Поповский Константин Маркович

Местоположение, или Новый разговор Разочарованного со своим Ба

Следствие по делу о смерти принца Г.

Пьеса в трех действиях и тринадцати картинах

Действующие лица:

Горацио

Фортинбрас

Трувориус

Марцелл

Бернардо

Маргрет

Вольтиманд

Корнелий

Озрик

Секретарь

Священник

Первый актер

Поэт

Дама

Капитан

Англичанин

Пролог

Франциско

Первый дворянин

Второй дворянин

Первый офицер

Второй офицер

Первый следователь

Второй следователь

Калека

Пьяный

Актеры

Солдаты

Нищие

Вельможи

Дамы

Офицеры

Слуги

Действие первое

1.

Действие пьесы начинается сразу же после смерти принца Гамлета.

Зала в замке Кронберг.

На авансцене, склонившись над телом Гамлета, застыл Горацио. В глубине зала теснятся придворные, в испуге отступив от центра сцены, где лежат тела Клавдия, Гертруды и Лаэрта.

За сценой – медленно приближающийся барабанный бой.

Горацио (тихо, без выражения): Спи, милый принц…

Входят Фортинбрас, английские послы, свита. Барабанный бой обрывается.

Фортинбрас

Где это зрелище?

Горацио

Что ищет взор ваш?

Коль скорбь иль изумленье, – вы нашли.

Фортинбрас

Вся эта кровь кричит о бойне. – Смерть!

О, что за пир подземный ты готовишь,

Надменная, что стольких сильных мира

Сразила разом?

Первый посол

Этот вид зловещ;

И английские вести опоздали;

Бесчувствен слух того, кто должен был

Услышать, что приказ его исполнен,

Что Розенкранц и Гильденстерн мертвы.

Чьих уст нам ждать признательность?

Горацио

Не этих,

Когда б они благодарить могли;

Он никогда не требовал их казни.

Но так как прямо на кровавый суд

Вам из похода в Польшу, вам – из Англии

Пришлось поспеть,

То я скажу незнающему свету,

Как все произошло; то будет повесть

Бесчеловечных и кровавых дел,

Случайных кар, негаданных убийств,

Смертей, в нужде подстроенных лукавством,

И, наконец, коварных козней, павших

На головы зачинщиков. Все это

Я изложу вам.

Фортинбрас

Поспешим услышать…

Пусть Гамлета поднимут на помост,

Как воина, четыре капитана…

Четыре офицера поднимают тело Гамлета и медленно выносят его из залы.

Будь призван он, пример бы он явил

Высокоцарственный; и в час отхода

Пусть музыка и бранные обряды

Гремят о нем. –

Возьмите прочь тела. – Подобный вид

Пристоен в поле, здесь он тяготит. –

Войскам открыть пальбу.

Постепенно удаляющиеся крики за сценой: «Открыть пальбу!» Фортинбрас и его свита уходят. За ними, испуганно оглядываясь и тесня друг друга, уходят придворные. На сцене остается один Горацио.

Далекие пушечные выстрелы.

Вбегает Марцелл.

Марцелл: Что? Принц?

Горацио: Да, Марцелл.

Марцелл: Не может быть!

Горацио: И, однако же, есть. (Тихо, в никуда). Как же здесь жарко…

Марцелл: Мать честная… Принц.… Да как же так? (Озираясь, замечает еще не убранные тела короля, королевы и Лаэрта, попятившись). Боже милостивый!.. (Озираясь). Здесь? Здесь?

Горацио: На этом самом месте.

Марцелл: Как могло такое случиться?

Входит Бернардо.

Бернардо: Я только что узнал… (Видит тела). Господи Боже!…Что здесь произошло?

Горацио: Развязка.

Бернардо: Что? Развязка? Это слово мне ничего не говорит.

Марцелл: А мне так и подавно.

Горацио: И тем не менее. Завязанное развязалось.

Бернардо: О, черт!… Черт… Хотел бы я взглянуть на того, кто все это завязал так, что понадобилась этакая развязка… Вот его шпага. (Поднимает шпагу Гамлета). Может, он еще жив? (С надеждой смотрит на Горацио).

Короткая пауза.

Ах, черт… Черт! Черт!.. Я прямо как чувствовал. Черт!

Вошедшие солдаты поднимают и уносят тела Клавдия, Гертруды и Лаэрта. Пауза.

Марцелл: Что за ужасное стечение обстоятельств! Как будто само небо ополчилось на Данию… Нет, вы только послушайте, что получается… Сначала старый король, потом Полоний, а теперь вот наш принц, король, королева, Лаэрт… (Считает, загибая пальцы). Шесть человек! А? И каких!

Бернардо: Прибавь сюда еще сестру Лаэрта, так выйдут все семь.

Марцелл: Эта математика мне не по вкусу.

Горацио: Она покажется вам еще более безвкусной, если вы добавите сюда еще Гильденстерна и Розенкранца.

Марцелл: Как? Розенкранц и Гильденстерн мертвы?

Горацио: И очень основательно. Британец отрубил им головы.

Марцелл (Бернардо): Ты слышал? (Горацио). Нет, это, верно, какая-то ошибка.

Горацио: Или, скорее, ее исправление. Если считать жизнь ошибкой, то смерть, конечно, ее исправление.

Бернардо: Скажите это нашему принцу. (Садится).

Горацио: Непременно. Как только свидимся. (Садится рядом с Бернардо).

С шумом входят Корнелий, Вольтиманд, Первый дворянин, Второй дворянин.

Корнелий: Вы слышали уже? Где это случилось?

Марцелл: Если вы о несчастии, то как раз там, где вы стоите. Здесь.

Корнелий: Здесь?

Марцелл: На этом самом месте.

Корнелий: Не могу поверить!

Вольтиманд: Кто-нибудь знает подробности?

Горацио: Небо.

Вольтиманд: Я не вас спрашиваю.

Горацио: Так я и не вам отвечаю.

Вольтиманд: Что это за тон, господин Горацио?

Горацио: А что это за вопрос, господин Вольтиманд?

Корнелий: Господа, господа, прошу вас… (Горацио). Мы знаем, что вы были друзьями с покойным принцем. Поэтому примите от нас самое глубокое сочувствие и уверения в том, что и для нас эта потеря невосполнима. Так же, как и потеря остальных. Все произошло так неожиданно, что еще не успело уложиться ни в голове, ни в сердце.

Вольтиманд: Я только спросил о подробностях.

Первый дворянин: По правде говоря, какое это теперь может иметь значение, Вольтиманд? Что произошло, то произошло.

Второй дворянин: Вот именно. Лучше скажите, что теперь будет со всеми нами? Кто станет править датским кораблем? Прокладывать курс? Подгонять матросов? Неужели молодой Фортинбрас?

Корнелий: У вас, наверное, есть какие-то другие предложения?

Второй дворянин: Дело не в этом, господин Корнелий. Но, как и всякий среди вас, я бы хотел знать, – откуда он свалился нам на голову? Если уж я служу королю, то, по крайней мере, хочу быть уверен в том, что он действительно король и снаружи, и внутри, а не какой-нибудь самозванец с большой дороги. А то, знаете ли, так недалеко и до смуты.

Корнелий: Могу назвать вам, по крайней мере, три причины, благодаря которым молодой Фортинбрас станет королем.

Второй дворянин: Послушаем.

Корнелий: Во-первых, это королевская кровь, которая течет в его жилах. Вы ведь не станете сомневаться, что он законный сын старого Норвежца?

Второй дворянин: Так же мало, как и в том, что принц Гамлет – сын старого Гамлета.

Корнелий: Вот видите. Во-вторых, это старинное родство норвежской и датской династии. Его хотя и трудно подтвердить, но зато так же трудно опровергнуть. Поэтому теперь, когда датский престол осиротел, никто не станет сомневаться в праве Фортинбраса занять его.

Второй дворянин: Что ж, и я в том числе. А какая третья причина?

Корнелий: Ее вы можете увидеть, если выгляните из окна и посмотрите на норвежское войско, которое стало лагерем у стен Эльсинора и Кронберга.

Второй дворянин (посмеиваясь): Сказать по правде, эта причина убеждает меня гораздо сильнее прочих.

Первый дворянин: Да, и меня, признаться.

Корнелий (негромко): Скажу вам откровенно, что и меня тоже.

Вольтиманд: Но все-таки, согласитесь, господа, – как странно он здесь появился! Так, словно заранее знал, что его ждет здесь пустой престол. Тут что-то нечисто… Да, нет же, в самом деле… Может быть, такие случайности и случаются, но только в плохих пьесах.

Первый дворянин: Вечно вы со своими подозреньями, Вольтиманд. Все знают, что он возвращался из польского похода.

Вольтиманд: Вот-вот. Возвращался из Польши, а попал прямехонько на датский престол. Разве не странно?

Корнелий: Милый Вольтиманд. Оставьте эти странности будущим историкам. Если вы не хотите нажить себе врагов, то поскорее забудьте обо всем этом или, по крайней мере, не говорите об этом вслух. И потом, рассудив здраво: зачем нам искать другого короля, когда само Провидение посылает нам этого?.. Он молод. Отважен. С приятными манерами. Умен, говорят. Что же еще?

Второй дворянин: Значит – да здравствует король?

Корнелий: Вот именно.

Второй дворянин (негромко): Да здравствует король, господа!

Первый дворянин: Да здравствует король! (Вольтиманду). Надеюсь, вы того же мнения?

Вольтиманд: А разве этого не видно? (Несколько иронично). Да здравствует король!..

Все (вместе, негромко): Да здравствует король!

Входит Озрик.

Озрик (сияя): Его сиятельство попросили меня принести королевскую корону, утраченную во время беспорядка. (Присев, осматривается).

Корнелий: Как вы удачно выразились, Озрик. «Во время беспорядка». Теперь мы, по крайней мере, знаем, что все случившееся было не больше, чем беспорядком… Позвольте вас спросить, кто это, его сиятельство?

Озрик (осматриваясь, снисходительно): Господин Трувориус, правая рука молодого принца. Я хотел сказать, принца Фортинбраса, надеюсь, нашего будущего короля. (Заглядывая под стол). Куда же она подевалась? Я своими глазами видел ее на старике Клавдии, когда покойный принц проткнул его своей шпагой.

Вольтиманд: На старике Клавдии!.. Побойся Бога, Озрик. Еще час назад ты называл его «ваше королевское величество»!

Озрик (ползет по полу на коленях): С тех пор кое-что решительно изменилось, и, как вы, наверное, уже могли заметить, не в худшую сторону.

Корнелий: В какую бы сторону оно не изменилось, вы, я вижу, времени даром не теряете. (Присев на корточки, осматривается).

Первый и Второй Дворяне приседают и осматриваются.

Вольтиманд: Вот она. (Достает корону из-под скамьи).

Озрик: Позвольте мне ее отнести.

Вольтиманд: Нет, зачем же? Пусть отнесет тот, кто нашел.

Корнелий: Конечно. Мы нашли, значит, мы и отнесем.

Озрик: Но их сиятельство…

Корнелий: Останутся довольны, Озрик.

Озрик: Тогда я с вами.

Первый и Второй Дворяне: И мы.

Вольтиманд, Корнелий, Первый и Второй Дворяне и Озрик уходят.

Бернардо (Марцеллу): Видал? Полетели птицы к новой кормушке.

Марцелл: Пускай себе. Уж такова их птичья природа. (Горацио). Вы теперь, наверное, к себе, в Италию? Или еще побудете у нас?

Горацио (издали): В Италию?.. Пожалуй.

Марцелл: Или в Виттенберг?

Горацио: Возможно… Нет. Не знаю. Все равно. (Расстегивая верхние пуговицы камзола). Как тут сегодня жарко. Как будто натопили перед Рождеством…

Бернардо: Не сказал бы. Скорее, зябко.

Марцелл: Так пойдемте на свежий воздух.

Бернардо (поднимаясь): И то.

Горацио (не трогаясь с места): Пойдемте. (Помедлив, глухо). Нет, подождем еще немного.

Марцелл и Бернардо быстро переглядываются. Короткая пауза.

(Глухо). Мне кажется, что стоит отсюда уйти, как все случившееся станет явью, от которой уже никуда не спрячешься. А так, пожалуй, оно, еще походит на дурной сон, от которого, быть может, еще можно пробудиться.

Бернардо: К несчастью, Горацио, имя этому сну, – жизнь.

Горацио: Да, верно. Жизнь… Но все же, все же… (Глухо). Подождем немного.

Бернардо: Что ж. Можно и подождать. (Садится).

Пауза. Входит Офицер из свиты Фортинбраса.

Офицер: Нет ли здесь кого-нибудь, кто носит имя Горацио?

Горацио: К несчастью есть. (Поднимаясь). К вашим услугам, сударь.

Офицер: Его высочество, принц Фортинбрас, просил вас оказать ему честь и посетить его ближе к вечеру, часу в шестом или около того, чтобы выслушать ваш рассказ о последних и ужасных событиях, свидетелем которых вы были.

Горацио: Не сейчас?

Офицер: Нет, ближе к вечеру.

Горацио: Так значит, не сейчас… Спасибо, я приду.

Офицер: Я так и передам. (Помедлив, негромко). Хочу, чтобы вы знали, господа. Все наше войско, до последнего солдата, скорбит вместе с вами. Потерять в один час опору и надежду государства, – это большое несчастье.

Горацио: Спасибо на добром слове, сударь. Хоть с нами дело обстоит гораздо хуже. Мы потеряли друга.

Офицер: Тем больше мужества вам понадобится, чтобы пережить эту потерю… Мои искренние соболезнования, господа. (Поклонившись, уходит).

Бернардо (после небольшой паузы, Горацио): Так вас зовут, чтобы узнать правду о нашем принце? Что же вы им расскажете?

Горацио: Всю правду. От начала до конца.

Бернардо (Марцеллу): Ты слышал? От начала до конца. (Горацио). Всю правду, вы сказали? Все, как было?

Горацио молчит. Короткая пауза.

А хотите пари? Стоит вам только открыть рот, как все вокруг примутся немедленно скалить зубы и показывать на вас пальцами, потому что как только вы заикнетесь о призраке старого Гамлета, все тут же решат, что вы сошли с ума, и попробуйте-ка тогда их переубедить.

Горацио молчит. Короткая пауза.

Да, возьмите хотя бы меня, Горацио. Если бы я своими собственными глазами не видел этот самый призрак, так неужели я бы поверил тому, кто захотел бы меня убедить в этом?.. Да, никогда в жизни!

Горацио молчит.

Принц был прав, что запретил нам болтать об этом.

Горацио продолжает хранить молчание. Короткая пауза.

(Немного обиженно). Вы так молчите, словно я говорю Бог знает какую ересь… Да спросите хотя бы у Марцелла!

Марцелл: Спросите у меня, сударь, и я скажу вам, что это сущая правда.

Горацио: Так вы хотите, чтобы я промолчал?

Бернардо: Всего лишь подумали, как лучше обойти эту щекотливую тему стороной.

Горацио: То есть, промолчал.

Бернардо: А почему бы и нет, если того требуют обстоятельства?

Горацио: Марцелл?

Марцелл: Не вижу, чтобы можно было бы что-нибудь на это возразить.

Горацио (задумчиво): Так значит промолчать… Так, Бернардо?.. И спрятаться в своем молчании, как в лесу, где тебя уже никто не сможет отыскать? Укрыться в его мраке, словно вор, которого преследуют солдаты?.. Отличный совет! (Резко). Вот только, что потом?

Бернардо: Потом?

Горацио: Да, что потом? Жить вместе с этим молчанием до скончанья дней, каждую минуту чувствуя его взгляд, сталкиваться с ним каждый день, засыпать с ним рядом и просыпаться, зная, что оно уже тут? Слышать, как оно давится своей слюной, сдерживаясь из последних сил, чтобы, не дай Бог, не открыть рот?.. Хорошенького же соседа вы мне хотите подсунуть.

Марцелл: Вы преувеличиваете, мне кажется. Во всяком случае, в этом нет ничего такого…

Горацио (не дослушав): Ничего такого? И это говоришь ты, Марцелл?.. Так значит, ничего такого? (С тихой яростью). А ну-ка, идите сюда!.. Да, идите же, идите! (Схватив Бернардо и Мацелла за руки, тащит их за собой). Вот, взгляните – тут он лежал, на этом самом месте, всего какой-то час назад, а вы думаете, что этого часа достаточно, чтобы я позабыл его взгляд и его голос, такой тихий, что он чуть было не разорвал мне сердце и не лишил меня слуха? Всего какой-то час. Или вы думаете, что моя память короче пути, который проходит за час минутная стрелка?.. Знаете, о чем он просил меня за мгновение до того, как смерть сковала его язык?.. Ну? Что молчите?

Бернардо: Мы не знаем.

Горацио: Быть его устами. Это значит, что он просил меня рассказать всему миру его историю, ничего не упуская и все расставляя по своим местам, с самого начала и до самого конца. Так, как рассказал бы ее он сам, когда бы мог. Так неужели я обману его? Недоговорю, приукрашу, перевру и все это только потому, что кому-то это может не понравиться?.. Что скажешь, Марцелл?.. А?.. А ты, Бернардо?.. Да, что это с вами? Разве не вы первые увидели призрак старого Гамлета, а потом рассказали о нем мне? Не вы ли были со мной, когда он появился следующей ночью, и потом, когда мы сопровождали нашего принца? Так неужели теперь вы откажитесь подтвердить мой рассказ, если это вдруг понадобится? Неужели станете делать непонимающие лица, если вас спросят? Станете отнекиваться? Ссылаться на плохую память? Или, может быть, сразу скажете, что вы со мной незнакомы?

Бернардо (сухо): Надеюсь, Горацио, что на самом деле вы так о нас не думаете. (Обиженно отворачивается).

Марцелл: Э, сударь, зачем вы так? Разве вы не знаете, что мы были готовы отдать жизнь за нашего принца, когда он был жив, так, наверное, сумеем постоять за него и теперь, когда он от нас ушел? (Неожиданно всхлипнув, смолкает; затем, Бернардо). Верно, что ли?

Бернардо (хмуро): Попал.

Марцелл (Горацио): Да, если только надо, мы приведем сюда и этот призрак, и хоть кого. (Бернардо). Что, так?

Бернардо (хмуро): Конечно. Если будет надо.

Марцелл (Горацио): Что скажите теперь?

Горацио (помедлив): Скажу, что был перед вами не прав, и, будучи неправым, обидел вас. Простите великодушно, друзья. И ты, Бернардо, и ты, Марцелл. (Протягивает обоим руки).

Бернардо (пожимая руку Горацио): Пустяки. Мы и не думали сердиться.

Марцелл (пожимая руку Горацио): Все забыто.

Горацио: Мир?

Марцелл: Полный.

Бернардо: Тогда пойдемте, наконец, куда-нибудь, да промочим глотку. (Горацио). Надеюсь, вы не против?

Марцелл: Без вас мы не пойдем.

Горацио: Тогда идемте.

Бернардо: Да, и поскорее.

Горацио (медлит): Сейчас.

Короткая пауза. Горацио отходит в сторону.

Марцелл: Куда вы?

Горацио: Никуда. (Решительно, но не трогаясь с места). Идемте. (Медлит, затем повернувшись, растеряно). Нет, не могу… Как будто что-то держит. Так, словно он все еще где-то здесь, рядом, и вот-вот должен появиться, и надо только набраться терпенья и немного подождать…

Бернардо: Его здесь нет, увы.

Марцелл: Увы!

Горацио: А мне все кажется, что он где-то близко. (Кричит неожиданно и жалко). Принц! (Оглядывается, прислушиваясь). Принц!

Марцелл (негромко). А, черт!

Бернардо (торопливо): Пойдемте, пойдемте. Неровен час, накличете беду. (Беря Горацио под руку и беспокойно оглядываясь по сторонам, шепотом). Что, если он и вправду вас услышит и явится перед вами, окровавленный, бледный, безмолвный? Если уж вы не боитесь за свой рассудок, то пожалейте хотя бы нас с Марцеллом. (Марцеллу). Возьми его шпагу, и идем. (Сердито). Да, идем же!

Марцелл (поднимая шпагу Гамлета и настороженно оглядываясь): Идем.

Уходят.

2.

Кронберг. Один из залов королевских покоев.

За большим, заваленным бумагами столом, сидит Трувориус. Слева от него на краю стола лежит королевская корона. Принц Фортинбрас прохаживается возле стены, на которой развешена коллекция холодного оружия. Время от времени, он пробует то одну, то другую шпагу, фехтует, встав в позицию, затем вновь возвращает ее на место.

Трувориус (роясь в бумагах): А я был прав – тут много любопытного… Вот, например, переписка вашего дядюшки и датского короля… Руку даю на отсечение, тут найдется кое-что и про вас.

Не отвечая, Фортинбрас продолжает фехтовать.

А здесь – отчет казначея за последний месяц. Хотите взглянуть?

Фортинбрас (фехтуя): Отстань.

Трувориус: Нет, в самом деле, это могло бы вас немного развлечь.

Фортинбрас: Не думаю. (Остановившись). Признаться, все эти бумаги наводят на меня смертельную тоску. Черт возьми! Еще утром я чувствовал себя свободным человеком, вольным распоряжаться своей жизнью, как мне заблагорассудится. И вдруг оказывается, что я без пяти минут король и годен разве что на то, чтобы зевать на совете старейшин… (Негромко). Послушай-ка, Трувориус, а ведь это мне совсем не нравится.

Трувориус (вкрадчиво): Не хотелось бы вас обижать, ваше высочество, но вы говорите это так, словно вам никогда не приходило в голову примерять эту роль на себя.

Фортинбрас (вновь фехтуя): И не один раз, видит Бог. Но только одно дело мечтать о сражении, и совсем другое – биться с настоящим противником. (Неожиданно наставив острие шпаги в грудь Трувориуса). Чувствуешь, какая разница?

Трувориус: Хотите пронзить это благородное и преданное вам сердце?

Фортинбрас: Если еще раз напомнишь мне об этих бумагах, я так и сделаю… (Убирая шпагу). Черт! Стоит подумать, что скоро мне придется в них копаться, как мне становится не по себе. (Отойдя от Трувориуса, вещает шпагу и берет другую).

Трувориус: И все-таки я рискну сказать вашему высочеству всю правду. (Поднимается из-за стола, взяв в руки корону). Скажите откровенно, вам нравится эта вещица?

Фортинбрас (фехтуя): Я предпочел бы хорошо подогнанный стальной шлем.

Трувориус: Отличный ответ! Ей-Богу, отличный, отличный… Просто великолепный. И все-таки, можете меня повесить, если вы не согласитесь со мной, когда я скажу, что король побеждает в первую очередь не на бранном поле, а вот здесь, за этим самым столом, и при этом совсем не мечом, как это может показаться, а вот этими самыми жалкими бумажками, на которые ваше высочество смотрит с таким презрением!

Фортинбрас (холодно): До сих пор, как тебе известно, я неплохо обходился одним мечом.

Трувориус (с воодушевлением): Кто сказал «неплохо»? Покажите мне этого человека, и я собственными руками отправлю его в Преисподнюю!.. Прекрасно обходились, ваше высочество! Но по сравнению с тем, что вас ожидает, все это покажется вам только детской шалостью. (Поднимая корону). Потому что стоит вам только немного привыкнуть к приятной тяжести этой вещицы, – а это случится очень скоро, уверяю вас, – стоит вам только привыкнуть, как эти жалкие бумажки легко заменят вам и меч, и шпагу, и боевой топор. Вы будете ими колоть и рубить налево и направо не хуже какого-нибудь меча, да так, что будьте уверены – вас услышат и в Лондоне, и в Париже! И не беда, если этот звон кому-то придется не по душе. Беда, если, упаси Боже, случится такое несчастье, что в вашей чернильнице вдруг высохнут чернила. Вот это беда, так беда! Потому что если вы вовремя не подсчитаете, не продиктуете и не подпишите, то кони окажутся не подкованными, солдаты – без жалования, корабли – без парусов, армия – без провианта, пушки – без пороха, народ – без хлеба, преступники будут разгуливать на свободе, евреи станут проповедовать в общественных местах, шлюхи выйдут на улицу, чтобы приставать к прохожим, а в Государственном совете, спаси и сохрани, будет заседать католическая партия, и все это только потому, что в вашей чернильнице во время не нашлось капли чернил! (Ставя корону на стол). В конце концов, ваше высочество, Дания – это тот же конь, которым следует научиться управлять, и тогда вы можете рассчитывать, что он будет послушен своему хозяину, как никому другому. А уж тогда… О! Один только росчерк вашего пера, и он встанет на дыбы, пугая своим храпом соседей и заставляя их попятиться, чтобы тот случайно не отдавил им ноги. Одно ваше слово и он помчится, не разбирая дороги, туда, куда вы ему прикажите, – страшный, взмыленный, готовый растоптать по вашему приказу любого, кто встанет на его пути!.. Ну, разве это не прекрасно?

Фортинбрас: Мне это нравится. Продолжай.

Трувориус: Уверен, что вам это понравится еще больше, если вы вдруг захотите вообразить себе гул от тысяч и тысяч солдатских сапог, звон мечей, лес копий, поднявшихся к небу, звяканье якорных цепей, шум поднимаемых парусов, стук подвозящих провиант и боеприпасы телег, облака пыли, поднятые стремительной конницей, крики множества рабочих, возводящих новые крепости, – и все это благодаря, может быть, одной единственной капле чернил и одному единственному движению вашей царственной руки… (Перебивая себя). Чем это я перед вами провинился, что вы меня так пристально разглядываете?

Фортинбрас: Не тебя. Твое новое платье.

Трувориус: Не такое уж оно и новое. (Осматривая себя). Бархат поизносился, да и рукава, признаться, длинноваты.

Фортинбрас: Но на пуговицах датская корона… Ты, верно, рылся в королевском гардеробе?

Трувориус: Почему же сразу рылся? Просто проходил мимо и заглянул… Послушайте, ваше высочество. Если уж судьбе было угодно сделать меня вашим другом и правой рукой, то отчего бы ей не побеспокоиться заодно и о моей одежде?

Фортинбрас: Отчего?.. Черт его знает, отчего, Трувориус. Тело хозяина еще не предано земле, а ты уже разгуливаешь в его одежде, даже не потрудившись почистить воротничок… Мне кажется, тут есть что-то такое…

Трувориус (твердо): А я уверяю ваше высочество, что тут нет ровным счетом ничего, кроме, разве что, уважения к божественным установлениям.

Пауза. Фортинбрас с интересом смотрит на Трувориуса.

(Указывая пальцем вверх, значительно). Воля небес, ваше высочество.

Фортинбрас: Ты, верно, спятил?

Трувориус: Зачем же сразу – спятил? (Несколько обиженно). Пусть ваше высочество выслушает меня и убедится, что если я и спятил, то только во славу Божью, как написано у апостола: будьте безумны перед людьми, чтобы стать мудрыми перед Богом…

Фортинбрас: Нельзя ли покороче?

Трувориус: Ну, посудите сами, мой принц. Что было бы хорошего в том, если бы вещи умирали вместе с людьми? Если бы они обращались в прах сразу же вслед за тем, как их хозяину пришло время испустить дух? Был бы от этого кому какой прок? Лично я очень сомневаюсь в этом. Рассудив здраво, следует согласиться, что это было бы и расточительно, и в некоторых случаях, даже чрезвычайно накладно. Вот почему, заботясь о справедливости, Творец мудро распорядился, чтобы вещи жили гораздо дольше людей, радуя тем самым их близких и оберегая их благополучие. И этот камзол – лучшее подтверждение тому, что я неукоснительно следую установленному Творцом порядку.

