых носит имя Иллюзия, а другое – Реальность. То, с чем мы встречаемся во сне – это есть, согласно этом пониманию, только кажимость; подлинно существующее открыто лишь бодрствующему сознанию. Понятно, что то, что погружает меня в иллюзорный мир кажущихся образов и сюжетов, обнаруживает себя (свою иллюзорность) только будучи соотнесено с миром яви: я опознаю фантазии сновидений в момент возвращения к ясному существованию действительной жизни, чья реальность неоспорима. Так, во всяком случае – на первый взгляд. Есть, однако, и другой взгляд, быть может, более зоркий и внимательный. Похоже, что именно ему мы и обязаны нашему переживанию. Этот взгляд свидетельствует, что образы сна ничуть не менее достоверны, чем те, которыми потчует нас реальность. «Сколько раз случалось мне ночью видеть во сне, что я нахожусь вот в этом месте, перед огнем, одетый, хотя я лежал совсем раздетый в своей кровати, – свидетельствует Декарт. – правда, теперь мне кажется, что я смотрю на бумагу не сонными глазами… Но тщательно вдумавшись, я припоминаю, что и во сне бывал часто обманут подобными же иллюзиями. Остановившись на этой мысли, я так ясно убеждаюсь в отсутствии верных признаков, посредством которых можно было бы отличить бодрствование от сна, что прихожу в изумление, и моё изумление так велико, что я почти готов верить, будто бы сплю». (Метафизические размышления,1)

Эта аналогия, как видим, опирается на невозможность отличить реальность сновидения от реальности яви. Вследствие этого мы готовы подвергнуть сомнению и подлинность самой реальности. Ворота для сомнения открыты. И изумление Декарта, столкнувшегося вдруг с этой таинственной областью, где всё прочное и достоверное неожиданно превращается в зыбкое и сомнительное, кажется нам вполне оправданным. Правда, мы не можем не заметить, что это сомнение никогда не переходит в уверенность. Ведь, несмотря на то, что переживаемое во сне неотличимо от переживаемого в действительной жизни, ясные и отчетливые границы между тем и этим переживаниями – границы, очерчивающие никогда не совпадающие ни во времени, ни в пространстве сюжеты и образы – заставляют нас признать, что мы имеем дело с двумя разными событиями, каждое из которых находит поддержку у наших чувств, лишая нас тем самым возможности сделать выбор в пользу того или другого. Суждение «жизнь есть сон» и суждение «жизнь не есть сон» ни на йоту не уступают друг другу своей истинности (ка, впрочем, и полагается догматическим суждениям). У меня есть все основания сомневаться в том, что моя жизнь обладает подлинной реальностью, – но ведь это только «может быть», от которого мне, конечно, уже никуда не деться, но которое, тем не менее, не в состоянии подняться выше гипотезы. Может быть, жизнь, и в самом деле, ничто иное, ка иллюзия, но не менее вероятно, что сновидение остается сновидением, а реальность реальностью.

Я приведу здесь ещё одно соображение, вытекающее из наблюдений Декарта. Возможно, кому-то оно покажется фантастическим. Тем не менее, оно имеет такое же право на существование, как и рассмотренное выше. – Возможно, жизнь есть сон, – говорю я вслед за Декартом, – ибо всё, что происходит в сновидениях, кажется мне столь же реальным, как и то, что случается со мной, когда я бодрствую. Но здесь я замечаю, что не менее основательным выглядит и прямо противоположный вывод. Ведь ничто не мешает мне спросить: отчего же не наоборот? Отчего бы мне не думать, что внутреннее сродство сновидения и яви, обнаруживает именно реальность сновидения, а не иллюзорность бодрствования (ведь переживаемое во сне – вновь я прибегаю к декартовской аргументации – представляется мне ничуть не менее реальным, чем то, что я переживаю наяву!). Только ли потому это невозможно, что пространственно-временные характеристики сна и яви никогда не совпадают? Или потому, что во сне я часто встречаю необыкновенные вещи и совершаю невозможные поступки, которые нисколько не напоминают мне то, что случается со мной в действительности? Но почему бы, в самом деле, не быть сразу двум реальностям, живущим своей собственной жизнью и по своим особенным правилам? А почему бы и мне не существовать в этих реальностях, благо, что обе они ни в чем не уступают друг другу? Быть может, когда я нахожусь в одной из них, другая представляется мне сном, но стоит мне уснуть, как всё меняется, и тогда я принимаю за сон то, что совсем недавно считал действительной жизнью. Конечно, этим предположениям суждено так и оставаться предположениями. Существуют ли на самом деле эти два самостоятельных мира, или реальность может быть только одна, – об этом мне известно не больше, чем об ангелах и демонах, о которых свидетельствуют многие книги.

Поэтому вопрос «не есть ли сновидения на самом деле действительная жизнь» стоит столько же, сколько и противоположный ему: «не есть ли наша жизнь – сон».

Жизнь может быть сном, но может быть и подлинной реальностью. Сновидение, возможно, есть только область фантазий и грез, а может быть они – самая настоящая действительность, но и то и другое – лишь догадки. Это значит, что наблюдение, с которого Декарт начинает свои разыскания, не в силах окончательно убедить меня в чем-либо одном. Правда, его аргументам удается сделать другое: они лишают меня уверенности в том, что мы обладаем какими-либо достоверными критериями, позволяющими нам отличить сон от бодрствования. Вместе с тем, они вселяют в меня странную тревогу относительно достоверности всего нашего знания.

Для того, кто привык прислушиваться не к холодным советам скептицизма, а идти вослед своей собственной интуиции, как бы далеко она не заводила, наблюдение Декарта, конечно, может стать решающим аргументом в пользу твердой уверенности в том, что наша жизнь есть всего лишь сновидение, – или, может, наоборот, и что наши сновидения ничуть не менее реальны, чем наше дневное существование.

Похоже обстоит дело и со следующим объяснением, которое, как и первое, исходит из аналогии между сном и явью, однако, делает это, исходя из прямо противоположной посылки. Сновидения – это только иллюзия, «раскрашенные картинки», как замечает Декарт. Но ведь и сама реальность – то, что мы именуем этим словом – никогда не в состоянии убедить нас в аподиктической достоверности своего содержания. «Всё, что до сих пор принималось мною за истинное и обоснованное, узнано из чувств или посредством чувств; я же иногда убеждаюсь в обманчивости этих чувств, а благоразумие требует не доверять всецело тому, кто однажды нас обманул» («Размышления», 1).

Другими словами, эта аналогия указывает на трудность отличить не-реальность яви от не-реальности сновидения.

Обманчивая, вечно ускользающая действительность – прямая аналогия обманчивому и ускользающему миру снов. И та скептическая традиция, в русле которой Декарт начинает свои исследования, готова привести десятки и сотни примеров, иллюстрирующих подстерегающие нас на каждом шагу ловушки чувственных обманов – от простых до самых утонченных. Но ошибаются не только чувства. Ошибается и обманывается наш разум, со всеми своими силлогизмами, посылками и выводами. Ещё того хуже: ошибки, быть может, можно было исправить, но беда в том, что мы никогда не знаем, когда мы заблуждаемся, а когда судим истинно. Каждое наше восприятие противоречит другим восприятиям, и каждое суждение немедленно подразумевает суждение прямо противоположное высказанному. В свете скептического метода, мир – это неуловимо меняющееся, плывущее, ускользающее, и не Нечто, и не Ничто, а что-то такое, чему в действительности нет названия. Не мир ли это сновидений – изменчивый и недостоверный? И не следует ли нам принять суждение «жизнь есть сон» в качестве обоснованного и почти доказанного?

Правда, сам скепсис этого не утверждает, как не утверждает он вообще ничего. Он преследует совсем другую цель. Его задача заключается только в том, чтобы показать нашу неспособность приходить к твердому и достоверному. И с этой задачей он справляется как нельзя лучше. Хочу я того или нет, но мне приходится согласиться: вплетаясь в текучий и вечно ускользающий пестрый ковер, который мы называем внешним миром, суждение «жизнь есть сон» оказывается в одном ряду со всеми прочими суждениями, которые вспыхивают и гаснут, словно бенгальские огни, бессильные осветить путь, ведущий к достоверному познанию вещей. Нет ничего удивительного, если жизнь окажется сном, – говорит скепсис, – ведь доводы в пользу этого предположения звучат не менее убедительно, чем доводы, свидетельствующие о прямо противоположном, – так что мы могли бы с чистой совестью назвать наши Фрагменты – «Происхождением реальности из сновидений».

Content

Поповский Константин Маркович Фрагменты и мелодии. Прогулки с истиной и без

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48.

49.

50.

51.

52.

53.

54.

55.

56.

57.

58.

59.

60.

61.

62.

63.

64.

65.

66.

67.

68.

69.

70.

71.

72.

73.

74.

75.

76.

77.

78.

79.

80.

81.

82.

83.

84.

85.

86.

87.

88.

89.

90.

91.

92.

93.

94.

95.

96.

97.

98.

99.

100.

101.

102.

103.

104.

105.

106.

107.

108.

109.

110.

111.

112.

113.

114.

115.

116.

117.

118.

119.

120.

121.

122.

123.

124.

125.

126.

127.

128.

129.

130.

131.

132.

133.

134.

135.

136.

137.

138.

139.

140.

141.

142.

143.

144.

145.

146.

147.

148.

149.

150.

151.

152.

153.

154.

155.

156.

157.

158.

159.

160.

161.

162.

163.

164.

165.

166.

167.

168.

169.

170.

171.

172.

173.

174.

175.

176.

177.

178.

179.

180.

181.

182.

183.

184.