Фортинбрас: Нет, ты, ей Богу, спятил!

Трувориус: Тогда, боюсь, что не один я, ваше высочество. Взять вот хотя бы вас…

Фортинбрас: Что такое?

Трувориус: А вы взгляните… Если не считать кой-каких формальностей, то вы уже почти законный король, и, фигурально выражаясь, уже примерили на себя датское королевство, хотя тело вашего предшественника, упокой Господь его душу, еще лежит не отпетым в церкви. А ведь, согласитесь, королевство будет, наверное, поважнее какого-то поношенного камзола… Ваше высочество хочет меня оставить?

Фортинбрас (направляясь к двери): От твоей болтовни у меня пересохло в горле.

Трувориус: Как? Опять? (Вслед уходящему принцу). Вам надо отвыкать от этих сомнительных привычек.

Фортинбрас уходит.

(Негромко). Они хороши для глупых мальчишек, которые любят без толку махать мечом, но уж никак не для будущего короля. (Наклонившись, достает из-под стола бутыль с вином, затем, быстро откупорив ее, пьет прямо из горлышка).

Пауза.

Слуга (появившись на пороге, громко): К их высочеству господин Горацио.

Трувориус (чуть не подавившись): Черт возьми!.. Да хоть сам архангел Михаил! (Пряча бутыль под стол). Кто тебя учил так орать, дурак? Докладывать надо спокойно и выразительно. Пошел вон.

Слуга медлит.

Вон!

Слуга исчезает.

Горацио (появляясь в дверях): Не знаю, сумею ли я доложить о себе настолько выразительно, насколько это требуется, но, во всяком случае, я постараюсь. (С легким поклоном). Горацио, сударь.

Трувориус (передразнивая, привстав за столом): Трувориус, сударь. (Нелюбезно). Что вам угодно?

Горацио: Не мне, сударь. Принцу. Его высочество хотели меня видеть, и назначили мне для встречи этот час. Вот причина, почему я вам досаждаю.

Трувориус: Принц вам назначил?

Горацио: Да, сударь.

Трувориус (холодно): Мне об этом ничего неизвестно.

Горацио: Очень может быть, сударь. Ведь вы не принц, насколько я могу судить.

Трувориус (грозно): А вы-то, черт возьми, кто такой!

Горацио: Похоже, я был все-таки недостаточно выразителен… Но это поправимо… (С поклоном). Горацио, сударь. Это мое имя.

Трувориус (с угрозой): Я его запомню.

Горацио: Сделайте такую милость. Но прежде окажите мне любезность, доложите обо мне его высочеству.

Трувориус: И не подумаю.

Горацио: Отчего же, господин Цербер?

Трувориус: Оттого, господин шут, что у меня есть для этого одна очень веская причина. (Глядя в упор на Горацио). Вы мне не нравитесь.

Горацио: Я бы не назвал эту причину веской. У вас в запасе, случайно, нет ли еще какой?

Трувориус: Найдется и еще. Когда бы его высочество действительно желали вас видеть, они бы, наверное, не позабыли сообщить об этом мне. А так как этого не произошло, то у меня есть все основания полагать, что я вижу перед собой одного из тех шарлатанов, которые смущают покой добрых людей и норовят пролезть туда, куда их не звали. (С любезной улыбкой). Что, впрочем, не удивительного, если принять во внимание ваше происхождение, господин итальянец… Я ведь не ошибся?

Горацио: Отчасти нет.

Трувориус: Я так и думал, господин папист.

Горацио: А вот это уже мимо.

Трувориус: Почему-то мне кажется, что в самую точку.

Горацио: Мимо, сударь, мимо. Насколько это возможно, я стараюсь придерживаться умеренных взглядов.

Трувориус: То есть, ни во что не верить, и все подвергать осмеянию?

Горацио: Скорее уж осмеивать все, во что веришь и верить во все, что осмеиваешь, – если только вы улавливаете разницу.

Трувориус (неожиданно громко, ледяным голосом): В таких делах как религия, господин Пульчинелл, умеренные взгляды ведут прямехонько в ад!

Горацио: Если вы беспокоитесь обо мне, господин проповедник, то это, право, лишнее. Я стану утешаться там вашим отсутствием.

Трувориус (кричит, привстав за столом): В ад!

Входит Фортинбрас. В одной руке его большой кубок, в другой – бутыль вина.

Фортинбрас: Я слышал слово «ад». О чем это вы?

Горацио: О божественном, ваше высочество. (Кланяется).

Фортинбрас: О, по этой части он большой мастер. (Горацио). Вы, кажется, уже познакомились?

Горацио: Отчасти, принц.

Фортинбрас: Отчасти? Как это понимать?

Горацио: Это значит, что отчасти мы были знакомы прежде.

Фортинбрас: Разве? Нет, ты должно быть что-то путаешь.

Трувориус: Что до меня, то я вижу его впервые.

Горацио: А я нет. Во всяком случае, принц, костюм этого господина мне хорошо знаком. Мы с ним встречались прежде. Я имею в виду костюм, ваше высочество. Правда, тогда его содержимое было немного другим, но ведь, в конце концов, не это главное.

Фортинбрас (со смехом): Ох, Горацио!.. Простите мне мой смех. Хотя сегодняшний день и не располагает к веселью, но смех пробьет себе дорогу и сквозь слезы… Оказывается, у вас злой язык. А я и не думал.

Горацио: Он злится только тогда, ваше высочество, когда его будят. В остальное время он безобиден, как спящая собака.

Фортинбрас: Что здесь произошло?.. Трувориус! Сознавайся, это ты разбудил собаку Горацио?

Трувориус: Если и разбудил, то только затем, чтобы дать ей хорошенького пинка. Этот господин чрезвычайно высокого о себе мнения, мне кажется.

Фортинбрас: Это еще не преступление. Я и сам бываю о себе очень высокого мнения, в особенности тогда, когда для этого найдутся основания… (Горацио). Рекомендую. Господин Трувориус, мой советник и правая рука. Мой дядя, старый Норвежец, отчего-то хотел отрубить ему голову и тогда он решил послужить племяннику и, надо сказать, у него это пока получается совсем неплохо… (Усаживаясь за стол). А теперь, друг мой, утихомирьте, пожалуйста, вашу собаку и рассказывайте, рассказывайте поскорее все, что вы знаете. Не скрою, что кое-что нам уже известно, но только в самых общих чертах. Но при этом, я не улавливаю здесь никакого смысла! Разрази меня гром! Безо всякой причины принц хватает шпагу и убивает своего дядю-короля, королева отравлена, убит Лаэрт, шпага смазана ядом!… Что все это значит, Горацио?

Горацио: Смысл скрыт глубоко, ваше высочество.

Фортинбрас: Так раскрой нам его!

Горацио медлит. Короткая пауза.

Нет, нет. Он нам не помешает. Прошу вас, начинайте.

Горацио: Я повинуюсь, принц. (Волнуясь). И чтобы все сразу встало на свои места, начну с самого начала, то есть со смерти старого короля Гамлета. Здесь завязка и причина всего. Все знают, что он умер, укушенный гадюкой, отдыхая после обеда в саду. Таково общее мнение.

Фортинбрас: Это всем известно.

Горацио: Но это не так, мой принц.

Фортинбрас: Нет?

Горацио: Нет, мой принц. На самом деле – здесь рука убийцы.

Фортинбрас: Что? Старый Датчанин был убит?.. Невероятно… Повтори.

Горацио: Отравлен.

Фортинбрас: Боже правый! Вот так известие!… Но у кого же поднялась рука? Ты знаешь? Вижу – знаешь. (Нетерпеливо). Имя! Имя!

Горацио: Вы его знаете, ваше высочество. Его носил тот, кто украл у него и корону, и царство, и жену.

Фортинбрас (не сразу): Клавдий?.. Клавдий! Брат?

Горацио: Да, ваше высочество.

Фортинбрас (Трувориусу): Ты слышал?.. Клавдий!.. Ничтожнейший из ничтожных. Шут, пьяница, паяц, и вот же, – взял, да и сыграл роль Каина, да еще на таких подмостках!.. Вот уж от кого не ждал. (Пьет из кубка).

Пауза.

(Задумчиво). Наверное, мне следовало бы радоваться этому известию, но в сердце почему-то нет радости. Мой отец пал от руки старого Гамлета, лишившись и жизни, и всех своих земель, но, Боже мой, – какая разница!.. Отец погиб в честном поединке, как настоящий воин, а его противник не уступал ему ни в силе, ни в благородстве. Но умереть в постели, от руки убийцы! Слуга покорный!.. (Помолчав, Горацио). Так значит, ему была судьба пасть от руки родного брата?

Горацио: Да, ваше высочество.

Фортинбрас: Судьбу не выбирают. (Помолчав). Так вот в чем дело… Принц об этом знал… Да?.. Ну, конечно… Теперь я начинаю понимать. (Задумчиво). Так это была месть… Ай, да принц. Он поступил, как требовала честь, как поступил бы каждый, в ком не притупилось сердце… Но как же королева и молодой Лаэрт?

Горацио: Они здесь ни при чем. Случайность и коварство Клавдия – вот в чем причина их несчастной смерти.

Фортинбрас: А, черт!.. Нельзя ли нам узнать подробности? Вопросы так и толпятся на языке.

Трувориус: И первый среди них, с позволения вашего высочества, такой: откуда, собственно, известно, что старый Гамлет был убит? Кто это видел? Кто-то ж это видел, я думаю?

Горацио молчит.

Фортинбрас: Ответьте же ему, Горацио.

Горацио: Охотно, хотя и не без смущения. Пусть ваше высочество соберется с духом, потому что то, что я вам сейчас расскажу, наверняка покажется вам ужасным и невозможным, но, тем не менее, я не перестану утверждать, что все это истинная правда, пусть даже от нее попахивает серой.

Трувориус: Да он просто Демосфен какой-то.

Фортинбрас делает Трувориусу знак замолчать.

Горацио: Тому назад полгода, спустя почти два месяца со дня смерти старого Гамлета… (Смолкает).

Фортинбрас (нетерпеливо): Ну? Ну?

Горацио: Его призрак, мой принц… Я уверен, что вы меня поймете правильно. Его призрак явился в Кронберг для того, чтобы открыть своему сыну, молодому Гамлету, как тайну своей смерти, так и имя своего убийцы. И это стало началом конца.

Трувориус весело хихикает. Короткая пауза.

Фортинбрас: Как, как?.. Призрак, ты сказал? Я не ослышался?.. Призрак старого Гамлета явился, чтобы… (Укоризненно). Горацио. Я всегда полагал, что призраки годятся только для святочных историй и ни на что больше.

Трувориус хихикает. Короткая пауза.

Спроси хотя бы его… Да, кого угодно. Мало ли что болтают во дворце после смерти короля.

Трувориус: Да уж. (Хихикая). В таком-то деле свидетели должны быть посерьезней.

Фортинбрас: Горацио?..

Горацио (помедлив): Я видел его своими глазами, ваше высочество.

Трувориус перестает хихикать. Короткая пауза.

Фортинбрас: Ты видел? Правда?

Горацио: Ваше высочество…

Фортинбрас (перебивая): Да, нет, не может быть. Какой-то призрак… Но все равно – мороз по коже. (Негромко). Что, неужели, правда? Как он выглядел?

Горацио: Точь в точь, как покойный король, – так схож, как схожи две руки. Вооруженный с ног до головы, с поднятым забралом, бледный и печальный, насколько давал увидеть лунный свет.

Фортинбрас: Борода?

Горацио: Чернь и серебро.

Фортинбрас: Мороз по коже…

Трувориус: Еще кто видел?

Фортинбрас: Да, кто еще?

Горацио: Бернардо и Марцелл, два офицера. И принц, конечно.

Фортинбрас: И он с ним говорил?.. А, ну, конечно! (Негромко). Он с ним говорил… Я дорого бы дал, чтобы это случилось со мной. (Со смехом). Да, нет же. Нет. Чепуха. Глупые фантазии. (Тихо). А что, как нет?.. Мне так и кажется, что я вижу, как он идет, весь облитый лунным светом. И как блестят в глубине шлема белки его глаз…

Горацио: Так оно и было.

Трувориус (с укором): Ваше высочество…

Фортинбрас: Подожди… (Горацио). Что он сказал?

Горацио: Он жаждал отмщения.

Фортинбрас: И Гамлет?..

Горацио: Поклялся быть его орудием.

Фортинбрас (негромко): И стал им. Это-то мы видели… По крайней мере, теперь я понимаю, почему о нем рассказывают, как о безумце. Должно быть, он прикидывался. Верно?

Горацио: Да, принц.

Фортинбрас: Хитер. (Трувориусу). Ты слышал? Обвел всех вокруг пальца, да как просто.

Трувориус: Всех, кроме смерти.

Фортинбрас: Что ты хочешь этим сказать?

Трувориус: Бог ничего не делает просто так, ваше высочество. Раз молодой Гамлет был убит, то такова, конечно, была воля Божья, а значит, здесь не все так чисто, как кажется. Из Писания мы знаем, что Бог частенько наказывает грешников смертью.

Фортинбрас с недоумением смотрит сначала на него, потом на Горацио.

Горацио (обращаясь к Фортинбрасу): Если Бог забрал его, ваше высочество, то, надеюсь, именно потому, что он исполнил свое предназначение на земле.

Трувориус: Или, возможно, – не исполнил.

Горацио (Фортинбрасу): Я вижу ваш советник с небесами на «ты». Болезнь весьма распространенная в последнее время.

Фортинбрас: За ним это водится. (Трувориусу). Ну, что тебе еще не ясно? Принц знает, что его отец убит, и, дождавшись подходящего случая, мстит убийце и гибнет сам, – история старая, как мир!.. А теперь они лежат все вместе, и виновные, и невинные, дожидаясь Божьего суда… (Негромко). О, бедный Гамлет! Каково же ему, наверное, было жить под одной кровлей с убийцей, притворяясь каждый день сумасшедшим, чтобы тот не догадался об его истинных чувствах, сидеть с ним за одним столом, и дожидаться удобного случая, – да, он просто кладезь терпения!.. Нет, я бы так не смог… Но все-таки, отчего он так долго ждал, Горацио? За то время, что прошло со смерти старого Гамлета, можно было бы отправить на тот свет с десяток королей.

Горацио: Затрудняюсь ответить, мой принц. Мысли пока так путаны, а чувства так неопределенны, что я боюсь ошибиться сам и ввести в заблуждение вас. Быть может, я сумею ответить позже.

Фортинбрас: Охотно, Горацио, охотно. Жизнь Гамлета и мне не безразлична. Его любил я, хотя судьба старалась изо всех сил нас развести в разные стороны, чтобы потом столкнуть лбами и превратить во врагов… (Трувориусу). Так что? Теперь мы можем быть довольны? Все встало на свои места? Согласен?

Трувориус: Все, кроме одного.

Фортинбрас (с досадой): А, чтоб тебя… Чем ты еще недоволен?

Трувориус: Призраком, мой принц. Ведь если его не было, то это значит, что никто не убивал старого Гамлета, а, следовательно, сегодняшнее кровопролитие по-прежнему необъяснимо и требует разгадки… (С насмешкой). Ей-Богу, не такое нынче время, чтобы Творец вразумлял нас призраками и видениями. (Значительно). Пусть лучше ваше высочество подумает, что скажут наши сегодняшние друзья, если мы начнем пичкать их рассказами о призраках? В лучшем случае, поднимут нас на смех, я думаю.

Фортинбрас (устало): Черт бы тебя побрал, в самом деле… (Горацио). Вот он на что намекает, Горацио. Сегодня в полдень, стоило мне прилечь, чтобы отдохнуть и поразмыслить над случившимся, как ко мне ввалилась делегация, человек пятнадцать, не меньше. Они хотели, чтобы я выдал ими убийц Гамлета и, при этом, чем больше, тем лучше. Среди них были дворяне, и несколько старейшин, но остальные простого звания, – купцы, ремесленники, солдаты. Они грозили, что коль убийцы Гамлета не будут найдены, они сами примут меры к их розыску и наказанию. При этом они кричали о справедливости так громко, словно она доводилась им родной теткой. Ей-Богу, я думал, что оглохну. Но хуже всего, что внизу, на площади, их ждала толпа, которая все напирала, так что казалось вот-вот и она сметет охрану и бросится крушить все на своем пути. Вы знаете, что я не трус и могу это доказать всякому, кому понадобятся такие доказательства. Слава Богу, я повидал на своем веку не одну толпу, но эта, черт возьми, заставила меня поволноваться.

Горацио: Я ничего не слышал.

Фортинбрас: К счастью, их удалось быстро успокоить. (Раздраженно) Но, черт возьми, – мне пришлось поклясться, что не пройдет и месяца, как я найду виновников смерти принца, а чтобы они не сомневались в серьезности моих намерений, мне пришлось учредить в их присутствии специальную комиссию, которая теперь будет заниматься этим делом с утра и до вечера. (Пьет).

Короткая пауза.

Трувориус (подходя и останавливаясь возле Фортинбраса, торжественно): Ваше высочество…

Фортинбрас: Отстань… (Горацио). Теперь подумай, друг мой, что они скажут, если мне вздумается пересказать им твою историю?.. Что я вожу их за нос? Или что у меня у самого не все в порядке с головой?.. Ума не приложу, что делать… Им нужен не призрак, Горацио, а кто-то повесомее, кого можно вздернуть за шею, да так, чтобы было слышно, как ломаются шейные позвонки, а без этого они не успокоятся. Я это видел в их глазах… Ну? Что скажешь?

Горацио: Только то, что вашему высочеству известно и без меня. Истина не должна оправдываться.

Трувориус (кривляясь и передразнивая, незаметно для принца): Хе-хе-хе-хо-хо-хо-хо…

Фортинбрас: Согласен всей душой. Но только с одной маленькой поправкой. Истине и не придется, оправдываться, потому что оправдываться придется мне. (Трувориусу, который нетерпеливо подает ему какие-то знаки). Ну, что тебе, заноза?

Трувориус: Я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное.

Фортинбрас: Так в чем же дело? Сообщай.

Трувориус: Дело чрезвычайной важности, ваше высочество.

Горацио: Советник деликатно намекает, что оно не для моих ушей, принц.

Фортинбрас: Послушай, Трувориус…

Трувориус (значительно): Чрезвычайной, ваше высочество.

Горацио (надув щеки, незаметно передразнивает Трувориуса): Бу-бу-бу…

Фортинбрас: Неужели настолько, что им нельзя заняться чуть позже?

Трувориус: Надеюсь, ваше высочество не думает, что я осмелился бы беспокоить вас, если бы не его чрезвычайная спешность?

Фортинбрас: Боже правый!.. (Горацио). Кажется, я вынужден просить у вас прощения, мой друг. Если эта муха привяжется, то будет жужжать, пока не добьется своего.

Горацио: Как будет угодно вашему высочеству. (Кланяется). Осмелюсь вам только напомнить, что против мух хорошо помогает одно английское средство… Оно называется «мухобойка».

Фортинбрас (со смехом): Ах, злой язык!.. Ну, хорошо. Я это запомню… Прощайте, Горацио. Надеюсь, мы с вами расстаемся ненадолго.

Горацио: Прощайте, принц. Я буду рад рассказать вам все, что хранит моя память.

Фортинбрас: А я – услышать ваш рассказ.

Горацио с поклоном исчезает.

(Трувориусу). Ну, выкладывай. И если окажется, что это дело могло подождать до завтра, то я сегодня же обзаведусь мухобойкой.

Трувориус: Вы изволили назвать меня мухой, принц, и это безо всякого с моей стороны повода. Вспомните мою преданность, и вам станет стыдно.

Фортинбрас (махая руками): Ж-жж-жж-ж-ж… Да, говори же, черт тебя возьми!

Трувориус: И пусть Бог даст мне силы вас убедить… (Идет по сцене, заложив руки за спину). Давайте поразмыслим, и притом со всею серьезностью, над тем, что мы только что услышали. Что будет, если этот наглый итальянец разнесет по всему королевству слух о том, что старый Гамлет был убит?.. Подумайте внимательно.

Фортинбрас: Что будет?

Трувориус: Да. Что будет. Кого, по-вашему, теперь назовут виновником этого несчастья? Да, неужели Клавдия? (Остановившись). Мне почему-то кажется, что скорее уж того, чей отец пал от руки Датчанина, и кто, наверное, жаждал отомстить сильнее, чем кто-нибудь другой. Того, кому молва припишет победу не в честном поединке, а с помощью хитрости, и кто подкравшись тайно, как змея, нанял убийц и заплатил им за эту грязную работу, чтобы потом, дождавшись удобного случая, прикончить Клавдия, Гамлета, а уж заодно и королеву, и все это, конечно, для того, чтобы отомстить и завладеть престолом… (Вновь неторопливо идет по сцене). Кто это опровергнет?.. Посмотрите – все сходится! И ваша ненависть к старому Гамлету, и ваше желание вернуть отцовское наследство, и частые приграничные стычки с Клавдием, и, наконец, ваше внезапное появление здесь, в ту самую минуту, когда датский престол опустел, словно по волшебству!.. Кто ж станет сомневаться? Уж так устроен человек, что он с легкостью принимает все, что лежит на поверхности, не утруждая себя ни размышлением, ни осторожным сомнением. (Подойдя к Фортинбрасу, негромко и зловеще). Вы видели сегодня эту толпу? Может быть, я и ошибаюсь, но мне почему-то стало казаться, что если эта история всплывет, то она поверит в нее охотнее, чем в какую бы то ни было другую…

Фортинбрас (перебивая): Постой. Помолчи. Я понял… (Негромко). Ты хочешь сказать, что та змея, которая укусила старого Гамлета, убила его сына и завладела датским троном – это я? Я?.. Надеюсь, я тебя правильно понял?

Трувориус: Не меня, ваше высочество, не меня…

Фортинбрас: Тебя иль нет – разница невелика, коль скоро моим именем станут пугать детей и шептаться за моей спиной, когда я пойду к Святой Чаше. (Помолчав, мрачно). Послушай-ка. А дело-то, похоже, хуже, чем я думал.

Трувориус: Гораздо хуже, мой принц. (Поспешно). И всему виной, как вы видите, этот чертов итальянец с его длинным языком.

Фортинбрас (не слушая, удивленно): Нет, ты подумай сам… А? Еще немного и все те, кто улыбаются мне сегодня в лицо, станут дома, за глаза, называть меня убийцей и узурпатором. Друзья начнут меня опасаться, народ будет распевать про меня похабные песенки, а потомки не откажут себе в удовольствии назвать меня «Кровавым» или вообще забудут мое имя, исполнившись к нему презрением… (Озираясь, тоскливо и хрипло). Тут что-то стало душно…

Трувориус: Прикажите открыть окна?

Фортинбрас: Не надо. (Наливает вино).

Фортинбрас пьет. Короткая пауза.

Ах, черт!.. Ну, что теперь прикажешь делать? (Вновь наливает себе вина).

Трувориус: Во всяком случае, не сидеть, сложа руки, положившись на случай мой принц. Нет, надо срочно что-то предпринять. И, притом, как можно быстрее.

Фортинбрас: Что, например? Седлать коней? Послать вперед дозорных? Выстроить пехоту? Трубить сигнал к атаке? (Пьет).

Короткая пауза.

(Поставив кубок на стол). Нет, милый мой. Тут этим не поможешь. Косые взгляды мечом не отразишь. А имя, втоптанное в грязь, не вычистишь, как грязные доспехи.

Трувориус: Ах, ваше высочество, на каждый трудный случай есть свое искусство, чтобы его распутать. Найдутся средства, – дайте только время… Пускай следователи работают с утра и до вечера, пускай они перетряхнут весь Кронберг, весь Эльсинор и всю Данию, пускай допросят всех, кто мог иметь отношение к этому делу, пока, наконец, не вытрясут из них всю подноготную!.. А этого итальяшку, этого наглого щенка, который распускает эти ужасные слухи, следует сегодня же посадить на цепь, да еще в самое глубокое подземелье, которое только найдется в королевстве!.. Не удивлюсь, если окажется, что он давно уже присягнул Британцу или Французу…

Фортинбрас (не сразу, издали): Оставь его.

Трувориус: Оставить?.. Ну, уж нет.

Фортинбрас: Я говорю, оставь… Всему виной не он.

Трувориус: Не он? А кто ж тогда?

Фортинбрас (с мрачной усмешкой): А ты не знаешь?.. Дерьмо, которое зовется «миром», и эти черви, которые в нем копошатся и которые называют себя людьми. Дай им волю, и они прогрызут дыру даже в небесной тверди… Тьфу, дьявол!..

Трувориус (осторожно): Они всего лишь прах, мой принц.

Фортинбрас: Такой, что с ног до головы вымажет тебя грязью, забьет глаза и встанет колом в горле!.. Нет, от них не спрятаться, хоть отрасти себе ангельские крылья, хоть стань святым! Они везде найдут. (Страстно, почти с изумлением). Но какая же все это дрянь, Трувориус! (Почти кричит). Какая ж это дрянь!.. И что? Все это ради этой побрякушки? (Толкает стоящую на столе корону, так что она со звоном летит на пол).

Трувориус бросается вслед за укатившейся короной и скрывается за столом. Короткая пауза.

(Сквозь зубы). Ей-Богу, если б знал… (Смолкает).

Трувориус (быстро подняв голову из-за стола): Что?

Фортинбрас: Ищи, ищи…

Трувориус скрывается. Пауза.

(Негромко). А помнишь бой под Старой Мельницей? Когда мы загнали поляков в болото, и они дрались, словно черти, потому что им уже некуда было отступать, а мы все напирали, так, что к полудню их осталось не больше четверти?.. Да, откуда тебе это помнить, коли ты, как всегда, таскался в обозе…

Трувориус возвращается и, стирая с короны рукавом пыль, аккуратно ставит ее на стол.

Они хотели прорваться, но всюду мы отбрасывали их назад, и все это почти без криков, слышны были только удары железа о железо, да ржание лошадей, да время от времени редкий пушечный выстрел, после которого ядро шлепалось в воду, да еще плеск воды под лошадиными копытами. Говорю тебе, они дрались, как черти, а когда убедились, что им отсюда уже не выбраться, то повернули коней прямо в болото, да так и пошли, увязая все глубже и глубже, так что мы сначала даже не поняли, что они хотят. Ну, а когда догадались, то все что нам оставалось, так это только отсалютовать им, как героям. Жаль, что они об этом так и не узнали, потому что ни один из них даже не соизволил повернуть в нашу сторону голову… Чертовы гордецы. (Резко). Ты что-то хотел сказать?

Трувориус (поспешно): Нет, нет… Что тут скажешь.

Фортинбрас: Вот именно. Эта вещь из тех, которые заслуживают, чтобы о них помалкивали…

Фортинбрас молчит, задумавшись. Пауза.

Трувориус (осторожно): Принц…

Фортинбрас (перебивая, почти сердито): Скажи-ка лучше вот что: где Егоза? Где Кронбах? Где старый Орджичь? Куда все запропастились?

Трувориус: Все при войсках, мой принц.

Фортинбрас: Зови их всех сюда.

Трувориус: Слушаюсь, принц.

Фортинбрас: И распорядись, чтобы принесли побольше вина. Побольше вина и побольше света. Тут темно.

Трувориус (осторожно): Но… ваше высочество…

Фортинбрас (нетерпеливо): Да, знаю, не волнуйся, знаю… Ничего. Мы сядем тихо, так чтобы никого не смутить в этот день печали. Закроем двери, занавесим окна… Прошу тебя, поторопись.

Трувориус: Считайте, что я уже вернулся. (Исчезает).

Фортинбрас (негромко, поднимаясь из-за стола): Уж эти-то не станут шептаться и перемигиваться за моей спиной. Не станут ни льстить, ни притворяться, ни лгать, глядя прямо в глаза… (Резко повернувшись). Кто здесь? (Осторожно пятясь, снимает со стены шпагу и какое-то время стоит, прислушиваясь). Должно быть, крыса… Крыса. (Кладет шпагу на стол и наливает себе вина). Ну же, бедный Гамлет… (В пустоту). За тебя. (Пьет).

3.

Небольшая площадь позади храма, где происходит отпевание убитых. Узкая и кривая улочка, зажатая между храмом и соседним домом, ведет к соборной площади. Оттуда слышится приглушенный гул многотысячной толпы, свист, крики. Несколько нищих стоят под двумя высокими зарешеченными окнами храма. Среди них – Калека, опирающийся на костыли. Еще двое, забравшись по стене, повисли на оконной решетке, заглядывая внутрь храма.

Калека (своему товарищу, забравшемуся на окно): Ну, что, видать что-нибудь?

Первый нищий: А как же. И очень хорошо.

Калека: Ну? Что там?

Первый нищий: Дай денежку, тогда скажу.

Калека: Побойся Бога! Откуда у меня денежка?

Первый нищий: Ну, как знаешь.

Калека: Ладно. Вот, возьми. Подавись. (Протягивает монетку).

Первый нищий: А говоришь – нету. (Забрав монетку, смотрит в окно).

Калека (нетерпеливо): Ну, что там?

Первый нищий: Угадай.

Калека: Ты меня знаешь, Осетр. Если я до тебя доберусь, ты позабудешь, как звали твою собственную мать.

Первый нищий: Ну, тут и забывать нечего, потому что я этого и так никогда не знал… Ну, ладно, ладно. Успокойся… Покойники лежат все в цветах, и у каждого в руке по горящей свечке. Бьюсь об заклад, что ты в жизни не видел столько вшей, сколько здесь цветов!

Второй нищий (повиснув на решетке второго окна): Что верно, то верно. Цветов здесь, как в раю.

Первый нищий: А знамен-то! Матерь Божья! И все расшиты золотом. Хватило бы на то, чтобы нашить подштанников для половины города!

Калека: А лица? Ты их видишь? Как они смотрятся?

Первый нищий: Должен тебя огорчить. Как и у всех покойников. Глуповато-глубокомысленно.

Калека: Бледные?

Первый нищий: Словно зимнее утро.

Калека: А принц?

Первый нищий: Не шелохнется. Лежит, как убитый.

Все нищие хихикают.

Третий нищий: Я знал его. Как-то он мне подал целый фартинг. Давно это было. Еще жив был старый Гамлет. Добрый был человек.

Калека (недоверчиво): Целый фартинг? Ты брешешь, как всегда.

Четвертый нищий: Наверное, он надеялся въехать на этом фартинге прямо в Рай. Странная, надо сказать, надежда для того, кто убил собственную мать.

Третий нищий: Не бреши. Принц никого не убивал. Всех кончил Лаэрт.

Четвертый нищий: Не говорил бы ты того, чего не знаешь.

Третий нищий: Говорю вам, Лаэрт. Мой кум женат на дочери аптекаря, а у той есть сводная сестра, которая приходится троюродной теткой одному конюху, чей дядя чинит обувь у дворцовой охраны. А уж он-то, наверное, знает, как было дело!

Калека: Я думаю, что все гораздо хуже. (Понизив голос). Ни Гамлет, ни Лаэрт.

Третий нищий: А кто ж тогда?

Калека: Что вы на меня уставились?.. Сами знаете. Тот, кому это на руку.

Третий нищий: Ты что хочешь сказать?.. (Смолкает).

Калека: Молчи, дурак!

Третий нищий: Пожалуй, оно и впрямь лучше будет помолчать, чем потом ходить без языка…

Второй нищий (припав к решетке): Гляди, гляди!..

Калека: Что там?

Первый нищий: Зашевелились.

Калека: Покойники?

Четвертый нищий: Господи, помилуй!

Первый нищий: Да, нет. Пришел караул.

Калека: Ну? Ну?

Первый нищий: Окружили покойников так, словно боятся, чтобы те не сбежали.

Калека: Не сбегут, я думаю.

Первый нищий: А я так почти в этом уверен.

Второй нищий: Раз пришел караул, скоро надо ждать остальных.

Калека (первому нищему): Гляди в оба. Ничего не пропускай.

Короткая пауза.

Третий нищий: А я где-то слыхал, что если убийца подойдет к гробу убитого, то у того кровь польется из раны ручьем, чтоб обличить убийцу…

Калека: Я же тебе сказал: прикуси язык. Ты тут не один.

Входят Горацио и Бернардо.

Бернардо: Возможно, нам удастся пройти здесь… Черт бы побрал всех этих зевак. (Заметив висящих на окнах нищих). Эй! Это еще что? А ну-ка, слезайте, пока я не поотрывал вам головы. Тут, что? Подмостки?

Первый нищий: Может быть, и не подмостки, милорд, но все-таки что-то вроде того.

Бернардо: Слезай, пока я не разозлился.

Первый нищий (спускаясь на землю): Подумайте сами, милорд. Если есть представление, то должны быть и зрители. Зачем же заставлять актеров играть впустую?

Калека: Истинная правда, милорд. На что еще годятся покойники, как ни для того, чтобы давать представление и собирать вокруг себя толпу? Это ведь их последний выход, так неужели же мы не будем милосердны и станем их обижать? В конце концов, они играют, как умеют.

Бернардо (Горацио): Но каков наглец!

Первый нищий: Вовсе нет, милорд. Вы измените свое мнение, если примите во внимание, что пьеса, которая разыгрывается в этом театре, в целом довольно поучительна, хотя и несколько однообразна. Она называется «Memento more», а это значит, что она способна сделать лучше даже такие заблудшие души, как наши. В конце концов, всем нам рано или поздно предстоит выйти на эту сцену, так не разумнее ли выучить свою роль заранее, милорд?

Бернардо: Язык, что помело! Ну, уж я затолкаю тебе его в твою поганую глотку!

Горацио: Оставь их, Бернардо.

Бернардо: Разве эта болтовня вас не задевает?

Горацио: Нисколько. Я подумал вдруг, что сказал бы принц, если бы он их услышал. Наверное, он остался бы доволен. Ей-ей. Эти мошенники в его вкусе. Он всегда доверял их чутью больше, чем всей теологической премудрости Виттенберга.

Бернардо: Вот и оставался бы там. По крайней мере, был бы сегодня жив.

Горацио: Боюсь, это уже ничего бы не изменило, Бернардо. Каждый таскает свою смерть у себя за плечами.

Бернардо: Вы смотрите на вещи слишком мрачно.

Горацио: Но, ей-Богу, не мрачнее, чем они на меня.

Первый нищий: Так мы можем смотреть пьесу дальше, милорд?

Горацио: Сделайте одолжение.

Первый нищий: Спасибо, милорд. (Быстро забирается на окно).

Второй нищий забирается на соседнее окно. Горацио и Бернардо направляются к улочке, ведущей на площадь.

Калека: Эй, милорды!… Позвольте дать вам хороший совет. Не ходите на площадь. Задавят.

Бернардо: Нечего сказать, хороший. Да, нам как раз туда и надо.

Калека: Если хотите послушать, как трещат человеческие кости, тогда конечно идите. Заодно посмотрите на тех, которых уже раздавили. Одного, так почти при мне.

Бернардо: Что за напасть! Так мы в западне?

Калека: Как и все мы, милорд.

Бернардо: Довольно умничать! Должен же здесь быть какой-то другой выход.

Калека: Как не быть, милорд. (Стучит костылем по решетке окна). Загляните сюда и вы его сразу увидите.

Бернардо: Все-таки надо было оторвать тебе язык, мошенник. (Горацио). Что будем делать?

Горацио: Да, то же, что и прежде, друг мой. Ждать.

Бернардо (ворчливо): У вас на все один ответ.

Горацио: И не худший, можете мне поверить.

Появляются Капитан и Солдаты. Двое солдат становятся возле запертой двери, ведущей в храм. Остальные быстро оцепляют площадь. Нищие в замешательстве.

Капитан: Все – вон! Вон, да поживее!.. Быстро! Быстро!

Солдаты подгоняют нищих древками копий. Те, с ворчанием, уходят.

Горацио и Бернардо). А вам что? Особое приглашение?

Горацио: Если это вас не затруднит.

Капитан (узнав Горацио): А, это вы… Простите, не узнал.

Горацио: Мы не в обиде.

Капитан: Да уж какие тут обиды. (Сняв шлем, вытирает потный лоб). Тут творится такое, что родного отца и того не узнаешь. Слышите, какой шум? Народ словно с цепи сорвался. Валит валом почище, чем в Светлое Воскресение. (Понизив голос). При покойном короле такого бы не случилось. Вмиг бы очистили площадь. (Оглянувшись, еще тише). Можете себе представить, Горацио, принц со всей своей свитой не сумел пробиться даже на площадь. Народ чуть не опрокинул его карету, и если бы не подоспели вовремя наши молодцы, то быть беде… Ну? Где вы такое видели при старом короле?

Бернардо: Где он теперь?

Капитан: Поехали в обход. С минуты на минуту будут здесь. (Помолчав). Я сразу сказал, что это была глупая затея отпевать убитых в городе, и все только затем, чтобы угодить народу. Отпевать надо было в замке, среди своих, да и дело с концом.

Горацио: Вы ведь знаете, капитан, народ был к Гамлету сердечно расположен. Его любили.

Капитан: Вот уж от чего избави нас Бог, так это от народной любви. (Прислушивается к доносящемуся с площади шуму, который становится громче). Слышите? Полюбит так, что потом и костей не соберешь. (Оглядываясь и понижая голос). А что до нашего принца, то я скажу вам так. Уж коли ты затеял дело, так доведи его, по крайней мере, до конца. Не бросай на полдороге. Черт возьми! Он должен был остаться в живых, а не подставлять свою печень под чужую шпагу. Теперь изволь расхлебывать эту кашу, которую он заварил. Чем-то еще все это кончится? (Оглянувшись и увидев что-то в конце невидимой для зрителя улицы, солдатам). Эй! Открывайте двери! Живо! Живо!

Солдаты безуспешно пытаются открыть двери.

А, черт! Попробуйте поддеть бердышом.

Дверь не поддается.

Эй, Мясник! Быстро беги к главным воротам, скажи, пусть отопрут. Умри, но доберись.

Один из солдат убегает.

Стучите в окна. Да, погромче!

Солдаты стучат в окна древками копий. Входят Фортинбрас, Трувориус, свита, дворяне, охрана.

(Бросаясь к Фортинбрасу, солдатам). На караул! (Фортинбрасу). Рады видеть ваше высочество в добром здравии. Надеюсь на этот раз все в порядке?

Фортинбрас: Лучше не бывает. А что у вас?

Капитан: Народ все прибывает, просто беда.

Фортинбрас: Усильте оцепленье. (Глядя на солдат, чьи копья остались висеть на решетках окон). Что это?

Капитан: Небольшая заминка, ваше высочество. Дверь на запоре.

Трувориус: Так откройте ее!

Капитан: Дело нескольких минут, ваше высочество.

Трувориус (зловеще): В иных обстоятельствах несколько минут могут стоить головы, капитан.

Капитан (сухо): Вы это про мою голову, милорд?

Фортинбрас: Оставь, Трувориус. Что за дурная привычка грозить при всяком удобном случае топором?.. Простите его, капитан.

Капитан с поклоном отходит.

(Заметив Горацио): А, Горацио… (Подходит ближе, свита идет вслед за ним). Рад видеть вас, хотя сегодняшний день создан не для радости. (Окружающим). Оставьте нас.

Свита отступает. Бернардо отходит вместе со всеми.

(Помедлив). Надеюсь, вы не в обиде на меня?

Горацио: Не припомню, чтобы ваше высочество давало мне к этому какой-нибудь повод.

Фортинбрас: О, целых два. Во-первых, мы вас не пригласили принять участие в учрежденной нами следственной комиссии…

Горацио: Избавив меня от необходимости копаться в ненужных бумагах, ваше высочество, за что я вам признателен от всей души.

Фортинбрас: Положа руку на сердце, Горацио. Как близкий друг нашего принца, чьи глаза и сердце еще подернуты печалью, вы легко могли бы пройти мимо истины и не заметить самого существенного. Это единственная причина.

Горацио: Ценю вашу заботу, принц… Но вы сказали, что есть и второй повод?

Фортинбрас: Ваша история, друг мой… (Поспешно). Нет, нет. Молчите. Я сам скажу. Должно быть, вы обиделись, что мы отнеслись к ней более чем прохладно. А как бы вы хотели? Она звучит так дико, что уши отказываются ее слушать, а разум спешит поскорее найти ей какие-нибудь правдоподобные объяснения. Тем более, не забывайте, что для множества людей, чей ум не слишком зрел, а в сердце гуляет ветер, ваша история легко может стать соблазном и понудить их к выводам, которые, при удобном случае, стали бы угрожать спокойствию датской короны и ее подданных… Вы понимаете, о чем я говорю?

Горацио: Да, мой принц.

Фортинбрас: Вот почему позвольте мне просить вас об одной услуге… Вы не рассердитесь?

Горацио: Уверен, нет.

Фортинбрас: Тогда сделайте нам одолжение. Воздержитесь до поры от того, чтобы рассказывать вашу историю. Оставим следствию решать, как было дело. Пусть ищут, допрашивают, собирают доказательства, копаются в уликах. Коль ваш рассказ найдет себе подтверждение, что ж, так тому и быть. Но до того – пусть царствует молчанье.

Горацио (негромко): Я повинуюсь, принц.

Фортинбрас (помедлив): Иного я и не ждал.

Двери в храм с шумом распахиваются и сразу вслед за этим с площади доносится траурный звук труб.

И будьте сегодня рядом с нами, Горацио. Я бы хотел видеть вас другом, таким же, каким вы были для покойного принца.

Горацио склоняется в поклоне. Фортинбрас, поднявшись по ступенькам, скрывается в храме. Свита следует за ним.

Бернардо (подойдя): Какие новости?.. Э, да на вас лица нет. Что случилось?

Горацио: Ты видел? Видел?

Бернардо: Что?

Горацио: Страх в его глазах. Да еще какой!.. Бернардо… (Поманив к себе Бернардо, шепотом). Он боится.

Бернардо: Кто? Принц? Вы шутите, конечно.

Горацио: Клянусь Христовой кровью.

Бернардо: Да, нет же. Шутите. О его безрассудной смелости можно услышать на каждом углу.

Горацио: Но то совсем другое, Бернардо. Другая смелость и другой страх. А этот оседлал его, как опытный наездник. Сдавил ему бока, да так, что было слышно, как трещали ребра. Натянул удила, пригнул к земле. Еще немного, и он погнал бы его, не разбирая дороги.

Бернардо: Но что ему бояться?

Горацио: Того же, чего и всем нам – собственной тени.

Издали доносится траурная мелодия.

Бернардо: Нет, вы ей-Богу шутите.

Горацио (ворчливо): Конечно же, шучу. Не слышишь, разве? Сегодня день располагает к шуткам, как никогда… Идем.

Поднявшись по ступенькам, Горацио и Бернардо исчезают вместе с толпой в храме.

4.

Комната Горацио в замке Кронберг, – тесное, неуютное помещение с одним высоким, стрельчатым окном в сторону моря. Заваленный бумагами стол, несколько стопок книг на полу и на подоконнике. Большая неубранная кровать с откинутым пологом.

Горацио сидит в кресле спиной к столу. Кажется, что он погрузился в глубокую задумчивость. На его коленях – раскрытая книга. На постели, среди разбросанных подушек, лежит Маргрет. Она полуодета, тонкая кружевная рубашка едва прикрывает грудь и ноги; волосы распущены. Подперев рукой голову, она смотрит на Горацио.

Пауза.

Маргрет (негромко): Эй! Ты уснул?.. Я, кажется, тебя о чем-то попросила.

Горацио (издалека): Я слышал.

Маргрет: Очень сомневаюсь.

Горацио: Нет, в самом деле.

Маргрет: Тогда скажи, о чем?

Горацио (неуверенно): Помочь тебе одеться?

Маргрет: Вот еще!

Горацио: Тогда не знаю.

Маргрет: Какой ты сегодня скучный, просто нет сил. Ты злишь меня ужасно.

Горацио: Правда? (Меланхолично). Бьюсь об заклад, сейчас мы узнаем, что все мужчины – свиньи.

Маргрет: И, как всегда, проиграешь.

Горацио: Хорошая новость. И кто ж это исключение?

Маргрет: Не ты.

Горацио: Ну, ясное дело. (Наклоняясь к Маргрет, негромко). Орландо?.. Да?

Маргрет молчит.

Орландо!.. Ну, скажи же!

Маргрет: А хоть бы и так.

Горацио: Орландо! (Дурачась). Ах! Непобедимый рыцарь! Вымысел, обвешенный оружием и добродетелью!.. Ах, Маргрет! Вот на кого ты променяла живую плоть! На вымысел!.. Тебе не стыдно?

Маргрет: Нет, милый. Если хочешь знать, он кажется мне живее многих разгуливающих по Кронбергу.

Горацио: Тут я не спорю. По сравнению с этими, живыми могут считаться даже дворцовые статуи… Ну, рассказывай, что же наш рыцарь натворил на этот раз?

Маргрет: Тебе не интересно.

Горацио: Еще как. Не успокоюсь, пока не узнаю.

Маргрет: Отстань.

Горацио: Нет уж, скажи.

Маргрет (неохотно): Освободил от турок целый город.

Горацио: Браво!

Маргрет (с вызовом): И при этом не получил ни одной царапины.

Горацио: Каков везунчик! Султан, наверное, был в ярости. Надеюсь, он на этом не остановился?

Маргрет молчит.

Эй, ты ведь не хочешь, чтобы я умер от любопытства?

Маргрет: Если тебе это интересно, то он убил Фергакля.

Горацио: Вот это правильно. Человек с таким именем ничего другого и не заслуживает… Постой, или это не человек?… Молчи, я догадаюсь сам… Ставлю свой обед, что это злой волшебник, который, получал удовольствие от того, что насылал порчу на добрых христиан… Я угадал?

Маргрет: Ты читал!

Горацио: И близко-то не подходил.

Маргрет: Читал!

Горацио: Клянусь, что нет. Скажи-ка лучше, чем закончил наш доблестный герой? Ведь чем-то он закончил?

Маргрет: Как и полагается настоящему мужчине, господин Горацио.

Горацио: Похоже, это камень в мой огород. Так чем же?

Маргрет: Сначала он убил Фергакля, а потом пробрался в спальню к своей возлюбленной, которую Фергакль околдовал, потому что хотел на ней жениться… Ты опять спишь?

Горацио: Я само внимание. Пробрался в спальню…

Маргрет: Да. К Алине. И там нанес ей триста поцелуев!

Горацио: Вот чудовище. Так вот взял и нанес?

Маргрет: Не мудрствуя понапрасну, как некоторые.

Горацио: Надеюсь, она осталась после этого жива?

Маргрет: Жива и счастлива, как была бы счастлива на ее месте любая женщина.

Горацио: Но, послушай, триста поцелуев!.. Хотел бы я взглянуть.

Маргрет: И только?

Горацио: А что еще?

Маргрет: Еще?.. Ах ты, судак с холодной кровью! «Взглянуть»!.. Ну, конечно, если ты ни на что больше не способен, тогда тебе остается только глазеть!

Горацио: Ты клевещешь, Маргрет. (Скромно). Тебе хорошо известно, что если бы я захотел, то мог бы нанести не меньше.

Маргрет: Скорее, посадить. Как кляксу на бумагу или пятно на одежду. Судак несчастный! (Отворачивается).

Горацио (помедлив, с мрачным изумлением): Эй, Маргрет… Мне показалось, что ты меня сравнила с рыбой.

Маргрет молчит.

Меня, мужчину в точном смысле этого слова – с рыбой? С животным столь далеким от совершенства, что Творец не дал ему даже ног? Мужчину, где-то даже приятного собой, как мне говорили?

Маргрет: Отстань.

Горацио: Мне это сравнение не нравится.

Маргрет молчит, отвернувшись. Короткая пауза.

(Без выражения, негромко). А не нравится оно мне потому, что это правда… (Помедлив, без выражения). Эй, ты попала в точку. В самое яблочко.

Маргрет (обернувшись): Правда?

Горацио: И при том, истинная… (Мрачно). Я – рыба и даже еще хуже… Я дождевой червяк. Улитка. Засохший огрызок яблока, если тебе так больше нравится. Слизняк. Мокрица…

Маргрет (удивленно): Эй, что с тобой?

Горацио: Ничего. Видит Бог, навозная куча – и та заслуживает большего уважения. Если бы я мог, то с удовольствием плюнул бы себе в глаза.

Маргрет: Да, что с тобою, наконец?

Горацио (не сразу): Ты будешь надо мною смеяться.

Маргрет: Охотно, если будет повод… Ну? Говори, в чем дело.

Горацио: Принц. Он мне снился сегодня.

Маргрет: Фортинбрас?

Горацио: Нет, Гамлет. А утром, стоило мне только открыть глаза, как я почувствовал, что он стоит рядом и смотрит на меня, словно укоряя, что я не тороплюсь исполнить данное ему обещание.

Маргрет: Вот новости! Ты видел призрак Гамлета?

Горацио: Не глазами – сердцем. Мне казалось, он где-то совсем близко, стоит только протянуть руку. (Помолчав, негромко). Я обещал ему, Маргрет…

Маргрет: Быть его устами. Я это уже слышала сто раз… За чем же дело? Будь, раз обещал.

Горацио: Легко сказать. Да, разве я не пытался? Но все выходит так бледно, как будто я пишу молоком… Что рассказать? О чем? Один убил, другой мстит убийце и гибнет сам, – да разве в этом дело? В конце концов, такое случается на каждом шагу… Нет, тут спрятано что-то другое. И хуже всего, что оно ускользает от меня, стоит мне только взять в руки перо.

Маргрет (беспечно): Так не бери.

Горацио: Ты, верно, шутишь.

Маргрет: Тогда возьми.

Горацио: И взял бы, когда бы смог поймать за хвост саму суть, – то, без чего все остальное – только шелуха.

Маргрет (подразнивая): Так не бери.

Горацио: Не брал бы, может быть, если бы нашелся кто-то, кто взял бы его вместо меня.

Маргрет: О, Господи, ну, какой же ты сегодня скучный! Лучше почитай мне еще.

Горацио: Нет, погоди. Мне кажется, ты все-таки что-то не понимаешь.

Маргрет: Это после того, как ты прожужжал мне об этом все уши?

Горацио: Я говорю о рассказе, Маргрет… Хочешь знать, что это такое?

Маргрет: Ах, Боже мой, Горацио, отстань!

Горацио: Нет, ты послушай… Знаешь, что это такое? Рассказ? Иногда – ничего, просто пустое сотрясение воздуха, после которого ничего не остается. Но иногда случается другое; тогда он сдергивает завесу с Небес и Преисподней и меняет ход созвездий, сбивает с ног или выводит на улицу толпу, скидывает с трона королей и возводит на него тиранов. Но самое главное не это. (Негромко). Самое главное, что иногда он переживает время. Нет, не переживает – он сам становится временем, – даже больше, чем время и больше, чем мир… Ты понимаешь, что это значит?

Маргрет: Это значит, что из тебя никудышный рассказчик, вот что.

Горацио: Это значит, Маргрет, что рассказ сам рассказывает себя, когда захочет, выбирая для этого место, и время, и того, кого он заставит заговорить. Поэтому тебе остается только ждать, когда он поймает тебя в свои силки и заставит взяться за перо, чтобы убедиться, что ему дана власть делать обыденное – тайным, а преходящее – вечным… Все же прочее, – это только пустое сотрясение воздуха.

Маргрет: Слова. Слова. Слова… Стоит тебе заговорить об этом, как я начинаю умирать со скуки. Лучше почитай мне еще.

Горацио: Тебе не интересно?

Маргрет: Да, читай же!

Горацио (открыв лежащую на коленях книгу, немного обиженно): Ладно, если хочешь. (Читает). «И поразил Господь дитя, которое родила жена Урии Давиду, и оно заболело. И молился Давид Богу о младенце, и постился Давид, и, уединившись, провел ночь, лежа на земле. И вошли к нему старейшины дома его, чтобы поднять его с земли; но он не хотел и не ел с ними хлеба. На седьмой день умерло дитя и слуги Давидовы боялись донести ему, что умер младенец; ибо, говорили они, когда дитя было еще живо, и мы уговаривали его, и он не слушал голоса нашего; как же скажем ему теперь: «умерло дитя»? Он сделает с собой что-нибудь худое. И увидел Давид, что слуги его перешептываются между собою, и понял он, что дитя умерло, и спросил Давид слуг своих: умерло дитя? И сказали: умерло. Тогда Давид встал с земли, и умылся, и помазался, и переменил одежды свои, и пошел в дом Господень и молился. Возвратившись домой, потребовал, чтобы дали ему хлеба, и он ел. И сказали ему слуги его: что значит, что ты так поступаешь? Когда дитя было еще живо, ты постился и плакал, а когда дитя умерло, ты встал, и ел хлеб, и пил? И сказал Давид: пока дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? А теперь оно умерло; зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а не оно ко мне…» (Подняв голову). Ты плачешь?

Маргрет: Вот еще. (Смахивает слезы).

Горацио (негромко): Маргрет…

Маргрет: Ну, что ты ко мне привязался? Я не плачу.

Горацио: Нет?

Маргрет: Да!

Горацио: Так плачешь или нет?

Маргрет: Ты мне надоел! (Швыряет подушку в Горацио).

Горацио: Моя подушка!

Маргрет: Вот с ней и обнимайся.

Горацио: Ты, кажется, ревнуешь?

Маргрет: Еще чего.

Горацио: Ревнуешь! (Швыряет подушку в Маргрет).

Маргрет: Ты мне сделал больно!

Горацио: Не я, – соперница.

Маргрет (швырнув подушку в Горацио): Так на ее обратно!

Стук в дверь. Горацио и Маргрет молча смотрят друг на друга. Короткая пауза.

Маргрет: Ну, открывай же.

Горацио: Хоть что-нибудь накинь.

Маргрет: И не подумаю.

Поднявшись, Горацио отпирает дверь.

Бернардо (входя): Мы ищем вас с утра. (Заметив Маргрет, смешавшись). Простите, мы не знали…

Марцелл (входя): Здравствуйте, Горацио. (Заметив Маргрет). Ох, извините. (Пятится к двери).

Бернардо (негромко): Может, нам зайти позже?

Горацио: Да, проходите же. Не стойте на пороге.

Маргрет: Смелее, господа офицеры. Я вас не съем.

Бернардо: Мы будем вам за это очень признательны.

Горацио: Она питается только брачными объявлениями и романами о рыцарях, поэтому проходите без страха.

Марцелл (Бернардо, шепотом): Я чувствую себя так, как будто меня поджаривают на сковородке.

Бернардо (шепотом): Придется тебе навестить своего духовника, приятель. (Громко). Мы на одну минуту.

Маргрет: Да, проходите же!.. Какие скромники, оказывается, живут у нас в Кронберге!

Горацио: Перестань, бесстыдница. (Бернардо и Марцеллу). Позвольте вам представить – Маргрет. Моя ученица.

Бернардо и Марцелл переглядываются.

Я учу ее латыни и греческому.

Бернардо (негромко): Хорошо, хоть не закону Божьему.

Маргрет: Вы что-то сказали, господин офицер?

Бернардо: Я говорю, какое это должно быть удовольствие говорить на языках, на которых разговаривал Александр Македонский.

Маргрет: Огромное, можете мне поверить.

Горацио (Бернардо и Марцеллу): Вы с новостями или просто шли мимо?

Бернардо: И то, и другое. Проходили мимо с новостями.

Марцелл: Да еще с какими. (Бернардо). Скажи.

Бернардо: Нас требуют… как это называется? В Комиссию. Вот словечко-то. Хотят услышать наши показания. Мои и, стало быть, Марцелла.

Марцелл: Но вот что странно. Нас вызвали по одному. Бернардо – в полдень в среду, а меня только на следующий день… Что вы на это скажите?

Горацио: Скажу, что меня там ждут во вторник.

Бернардо: Вас тоже? Но почему же тогда не всех вместе?

Горацио: О, это старый трюк. С одним всегда легче справиться, чем со всеми вместе.

Бернардо: Я вас предупреждал. Стоило вам заикнуться о призраке, как вы разворошили улей.

Горацио: Зато наградой нам будет мед правды.

Бернардо: Вот уж сомневаюсь.

Маргрет: Что это за призрак?

Бернардо: Призрак?.. Как сказать?.. Обыкновенный. (Горацио, негромко). Она не знает?

Горацио: Нет. Я дал слово принцу, что до поры сохраню все в тайне.

Маргрет: Я так и знала, что ты от меня что-то скрываешь. Ну, берегись.

Горацио: Ей-Богу, пустяки.

Маргрет: Да, ну? По вашим лицам этого не скажешь. (Бернардо). Скажите хоть вы.

Бернардо: И рад, но не могу.

Маргрет (Марцеллу): Вы тоже не можете?

Марцелл с сожалением разводит руками.

Так вы все заодно?.. Ну, ладно. Берегитесь. Я все равно узнаю.

Бернардо (Горацио, негромко): Теперь держитесь. Похоже, эта осадная машина может оказаться посильнее, чем крепость вашего молчания.

Горацио: За него не беспокойтесь. Надеюсь, оно окажется таким же прочным, как и ваше обещание.

Бернардо: Можете спать спокойно, Горацио. Мы не подведем.

Горацио: Марцелл?

Марцелл: Расскажем все, как было.

Горацио: И все же приготовьтесь. Может быть жарко.

Марцелл: Думаю, не жарче, чем во время последнего похода, когда поляки прижали нас к побережью.

Горацио: Ну, дай-то Бог.

Бернардо: И вам. (Марцеллу). Идем, Марцелл. (Маргрет). Прощайте.

Марцелл: Прощайте.

Маргрет: Прощайте, господа.

Марцелл и Бернардо уходят.

Какие смешные. (Вскочив). Ну, быстро говори теперь, что это за призрак!

Горацио: Да, так, одной девицы, которая страдает чрезмерным любопытством. Ее зовут Маргрет.

Маргрет: Фу, какой ты гадкий!.. Ну, погоди, я все равно узнаю… (Подходя к столу). Почему у тебя тут всегда такой беспорядок? (Берет в руки один из лежащих на столе листов, читает). Трагедия… (Читает). Принц. Король. Королева… Боже милостивый! Ты пишешь трагедию?

Горацио: Скорее, она меня. (Обняв Маргрет одной рукой, другой отнимает у нее лист).

Маргрет: Отстань. Уже четвертый час. Я слышала, как трубили в гарнизоне… Горацио…

Горацио (обнимая Маргрет): Мне что-то расхотелось тебя отпускать.

Маргрет: Сначала расскажи о призраке.

Горацио: Во всяком случае, не сейчас.

Маргрет (пытаясь освободиться): Тогда когда?

Горацио: Позднее.

Маргрет: Завтра?

Горацио: Может быть. (Целует Маргрет).

Маргрет: Горацио… Пусти.

Горацио: Пока не нанесу все триста, даже и не думай. (Целует Маргрет). Нет, пусть для ровного счета будет четыреста. Считай. (Целует).

Маргрет (слабея): Горацио…

Горацио: Один. (Целует). Второй. (Целует). А это третий. (Целует). Понравилось, как я его нанес?

Маргрет: Понравилось. (Слабо). Эй, ты меня задушишь…

Горацио (подталкивая Маргрет к постели): Пусть будет тысяча.

Маргрет (чуть слышно): Горацио…

Горацио: Когда об этом узнает Орландо, у него случится разлитие желчи. (Целует Маргрет, одновременно увлекая ее на постель; полог падает; из-за закрытого полога). Шесть… Семь… Восемь…

Действие второе

5.

Зал, где происходят заседания следственной комиссии. Низкое сводчатое помещение с длинным столом и рядом деревянных кресел с высокими спинками. На стене – большое распятие. У правой кулисы конторка для секретаря. Слева и справа – две двери.

За столом сидит Первый следователь, с повязанной на груди салфеткой. Перед ним – поднос с посудой. Заканчивая трапезу, он с удовольствием поглощает жареного цыпленка, время от времени запивая его вином.

Входит Секретарь. В его руках – большая стопка книг и бумаг.

Секретарь: Приятного аппетита, ваша милость.

Первый следователь (жуя): Тебе того же.

Секретарь: Премного вам благодарен. (Кладет книги на конторку).

Первый следователь: Все нашел?

Секретарь: И даже больше, чем требовалось.

Первый следователь: Зачем же больше, сынок? Мне лишнее читать охоты нет… Отнесешь все назад.

Секретарь: Слушаюсь, ваша милость.

Первый следователь (вытирая губы салфеткой): В нашем деле, сынок, важен не материал, а то, что у тебя на плечах. Была бы голова, а уж материал всегда найдется. (Звонит в колокольчик). Тетрадь готова?

Секретарь: Да, ваша милость. (Подойдя, кладет перед следователем тетрадь). Расчертил, как вы велели.

Вошедший Слуга забирает со стола поднос с посудой.

Первый следователь (листая тетрадь): Прекрасно… Прекрасно, сынок. Знаешь, что это такое?

Секретарь: Горю желанием узнать, ваша милость.

Первый следователь: Сразу видно, что ты в нашем деле новичок… Тут две графы. В одну я записываю все показания «за», а в другую – мнения прямо противоположные, то есть те, которые «против». Затем я суммирую и то, и другое и получаю результат. Допустим: шесть мнений за то, что принц Гамлет убил короля в состоянии аффекта, и три за то, что он убил его расчетливо, то есть, надеясь на выгоду. Среднее арифметическое этих мнений составит четыре с половиной, что указывает на то, что первое мнение ближе к истине, чем второе.

Секретарь: Просто невероятно.

Первый следователь: А, главное, как нельзя более убедительно. (Отдавая тетрадь секретарю). Давай-ка теперь подпишем.

Секретарь садится за конторку.

Пиши. «Следствие по делу о смерти принца Гамлета и других»… Нет, погоди. Это не пойдет. Напишем лучше так. «Следствие по делу о смерти принца Г.» Чтобы посторонний глаз не сразу мог разобрать, что к чему. Упаси Бог, попадет не в те руки. Раструбят во все концы.

В то время, когда Секретарь подписывает тетрадь, появляется Второй следователь. В руках у него – стопка бумаг.

Во время следующего диалога, Секретарь, забрав часть бумаг, уходит.

(Второму следователю). А я-то, было, грешным делом, подумал, что вы уже не придете… Ну, что? Есть какие-нибудь новости?

Второй следователь: Есть одна, если вы еще не слыхали. (Усаживаясь за стол). Королевский врач дал деру. Его видели садящимся на корабль, который отплывал во Францию. Теперь ищи-свищи.

Первый следователь: Да, что вы говорите? (Не сразу, задумчиво). А новость хоть куда. Его сиятельство останутся довольны.

Второй следователь (раскладывая бумаги): Довольны? Чем же это?

Первый следователь: Тем, что тайное стало явным… Раз человек бежит, значит, совесть его не чиста. А раз она не чиста, значит, ему есть, что скрывать. А раз ему есть, что скрывать, то он, как водится, и скрывает.

Второй следователь: Жаль только, что мы не знаем, что именно.

Первый следователь: Мы-то, конечно, нет. (Понизив голос). Но вот, что касается их сиятельства, то тут бы я не зарекался… Что это у вас?

Второй следователь: Список тех, кого требуется допросить.

Первый следователь: Но какой большой!.. Дайте-ка взглянуть. (Забрав список, читает). Рейнальдо, слуга покойного Полония… Так. Азалия, фрейлина… Актеры… (Второму следователю). Зачем тут актеры?

Второй следователь: По слухам, они были в приятельских отношениях с принцем Гамлетом. За ними уже послали.

Первый следователь: Было бы гораздо лучше, если бы он поддерживал отношения с церковными певчими. (Бормочет, читая). Господин Корнелий… Господин Вольтиманд… Офицеры Бернардо и Марцелл… Девица Маргрет… Против этого имени стоит большой восклицательный знак. Как это понимать?

Второй следователь: Так, что эту птичку хотели допросить их сиятельство. Лично.

Первый следователь: Не знаете, за что такая честь?

Второй следователь: Точно сказать не могу, но, кажется, дело идет об этом сумасшедшем итальянце, который вчера стращал нас историями про призраков. Они знакомы.

Первый следователь: Его зовут Горацио. Он действительно итальянец. Но сколько я могу судить, он себе на уме, но далеко не сумасшедший.

Второй следователь: Сумасшедший он или нет, но после его рассказа мне всю ночь мерещилось черти что.

Первый следователь: Что, если не секрет?

Второй следователь (уклончиво): Я не хотел бы даже вспоминать.

Первый следователь: Вот видите… Нет, он не сумасшедший. В нем чувствуется расчет и умысел. (Понизив голос). Представьте себе, что будет, если его историю станут пересказывать по кабакам и рынкам? У кого будет от этого болеть голова?..

Второй следователь молча смотрит на Первого.

Ага?.. Вот то-то же.

Второй следователь (косясь на дверь): Но как же их сиятельство?

Первый следователь: О, тут не беспокойтесь. С его-то головой он найдет выход хоть из Преисподней.

Второй следователь: Не сомневаюсь. (Негромко). Только, может, лучше… (Красноречивый жест). Раз, и готово…

Первый следователь (посмотрев на Второго следователя, не сразу): Зачем же торопиться? (Возвращается к бумагам).

Короткая пауза.

Слуга (появляясь на пороге): К вам какая-то дама.

Первый следователь (меланхолично, не отрываясь от бумаг): Вопрос в том, сынок, – какая именно.

Слуга: Довольно полненькая, чтобы не сказать больше.

Первый следователь: Запомни, сынок, на языке юриспруденции это называется «особые приметы». (Отрываясь от бумаг). Что ей нужно?

Слуга: Она не говорит.

Первый следователь: Не говорит или не хочет говорить? (Второму следователю). Тут есть нюанс, мне кажется.

Второй следователь: Если вы подвергните ее допросу с пристрастием, то уверяю вас, она заговорит так, что будет уже не остановить.

Первый следователь: Я предпочел бы действовать убеждением.

Второй следователь: А я чем? (Слуге). Кто она?

Слуга: Она не пожелала назвать свое имя, милорд.

Первый следователь: Так она еще и безымянна. (Второму следователю). Что у нас есть о безымянных дамах, коллега?

Второй следователь: Немного. Лицо безымянное не может быть ни свидетелем обвинения, ни свидетелем защиты… Ах, нет. Прошу прощения. Есть кое-что еще. Лицо непоименованное имеет право выступить в качестве безымянного объекта судебного разбирательства, например, в том случае, если суд разбирает дело, относящееся к безымянному мертвому телу. (Слуге). Похожа она на мертвое тело?

Слуга: Я бы не сказал.

Первый следователь: В таком случае, передай ей, что мы ее больше не задерживаем.

Слуга (неуверенно): Но, ваша милость… Я хотел сказать, что она настроена очень решительно.

Первый следователь: Это может обойтись ей очень недешево.

На пороге появляется Дама – просительница, женщина средних лет. С первого взгляда видно, что она беременна. Слуга поспешно исчезает.

(Холодно). Что вам угодно, сударыня?

Рыдая, Дама подходит, закрыв лицо платком. Короткая пауза.

Что значат эти слезы?.. (Нетерпеливо). Ну, же?

Дама продолжает рыдать.

Надеюсь, вы не собираетесь нас утопить? Можете быть уверены, нам бы это не понравилось. Тем более что вы отнимаете у нас время, а, следовательно, угрожаете нашему спасению.

Дама (сквозь слезы): Я бы никогда не осмелилась, милорд…

Первый следователь: И, однако, именно это вы сейчас делаете… Убедитесь сами. Время – деньги, деньги – это возможность совершать добрые дела, совершать добрые дела – значит быть в ладу со своей совестью, быть в ладу со своей совестью – значит находить расположение в глазах Всевышнего, находить расположение в глазах Всевышнего – значит иметь твердую уверенность в спасении. Стало быть, когда вы отнимаете у меня время, вы покушаетесь на мое спасение, а этого я допустить ни в коем случае не могу. Поэтому, если у вас есть, что сказать – говорите и, по возможности, кратко и по существу дела.

Дама: Хорошо, милорд…Тому назад пять месяцев, милорд, когда я имела несчастье прогуливаться в саду, милорд, принц Гамлет… (Рыдает).

Первый следователь: Отличное начало… Продолжайте… Ну, смелее… Принц Гамлет, вы сказали…

Дама: Он… Он посягнул… (Рыдает).

Первый следователь: Наш принц?.. Нельзя ли узнать – в каком смысле и на что?

Дама (сквозь рыдания): Мне мешает говорить стыд, милорд.

Первый следователь: Э, сударыня. Если бы Фемида смущалась человеческими поступками, то она уже давно сгорела бы от стыда… Так на что, вы говорите, посягнул наш дорогой принц?

Дама: На то, милорд, что женщина охотно отдает мужчине, но только в браке. (Рыдает).

Первый следователь: Ах, вот на что… Теперь понятно. Вы хотели сказать, что принц посягнул на вашу честь?

Дама: Да, милорд.

Первый следователь: Он вас принудил?

Дама: Силою, милорд.

Первый следователь: Свидетели?

Дама (в отчаянье): Милорд!.. (Рыдая, показывает на свой живот). Вот мой свидетель!..

Первый следователь: К несчастью, он не слишком разговорчив… Еще кто-нибудь?

Дама: Господь на небесах!

Первый следователь: Этот свидетель нам был бы очень кстати, но чтобы заставить Его выступить в таком качестве требуется, по крайней мере, упрямство Иова, сударыня…

Входит Священник.

А, святой отец… Присаживайтесь. Мы сейчас закончим.

Священник: Мир всем. Я ненадолго. (Садится).

Первый следователь (даме): И что же вы теперь хотите?

Дама: Справедливости, милорд.

Первый следователь: Прекрасное желание. Надеюсь, что она вас не минует, если вы поспешите изложить на бумаге, то есть письменно, все обстоятельства вашего дела и предоставите оное на наше усмотрение, с тем, чтобы мы, в свою очередь…

Дама молча протягивает ему сложенную бумагу.

Что это? (Взяв бумагу и быстро пробежав ее глазами). Я вижу, что в предусмотрительности вам не откажешь… Мы вас известим.

Дама: Ухожу с надеждой. (Уходит).

Второй следователь (проводив даму взглядом): Глядите-ка, а глазки сразу высохли. Какая бойкая. (Первому). Если я не сбился со счета, то эта уже шестая.

Первый следователь (бросая бумагу под стол): Таков удел всех покойников. На них можно возвести любую напраслину, а они даже не поведут бровью. (Священнику). Святой отец…

Священник: Пусть Божья милость будет со всеми вами… Простите, если отрываю вас от важных дел, – во всяком случае, мне служит извинением то обстоятельство, что я делаю это не по своей воле.

Первый следователь: В самом деле?.. И кто же, интересно, осмелился вас неволить?

Священник: Тревога – вот имя того слепня, который привел меня сюда.

Первый следователь: Скажите, пожалуйста!.. Когда тревога не останавливается даже перед броней вашей сутаны, что же тогда говорить про нас, грешных?.. А хотите, я угадаю, что вас тревожит? (Понизив голос). Вчерашняя история о призраке. Верно?

Священник: Ах, сын мой! Так же верно, как и то, что я сижу сейчас перед вами. (Тревожно). Скажите мне, ради Бога, что вы об этом думаете? Неужто, это правда?

Первый следователь: Насколько мне известно, правда бывает двух родов. Та, которую можно пощупать руками или разумом, и тогда тут не о чем говорить, или же та, которая открыта зрению более духовному, чем плотскому. Но это уже, скорее, по вашей части.

Священник: По нашей или нет, она мне не дает покоя, так, словно в ней таится какая-то опасность, которую я не в силах разгадать… (Напряженно). В ней что-то есть такое…

Первый следователь (быстро): Что?

Священник: Ах, если бы я знал… (Поднявшись). Но, без сомнения, нечто зловещее, сказать по правде… Какой-то вызов вечному порядку. Как если бы у нас вдруг появилась причина сомневаться в завтрашнем восходе солнца. (Подходя ближе, негромко). Что если это все же правда?

Первый следователь: С чего бы это вдруг?

Священник (настойчиво): Но если все же правда?.. Представьте только.

Первый следователь (немного сбит с толка): Если – все же, правда?.. (Посмотрев на Второго следователя, пожимая плечами). Ну, хорошо. Допустим. И что же с этого?

Священник (глухо): А то, что это значило бы тогда, что сердца человеческие так очерствели, а земля так переполнилась беззакониями, что небо вынуждено посылать нам мертвецов, чтобы они наставляли нас вместо закона и мудрой привычки и даже им наперекор… Но кто ж тогда… (Смолкает, как будто ему перехватило горло).

Первый следователь (с участием): Прошу вас, продолжайте.

Священник: Но кто же тогда удержит свой рассудок перед лицом этой божественной грозы? У кого хватит мужества принять со смирением ее раскаты? И где тот Моисей, который отважится говорить с небесами прямо, лицом к лицу, освободив от этой ноши всех слабых сердцем?

Первый следователь (с шутливой снисходительностью): О, сколько вопросов сразу.

Священник: Их будет много больше, если вспомнить, что народ, привыкший простосердечно принимать истину из рук властей, справедливо полагает, что право учить и наказывать эта власть черпает все из той же небесной сокровищницы. Но на кого, скажите, станет теперь опираться авторитет короны и Церкви, коль небо само пожелает вершить свой суд, безошибочно указывая на виновных и вкладывая меч правосудия в те руки, которым оно сочтет нужным его доверить?

Второй следователь: Нельзя ли чуть помедленнее, святой отец. Ей-Богу, мысль не поспевает.

Священник: Я спрашиваю – кому теперь не покажется соблазнительным принимать свои собственные домыслы и пустые мечтания за голос самого неба?

Второй следователь (недоуменно): Кому?

Священник: И кто устоит перед соблазном перетолковать на свой лад истины Священного Писания?.. (Почти с отчаяньем). И сколько будет тех, кто, позабыв о смирении и послушании, пойдут по этому пути прямо в руки дьявола, смутой и раздорами расшатывая основания земли?..

Первый следователь: Спаси и сохрани… (Решительно). Нет, нет, уж больно вы мрачные вещи говорите, святой отец. Да еще так, словно это уже дело решенное. А разве это так?

Второй следователь (Священнику): Да, разве так?

Священник: Ах, если бы вы знали, с какой охотою я и сам хотел бы думать, что все это – только пустые страхи.

Первый следователь: Так и есть, так и есть… И вот вам основания для этого. Посмотрите, разве небеса не заключили с нами договор на вечные времена? И не они ли это неустанно заботятся о нашем благе и спасении? Ну, а если это так, то чего же нам опасаться, раз их слово непреложно?

Священник: Все это так. Так. (Садится, глухо). Но сердце не на месте.

Первый следователь: Ну, будет вам, будет. (Появившемуся на пороге слуге). Что тебе?

Слуга: К вам господин Горацио.

Короткая пауза; присутствующие быстро переглядываются.

Первый следователь: Легок на помине… (Священнику). Ну, вот. Теперь у вас есть возможность отведать воды прямо из первоисточника. Надеюсь, вы не подхватите лихорадку. (Слуге). Пускай войдет.

Горацио (входя, с поклоном): Имею смелость нарушить ваши занятия, милорды. Надеюсь, вы меня простите. (Священнику). Святой отец…

Священник (благословляя издали): Да прибудет с вами милость Господня.

Первый следователь: Мы вас слушаем.

Горацио: Вчера я давал здесь свои показания и, кажется, не слишком удачно. Мой рассказ был сбивчив и путан, и уж, во всяком случае, далек от той ясности, которую требовал его предмет, что вполне объяснимо, если принять во внимание мое неумение выступать перед такой блестящей аудиторией. (Доставая бумагу). Вот почему, для пользы дела, на свой страх и риск, я решил изложить на бумаге все, что помнит моя память, – без спешки и обстоятельно… Могу я вам вручить?

Первый следователь (неопределенно): Угу. (Чуть помедлив). Весьма предусмотрительно, сударь. Весьма предусмотрительно… Давайте-ка ее сюда. (Принимая бумагу). Мы ознакомимся и, я уверен, не без пользы… Что-нибудь еще?

Горацио: Нет, милорд. (С поклоном, отступает к двери).

Священник (Горацио): Постойте!.. Постойте, сын мой. (Быстро поднявшись, выходит из-за стола). Я хотел бы вас попросить об одном одолженье, сын мой.

Горацио: С глубоким почтением к вашему сану, святой отец.

Священник: Тогда ответьте мне на один вопрос.

Горацио: На все, на которые вы только пожелаете.

Священник: Пока лишь на один. (Подходя ближе, негромко). Что бы вы сказали, случись, что Церковь, обличенная всей полнотой власти в вопросах спасения, исследовав досконально это дело, о котором вы вчера говорили, посчитала бы, что вы… ну, скажем так, прельстились уловкою врага?.. Что виденное вами – только наваждение? Обман? Ухищрение лукавых сил, толкающих нас к погибели?.. Ответьте искренне.

Горацио: Со всей готовностью, раз вы просите… Тут нет секрета. (Следователям). Вы позволите, милорды?

Первый следователь: Сделайте одолжение.

Горацио (Священнику): С глубоким сожалением, я принужден был бы смириться.

Священник: Но сердце? Сердце?

Горацио: В этом я не волен.

Священник: Настолько, что вас не убедил бы даже голос Церкви? Вы так уверены?

Горацио: Как в том, что вижу вас. (Немного насмешливо). Хоть, говорят, есть мудрецы, которые полагают, что, при желании, и это можно оспорить.

Первый следователь: Подальше от таких.

Второй следователь: Наоборот, поближе. Есть много способов, чтобы заставить их переменить это мнение.

Горацио: Как и всякое другое, я думаю.

Священник (негромко, словно сам с собой): Вот эту сутану я ношу уже без малого сорок лет, и что же? – за это время небеса ни разу не подали мне никакого знака, не ободрили меня ни чудом, ни знамением, – и я на них за это не в обиде… (Горацио). Что если этот призрак был сам дьявол?

Горацио: В таком случае, святой отец, согласитесь, что он был на этот раз несколько непоследователен, раз ему пришлось наброситься на самого себя, да еще так, что зло в результате было наказано.

Священник: Ах, сын мой! Но какой ценой? И сколько пролилось невинной крови! Разве небо на это способно?.. Невинные лишились жизни, королевство – короля, престол – наследника, мать – сына, сын – матери, – Боже мой! – и это все по попущенью неба?

Первый следователь (Горацио): Вопрос серьезный.

Горацио: Но на первый взгляд. (Священнику). А почему бы нет? Не все ли происходит по воле неба? Тем более, что я читал у святых отцов, что после того как Адам съел свое яблоко, на земле не осталось ни одного невиновного. Если принять это во внимание, нам не на что роптать. (Глухо, почти сквозь зубы). К тому же, само это слово, «невинный», часто походит на занавеску, которую задергивают, когда удобно, чтобы не видеть правды.

Первый следователь: Похоже, нам грозит серьезный диспут. А ну-ка, ну-ка… (Священнику, негромко) Он вас загонит в угол, защищайтесь.

Священник: Пусть, если этот угол – правда. (Горацио). Взгляните сами, сын мой, – Бог дал нам волю и разум, чтобы мы стремились к добру и избегали зла, и умели отличить одно от другого, а это значит, что дьявол препятствует изо всех сил первому и потворствует второму, то есть строит нам козни и толкает к погибели… Нет, нет, вся эта кровь на его совести, а, следовательно, этот призрак только одна из его уловок.

Первый следователь (Горацио): Аргумент не плох.

Горацио: Но не смертелен.

Первый следователь: Ну-ка, ну-ка…

Горацио (Священнику): Вы смотрите на следствия, – на кровь и ужас, – но среди них упускаете что-то очень важное. Наружу вышла ложь, – вот главное. Неужели это на руку врагу рода человеческого, который сам соткан из лжи, как плащ из нитей? Стоит вам потянуть за одну, как расползется вся ткань.

Первый следователь (Священнику): Он вас одолевает.

Священник (Первому следователю): Мне так не кажется. (Горацио). Ложь, ужас, кровь, обман, насилье, зависть, гордость, похоть и многое другое, чего нам не хватить перечислить и дня, – все это дело рук дьявола и только его одного. Какие тут сомненья? И если вдруг он поступился из этого списка чем-то небольшим, то, можно быть уверенным – лишь ненадолго и только лишь затем, чтобы добиться большего, – как ростовщик, дающий деньги в рост, чтобы получить прибавку.

Первый следователь (Горацио): А он вас зацепил.

Второй следователь: Да, и пребольно.

Горацио: Но лишь при том условии, что сказанное – верно.

Второй следователь: А разве нет?

Горацио: Если мы считаем, что ложь – только один из множества пороков, – то, что ж, тогда конечно. Но ложь – похуже всякого греха. Поднявшись выше звезд и опустившись ниже преисподней, ложь проросла сквозь мир, как плесень прорастает через хлеб, делая его негодным. А это значит, что она опережает всякий грех и всякий порок, и их заботливо растит, хранит и оберегает, как мать своих детей.

Первый следователь: Это что-то уж больно возвышенное.

Горацио: Как и всякая правда, милорд.

Первый следователь: Но все-таки сознайтесь, что вы немного перегнули палку.

Горацио: Скорее, недогнул. Взгляните сами, милорд. Мы называем дьявола князем мира, но это значит, что мир следовало бы тогда называть домом сатаны, то есть местом, где мы ютимся вдалеке от правды, погруженные в ложь, как в сон, не в силах пробудиться и вынужденные скитаться от сновиденья к сновидению, да, при этом, еще в полной уверенности, что мы не спим, что, согласитесь, хуже всякого сна.

Первый следователь (негромко, второму следователю): Я-то, во всяком случае, не сплю.

Второй следователь (негромко): Да уж наверно.

Горацио (не обращая внимания на реплики следователей): Ведь, посмотрите, что такое ложь? Как и сон, она всего лишь подобие правды. Ложь выдает себя за правду, тем самым не давая нам проснуться, но и не погружая нас окончательно в обморок. Поэтому мы живем, как в тумане. Наше знание гадательно, воля – пуглива, чувства – смутны, вера – бессильна, мы поступаем наудачу или с оглядкой на всех, и, при этом, не перестаем твердить о достоинствах нашего ума и сердца, не замечая, что это только пустые слова, не подкрепленные никаким делом.

Первый следователь: Мне кажется, мы потеряли в лице господина Горацио выдающегося проповедника. (Священнику). Ну, что вы ему ответите?

Священник: То же, что и любому другому. Пребывая в ничтожестве и грехе, мы со смирением взываем к небесам и ждем от них ответа.

Первый следователь (Горацио): Кажется, попались.

Горацио (Священнику): Прекрасные слова, святой отец. Но вот вопрос: какой ответ вы ждете? Тот, который вы знаете заранее или же тот, который угоден небу, и от которого у вас, возможно, с непривычки, зашевелятся волосы и побегут мурашки?

Короткая пауза. Присутствующие молча смотрят на Горацио.

(Негромко). А что как небо, вместо того, чтобы утешать самодовольство нашего разума, наперекор всем нашим расчетам и представлениям, расскажет нам нечто такое, что и не снилось нашим мудрецам?.. А ведь, наверное, так оно и будет, потому что если мы живем в царстве лжи, то все наши заранее известные ответы стоят столько же, сколько и эта ложь. (Не давая перебить себя, настойчиво). Да, да, да, – не стоят ничего! И это значит, что пока ложь царствует над нами, мы так и будем лепетать наши глупости и тешить себя покоем, отворачиваясь от всего, что не подходит под наши мерки. Но вот вопрос: а что как все эти кровь, смерть, жестокость, предательство, сжигающие страсти, отчаянье и ужас – есть тот язык, которым небо нам хочет втолковать что-то, чего не может вместить никакой другой язык? И что, если все наши грехи и пороки – только дорога, по которой мы убегаем ото лжи, – лекарство, которое мы с отвращением пьем, чтобы победить болезнь? Но если это так, то что же удивляться, что столкновенье с ложью приносит гибель, кровь, страданья, муки, смерть? Коль враг силен, так надо ждать потерь… (Помолчав, глухо). Вы сами видели, святой отец – чтобы коснуться правды приходится иногда платить за это собственною жизнью. Я это говорю сегодня с болью в сердце, потеряв друга, которым был мне принц… (Смолкает).

Священник: Скорбим и молимся о нем вместе с вами. (Помедлив). Но я не сомневаюсь – все обернулось бы иначе, если бы наш принц обратился за помощью и советом к святой матери Церкви.

Первый следователь (Горацио): А, между тем, – вне всякого сомненья.

Короткая пауза.

Горацио (с трудом): Я в этом не уверен.

Первый следователь: Нет?.. (Мельком взглянув на Второго следователя). Довольно странно.

Горацио: Нет, нет, милорд, совсем не потому, что не доверяю ее советам. Причина здесь в другом… Подумайте, кому нужны советы? Наверное, тому, кто немощен, кого одолевают сомненья, кто растерян, слаб или напуган…

Священник: Мы все слабы.

Горацио: Но все по-разному. Для многих и многих эта слабость в том, что они боятся правды, страшась взглянуть ей прямиком в лицо. Вот где нужны совет, поддержка, помощь, – но только не такие, какие человек себе желает сам. Посмотрите почти на любого, и вы в этом убедитесь. Человек отворачивается от того, что его пугает или кажется непреодолимым, а это значит, что он бежит от самого себя, чтобы спрятаться в толпе, среди себе подобных, чтобы получить здесь утешенье и поддержку. Что такое толпа, как не собранье тех, кто поддерживают друг друга в своей слабости? И отчего человек так любит, когда его утешают и убеждают, если не оттого, что он изо всех сил хочет быть обманутым? Возьмите, к примеру, все эти расхожие фразочки, на которые мы все не скупимся, и которые сами охотно принимаем от других, все эти «нет, ты совсем не стар», или «седина тебе к лицу», «ты проживешь еще сто лет», «все будет хорошо», «все обойдется» и многое другое, – на первый взгляд, пустяк, но за которым скрывается напуганная до смерти душа, которая, страшась сказать себе «я стар», «я некрасив», «я смертен», «я безволен», «труслив», «моя жизнь пуста», «бессмысленна», «нелепа», «скучна», – стремится, во что бы то ни стало, сохранить покой неведенья, пусть и ценой обмана, боясь признаться самому себе в той простой правде, без которой никто не сделает вперед и шагу, куда бы он ни шел…

Первый следователь (почти с изумлением): Какой была бы жизнь, когда бы мы все резали в глаза друг другу правду-матку!

Горацио: Такой, милорд, в которой человек не боялся бы смотреть правде в глаза, взяв на свои плечи тяжелый груз ответственности, как это сделал Гамлет. Потому что правда – это всего только ответственность, и ничего больше. И тот, кто принял этот груз, – не побоявшись, подобно принцу, поверить своим глазам и ушам, – тот стал самим собой. (Глядя на священника). А это значит, святой отец, что он уже не нуждается ни в советах, ни в утешениях, на которые так щедра толпа.

Священник: Побойтесь Бога! Церковь – не толпа!

Горацио: Но только потому, что каждый здесь, теснясь плечом к плечу, и повторяя вместе со всеми слова молитвы, и исповедуя все то, что велит нам Символ веры, стоит один, в безлюдье, как в пустыне, без человеческой помощи и поддержки, взяв на себя груз ответственности и отвечая только перед небом. Уберите это – и что останется? Да все та же толпа, к тому же, погрязшая в суевериях, ничуть не меньших, чем суеверия язычников.

Первый следователь (глядя на священника): Так, так, так, так…

Священник: Вы требуете от человека слишком много.

Горацио (почти насмешливо): Да, разве я?

Короткая пауза. Все смотрят на Священника, ожидая от него ответа.

Помилуйте, святой отец! Да, неужели же Спаситель приходил к толпе? А я-то, грешным делом, думал, что он приходит к каждому из нас, чтоб каждый мог подняться и стать собой… Что, разве это толпа стоит в воскресенье перед Святою Чашей, а не всегда лишь одинокий человек, со всей ответственностью решившийся взглянуть в глаза небесам и вынести их взгляд?

Священник (упрямо): Нет, слишком, слишком…Человеку достаточно совсем немного, чтобы быть уверенным, что он стоит на правильном пути, ведущим нас к спасению, коль со смирением он примет все, что предлагает, советует и на чем настаивает мать святая Церковь, чье иго – благо.

Первый следователь (Горацио): Что скажете теперь?

Горацио: Сказать, пожалуй, нечего… Ну, разве только вот что… Однажды, я видел, как сжигали двух ведьм. Одна из них богохульствовала, а другая молилась. Как вы думаете, святой отец, кто из них был ближе к спасению?

Первый следователь (Священнику): Ага! Парируйте.

Священник: Нет, нет. Я не скажу того, что вы от меня ждете. Откуда нам знать то, что открыто только Богу? Он читает в сердцах, тогда как мы судим только по поступкам.

Горацио: Так и предоставьте Ему делать это дальше.

Первый следователь (Священнику): Ага!

Горацио: Нет, в самом деле, если уж Он посчитал нужным открыть нам столь странным способом дьявольские козни, а ложь, упрятанную так глубоко, что никаким другим способом ее было не достать, вывел наружу, то отчего бы нам не принять это как должное, а не торопиться поскорее объявить все это небылицей?.. Ей-Богу, это даже интересно! Возьмите любой «Катехизис» – и вы там прочитаете, что небеса свободны от нашей арифметики и алгебры, и что у них другие мерки, по которым они мерят, – но все это одни только слова, да, к тому же, еще и пустые, потому что стоит только небесам мельком взглянуть нам прямо в глаза, как мы спешим поскорее отвести взгляд и сразу валим все на дьявольское наваждение, чтобы сохранить свой покой. (Смолкает).

Короткая пауза.

Первый следователь (Священнику): Ну? Что вы ему теперь ответите?

Священник: Со смиреньем повторю еще раз: где кровь и грязь, там небо далеко.

Горацио (почти кричит): Да, лучше кровь и грязь, чем ложь и притворство!.. Ей-Богу, как с глухими!.. Пусть тысячи смертей и море грязи, чем покой заросших мхом камней, считающих, что они уже спаслись в толпе себе подобных!.. Да, посмотрите сами, – Провиденье ведет нас вкривь и вкось, ломая судьбы, ставя нас в тупик и издеваясь над нашими надеждами, петляет, кружит, топит нас в болоте, не оставляя ничего от нашей мудрости и подталкивая нас к самому краю, чтоб отшибить язык и выбить из нас нашу спесь!.. Коль вы не верите мне, так хоть откройте Книгу! Разве Спаситель обещал нам здесь радость и покой? Нет, кровь и ужас, грязь и запустенье!.. Что эта жизнь, пропитанная ложью, диктует небу?.. Да, нет же, тысячу раз, нет! (Ударяя ладонями по столу). Нет, нет и нет!..

Короткая пауза.

(Глухо). Простите, что не сдержался… Я пойду.

Первый следователь: Уж больно вы вспыльчивы. Вам бы надо пить крапивный отвар. А то так недалеко и до чахотки.

Горацио (с поклоном): Мое почтенье, милорды.

Чуть привстав из-за стола, Следователи сдержано кланяются.

Священник: Храни вас Господь, сын мой.

Горацио: Прощайте, святой отец. (Уходит).

Первый следователь (ко всем): Каков петух.

Священник: Я чувствую себя, как будто целый день колол дрова или ворочал камни, или так, как будто исповедовал приговоренных к смерти. (Помедлив, устало). Пойду. (Поднявшись, упрямо). Но он неправ, неправ. Поверьте мне, – неправ.

Первый следователь: В этом споре мы признаем, без всякого сомнения, победителем вас.

Священник: Пускай об этом судят небеса.

Первый следователь: Но нам открыто тоже кое-что.

Священник: Храни вас Бог. (Уходит).

Первый следователь: А? Как разодрались…

Второй следователь: Схлестнулись славно. Я думал, что не выдержу и рассмеюсь.

Первый следователь (передразнивая Священника): Кровь! Ужас! Трупы! Горы трупов!.. Ну, прямо, как наседка, напуганная вороной… Куд-куд-куда, мои цыплятки! Куд-куд-куда…

Второй следователь: А этот-то каков! (Бубнит, передразнивая Горацио). Что, если небо, подкравшись сзади, нам покажет кукиш… (Залившись смехом). Ой, не могу!..

Появляется Трувориус.

Первый и Второй следователи (быстро поднявшись, с поклоном): Ваше сиятельство… Ваше сиятельство…

Трувориус: Я только что встретил этого сумасшедшего итальянца. Что ему здесь было надо? (Нетерпеливо). Да сядьте же, сядьте… Он был здесь?

Первый следователь: Совсем недолго. Принес нам бумагу, в которой изложил свои показания, опасаясь упустить что-нибудь существенное.

Трувориус: Покажите. (Берет протянутую ему бумагу и быстро пробежав ее глазами, рвет и швыряет на пол). Итальянский плут!.. Он думает, наверное, что ложь, записанная на бумаге, возьмет да превратится в правду… Плут!

Короткая пауза, в продолжение которой Трувориус, заложив руки за спину, идет по сцене. Первый и Второй следователи, поднявшись со своих мест, молча смотрят на него.

(Остановившись возле стола). Да, сядьте, сядьте…

Следователи садятся.

(Показывая на свой нос). Видите этот нос?

Первый следователь: О, да, милорд.

Трувориус: Он чует то, что происходит на другом конце королевства, даже если оно еще только собирается произойти и еще само не знает, что произойдет… И знаете, что он чует? (Значительно и мрачно). Он чует заговор.

Первый следователь: Заговор, ваше сиятельство?

Трувориус: А у вас, может быть, какие-нибудь другие предчувствия? Так поделитесь с нами.

Первый следователь (быстро): Ей-Богу, те же самые.

Второй следователь (отвечая на обращенный к нему вопросительный взгляд Трувориуса, поспешно): Да, да, те же самые, те же самые. Какие же еще?

Первый следователь: Каких-то полчаса назад я так и сказал коллеге: «Похоже, тут пахнет заговором, хоть многое пока еще неясно».

Трувориус (холодно): Вам неясно?

Первый следователь (в некотором смятении): Я хотел сказать, так сказать, неясно в общих чертах…

Трувориус: Ах, в общих… Ну, тогда удвойте рвенье, потому что общие черты на скамью подсудимых не посадишь. Для этого надобно что-то более частное.

Второй следователь: Истинная правда… Ваше сиятельство уже кого-нибудь подозревает?

Трувориус: Всех.

Первый следователь: Это очень мудро.

Трувориус: Всех, всех без исключенья. Чем мельче сеть, тем больше рыбы. Секрет простой и проверенный.

Второй следователь: Мы были бы счастливы услышать какие-нибудь указания вашего сиятельства.

Трувориус: Они простые. Копайте глубже, всех подозревая и никому не давая спуску. Трясите человека до тех пор, пока у него не развяжется язык, потому что у любого найдется, что рассказать, а если вдруг случится такое чудо, что ему нечего рассказать о себе, то уж, наверняка, найдется, что рассказать о других. Используйте жен против мужей, мужей против жен, детей против родителей, родителей против детей, друзей – друг против друга, и, в самом скором времени, вы раскроете такой заговор, о котором можно только мечтать.

Второй следователь: С вашим проницательным умом, ваша светлость, наверное, уже знает, в какую сторону нам следует направить свое усердие. Так не скрывайте этого от нас, ради Бога.

Трувориус (снисходительно): В любую, милый мой, в любую… Стоит вам оглянуться вокруг и вы убедитесь в этом сами… Взгляните на восток, – что вы там видите, а?

Второй следователь (нерешительно оглядываясь): Что мы там видим?

Трувориус: Польскую корону, которая не перестает грозить нам, то открыто, а то исподтишка… Теперь посмотрите на запад, где Британец не спит ночей, мечтая о нашей погибели и строя козни… На юге – немцы, чуть правее – галлы. Рим мутит воду, посылая к нашим врагам посольство за посольством, надеясь урвать кусок побольше. Шведы, позабыв приличья и в нарушении всех договоров, пускают флот под самым Эльсинором, надеясь нас запугать и вынудить к уступкам. А что внутри, под самым нашим носом? Евреи хитростью и лицемерием ввергают в нищету страну. Вольнодумцы распространяют свой яд при помощи печатного станка. Дворяне жаждут прав, которых не было от сотворенья мира… И при таком раскладе, чтобы вдруг не случилось заговора? (Идет по сцене, заложив руки за спину, негромко). Э, нет, шалишь…

Короткая пауза.

(С другого конца залы). Когда вдруг в одночасье гибнет вся королевская семья, то уж, наверное, это не случайность, а кое-что похуже. (Вернувшись, останавливается, пристально глядя на следователей).

Следователи медленно поднимаются со своих мест, не отводя взглядов от Трувориуса.

Вы согласны?

Первый следователь: О, милорд!..

Второй следователь: Милорд!..

Трувориус (негромко): Когда польется кровь, – а я даю вам голову на отсеченье, что она польется, обильно и очень скоро, потому что там, где есть вина и преступленье, там небо тот час же спешит послать нам и средства для их исправления, – так вот, когда она польется, то спрятанное выскочит наружу, как бы умело его не скрывали. (С холодной усмешкой). Уж таково у крови свойство, выводить обман на чистую воду и делать тайное явным, заботясь о могуществе и чистоте державы… Коль государство – это крепость, то кровь – раствор, скрепляющий ее камни и придающий прочность всей постройке. Поэтому свое удвойте рвенье. Как жнецы, вышедшие в поле и стоящие по грудь в колосьях, вы не ошибетесь, когда направите свой серп налево, или направо, или прямо, твердую рукой, оставив жалость и помня лишь о хлебе, ради которого рука Господня вас вывела на жатву. (Идет к двери, задержавшись у порога, тихо). Удвойте рвенье. (Исчезает).

Следователи молча смотрят на закрывшуюся за Трувориусом дверь. Пауза.

Первый следователь (тихо, продолжая смотреть на дверь, за которой скрылся Трувориус): Однако же, говоря между нами, датская карета несется что-то уж больно резво, к тому же – вкривь и вкось. Как будто песок набился в ступицу колеса, так что оно скрипит, вихляет и норовит соскочить с оси. Неровен час, наскочит на ухаб или на камень.

Второй следователь (шепотом, продолжая смотреть на дверь): Авось доедет.

Первый следователь: Дай-то Бог. (Усаживаясь на свое место и подвигая к себе лежащие на столе бумаги). Ну, что ж. Приступим.

6.

Площадка перед замком. Виден угол уносящейся вверх стены. Лунный свет лежит на каменных плитах, но левая часть площадки прячется в тени, которую отбрасывает крепостная стена. Далекий шум морского прибоя.

Появляются Марцелл и Бернардо.

Марцелл: Что, никого?

Бернардо: Как видишь.

Марцелл: Что ж, подождем еще. Хотя, сказать по правде, время вышло.

Бернардо: Что за беда? До смены далеко. Подождем.

Марцелл (озираясь по сторонам): Все б было веселей.

Бернардо: Ты так дрожишь, как будто опять увидел призрак старого Гамлета.

Марцелл: Уйми язык. И без того жутко. Не хочу даже вспоминать об этом.

Бернардо: Читай Устав, и сразу станет легче. Забыл, что там сказано? «Сил не жалей, начальство слушай, врага рази». Вот и вся премудрость.

Марцелл: Я что-то не припомню, чтобы Устав нас наставлял по части привидений. Тут надобен святой или, на худой конец, священник.

Бернардо: Если у человека есть вера, ему ничего не страшно.

Марцелл (пристально глядя на Бернардо): Так вот, оказывается, в чем дело.

Бернардо: В чем?

Марцелл: Теперь я понимаю, почему ты так побледнел. Ты в вере слаб.

Бернардо (беззлобно): Дурак.

Марцелл: Но не ханжа.

Бернардо: Дурак вдвойне. (Повернувшись, идет по сцене).

Марцелл (встревожено): Постой. Куда ты?

Бернардо: Когда бы ты читал внимательно Устав, то знал бы что там сказано о караульной службе: «обходи дозором». Что я и делаю. А ты можешь оставаться.

Марцелл: Ну, уж нет. Пойду с тобой.

Бернардо: Но только молча. (Уходят).

Пауза. Из тени появляются Горацио и Секретарь.

Горацио (оглядываясь): Странно. Никого.

Секретарь: Это здесь?

Горацио: Да… Они, должно быть, отошли, нас не дождавшись.

Секретарь (нетерпеливо): Ну, показывайте, показывайте, где это было!

Горацио: Там, где вы стоите.

Секретарь: Прямо здесь?

Горацио: На этом самом месте.

Секретарь: Невероятно. Захватывает дух. (Озираясь). Откуда он появился?

Горацио: Со стороны моря.

Секретарь: Боже, сохрани!.. И что? Точь в точь, как старый Гамлет?

Горацио: Один к одному.

Секретарь: Вот чудеса. Должно быть, были веские причины ему появиться.

Горацио: Вы их знаете.

Секретарь: Но только с ваших слов.

Горацио: Этого мало?

Секретарь: Что до меня, то мне вполне достаточно. А мнение остальных вы слышали.

Горацио: Я слышал только страх, который они принимали за свое мнение.

Секретарь: Как, впрочем, и большинство людей… Бог мой! На этом самом месте! Что вы почувствовали?

Горацио: Стыд. Раздражение. Жалость.

Секретарь: Ужас, может быть?

Горацио: Ни в одном глазу.

Секретарь: Вы смелый человек, господин Горацио. Но почему же стыд?

Горацио: Стыд за себя. Мне вдруг почудилось, что он пришел нарушить ту спокойную жизнь, которой мы жили. Не боюсь признаться, я испугался. Потом мне стало за это стыдно.

Секретарь: А что потом?

Горацио: Потом он мне показался таким жалким, что слезы навернулись на глаза. Кто возвращается оттуда, откуда нет возврата, тому не позавидуешь.

Секретарь: Подумать только! Как, в сущности, мы мало знаем.

Горацио: Я думаю, ровно столько, сколько надо, чтобы поступать правильно. Все остальное – блажь.

Секретарь (посмеиваясь): Вы рубите с плеча. Не много же найдется на свете людей, которые захотели бы с вами согласиться.

Горацио (в сторону): Вот почему наш мир давно уж обезлюдел… (Прислушиваясь): Тш-ш… (Шепотом). Слышите?

Секретарь и Горацио прислушиваются.

Бернардо (издали): Кто здесь?

Горацио (делая знак секретарю и отступая вместе с ним в тень): Ответь сначала сам.

Бернардо: Люди датской службы.

Горацио: И друзья короне?

Бернардо: Само собой.

Горацио: Бернардо? Ты?

Бернардо: Он самый.

Горацио (негромко): Черт…

Секретарь: Что с вами?

Горацио (растерянно улыбаясь): У меня такое чувство, как будто все это уже со мною было и не раз. И этот голос, и лунный свет, и шум прибоя…

Бернардо (подходя вместе с Марцеллом): Мы думали, что вы уже не придете… Кто это с вами?

Горацио: Не узнаете?

Бернардо: Лицо, как будто, мне знакомо. (Секретарю). Третьего дня я видел вас в комиссии.

Секретарь: Так и есть. Я вас помню. (Марцеллу). И вас.

Марцелл: Я вас тоже.

Бернардо: Ну, что? Докопались до истины?

Секретарь: Копаем помаленьку.

Бернардо: Бог в помощь… Знаете, что это за место?

Секретарь: Горацио мне рассказал.

Бернардо: То самое. (Горацио). Вы нас хотели видеть?

Горацио: Да. И подальше от чужих глаз.

Бернардо: Теперь понятно, почему вы выбрали это место. Дурные вести?

Горацио: Не лучшие, как вы могли бы догадаться. Он вам расскажет.

Бернардо: Что ж, послушаем.

Секретарь: Всего два слова, господа Бернардо и…?

Марцелл: Марцелл, к вашим услугам.

Секретарь: Речь идет о ваших показаниях. А чтобы быть точнее, – о призраке старого Гамлета.

Бернардо: Я так и думал… Улей загудел?

Секретарь: Куда как громче. Только об этом и гудит.

Марцелл: Главное, чтобы не покусали.

Секретарь: Не хотелось бы вас огорчать, друзья, но дело, кажется, идет именно к этому.

Бернардо: Оружье к бою! Зажечь фитили!.. Я этого ждал.

Секретарь: Надеюсь, вы знаете, что говорите. Потому что дело обстоит из рук вон плохо. Гораздо хуже, чем вы себе можете представить.

Марцелл: Ну, уж, наверное, не хуже, чем у Гнилого Болота, где ляхи надрали нам задницу.

Секретарь: Судите сами. Все склонны к тому, чтобы выдвинуть против вас обвинения в лжесвидетельствовании и неуважении к датской короне, а это, как говорится, не прибавит вам ни румян, ни локонов. Против вас настроены все без исключенья.

Бернардо (изумлен): Что, что, что?.. Скажите, что вы шутите.

Марцелл: Да-да, сударь, скажите, что вы пошутили.

Секретарь: Если и пошутил, то мои шутки еще не кончились.

Бернардо: Тогда шутите дальше.

Секретарь: Вот главное. Всем не дает покоя, что в своих показаниях вы ни в чем не противоречите друг другу, и на все вопросы отвечаете складно и уверенно. Это показалось им чрезвычайно подозрительным. До такой степени, что они легко склонились к мысли, что вы втроем сговорились, чтобы скрыть что-то важное и пустить следствие по ложному пути.

Бернардо: Мы – сговорились? (Горацио). Горацио? (Секретарю). Какого черта?

Горацио молча разводит руками. Короткая пауза.

(Марцеллу). Ты слышал? Сговорились!.. Ах, канцелярские крысы!.. Нет, вы слыхали?.. Я ждал, конечно, что эта история им не понравится, но ведь не настолько же, чтобы записывать нас в лжесвидетели!

Секретарь: И тем не менее. Как одна из этих крыс, могу вам это подтвердить и, притом, со всей ответственностью.

Бернардо (подозрительно): Но вы-то сами как?.. Нам верите? Или тоже, как эти?..

Секретарь: Как самому себе… Скажу вам даже больше… (Понизив голос). Мне кажется, все остальные – тоже.

Бернардо: Чудеса! Так что же им тогда неймется?

Горацио: Подумайте сами, Бернардо. Если они нам поверят, то им придется вытащить на свет Божий столько грязного белья, что его не отстирают и все прачки мира… Ну, кроме, разве, той, которая отстирает до снежной белизны, все, что ей ни дай. (В ответ на вопросительные взгляды окружающих, немного смущенно). Я говорю о времени.

Бернардо: А мне вдруг показалось, что о смерти.

Горацио: Ну, разница не велика.

Бернардо: Но не для нас. (Секретарю). И что теперь? К чему нам теперь готовиться? Чего ждать?

Секретарь: Боюсь, что тут я вам плохой советчик. В конце концов, я только секретарь. Но вот вам мой совет: оставьте мысль о призраке. Пускай себе покоится с миром. Откажитесь от своих показаний. Скажите, что пошутили, что были нездоровы, что малость перебрали, или что-нибудь еще в этом роде. Прикиньтесь недотепами. Они вам поверят.

Бернардо: И выставить перед всем миром свой позор?.. (Марцеллу). Марцелл?

Марцелл: Слуга покорный. Нет.

Бернардо (Секретарю): Нет.

Горацио (Секретарю): Я вас предупреждал: вы их не убедите. А если убедите их, то не убедите меня.

Секретарь: Как вам будет угодно, господа. Я лишь считал своим долгом вас предупредить.

Горацио: За что мы вам признательны сверх всякой меры.

Бернардо: Само собой. Примите нашу благодарность.

Марцелл: Спасибо.

Секретарь: Ей-Богу, не за что. Того не стоит.

Бернардо: Но, черт возьми, что мы теперь будем делать? (Горацио). Скажите, если знаете.

Горацио: Да то же, что и всегда, Бернардо, хоть вы это и не любите. Ждать и быть готовым.

Бернардо: Ждать? Но чего? Когда на тебя оденут железо?.. Если бы вы хотя бы разок прошлись с дозором под Чертовой башней, да послушали крики тех, кто уже дождался, то, думаю, что вам это занятие уже не показалось бы таким приятным… Послушайте, а почему бы нам не напасть первыми? Ударить во все колокола? Кричать на каждом углу, во всех пивных, о том, как было дело?.. Мне кажется, что в этом что-то есть.

Секретарь: Увы, мой друг. Вы дали слово не разглашать тайну следствия. Вас арестуют, как только вы откроете рот.

Бернардо: Вот дьявол! А?.. Как хитро все сошлось! Раз – и ты уже не хозяин даже собственного крика!.. (Мрачно). А знаете, чего бы я хотел? Чтобы призрак старого Гамлета явился бы вдруг посреди Кронберга, да прямо перед этой чертовой комиссией, с поднятым забралом, со взглядом мертвых глаз, смотрящих прямо в душу. И чтобы он пялился на них до тех пор, пока их мелкие душонки не потерялись бы в пятках. Так, чтобы они навсегда забыли, как их зовут и кто у них отец… Я многое бы дал, чтоб посмотреть на это… (Горацио). Что вас развеселило?

Горацио: Мне эта мысль почему-то тоже кажется сегодня очень привлекательной.

Бернардо: А, вам нравится? (Негромко). Так может, покричим? Вдруг он услышит?.. Представляю, какая будет потеха, когда он явится и потребует, чтобы выслушали его свидетельские показания!

Пауза. Все смотрят на Бернардо.

Устроим такой галдеж, что небу станет жарко. (Марцеллу). Ты с нами?

Горацио: Да, что на вас сегодня нашло, Бернардо? Вас словно подменили. Я вас не узнаю.

Бернардо: Мне кажется, что я сам перестал узнавать себя в последнее время… Так как? Кричим?

Марцелл (Бернардо): Тебе бы лучше малость поостыть.

Бернардо: Я холоден, как лед.

Марцелл: Оно и видно.

Бернардо (Горацио): Кричим?

Секретарь: Мне кажется, что это немного лишнее.

Бернардо: Да или нет?

Горацио (помолчав, негромко): Сказать по правде, – не могу сказать, что был бы к этому сейчас готов.

Бернардо: Боитесь, что не докричимся?

Горацио: Что-то в этом роде.

Бернардо: Или, наоборот, что докричимся?

Горацио: В какой-то мере.

Бернардо (помедлив): Жаль, жаль… Ну, нет, так нет. (С явным сожалением). А стоило б попробовать, ей-Богу.

Секретарь с недоумением смотрит то на Бернардо, то на Горацио.

Горацио: В другой раз, быть может… И… спасибо, Бернардо.

Бернардо: За что ж «спасибо»?

Горацио: За ту готовность, о которой я много говорю, но которая у меня больше на словах, чем на деле. (Протягивая Бернардо руку). Поверьте – я вам признателен больше, чем вы думаете.

Бернардо (пожимая протянутую руку, смущенно): Да, будет вам. Пустое.

Горацио: Вовсе нет… Ведь что такое человек, как не его готовность? Уберите ее – и что останется?.. В лучшем случае, баран, блеющий в стаде себе подобных…

Марцелл (оглядываясь и делая знак остальным, громким шепотом): Тишина!

Все замирают.

Секретарь (шепотом): Что?

Марцелл: Вон там. Белеет… Да нет. Левее… Видите?

Бернардо: Еще бы… Идет сюда.

Секретарь (шепотом): Спаси и сохрани.

Бернардо: Остановилось… Нет, идет опять. (Остальным). Отступим в тень.

Все отступают в тень.

Секретарь (шепотом): Что у него в руке?

Бернардо (шепотом): Надеюсь, не пищаль.

Марцелл: Коль это призрак, пищаль ему ни к чему. А если это пищаль, то он, во всяком случае, не призрак.

Горацио: Верно, но только в том случае, если у него в руках не призрак пищали.

Секретарь: Ради Бога!..

Бернардо: Тш-ш!..

Пауза. На сцене появляется Озрик. У него в руках – большая подзорная труба.

(Громко). Если тебе дорога жизнь – остановись.

Озрик: Что такое?

Бернардо: Остановись и назови свое имя.

Озрик (озираясь): Что это значит?

Бернардо: Имя!

Озрик: Мое?

Бернардо: Именем датской короны!

Озрик: Назвать свое имя?

Марцелл: Знакомый голос… Ба, да это же господин Озрик.

Горацио: Или его призрак.

Марцелл: А вот это мы проверим. (Выходя из тени, Озрику). Эй! Вы живы или только мерещитесь?.. Попробуйте-ка вот это. (Пытается задеть Озрика алебардой).

Озрик (уворачиваясь): Что за глупые шутки?

Марцелл: Нисколько, особенно если принять во внимание, что до петухов еще далеко. (Задевает Озрика). Нет, все-таки живой… Что вы тут ищите в такой час?

Озрик: Ничего. Я здесь прогуливаюсь, чтобы наблюдать небо. (Заметив Горацио, который вышел из тени). Здравствуйте, господин Горацио.

Горацио: Мое почтенье.

Озрик (остальным): Здравствуйте, господа… Тоже изволите прогуливаться?

Бернардо: Во славу милой Дании. Мы здесь в дозоре.

Озрик (Горацио, с удивлением): И вы тоже?

Горацио: В некотором смысле.

Бернардо: В таком, который рекомендует каждому честному сыну отечества не покладая рук, заботиться о процветании и могуществе родной страны.

Озрик (неуверенно): Это весьма похвально.

Бернардо: И более того. Мы как раз изучали Устав караульной службы. В нем, между прочим, сказано: «Буде, обходя дозором, встретишь подозрительное лицо, в особенности, если это случится в ночное время, препроводи его немедля в карцер, дабы установить его личность и намерения». Параграф третий, части тоже третьей.

Озрик: Право, это очень мудро.

Бернардо: И убедительно… Что это у вас за штука?

Марцелл: На пищаль не похожа.

Озрик: Это вещь называется «подзорная труба». С ее помощью я могу видеть все, что находится на расстоянии, так же хорошо, как если бы я сам находился поблизости. Вещь незаменимая, в особенности для тех, кто хочет наблюдать небо и все такое.

Бернардо: «И все такое»… Ну, и дела! (Горацио). Вы слышали? Все перевернулось. Прежде небеса наблюдали за нами, а вот теперь оказывается, что мы можем ответить им тем же… (Озрику). Дайте-ка взглянуть.

Озрик: Мне было бы чрезвычайно прискорбно, если бы с этой вещицей что-нибудь случилось.

Бернардо: А мне, в свою очередь, если бы пришлось препроводить вас к господину коменданту, для удостоверения вашей личности. Тем более что если он и появляется, то, как правило, увы, только к полудню.

Озрик: Я только хотел сказать, что с этой вещью следует обращаться с осторожностью. (Отдавая трубу Бернардо). Смотрите вот в этот глазок.

Пауза. Бернардо смотрит в трубу.

Питаю надежду, что вам будет интересно…

Бернардо: Боже милостивый!.. Что это за огни?

Озрик: Звезды.

Бернардо: Звезды?.. Да их столько, что хватило бы засыпать всю городскую площадь!.. Отчего они носятся по небу, как угорелые?

Озрик: Весь фокус в том, чтобы держать трубу как можно ровнее.

Бернардо (пытаясь удержать трубу): А, черт, никак… (Озрику). Дайте-ка мне взаймы вашу спину. (Кладет трубу на плечо Озрика).

Озрик: Так лучше?

Бернардо: Да. Замрите. (Смотрит).

Марцелл (Озрику): Как далеко можно в нее видеть?

Озрик: Не опасаясь впасть в преувеличение, можно сказать: значительно дальше, чем это может вообразить себе самое смелое воображение.

Марцелл: Это значит, что когда я, допустим, предаюсь играм Венеры в каком-нибудь укромном местечке, кто-нибудь может потревожить мою стыдливость?

Горацио: И притом, безо всякого труда.

Марцелл: Зная это, можно потерять к этому всякую охоту.

Бернардо (не отрываясь от трубы): Святая Варвара! А где же хрустальные сферы? Где ангелы? Где небесная твердь? Наконец, ворота, запирающие небесные хляби?.. Да, где же это все? Разрази меня гром, если я вижу что-нибудь, кроме мрака и звезд! И те больше похожи на отблески адского пламени!..

Озрик: Я мыслю так: все, о чем вы изволите говорить, это только аллегория…

Горацио (Озрику, вежливо): Вы это про ангелов, сударь?

Озрик: Во всяком случае, таково общее мнение.

Бернардо (оторвавшись от трубы): Меня сейчас стошнит.

Озрик проворно отскакивает в сторону.

Горацио (Бернардо): Что с вами? Вы побледнели.

Бернардо: Странно еще, что не упал в обморок… Вы видели что-нибудь подобное?

Горацио: Много раз. В Виттенберге.

Бернардо: И у вас не кружилась после этого голова? И не было такого чувства, как будто земля сейчас расступится под ногами и вы рухнете в адскую бездну? (Протягивая трубу Марцеллу). На вот, взгляни.

Марцелл: Нет уж, спасибо. Достаточно, посмотреть на тебя.

Секретарь: Позвольте мне.

Озрик: Только, ради Бога, поаккуратней.

Забрав у Бернардо трубу, Секретарь смотрит в небо.

Бернардо (садясь на землю): Ох, Боже мой… Ну, кто мне объяснит, зачем Всемогущему понадобилось этакие хоромы?

Горацио: Говорят, что это отвечает божественному величию.

Бернардо: По-вашему, дом может придать величие своему хозяину?.. Не очень-то, должно быть, Ему там уютно.

Озрик: А между тем, вы бы совершенно напрасно стали Его там искать, господин офицер. Его там нет.

Бернардо (с искренним удивлением): А где же тогда?

Озрик: В душе, с вашего позволения. (Хихикая). Ей-Богу, Бог – в душе.

Бернардо: Час от часу не легче… (Горацио). Слыхали новость? (Озрику). В чьей, черт возьми? В моей или в вашей?

Озрик: Вот это мне в точности неизвестно.

Бернардо: А, может, в печени, а? Или в селезенке?.. Это что, тоже общее мнение?

Озрик: Во всяком случае, мнение людей образованных.

Бернардо (Горацио): Вы слышали?… Да, что ж это такое? Все смешалось за какой-то час! Небо оказались бездонной дырой, Бог влез в душу, а мы с Марцеллом превратились в лжесвидетелей… Чего нам ждать еще?

Секретарь (отдавая трубу Озрику): Какое поучительное зрелище. Оно учит нас смиряться.

Горацио (негромко, не без лукавства, Бернардо): Вот вам ответ на ваш вопрос.

Бернардо: Смиряться? С чем?

Секретарь: С величием и тайной.

Бернардо: И вы туда же. (Негромко). Нет, должен быть предел и у смиренья. (Поднимаясь с земли, Озрику). Пойдемте, милорд, мы вас проводим. (Горацио). Горацио?

Горацио: Мы с вами.

Бернардо: Тогда идемте. (Ворчливо). Что за день сегодня!.. (К остальным). Идемте, господа.

Один за другим Бернардо, Марцелл, Горацио, Секретарь и Озрик скрываются в тени.

7.

Декорации второй картины – королевские покои в Кронберге. Возле стола, склонившись над большой картой, стоит Фортинбрас. В его руке – обнаженная шпага.

Появляется Трувориус. Услышав его шаги, Фортинбрас на мгновение поднимает голову, затем вновь возвращается к карте.

Трувориус (остановившись рядом с Фортинбрасом): Ваше высочество…

Фортинбрас (не слушая): Ты видел это чудо?.. Тут есть все, что есть на самом деле. Даже та маленькая рощица возле ручья, где мы устроили ляхам засаду… Вот, посмотри. (Показывает шпагой место на карте). Как будто видишь это с птичьего полета… А это узнаешь?.. Вон, где песчаный мыс. Мы тут останавливались, чтобы отдохнуть и дождаться, когда подъедет обоз. (Указывает шпагой). Вот тут стояла моя палатка, возле самой воды. (Ударив шпагой по карте). Английская работа. Можно путешествовать, не вставая с кресла.

Трувориус: Вещица достойная внимания.

Фортинбрас: Да, что ты понимаешь!.. «Внимания…» Вот место, где я был счастлив. Под ясным небом, завернувшись в попону, слушая, как волны перекатывают гальку, и засыпая под перекличку дозорных… (Сквозь зубы). Теперь все в прошлом.

Трувориус: Зачем же так мрачно, принц? Для вас – все в будущем, которое уже близко.

Фортинбрас: Намазывай свой мед на какой-нибудь другой кусок. (Внимательно глядя на Трувориуса). Послушай, а что это с твоим лицом? У тебя такое постное выражение, как будто ты собрался исповедоваться, зато в глазах такая радость, словно ты нашел чужой кошелек.

Трувориус (скорбно): Печальные новости, государь.

Фортинбрас (быстро направив Трувориусу шпагу в грудь): Еще раз назовешь меня так до коронации и вмиг лишишься языка!

Трувориус: Ваше высочество боится сглазу? Вот новость! Не знал, что вы придаете значение приметам.

Фортинбрас: Я им, может быть, и нет, а вот они мне, похоже, придают. (Убирая шпагу). Мне снился сегодня дурной сон. Как будто мой отец грозил мне пальцем из гроба и за что-то меня отчитывал, словно нашалившего мальчишку. А когда я проснулся, то увидел, что на окне сидит ворон и долбит клювом решетку. Теперь приходишь ты и обещаешь обрадовать меня дурными новостями. Не захочешь, а поверишь.

Трувориус: Это всего лишь совпадение, ваше высочество. Приметы лгут.

Фортинбрас: До поры до времени. И лишь затем, чтобы усыпить наше внимание, чтобы после легче заманить в ловушку… (Присаживаясь на свободный край стола) Выкладывай.

Трувориус (печально): Измена, ваше высочество.

Фортинбрас (с деланным изумлением): Да, что ты говоришь?.. Ай-яй-яй… Словечко хоть куда. И сдается мне, где-то я его уже слышал.

Короткая пауза.

(Нетерпеливо). Ну? Оно ведь что-то значит? Так растолкуй мне, что именно.

Трувориус: С болью в сердце. (Помедлив). Употребив со рвением все возможные способы для разыскания истины, известная вам комиссия обнаружила кой-какие подозрительные бумаги, которые навели ее на след заговора, благодаря которому была повержена датская корона, – вот оселок, на который нанизано все остальное. Оставив в стороне подробности, скажу лишь главное. Направив клеветою помыслы принца Гамлета против своего дяди, а помыслы дяди против племянника, заговорщики столкнули их лбами, не оставив им времени ни для размышления, ни для примирения. Один был уверен, что его дядя – убийца его отца, а другой, – что племянник метит на его место. Дальнейшее – известно. Затем, взвалив ответственность за происшедшее на случай, заговорщики уже намеревались поднять упавшую корону, но, к счастью, не успели… Да, да, мой принц. Когда бы вы опоздали со своим появлением хотя бы на день, здесь сейчас царили бы хаос и анархия.

Фортинбрас (угрюмо): И что же это значит? Что я – спаситель Дании, не так ли?

Трувориус: Кто в этом усомнится, когда узнает всю подноготную?.. Здесь чувствуется рука Провидения.

Фортинбрас (негромко): Или дьявола, который меня сюда заманил… Кто они?

Трувориус: Список обещает быть весьма обширным, ваше высочество. Вы будете удивлены, когда я положу его перед вами. (Значительно). Британцы, галлы, немцы, все приложили руку, вербуя себе сторонников и щедро покупая их услуги. Есть сведения, что заговорщики намеревались предаться польской короне. Другие улики свидетельствуют о шведских эмиссарах, которые, в случае успеха, обещали заговорщикам привести флот и блокировать порты, – конечно же, не за одно «спасибо». Скоро мы будем все знать в точности, не исключая подробностей. Но вот, что не подлежит уже никакому сомнению, так это то, что этот заговор никогда не был бы столь успешен, если бы не еврейские деньги.

Фортинбрас: Ты, наверное, смеешься. Евреи торгуют и молятся. Зачем им заговор?

Трувориус: Затем же, зачем им было распинать нашего Спасителя. Чтобы порадовать дьявола.

Фортинбрас (насмешливо): Причина хоть куда… Но даже если это так, то нам гордится нечем, потому что, видит Бог, мы радуем его ничуть не меньше. (Соскочив со стола и шагая по сцене, негромко). Впрочем, к черту дьявола… Если все, что ты сказал, правда, пусть хотя бы только на половину, то это значит… (Смолкнув, смотрит на Трувориуса).

Короткая пауза.

Ну, что молчишь?.. Ведь это значит… что мне уже никто не скажет «похититель трона». Не назовет убийцей. Не намекнет, что знает кое-что такое, что, стань оно известно, всех повергло бы в ужас. (Возвращаясь к столу, в пустоту). Как будто камень с плеч…

Короткая пауза.

(Тревожно). И все-таки, мне что-то не по себе. (Пристально глядя на Трувориуса). Всё правда? Так, как ты сказал?

Трувориус: Ах, ваше высочество, не я. Свидетели и неопровержимые улики.

Фортинбрас: Так дело кончено?

Трувориус: К несчастью, нет.

Фортинбрас (хмуро): Я так и думал… (Садясь за стол). Ну? И в чем загвоздка?

Трувориус: В печальном свойстве человеческой природы грешить не зная меры, покуда небо не поставит на пути греха препону… Не успев воспользоваться плодами заговора, изменники решили обратить свой яд на того, кто отнял у них победу… (Смолкает).

Короткая пауза.

Фортинбрас: То есть… на меня.

Трувориус: Ах, принц, увы!

Фортинбрас: Ну, продолжай.

Трувориус: О, как бы я хотел от этой грязи оградит ваш слух!

Фортинбрас (помедлив, негромко): Да, эта грязь особого состава. Раз в ней выпачкавшись, начинаешь видеть ее повсюду… Рассказывай.

Трувориус: Если оставить в стороне подробности, то все дело уместится в двух словах… (Нерешительно смолкает).

Фортинбрас: Да, говори же!

Трувориус: Вас устранив при помощи убийц, арестовав старейшин и меня, предать страну под шведскую корону, – вот этот план, который лелеяли заговорщики, и который своим безумием не уступает собственной гнусности. А чтобы склонить на свою сторону народ, возмутив его против вас, они распространяли слухи, что только вы виновник всех несчастий, которые обрушились на Данию, и причина которых, как вам теперь известно, они же сами. (С обидой). Вы можете меня повесить, принц, если не последнее место тут займет ваш итальянец, к которому вы так благоволите.

Фортинбрас: Горацио?.. Я этому не верю.

Трувориус: Не надо верить, – посмотрите сами.

Фортинбрас: Чушь, чушь…

Трувориус: И все-таки, взгляните… Разве своими нелепыми россказнями, он не оказал заговорщикам услугу?.. Э, да еще какую! Ведь утверждая, будто старый Гамлет был убит, он разве не дает толпе, тем самым, повод самой назвать убийцу, опираясь на собственное мненье? При этом хватит нескольких намеков или многозначительных умолчаний, чтобы, не возбуждая лишних подозрений, направить это мнение в нужном направлении. Достаточно и этого. А дальше слухи, как лесной пожар, от одного к другому, весть разнесут по королевству и за его пределы…

Фортинбрас: Но я просил его до времени попридержать язык.

Трувориус: Просили? Вы?

Фортинбрас: И он мне обещал.

Трувориус: С его-то гонором?.. Он что, не итальянец?

Фортинбрас: Но человек чести, как мне казалось.

Трувориус: Но прежде – итальянец. И чтоб блеснуть эффектною концовкой или остроумным словом, продаст родную мать.

Фортинбрас: Есть доказательства?

Трувориус: Достаточные, чтобы ваше высочество убедилось в моей беспристрастности.

Фортинбрас (поднимаясь из-за стола, не сразу): Поверю лишь, когда увижу сам.

Трувориус: И очень скоро, мой принц.

Фортинбрас молча идет по сцене. Пауза.

Ну, ну, не хмурьтесь. В конце концов, все это уже не имеет никакого значения, принц. Раз заговор раскрыт, вам остается только праздновать победу и принимать поздравления от благодарных подданных… (Идет вслед за Фортинбрасом). И вот какая мысль пришла мне в голову, ваше высочество. Если бы вы пожелали, то мы могли бы ваш триумф слегка усугубить и, так сказать, подчеркнуть, – я имею в виду, для большего эффекта и вразумления тугодумов.

Фортинбрас (остановившись и повернувшись к Трувориусу): Усугубить и подчеркнуть?.. Иной раз, Трувориус, мне кажется, что язык, на котором ты говоришь, придуман дьяволом… Что, разве он еще недостаточно подчеркнут и усугублен?

Трувориус: Совершенно достаточно, мой принц. (Несколько мечтательно). Но если бы вдруг случилось так, что вашим подданным стало бы известно, что узнав о заговоре, ваше высочество, пылая гневом, не медля, поспешили в Эльсинор, чтобы пресечь действия заговорщиков, то это могло бы произвести такое сильное впечатление на умы, какое только можно себе представить… Ей-Богу, вы убили бы тогда сразу двух зайцев, мой принц. Во-первых, обнаружив перед всем миром свое доброе и справедливое сердце, а, главное, ваше неожиданное появление здесь уже ни у кого не вызвало бы вопросов.

Фортинбрас: Обман?

Трувориус (укоризненно): О, принц!..

Фортинбрас: Обман, обман, мошенник…

Трувориус (чуть обиженно): Обман, – всего лишь недостаток правды. И тот, кто берется этот недостаток исправить, – тем более, для пользы государства, – уж, наверное, он не обманщик, мой принц.

Фортинбрас: Что ты плетешь?

Трувориус: Простое рассуждение. Согласитесь, что все, о чем я говорил, вполне могло бы случиться на самом деле. Узнай вы вовремя о заговоре, так неужели вы не поспешили тогда же в Эльсинор, чтобы опередить смутьянов? А значит, при некоторых обстоятельствах, это могло бы оказаться правдой… Не ваша вина, что все случилось чуть-чуть иначе.

Фортинбрас: Да, но ведь случилось?

Трувориус: Тем хуже для него.

Фортинбрас: Но, все-таки, случилось?

Трувориус (упрямо): Случайно и некстати.

Фортинбрас: А, так оно еще и виновато?.. Послушай-ка, Трувориус, мне кажется, что ты превзошел самого себя. То, чего не было, вдруг оказалось правдой, а то, что было – ложью?.. И ты собираешься объявить об этом во всеуслышание? Расклеить по городу бумаги? Или послать глашатаев, чтобы они бубнили о моих подвигах на площадях и рынках?.. Вот уж будет над чем посмеяться толпе.

Трувориус: Поверьте мне, ей будет не до смеха… Расчет простой. Народ не верит официальным сообщениям, тем самым, обличая свой непокорный нрав и скудость мысли. (Хитро). Но зато…

Фортинбрас: Зато…

Трувориус: Зато он охотно верит таким же пройдохам и плутам, каков он сам, – например актерам. И это очень кстати… Как вы думаете, мой дорогой принц, кто с нетерпеньем дожидается вас за этой дверью?

Фортинбрас: Надеюсь, не послы.

Трувориус: Берите выше, мой принц.

Фортинбрас (после короткой паузы, неуверенно): Ну?..

Трувориус: Еще повыше.

Фортинбрас: Не знаю.

Трувориус: Поэт.

Фортинбрас: Поэт?

Трувориус: К тому же известнейший. Автор «Осады Трои». Вы ее, верно, читали в вашем Виттенберге, будь он неладен.

Фортинбрас: Как его имя?

Трувориус: Он подписывает свои произведенья просто «Поэт», – но при этом, с большой буквы, потому что чистосердечно полагает, что все остальные в этом деле только жалкие подмастерья.

Фортинбрас: Постой… (Вспоминая). Постой… Ах, мошенник! Не он ли написал оду на восшествие на престол моего отца, старого Норвежца?.. Даю руку, это он.

Трувориус: У вас прекрасная память, принц. Он самый.

Фортинбрас: А после смерти отца, он посвятил ту же оду старому Гамлету, переменив в ней только имя… Он?

Трувориус: Я вижу, принц, что ваши литературные познания выше всех похвал.

Фортинбрас: Они покажутся тебе еще большими, если я скажу, что после смерти Гамлета, и тем же манером, он посвятил эту оду Клавдию…

Трувориус: Ну, кто не без греха?

Фортинбрас: И ты осмелился притащить этого мошенника сюда?

Трувориус: И не без умысла, мой принц. В силу того, что материал, из которого сделано его перо, мягок и податлив, он принесет нам пользу.

Фортинбрас: Хочешь заставить его зарифмовать Уголовное Уложение?

Трувориус: Вы почти угадали. Он нам напишет пьесу, где растолкует всем, как надо понимать сегодняшние события.

Фортинбрас: Этот мошенник?

Трувориус: Не сам, конечно, но под вашим милостивым руководством…

Фортинбрас: Ты, верно, бредишь.

Трувориус: Но в правильном направлении, мой принц… Актеры уже прибыли и только того и ждут, чтобы приступить к репетициям… А теперь представьте, – стоит им сыграть эту пьесу раз тридцать, как не останется никого, кто стал бы сомневаться в том, как обстояло дело со смертью короля Клавдия и его племянника. (Вкрадчиво). Как, впрочем, и в том, что, отдав датский престол в руки вашего высочества, небо проявило к Дании исключительную благосклонность.

Фортинбрас: Нет, ей-Богу, иногда мне кажется, что это именно ты сидел на яблоне и заговаривал зубы нашей прабабке Еве… Нельзя ли как-нибудь обойтись без хитростей?

Трувориус: Ах, ваше высочество, научите, как. И клянусь, на свете не будет человека более прямого, чем я… Прикажете позвать?

Фортинбрас (махнув рукой): Зови.

Взяв со стола колокольчик, Трувориус звонит

Но только, ради Бога, ненадолго.

Трувориус (вошедшему слуге): Зови.

Слуга исчезает и немедленно на пороге возникает фигура Поэта.

Входи, любезный.

Поэт (склонившись в глубоком поклоне и не трогаясь с места): Ах, мои ноги!.. Они отказываются ходить перед лицом вашего высочества!

Трувориус: Смелее, друг мой, смелее.

Поэт (немного разогнувшись и сделав несколько шагов): О, мои глаза!.. (Закрывая лицо руками). Я ослеплен сияньем славы, которое исходит от вашего высочества. (Вновь сгибается в поклоне).

Фортинбрас (Трувориусу): Мне будет совестно, если он ослепнет и охромеет по моей вине.

Трувориус: Ободрите его, мой принц.

Фортинбрас (Поэту): Как вы поживаете, любезный?.. Все пишите?

Поэт (не разгибаясь): Без сна и отдыха, для вашего удовольствия.

Фортинбрас: Тогда перестаньте мучить свою поясницу и почитайте нам что-нибудь.

Поэт (наконец разогнувшись): Язык не повинуется перед таким знатоком, как вы, принц.

Фортинбрас (Трувориусу): Боюсь, он выйдет отсюда совсем калекой. (Поэту). Я постараюсь быть снисходительным, сударь.

Трувориус (Поэту): Принц слушает.

Поэт: Ваше высочество предпочитает любовное или героическое?

Фортинбрас: Что-нибудь этакое, но только покороче.

Поэт: Тогда пусть ваше высочество послушает вот это. (Читает).

Едва открыв глаза, в ночном наряде милом,

Беседу умную веду я со светилом,

Которое, поднявшись в небеса,

Нам освещает мира чудеса.

И глядя сквозь стеклянное оконце,

«Что хмуришься? – я спрашиваю солнце. –

Зачем твой лик, прекрасно-неземной,

Туманною подернут пеленой?»

«Ах, я не хмурюсь, – солнце отвечает, –

Но свет другой мне очи застилает.

Он ярче моего, он нестерпим для глаз…»

«Но как зовут его?» –

«Принц славный, Фортинбрас»!

(Склоняется в глубоком поклоне).

Фортинбрас (подавлен): Бог мой. (Трувориусу, негромко). Если я не покраснею сейчас, то, наверное, не покраснею уже никогда. Скажи ему что-нибудь.

Трувориус (Поэту): Их высочество довольны.

Поэт: Другой награды мне не надо.

Трувориус: Другой, милый, тебе никто пока и не предлагает. Но если ты хочешь, чтобы удовольствие их высочества было еще большим, то тебе стоит поторопиться, чтобы выполнить свое обещание… Знаешь, о чем я говорю?

Поэт: О, милорд…

Трувориус: Помнишь ход событий?

Поэт: Они у меня в сердце, милорд. Как и у каждого добропорядочного подданного его высочества.

Трувориус (Фортинбрасу): Вот видите. (Поэту). Ну, в двух словах.

Поэт: Сюжет пьесы, ваше высочество, прост, но поражает своим величием, ибо он заимствован у самой правды… Узнав о готовящемся покушении на короля, принц спешит с войском, чтобы предотвратить несчастье, но в силу злых козней предателей, не успевает осуществить свое благородное намеренье, совершая, однако, по ходу действия пьесы несколько подвигов, каждый из которых мог бы покрыть его неувядаемой славой. Заговорщики уже было празднуют победу, однако преждевременно, – их ждет заслуженная кара, ибо венценосная рука не знает пощады.

Фортинбрас (перебивая, с изумлением): Как, как?.. Какая?

Поэт (с поклоном): Венценосная, ваше высочество.

Фортинбрас: Продолжай.

Поэт: Далее следует апофеоз, ваше высочество… Дания спасена, преступление наказано, народ ликует. (Кланяется).

Фортинбрас (Трувориусу, негромко): Если ты никогда не видел венценосную руку, не знающую пощады, то вот она. (Показывает правую руку). А вот еще одна. (Показывает левую руку).

Трувориус (негромко): Все это от чистого сердца, мой принц. (Поэту). Так когда же, друг мой, мы сможем насладиться этим апофеозом?

Поэт: Достаточно и пяти дней, милорд. Но если вы пожелаете, то я удвою рвенье.

Трувориус: Лучше, если ты его утроишь. У актеров уже чешутся языки.

Поэт (восторженно): Я приступаю немедленно, милорд. Сейчас же.

Фортинбрас (негромко): Но только не здесь, ради Бога.

Трувориус: Его высочество на тебя надеется. Прощай и помни об этом.

Поэт (кланяясь): Прощайте, ваше высочество. (Отступая к двери, с чувством). Мой принц!.. Мой дорогой принц!.. Ах, мое бедное сердце! Оно разрывается на части от того, что увидав, по милости небес, солнце, я вновь должен оказаться во мраке!

Фортинбрас (Трувориусу): Гляди-ка, а я уже не краснею. (Поэту). Прощай, любезный.

Поэт (согнувшись в поклоне и пятясь к двери): Уношу ваш образ. (Исчезает).

Фортинбрас (вдогонку, негромко): Нет, лучше свой. (Трувориусу). Мне кажется, что ты мог бы потратить мое время с большей пользой.

Трувориус: Набравшись дерзости, готов поспорить и убедить вас в обратном.

Фортинбрас: Убеди кого-нибудь другого. Мое светило утомилось светить и хочет спать.

Трувориус: Могу ли я тогда попросить напоследок ваше высочество о небольшом одолжении?

Фортинбрас: Если под словом «небольшой» мы понимаем одно и то же, то сделай милость.

Трувориус: Сущий пустяк… Сейчас я позову сюда одну строптивую особу. Мелкая сошка, но может оказаться, что ей известно кое-что важное, потому что ей приходилось бывать в обществе заговорщиков. Так вот не могли бы вы, когда она войдет, сделать вид, что вы сердитесь, и, изобразив на лице гнев, строго посмотреть на нее, и со словами: «Я так и думал», или: «Ну, так и есть», или: «Так вот мы какие», выйти, громко хлопнув дверью?

Фортинбрас: Но для чего?

Трувориус: Для пользы дела, мой принц. Стоит ей увидеть себя в такой близости от будущего короля, да еще разгневанного, как ее решимость будет сломлена, упорство преодолено, и язык сам расскажет, все, что нас интересует.

Фортинбрас: Опять обман?

Трувориус: Скорее, маневр.

Фортинбрас: Но с примесью обмана.

Трувориус: Во всяком случае, ничуть не более того, который требуется от нас, когда мы устраиваем противнику засаду или случайной обмолвкой заставляем его поверить в наше могущество… Это называется военная хитрость, мой принц.

Фортинбрас: Военная?.. Ну, что ж, тогда зови.

Трувориус: Благодарю. (Звонит в колокольчик).

Появляется Слуга.

(Слуге). Веди-ка сюда нашу красавицу.

Слуга исчезает.

(Принцу). Держитесь строже.

Фортинбрас: Кто-кто, а актер из меня неважный.

Трувориус: Пустые страхи. За вас сыграет ваше имя.

Входит Маргрет. При виде принца она склоняется в поклоне и так замирает.

Фортинбрас (неуверенно): Ага… (Подходя и стараясь сделать строгое лицо). Так-так… Я так и думал… Ну и ну… (Трувориусу). Черт знает что! (Быстро уходит, хлопнув дверью).

Трувориус (не без печали): Что, видели?.. Я вас предупреждал. Принц разгневан.

Маргрет: Но я не знаю за собой никакой вины, ваша светлость.

Трувориус: Как?.. Даже той, которая проникла к нам в кровь и плоть, благодаря падению наших прародителей?.. Ай-яй-яй. Это опрометчивое заявление, сударыня. Оно в вас обличает гордость и упрямство. (Неторопливо обходя вокруг стоящей Маргрет и разглядывая ее). Достаточно взглянуть на человека, хоть на кого – что он такое?.. Грех, до поры до времени живущий по милости неба. А значит, наказание всегда справедливо, ибо все виновны. А вы говорите, «не знаю за собой никакой вины». Смешно, ей-Богу. Разве вызвать гнев принца – это не вина?

Маргрет: Если бы я только знала его причину.

Трувориус: Вы прекрасно ее знаете, сударыня, зачем же лгать?

Маргрет: Горацио?.. Но что он сделал?

Трувориус: Достаточно, чтобы заставить содрогнуться от ужаса, даже такое мужественное сердце, как мое. (Закрыв лицо руками). О, ужас! Ужас!.. (Не без кокетства). Вы ведь знаете, что у меня мужественное сердце?

Маргрет: Надеюсь, да, милорд.

Трувориус: К тому же – доброе. Когда я вижу какое-нибудь заблудшее создание, вроде вас, мне сразу хочется открыть ему глаза на истину.

Маргрет: Значит, вы ему поможете, милорд?

Трувориус: Что? Вашему дружку? (Укоризненно). Ах, сударыня… Знаете, в чем состоит главная ошибка, которую постоянно делает неопытный человек? Она заключается в том, что время от времени он забывает о себе и начинает думать о посторонних. И пока он думает, душа его витает невесть где, вдали от самой себя, делаясь при этом легкой добычей дьявола… А уж он-то своего не упустит. (Мрачно, поднимая руки). Огромный, страшный, с черными крыльями и высунутым языком, который изрыгает проклятья и богохульства. А уж запах-то, запах… Не пожелаю никому.

Маргрет: Вы меня пугаете.

Трувориус: Неужели?.. Тогда представьте себе, каков будет ваш страх, когда отец лжи предстанет перед вами во всем своем безобразии? Когда он выпустит когти, чтобы вонзить их в вашу нежную плоть, а его смрадное дыхание смешается с вашим? Когда он поволочет вас во мрак и холод своего жилища?.. Не хотелось бы мне послушать песню, которую вы тогда запоете.

Маргрет застыла в молчании.

(Подходя к Маргрет почти вплотную, буднично). Поэтому поступим к обоюдной пользе. Вы сделаете то, что я вам скажу, а я, в свою очередь, не стану ни предавать вас в руки правосудия, ни отправлять в тюрьму, как соучастницу, каковой вас, без сомнения, признают… Согласны?

Маргрет молчит. Короткая пауза.

Ну, соглашайтесь, соглашайтесь…

Маргрет (с отчаяньем): Но в чем моя вина?

Трувориус (разочаровано): Нет, я вижу, вы определенно хотите в тюрьму. В подвал, на сырой тюфяк, к крысам и прокаженным… Желание странное. Но, если вы настаиваете, пусть будет по-вашему. (Взяв со стола колокольчик, собирается звонить).

Маргрет: Подождите!

Трувориус возвращает колокольчик на стол. Короткая пауза.

(Глухо). Что я должна делать, милорд?

Трувориус: Во-первых, быть со мной немного поласковее, это в ваших же интересах. А во-вторых, вы принесете мне его бумаги. Все, что сумеете. Письма, черновики, записки. Словом, все, что найдете и, пожалуйста, как можно скорее … Вы поняли?

Маргрет (тихо): Да, милорд.

Трувориус: Но только так, чтобы об этом не знала ни одна живая душа. Лишь вы и я.

Маргрет: Да, милорд.

Трувориус: И имейте в виду, – я вам ничего не обещаю.

Маргрет: Да, милорд.

Трувориус: Ни золотых безделушек, ни места при дворе, ни дорогих платьев, – ничего из того, на что так падки молодые девицы.

Маргрет: Да, милорд.

Трувориус: Мы, слава Богу, служим не мамоне, а Богу и нашему принцу, и это вам надо хорошенько запомнить.

Маргрет: Да, милорд.

Трувориус: Какое у вас унылое «да». Нельзя ли чуть повеселее?

Маргрет: Да, милорд.

Трувориус: Уже немного лучше… А чтобы вы как следует усвоили мои наставления, я жду вас сегодня у себя, часиков этак в девять, я думаю или даже пораньше. Придете с черного хода, вас там встретят.

Маргрет молчит.

Ну?.. Что вы молчите, как будто проглотили язык? Где ваше «да»?

Маргрет: Я приду, милорд.

Трувориус: Ну, то-то же. Слушайтесь меня во всем, и я расскажу принцу, что вы исправились.

Маргрет: Я исправилась, милорд.

Трувориус: Так скоро?.. Какая приятная новость. (Подходя к Маргрет). Но мы еще посмотрим, насколько этому можно верить. (Обходя вокруг Маргрет). Бывает, что человек легко раскаивается на словах, тогда как на деле он все такой же грешник, каким и был… Посмотрим, посмотрим… (Неожиданно, обняв Маргрет, целует ее).

Пауза.

(Оторвавшись от Маргрет). Действительно, здесь пахнет исправленьем. Хоть и не полным… Теперь идите, сударыня.

Маргрет идет к двери.

(Вслед уходящей) И не забудьте – в девять!

Маргрет исчезает.

В девять!.. В девять!.. (Кричит). В девять! (Быстро уходит через другую дверь).

8.

Кронберг. Один из залов замка перед входом в королевские покои. Возле дверей застыли двое солдат с алебардами. Неподалеку, на скамейке, дремлет Капитан.

Появляется Горацио.

Капитан (не открывая глаз): Пароль.

Горацио (подходя): Мое почтенье, капитан.

Капитан (машинально): Мое почтенье… (Спохватившись). Пароль неправильный. (Открыв глаза). А, это вы, Горацио… Мое почтение.

Горацио: Мое почтение. Я вижу, у вас тут новые порядки. Пароль, солдаты… Вы, что – в осаде? Или готовитесь к войне?

Капитан: Похоже и на то, и на другое. Везде посты, везде проверки, так просто не ступить и шагу. Мышь не проскользнет… (Зевая). Нечто похожее я уже видел лет восемь назад, когда британский флот стоял под стенами Эльсинора.

Горацио: А в чем причина нынешних строгостей?

Капитан (зевая): Причина самая веская. (Поднявшись, громко). Желание их светлости, чтобы во всем был порядок. (Обняв за плечи Горацио, отводит его в сторону; вполголоса, покосившись на стоящих в карауле солдат). Теперь надо опасаться даже собственных солдат. Донесут, не моргнув глазом, мерзавцы… Ей-Богу, вы так спрашиваете, как будто не были здесь полгода.

Горацио: Всего неделю.

Капитан: Так и есть. Семь дней и каждый можно посчитать за месяц.

Горацио: Такая разница?

Капитан: Как день и ночь. Да, что говорить – увидите сами… Вы к принцу?

Горацио: Да.

Капитан: Посмотрим. (Достает из кармана бумагу).

Горацио: Что это?

Капитан: Еще одно нововведение. Список тех, кого велено пускать беспрепятственно. (Развернув список, быстро его просматривает; после короткой паузы, с недоумением, тихо). Вас в списке нет… Ну-ка, ну-ка… (Пробегает глазами список еще раз). Нету… Что бы это могло значить?

Горацио: Полагаю, то, что вы сказали. Я не в списке.

Капитан: А где тогда?

Горацио: Что значит этот вопрос, капитан?

Капитан (негромко): Он значит, что если человека нет в этом списке, то его имя вписано еще куда-нибудь, а, следовательно, ему лучше здесь не появляться совсем… (Косясь в сторону солдат). Вот вам в подтвержденье моих слов. Стоило имя господина Корнелия вычеркнуть из этого списка, как через день его арестовали.

Горацио: Арестовали Корнелия? За что?

Капитан: Тш-ш… Нам не докладывают. Но полагаю, за то же самое, за что и господина Вольтиманда и кое-кого еще…

Горацио: И Вольтиманда?..

Капитан: Так вы не знали?

Горацио: Да, нет же, ничего.

Капитан: Тогда примите к сведенью…

Входит Озрик.

(Шепотом). Но молча… (Громко). Господин Озрик… (Кланяется).

Озрик (не отвечая на поклон капитана): А, как вас там… Горацио… Как ваши успехи?

Горацио: Переменчивы, как и улыбка Фортуны.

Озрик: Фортуна любит, чтобы во всем был порядок, я думаю… (Смотря на пол). У вас тут не очень чисто, капитан. Много пыли.

Капитан: Где?

Озрик: Прямо у вас под ногами. И я уверен – в других местах тоже.

Капитан: Можете быть спокойны, уберем прямо сейчас.

Озрик (Капитану): Не забывайте, что все начинается с мелочей. Сначала пыль, потом грязь, потом разговоры на дежурстве, потом опоздания, карты, вино, сомнительные знакомства, а там, глядишь, недалеко и до измены. (Горацио). Вам нравятся мои рассуждения?

Горацио: Очень.

Озрик: Мне они кажутся весьма убедительными. Когда вращаешься в таких высоких сферах, следует рассуждать убедительно… Вы пришли или уже уходите?

Горацио: Скорее, второе. Меня нет в списке.

Озрик: Позвольте… (С недоумением). Нету в списке?.. Тогда, зачем же вы пришли, если вас нет в списке? Это непорядок. Я должен доложить. (Скрывается за дверью, ведущей в королевские покои).

Короткая пауза. Горацио и Капитан некоторое время смотрят на закрывшуюся за Озриком дверь.

Капитан: Что, убедились?

Горацио: Пахнет, во всяком случае, неприятно.

Капитан: Какое там. Воняет. Прямо-таки разит тухлятиной. Все сгнило, аж до самой сердцевины… Мой вам совет, – держитесь от всего этого подальше.

Горацио: Вы знаете места, где воняет меньше?

Капитан: На небесах, возможно… (Оглянувшись на дверь, которая медленно открывается). Тш-ш…

Короткая пауза, в продолжение которой из-за двери неслышно появляется сначала голова Трувориуса, а, затем, и сам он. В руке у него – несколько листов бумаги. Капитан замирает на месте.

Трувориус (мягко): А, господин итальянец… Хорошо, что вы еще не ушли. Озрик сообщил мне, что вы стоите под дверью и клянчите, чтобы вас впустили… Хотите войти?

Горацио: Хотел, точнее.

Трувориус (добродушно): Ну, ну, зачем же говорить неправду?.. Хотите. Вижу по глазам. (Подходя). Ведь вы не исключение. А из детей Адама нет ни одного, кто бы ни томился каким-нибудь пустым желанием… (Капитану). Я правильно рассуждаю, капитан?

Капитан: Не то слово, милорд.

Трувориус (Горацио): Вот видите… (Постно). Нет, нет, таков уж человеческий удел. Один желает то, другой – другое, а все вместе жаждут денег и при этом каждый вопит, не слушая других: «мое желанье!», «ах, я желаю!», как будто от этих криков что-то может измениться… (Капитану, строго). Чтобы не ходить далеко за примерами, взять вот хотя бы вас. Я вижу, что на вашем лице написано одно единственное желание, – сдать поскорей дежурство и заглянуть на дно стакана. (Внушительно). Не отпирайтесь.

Капитан: Я… (Встретившись взглядом с Трувориусом, обреченно). Так точно, милорд.

Трувориус: Да, уж куда точнее… А теперь скажите мне, – что представляет собой это желание, – ну, хотя бы вот это, на вид такое невинное и не вызывающее подозренья?.. Ну?

Капитан: Не могу знать, ваше сиятельство.

Трувориус: Ах, мы не знаем… (Мрачно). А он, между тем, представляет собой подарок дьявола! Крючок, на который он ловит человека, как рыбу, чтобы потом поджарить его на огне!.. (Капитану, сердито). Куда это вы смотрите? Следите за моей мыслью!.. Разжигая в сердце человеческом желание, дьявол увлекает его все дальше, заставляя человека питаться пустыми надеждами и нелепыми фантазиями и, тем самым, он делает человека бессильным и уязвимым, потому что небеса, в свою очередь, справедливо ставят препону его желаниям, а это, в свою очередь, делает человека раздражительным и завистливым, толкая его на проступки, которые, в конце концов, превращают его в закоренелого грешника. (Горацио, любезно). Вам нравятся мои рассуждения?

Горацио: Мне сдается, что они больше подходят для амвона.

Трувориус (довольно): Так и есть. Так и есть… Раз уж весь мир кишит грешниками, как труп червями, то, вряд ли где найдется место, где увещевание грешников было бы неуместно. А, стало быть, весь мир можно с легкостью уподобить амвону… (Показывая бумаги). Хотите угадать, что это у меня такое?

Горацио: Я, сударь, не гадалка.

Трувориус (сухо): Сударя приберегите для своих друзей. Меня следует звать «ваше сиятельство».

Горацио (с издевательским поклоном): Ваше сиятельство… (Озираясь). Не вижу, чтобы что-нибудь изменилось.

Трувориус: Для вас – очень многое, если только не все… Но раз вы не хотите угадать, то я с удовольствием почитаю вам сам. (Читает).

«Теперь свершить бы все, – он на молитве;

И я свершу; и он взойдет на небо.

И я отмщен. Здесь требуется взвесить…»

Не очень складно, мне кажется.

Горацио делает движение в сторону Трувориуса.

Нет, нет. Послушайте еще. (Читает).

«Теперь как раз тот колдовской час ночи,

Когда гробы зияют и заразой

Ад дышит в мир; сейчас я жаркой крови

Испить бы мог и совершить такое,

Что день бы дрогнул…»

Немного неблагозвучно… Зато вот это выше всяких похвал. (Читает).

«Тупой разгул на запад и восток

Позорит нас среди других народов;

Нас называют пьяницами, клички

Дают нам свинские; да ведь и вправду –

Он наши высочайшие дела

Лишает самой сердцевины славы…»

Что скажете?.. Всего несколько страниц, но зато каких! Слог, правда, напыщенный, но зато грязь сочится из-под каждого слова. А, главное, подпадает сразу под несколько статей Уголовного уложения… Клевета. Богохульство. Оскорбление короны… Вам это обойдется недешево, друг мой.

Горацио: Это всего лишь мои черновики, сударь. А так как я вам их не давал, то значит, вы их у меня украли. Из чего следует…

Трувориус (мягко): Следует…

Горацио: …что ваше сиятельство…

Трувориус: …мое сиятельство…

Горацио: …обыкновенный вор.

Трувориус: Ах, друг мой, не я. Ей-Богу, не я… Мне принесла их одна девица, этакая резвая и шаловливая пери… А, да, вы ее знаете. Ее зовут Маргрет. (Почти по слогам). Маргрет… Чудесное имя, не правда ли. (Внимательно глядя на Горацио). Маргрет.

Горацио: Мне это имя ни о чем не говорит. Как бы мои бумаги к вам ни попали – отдайте их.

Трувориус (капитану): Но каков обманщик!.. Впрочем, как и все итальянцы… (Горацио). Вы, верно, забыли. У нее вот здесь большая родинка. (Показывает). Да, да, прямо здесь. И еще одна под левой грудью… (Дружески толкнув капитана в бок). Какое это, надо сказать, захватывающее времяпровождение, считать родинки на женском теле. (Строго). Но, разумеется, в свободное от службы время. (Горацио). Но раз вы об этом первый раз слышите, то вам, конечно, это не интересно.

Горацио: Ни в малейшей степени, сударь. (Протягивая руку). Отдайте.

Трувориус (делая шаг назад): Такую улику?

Горацио (делая шаг вперед): Отдайте, сударь

Трувориус (отступая за капитана): На. Попробуй взять.

Горацио пытается выхватить бумаги из рук Трувориуса, но тот быстро прячется за Капитаном.

Э, нет, не так-то просто вырвать то, что попало в эти руки…

Горацио вновь безуспешно пытается вырвать бумаги.

(Из-за спины капитана). Смотри, какой проворный… Ну-ка, ну-ка…

Горацио делает еще одну попытку.

(Капитану). Мне кажется, этот господин немного не в себе. Потрудитесь-ка выставить его за дверь, капитан.

Капитан: Так точно, ваша светлость… (Горацио, негромко). Вам следует уйти.

Трувориус: Да, и побыстрее!

Капитан (шепотом, Горацио): Да, идите же, идите… (Громко). Поторопитесь, сударь.

Трувориус (выглядывая из-за спины капитана): И можете быть совершенно уверены – принц будет счастлив, когда познакомится с этим шедевром!

Горацио: Жаль, он сейчас не видит вас… Вор, прячущийся за чужую спину. (Капитану). Мои искренние сочувствия, капитан. (Повернувшись, уходит).

Трувориус (вслед Горацио): Дешевый клоун! (Выходя из-за спины капитана, подозрительно). Что это ему вдруг взбрело в голову вам сочувствовать?

Капитан: Сам не приложу ума, ваше сиятельство.

Трувориус: Смотрите у меня. (Осматриваясь по сторонам). Мне доложили, что вы не следите надлежащим образом за чистотой. (Негромко). Благодарите Бога, что у меня сегодня хорошее настроение. (Достав из кармана монетку). Сыграем? (Подбросив монетку в воздух). Золотой.

Капитан (растерян): Я на посту, ваше сиятельство.

Трувориус (подбросив монету, многозначительно): Золотой.

Капитан: К тому же, ваше сиятельство, у меня при себе только фартинг.

Трувориус: Так не тяните время, ставьте его поскорее.

Капитан кладет фартинг на пол. Прищурившись, Трувориус швыряет золотой.

Ага… Я выиграл. Сделайте одолжение, подайте мне мой выигрыш.

Капитан поднимает с пола фартинг и золотой, протягивает их Трувориусу.

(Забирая деньги). И не забудьте передать вашему начальству, что я назначил вам сутки на гауптвахте, за то, что во время дежурства вы играете в азартные игры… Это недопустимо, друг мой. Если не противиться искушениям, то дьявол в два счета оседлает нас и погонит прямиком в пекло. (Идет к дверям, обернувшись). Нет. Трое суток. Трое. (Уходит, оставив капитана в глубокой задумчивости).

Действие третье

9.

Декорации четвертой картины – комната Горацио.

На стульях, постели и подоконнике сидят четверо или пятеро актеров; ближе всех к авансцене – Первый актер. Все они смотрят на Горацио, который сидит в кресле возле двери.

Долгая пауза.

Горацио: Ваша пауза что-то уж больно затянулась.

Первый актер: На то мы и актеры, ваша милость, чтобы соблюдать паузу, потому что если ее не соблюдать, то весь эффект пойдет псу под хвост. Вы нам рассказали нечто немыслимое, а значит, и пауза должна соответствовать рассказанному. (Театрально, схватившись руками за голову).

О, боги! Боги…

Боль терзает плоть.

Трепещет сердце, отступил Господь.

Блуждает взор, повержен долу слух.

В борьбе с собой изнемогает дух.

Горацио: Это неплохо.

Первый актер: Не правда ли? И все потому, что вовремя была соблюдена пауза. (Поднявшись со своего места, декламирует).

Сомнений горечь разрывает грудь.

В глазах темно. Куда направить путь?

Ночь на земле и ночь в душе моей,

Которая из них, скажи, темней?

Горацио: Мне кажется, достаточно.

Первый актер (садясь): Как пожелаете, милорд.

Горацио: Теперь скажите мне, наконец, что вы об этом думаете?

Первый актер: Мы?.. (Обернувшись к сидящим актерам). Ничего особенного. Такое случается и, надо сказать, довольно часто.

Горацио: Вот новость! То вы полчаса молчите, выпучив глаза от изумления, а теперь говорите так спокойно, как будто вам приходится видеть призраки каждую неделю.

Первый актер: Хоть вы, может быть, и не поверите, но иной раз гораздо чаще. Все зависит от пьесы, которую мы играем.

Горацио: А как же тогда ваша хваленая пауза?

Первый актер: Согласитесь, что она была очень и очень к месту.

Горацио: Теперь я, кажется, понял. У вас болезнь, свойственная всем профессионалам. Врач смотрит на всех людей, как на своих пациентов, а для портного мир – это только большая гардеробная… Ставлю фартинг, что вы сейчас приметесь уверять меня, что между театром и жизнью нет никакой разницы.

Первый актер: Во всяком случае, она не больше той, которая существует между жизнью и смертью, милорд. То есть, как вы справедливо заметили – никакой. (Декламирует).

Смерть пляшет на подмостках бытия,

А жизнь танцует на могильных плитах.

Одна и та же мягкая земля

Хранит живых и стережет убитых.

Смерть разыгрывает свою пьесу перед живыми, милорд, а живые – перед смертью, – так какая же разница?

Горацио: У этой новости есть только один недостаток: она вчерашняя.

Первый актер: Была бы она завтрашняя, я бы отдал вам ее подороже.

Горацио: Черт возьми! Кроме того, она еще и не к месту. Мы говорили о другом.

Первый актер: Разве?.. (Посмотрев на актеров). Вы что-то путаете, милорд, – о том же самом. В конце концов, это всего лишь слова и ничего больше. Расставьте их так и получите одно, переставьте – и вместо ангела вылезет черт или даже что-нибудь похуже.

Горацио: А что-нибудь еще кроме слов?

Первый актер: То, что между ними, милорд.

Горацио: Иначе говоря, молчанье.

Первый актер: Да, еще какое, черт возьми! С рыданьями, воплями, проклятьями, с кровавыми слезами, раскаяньем, обидой, ненавистью, желчью… Клянусь подмостками, вы судите, как заправский актер.

Горацио: Вы мне льстите, сударь.

Первый актер: Но, заметьте, – в той же пропорции, что и себе… А знаете, что однажды сказал мне принц Гамлет в один из наших приездов? Вам это понравится. Он сказал, что хотел бы стать актером, если бы уже им ни был. Признаться, я подумал тогда, что это сказано для красного словца. Но теперь, после вашего рассказа, я вижу, что он знал, о чем говорит. Клянусь Минервой, когда бы все играли так, как он, некому было бы толпиться вокруг подмостков. (Обернувшись, актерам). А?.. Сыграл как надо.

Актеры согласно кивают.

Горацио: А вы не очень-то удручены его смертью, мне кажется.

Первый актер: Чьей? Принца?.. Он разве умер?

Горацио: Что?

Первый актер: Я говорю: он умер?

Горацио: Ей-Богу, что за шутки?

Первый актер: Нисколько, милорд. Я только хотел сказать, что тот, кто играет свою роль так, как наш принц, переиграет тысячу смертей.

Горацио: Я бы охотно поверил этому, если бы он сидел сейчас с нами, вот на этом самом месте, где он сидел еще совсем недавно.

Первый актер (осторожно): Простите меня великодушно, если я выражу свою мысль несколько грубовато, но только зачем же ему сидеть вместе с нами, если его роль уже сыграна, милорд?

Короткая пауза. Горацио несколько мгновений молча смотрит на Первого Актера.

Горацио (рассмеявшись): Ах, старый плут! (Грозя Первому актеру пальцем). Поймал. Крыть нечем. (Актерам). Экий мошенник!

Актеры негромко аплодируют.

(Первому актеру). Ну, продолжай. Забей последний гвоздь. Мне кажется, у тебя получится.

Первый актер: Хотите услышать то, что уже знаете?

Горацио: Как и все люди, как и все люди.

Первый актер: Тогда для вас не будет новостью, что у каждого из нас своя собственная роль, милорд, – конечно, кроме тех, кто толпится в партере и на галерке, и кого смерть запрягает в свою повозку, не считая.

Горацио: Это не новость.

Первый актер: Как и то, впрочем, что нам следует играть, не раздумывая и во всю силу, как наш принц, потому что ставки слишком высоки, а упустить свой шанс легче простого.

Горацио: Я чувствую, что настало время последней реплики.

Первый актер: Вот она, милорд. Мы играем, чтобы выигрывать.

Горацио (негромко): Браво… (Помедлив). Браво, браво… Так принц выиграл?

Первый актер (тихо): Кто стал бы сомневаться?

Горацио: И что же?

Первый актер: Скорее, у кого. У смерти, милорд. Только не спрашивайте меня опять, почему его нет с нами за этим столом. Тому, кто сам запрягает свою смерть незачем вновь возвращаться на этот постоялый двор, где мы с вами еще топчемся на этих подмостках, перебрасываясь словами в ожидании, когда они, наконец, закончатся. (Помедлив, обернувшись к актерам, негромко). Хотя, сказать по правде, здесь нет ни одного, кто отказался бы сыграть с ним на пару.

Актеры согласно кивают.

Горацио (тихо): И я из их числа. (Обращаясь ко всем сразу). Я всем вам благодарен за это желание, потому что оно мое не менее, чем ваше… Однако поговорим теперь о другом. Если я не ошибаюсь, теперь у вас на уме другая пьеса.

Первый актер: С небес на землю… Увы, милорд.

Горацио: Увы?

Первый актер: Мы уже и сами не рады, милорд. Мало того, что в ней нет ни одного стоящего стиха, – в конце концов, это не страшно, потому что лучшее испытание для актера, это плохой текст. Гораздо хуже, что это и не смерть, и не жизнь, а какое-то прокисшее молоко, которое называется «Фортинбрас – спаситель Дании»… Хотите, я вам почитаю?

Горацио: Как-нибудь в другой раз.

Первый актер: Вы лишаете себя редкого удовольствия. Она так плоха, что иногда даже начинает нравиться.

Горацио: Так не играйте ее.

Первый актер: Не играть? (Оглянувшись на актеров, несколько озадаченно). Пожалуй, это мысль.

Горацио: И какая…Тем более, что я хотел бы предложить вашему вниманью кое-что другое.

Первый актер: Что-нибудь стоящее?

Горацио: Из датской жизни.

Первый актер: На чей сюжет?

Горацио: На мой, если вас это не отпугнет.

Первый актер: Милорд!..

Горацио: Мне кажется, он вам должен понравиться. Представьте себе ночь, безлунную и мрачную, полную опасностей, словом, такую, которую вы можете наблюдать, если окажетесь на улице после второй стражи. Крытая повозка неслышно движется по Эльсинору, объезжая посты и выбирая места потемнее, и при этом во всем чувствуется какая-то тревога, что, впрочем, не удивительно, потому что на сцене разыгрывается бегство.

Первый актер: Завязка славная. А как названье пьесы?

Горацио: «Утереть нос», я думаю. Тут все дело в том, чтобы сделать это вовремя. Поэтому следующая сцена разыгрывается на причале. Представьте себе – корабль уже распустил паруса и вот-вот выйдет в открытое море. Команда суетится, занятая последними приготовлениями. Тени, отблески факелов, трели капитанского свистка – все то, что так создает на сцене настроение. Повозку уже разгрузили, лошадей загнали в трюм и теперь все ждут, когда капитан даст команду. Еще несколько минут и, вспенив носом волну, корабль отплывает, а зритель расходится по домам, довольный счастливой развязкой.

Первый актер: Боюсь, что в последнее время зритель уходит довольный, только если на сцене остается с десяток трупов… Корабль английский?

Горацио: Оказывается, вы неплохой отгадчик.

Первый актер: Простое совпадение. В последнее время мне снится один и тот же сон, как будто я стою в Лондоне перед каким-то театром и все не решаюсь войти. Вот я и подумал… Так, значит, в Лондон?

Горацио: Прямиком.

Первый актер: Тогда остается узнать последнее – что там было в этой вашей повозке?

Горацио: Ах, это… Сущая безделица. Не стоит даже упоминания. Актеры. Декорации к спектаклям. Костюмы… Словом, актерская труппа, такая же, как ваша.

Первый актер: И она дала деру?

Горацио: Сбежала, представьте себе. Я бы даже не побоялся сказать – растаяла. Растворилась, как будто ее и не бывало.

Первый актер: Какие шустрые… Но какова причина этого поступка?

Горацио: Вы мне не поверите. Самая ничтожная. Им вдруг показалось, что не годится играть ложь на тех самых подмостках, на которых еще совсем недавно они играли правду. Как видите, тут замешана мораль. Это, конечно, немного скучновато, но за неимением иного, сойдет и это.

Первый актер: Какая смешная причина. (Повернувшись к остальным актерам). Слыхали? (Театрально смеется). Мораль!..

Вместе с ним смеются актеры.

Из-за такого-то пустяка!.. (Повернувшись к Горацио, серьезно и негромко). Нам надо посоветоваться.

Горацио: Валяйте. (Встает). Я пока пройдусь.

Первый актер: Нет, нет. Останьтесь. Мы обсудим это мигом.

Подойдя к актерам, Первый актер, обращаясь то к одному, то к другому, быстро жестикулирует. В ответ, каждый из актеров отвечает ему тем же. Пауза.

(Повернувшись к Горацио, негромко). Мы согласны, милорд.

Стук в дверь.

Горацио (сделав знак актерам, осторожно подходит к двери; шепотом, одновременно прислушиваясь): Так вы сыграете?

Первый актер (шепотом): Не сомневайтесь. Сыграем так, что затрещат подмостки.

Горацио (отходя от двери, шепотом): Смотрите только, чтобы они не развалились совсем. (Достает из шкафа кошелек).

Стук повторяется.

Т-с-с… (Шепотом). Вот, возьмите.

Первый актер: Что это?

Горацио: Хватит, чтобы добраться до Лондона.

Первый актер: Вы нас обижаете. Эту пьесу мы сыграем бесплатно. Так сказать, из-за одного только уважения к публике.

Горацио: Берите, говорю вам. (Отдает кошелек актеру и прислушивается). Ушли, кажется.

Первый актер (держа кошелек в руках): Нам, право, совестно.

Горацио: Тогда успокойте себя каким-нибудь подобающим монологом, если он, конечно, найдется в вашем репертуаре. Считайте, что, будучи единственным зрителем вашей пьесы, я заплатил и за партер, и за галерку. (Подходя к столу). Теперь последнее. (Взяв со стола бумаги, помедлив). Вот тут я набросал кой-какие сценки о нашем принце. Все важное, что удержала память и кое-что с чужих слов, во всяком случае, вполне достаточно, чтобы нанизать на это правду. Когда у вас будет желание – взгляните. Вдруг вам захочется в память о принце разыграть его историю? (С горькой усмешкой). Если, конечно, ваша память о нем переживет его на несколько месяцев, что иногда случается.

Первый актер: Намного больше.

Горацио: Ах, не зарекайтесь. У времени – тысяча способов, чтобы отшибить нам память. Всего несколько мгновений и вот уже все, что было еще недавно так живо, так близко, уже бледнеет, уходит, стираются краски, исчезают детали и остается только сухой язык протокола, черточка между двумя датами, сноска в книге, а через какое-то время не останется и этого. Но даже если кому-то вдруг придет в голову порыться в архивах и извлечь на свет божий все эти желтые листы, переписку, воспоминания современников и очевидцев, то, что они, как ни тень праха, из которого, как ни старайся, уже не выжмешь ни капли жизни?

Первый актер: Именно на то и существуют подмостки, ваша милость. Время обходит их стороной.

Горацио: Когда бы так, там с вами вместе толкался б целый мир. (Протягивая бумаги). Возьмите.

Первый актер: С благодарностью. (Принимая бумаги). Вы делаете нам бесценный подарок.

Горацио: Не вам, и не подарок. Всего лишь возвращаю принцу обещанное, если, конечно, он в нем еще нуждается. Все остальное теперь – дело случая… Только заклинаю вас – не делайте из этой истории ничего ни слишком назидательного, ни слишком героического. Тут слышится совсем другая мелодия. Она, правда, едва угадывается за словами и поступками, но так, что эти последние выглядят скорее приправой, чем основным блюдом. Потеряете ее – и все пропало.

Первый актер: Мы будем внимательны.

Горацио: Скорее, сердечны.

Первый актер: Тогда и то, и другое.

Настойчивый стук в дверь. Голос Секретаря: «Горацио, откройте!..»

Иду. (Негромко, актерам). Я загляну к вам вечером. Теперь прощайте. (Открывает дверь)

Секретарь (почти вбегая): Ну, наконец-то! А то я уж было подумал… (Заметив актеров). Да у вас тут целый за… Я хотел сказать «собранье»… Я помешал?

Горацио: Они уже уходят. (Актерам). Прощайте, господа.

Один за другим, актеры уходят.

Секретарь: Плохие новости, друг мой. А если быть более точным, то очень плохие.. Да закройте же дверь!

Горацио (запирая дверь): Хуже прежних?

Секретарь: Судите сами… Бернардо и Марцелл… Их арестовали сегодня утром.

Пауза.

Что же вы молчите?.. Горацио?

Горацио: А что сказать? «Боже мой»? «Не может быть»? «Проклятье»? (Без выраженья). Боже мой. Не может быть. Проклятье. (Сквозь зубы). Гнусный город. Поганая страна. Зловонный мир… Достаточно, надеюсь?

Секретарь: Во всяком случае, к месту, хотя по роду своей деятельности, мне этого слышать не полагается.

Горацио: Как это случилось?

Секретарь: Прямо после службы, едва они вернулись… Что до Марцелла, то он отдал оружие без звука, ни о чем не спрашивая. Но вот Бернардо… (Смолкает).

Горацио: Что?

Секретарь (проходя и садясь): Он так кричал, что на его крики сбежалось полгарнизона. Они вступились за него, и в результате не обошлось без потасовки. Есть раненые. Но, в конце концов, его скрутили и отвели в холодную.

Горацио: Вы слышали, что он кричал?

Секретарь: Со слов других… (Понизив голос). Он звал на помощь…

Горацио: Верится с трудом. Это на него не похоже.

Секретарь: Да, если бы людей. (Почти шепотом). Он звал ваш призрак.

Горацио: О, бедняга… Душа простая и чистая, не знающая ни кривизны, ни оглядки. (Глухо). Жаль, там не было меня. В два голоса мы, может быть, и докричались.

Секретарь: Для шуток нету времени, Горацио. Весь Эльсинор трясет, как в лихорадке, хотя все делают вид, что ничего особенного не происходит. Похоже на торфяной пожар – наверху все, как обычно, тогда как внизу бушует пламя. Один неверный шаг – и ты в пекле. Послушайте, что я вам скажу, и отнеситесь к этому со всей серьезностью: бегите и, притом, немедленно.

Горацио: Бежать? Зачем?

Секретарь: Затем, зачем бегут!.. Зачем… Затем, хотя бы, чтобы не оказаться вместе с Бернардо и Марцеллом.

Горацио: Я виноват не больше, чем они.

Секретарь: А они, стало быть, не больше, чем вы… Отличная логика, друг мой. (Сердито). Да, что вы, ей-Богу, как малый ребенок!.. Вина найдется. Был бы человек.

Горацио: Да в чем причина? Объясните толком.

Секретарь: Я не имею права.

Горацио: Тогда, может быть, как-нибудь… иносказательно?

Секретарь (махнув рукой): Э, будь что будет… Только умоляю вас – никому ни слова.

Горацио: По рукам. Молчу, как рыба.

Секретарь (оглянувшись на дверь, шепотом): Заговор. (Быстро). Тш-ш… Ужасный заговор, Горацио. Он свил себе гнездо в самом сердце датского королевства, здесь, в Кронберге – и в нем причина всех этих арестов.

Горацио: «Свил себе гнездо…» – это очень образно.

Секретарь: Так образно, что если бы заговорщикам удалось осуществить хотя бы часть того, что они намеревались, то Дания погибла бы.

Горацио: Ужасная потеря… Значит Фортуна от них отвернулась?.. (Негромко). Проклятая баба. Сказать вам по правде, сердцем я почему-то сегодня с ними.

Секретарь: Ради Бога, Горацио!.. Или вы хотите, чтобы меня высекли кнутом за недоносительство?.. Если бы вы знали про их затеи, вы бы так не говорили.

Горацио: Жалею, что не знал.

Секретарь: Так сейчас узнаете. Достаточно сказать, что вступив в сношение с польскою короной, они готовили убийство принца, подначивали народ к неповиновению и – страшно вымолвить – на место святой веры отцов, хотели поставить, – ну, что бы вы думали?

Горацио: Я, право, затрудняюсь.

Секретарь: Синагогу!.. Что скажете?

Горацио: Они сознались? Сами?

Секретарь: Все, как один. Рейнальдо, слуга Полония, Корнелий, Вольтиманд, – все дали показания.

Горацио: Сами?

Секретарь: Важен результат. А он таков, что во всех показаниях мелькает ваше имя.

Горацио: Плевать на имя!.. Сами или нет?

Секретарь: Вы спрашиваете не о том, Горацио… (Поспешно). Нет, нет, послушайте меня. Когда лесной пожар, не на шутку разыгравшись, сжигает все, что встречается на его пути, – деревья, птиц, зверей, людей, целые деревни, – скажите, кто из них виновен? Кто перешел черту и разозлил стихию?.. Вот то-то же. Спросите у своего разума, и он вам ответит: когда творится ужас, то все виновны и все замешаны… Ну, как вам объяснить еще яснее?

Горацио: Ваше объяснение хромает. Когда все виновны, то уже никто не виноват.

Секретарь: Может быть, у вас в Италии. Но тут у нас в ходу другая арифметика. Когда не виноват никто, то виноваты все. (Не давая перебить себя). Да, да, да… Вот почему меч правосудия, поднявшись, сечет и правых и виновных, не разбирая и не прислушиваясь ни к крикам, ни к оправданиям, занятый лишь тем, чтобы искоренить зло… (Поспешно поднявшись). Простите, мне пора.

Горацио: Вы так оправдаете самого дьявола… (Негромко, словно сам с собой). Тут что-то другое, мне кажется… Вот только что?

Секретарь: Что?.. Я не знаю. Но что бы там ни было – бегите, не думая.

Горацио: Но не прежде, чем загляну в глаза нашему принцу.

Секретарь (почти с изумлением, не сразу): Зачем?

Горацио: Зачем?.. Зачем… Хотя бы для того, чтобы самому потом не опускать глаза.

Секретарь: И это после всего, что я вам рассказал?.. Помилуйте, Горацио! Где же ваше благоразумие? Лезть прямо в логово льва, – это, конечно, очень мужественно, но вашему мужеству не хватает благоразумия, а без него оно похоже на безумье… Простите, но у меня даже язык стал заплетаться… К тому же принц вас не примет. Ей-Богу, он вас не примет.

Горацио: Проберусь, как мышь.

Секретарь: Мимо дворцовых кошек? Сомневаюсь.

Горацио: Увидите.

Секретарь: Не хочу об этом даже слышать… (Сердито). В конце концов, поступайте, как сочтете нужным. Я вас предупредил, а там, как знаете. Но только, прошу вас, обо мне – ни слова. Заклинаю вас всеми святыми – даже ни полслова.

Горацио: Ни четверти.

Секретарь: Тогда храни вас Бог. Прощайте. (Идет к двери).

Горацио (быстро): Я с вами. (Сдергивает со стены плащ).

Секретарь останавливается возле двери. Набросив плащ, Горацио открывает дверь, но Секретарь не трогается с места. Короткая пауза.

Идемте же.

Секретарь (не трогаясь с места): Надеюсь, вы меня поймете правильно, Горацио, и не обидитесь, если я вам скажу, что будет благоразумнее, если нас не будут видеть вместе. По крайней мере, какое-то время… Ей-Богу, без обид.

Горацио: Так далеко зашло?.. Ну, что ж, конечно. Идите первым.

Секретарь: Правда – без обиды?

Горацио: Клянусь.

Секретарь: В какое ужасное время мы живем. Боже мой!.. (Идет к двери. Обернувшись). Послушайте меня, мой друг. Не испытывайте судьбу, не ходите к принцу. Тем более, что он сегодня охотится и, как я слышал, вернется только завтра или послезавтра, прямо к карнавалу… Обратите внимание, – это вам знак, чтобы вы оставили эту неразумную мысль.

Горацио: Проклятье!.. Только завтра?

Секретарь: Для вас, быть может, совсем наоборот, – благословенье. Я слышал, что когда Господь желает нас спасти и отвратить от каких-либо сомнительных дел, Он нам всегда дает немного времени на размышленья… Прощайте. (Идет к двери).

Горацио (рассеянно): Прощайте… (Вдогонку). И за все – спасибо.

Секретарь (обернувшись на пороге, шепотом): Горацио, бегите.

Горацио: Что?

Секретарь: Бегите. (Исчезает).

Пауза.

Горацио (медленно возвращается от двери в центр комнаты; скинув плащ и остановившись в центре комнаты, с недоумением): Да что это со мной?.. Я сплю? Иль брежу?.. Как будто висишь в пустоте, где не за что ухватиться. Где все чужое и мысль проходит сквозь вещи, их не цепляя. (Решительно). Стоп… Если по порядку… (Схватившись руками за голову). Ну, ленивый разум, – шевелись, пока еще есть время!.. (Медленно идет по сцене, негромко). Я сплю, и все это мне только снится… Допустим. Снится. И, при этом, я знаю, что я сплю… Тут какое-то противоречие. Но если это так, то это значит… Что же? Что пробужденье близко?.. Так бывает под утро, когда остатки сна еще туманят голову, но уже не обманывают тебя, и ты знаешь, что это только сон… Нет, нет, не то! Не то. (Схватив висящую на стене шпагу, рубит ей в ярости воздух). Не то!.. (Остановившись). Тогда другое. Раз я сплю, мне нечего бояться ни боли, ни страданий, – ничего из того, что превращает человеческую жизнь в пытку и заставляет человека искать спасенья в смерти… (С издевкой). Неужели?.. Ах, ты, дешевый софист!.. Как будто, если скажешь «здесь боли нет», ее не будет… Если б так… Кто не боится боли?.. И где найдется реальность, более чем что-нибудь другое убеждающая нас в том, что мы бодрствуем?.. (Твердо). Значит, все это не сон и я не сплю… Но что тогда?.. А? Вот вопрос, приятель. Ответь-ка, если сможешь. Что значат все эти сплетения вещей, событий, лиц, улыбок, звуков, смертей, рождений, ненависти, страхов, нелепых ожиданий, случайностей, молчанья, слов, обмолвок, тревог, негаданных подарков, потерь, беспочвенных надежд, разлук, предательств, крови? (Помедлив, негромко). Что значит?.. (Почти без выражения). Изгнанье, вот что. Так и есть – изгнанье… (После небольшой паузы). Изгнанье… Слово найдено. Изгнанье… Так. Теперь не упусти… Я существую, потому что изгнан. Вот факт, с которым не поспоришь. А эта пустота, в которой кружит все от солнца до последней пылинки, – она всего лишь другое имя этого изгнанья, – капкан, держащий нас от самого рождения до смерти, подогнанная цепь, которую не чувствуешь, пока она не натянулась… (Подойдя к открытому окну, не сразу). Кому пришло бы в голову сомневаться в том, что это море?.. Достаточно только спросить, чем оно подтверждает свое существование, как тысячи ответов придут на ум и каждый скажет: тяжестью воды, холодной глубиной, запахом гниющих водорослей, треском корабельной обшивки и криками тонущих, барашками на гребнях волн и шумом прибоя, солнечными отблесками и опрокинутым небом, и еще тысячью других вещей, тогда как я – одним своим изгнаньем… (Оборвав себя). Тс-сс… (Почти шепотом). Я изгнан и живу в своем изгнанье. Как крот в своей норе или, пожалуй, даже как змея в своей коже… Но что же это значит, Горацио?.. Вот то-то же, что значит!.. Что-то такое, к чему можно только прикоснуться, да и то, не словами, а случайным взглядом, смутным воспоминанием, загадочным намеком, – да, и то, похоже, лишь на мгновенье, как это бывает при вспышке ночной молнии. (Твердо). Раз изгнан, то откуда-то… Из Дома?.. Кто станет сомневаться?.. Верно, верно. Раз есть изгнанник, то должно быть и место, откуда он изгнан. Дом… Нет, нет, ясней не скажешь. Ведь как бы далеко ни простиралося изгнанье, оно всегда знает свои границы и ту точку, с которой оно начинает свой отсчет и которая зовется Домом. Ей-Богу, в самом этом слове есть какая-то прочность и достоверность… (Идет по сцене, негромко). Ага. Крючок заброшен. Теперь остается только вытащить рыбу… Ну, так тащи!.. Раз есть Изгнанье, есть и Возвращенье… Поймал!

Пауза. Горацио медленно идет по сцене, положив шпагу на плечо.

(Негромко, почти с удивлением). Так, значит, Возвращенье?.. (Помолчав). Возвращенье… (Помолчав). Вот тебе и еще одно слово, которое могло бы вместить сотни книг.

Короткая пауза.

(Вернувшись к окну и остановившись возле него, негромко, с усмешкой, которая едва угадывается). Итак, Изгнанье, Дом, Возвращение, – вот прекрасное доказательство против скептиков, древних и новых… (Громко). Поздравьте меня, принц. Я кое-что нашел. (Помедлив, вполголоса). Если только не оно меня.

Дверь медленно открывается.

Маргрет (появляясь на пороге, негромко): Горацио…

Горацио стремительно оборачивается, выставив перед собой шпагу.

Дверь была открыта…

Пауза. Горацио застыл со шпагой в руке.

(Входя). Горацио?

Горацио (хрипло): Его здесь нет.

Маргрет: Да?.. А это кто? (Сделав несколько шагов). Да, убери же шпагу. У тебя такое лицо, как будто ты с удовольствием кого-нибудь проткнул бы.

Горацио: Без удовольствия. (Швыряет шпагу на постель).

Маргрет: Ты сердишься?

Горацио: А что, заметно?

Маргрет: И даже очень. Когда ты сердишься, то у тебя один глаз становится меньше… (Осматриваясь). Ты один? Мне послышалось, что ты с кем-то разговаривал.

Горацио: С дьяволом.

Маргрет: Это не смешно.

Горацио: Еще бы. Тем более, что он просил тебе передать, что он тобой доволен.

Маргрет: Горацио…

Горацио (кричит): Его здесь нет!..

Маргрет: Но где же он тогда?

Горацио: Там, где шлюхи называются шлюхами, ублюдки – ублюдками, а свиньи – свиньями. (Резко). Ну? Что ты ждешь? Если тебе опять пришла охота порыться в моих бумагах, то милости прошу. (Неожиданно схватив Маргрет за плечо, подталкивает ее к столу). Вот стол, – забирай все, что понравится… Или тебе надо что-нибудь посущественнее? То, что у меня в голове? Или в сердце? Что тебя просили принести на этот раз?

Маргрет (глухо): Ничего.

Горацио: Неужели? Значит, ты пришла просто справиться о моем здоровье?.. Оно – отменное. Так можешь и передать – отменное.

Маргрет: Дай же мне сказать.

Горацио: Чтобы ты наплодила еще сто тысяч слов, в которых утонет и святой?.. Ну, уж нет… (С деланным изумлением). Бог мой! Или ты хочешь покаяться? Как же это я сразу не догадался. Если так, то ты ошиблась дверью. Тут тебя слушать некому. Иди к своему духовнику. А лучше – в монастырь.

Маргрет: Да, дай же сказать.

Горацио: В монастырь!

Маргрет: Горацио, не будь таким упрямым…

Горацио (кричит): Его здесь нет!

Маргрет (тихо): Он был бы здесь, когда бы захотел.

Горацио: Но почему-то он не хочет. Вот ведь дурень, правда?

Маргрет: Он захотел бы, если бы узнал… (Помедлив, негромко). Горацио… Мне угрожали смертью и позором. Представить страшно, что бы было, если бы я не согласилась.

Горацио: Ай-яй-яй… И смертью, и позором… Это большая редкость по нынешним временам, большая редкость… Надеюсь, все обошлось? Иначе, зачем бы тебе было один позор менять на другой? Хватило бы и одного. (Подходя ближе). Нет, в самом деле, этот обмен можно назвать удачным. Есть с чем поздравить.

Маргрет: Пожалуйста, не будь таким жестоким.

Горацио (резко): Моя жестокость – это только эхо… А ты чего ждала? Чтобы я разнюнился? Пустил слезу? Простил? Чтобы уложил тебя в постель и рассказывал тебе сказки? Легонько пожурил? Оставил без обеда?.. Когда швыряешь камень – жди волну…

Маргрет: Хотела бы я посмотреть, что бы ты делал на моем месте.

Горацио: Отличный выпад. Только жаль, что мимо… (Кричит, наклонившись к Маргрет). Мы тем и отличаемся от всех и друг от друга, что каждый на своем!

Маргрет молчит. Короткая пауза.

(Насмешливо). Ах, бедное дитя, – она не знала!

Маргрет (тихо): Но ты же видишь – я пришла.

Горацио: Чтоб снова вымазать меня своею краской? Прекрасный повод.

Маргрет: Чтобы сказать, что тебе грозит опасность.

Горацио: Какой самоотверженный поступок!… Опасность! И какая? Быть обворованным еще раз?.. Не грозит, потому что ты украла последнее.

Маргрет: Забудь хоть на минуту и выслушай меня, ради Бога, спокойно. Я слышала, случайно, что против тебя замышляют что-то серьезное… Горацио, я знаю это точно. Курок уже взведен, осталось выбить искру. Поэтому беги, пока не поздно.

Горацио (сквозь зубы): Вы, видно, все сегодня сговорились…

Маргрет: Пожалуйста, Горацио, беги. Беги, не мешкая.

Горацио: А что, отличный выход… (Негромко, в пустоту). Как мышь-полевка, которую вспугнула тень от ястребиных крыльев, быстро юркнуть в норку и затаиться, слушая свое дыханье? Или словно рыба, ныряющая в глубину и прячущаяся в водорослях, едва заслышав плеск весла? Но вот вопрос – зачем? (Маргрет, резко). Зачем, не знаешь?.. Чтобы унести с собою груз приятных воспоминаний о датской шлюшке? О двух десятках слов? О дюжине улыбок? О нескольких ночах? Об утренней прохладе, когда мерещится, что мир уже прощен? О блеске глаз? Обо всем том, что притворялось жизнью, чтоб превратиться вдруг, в одно мгновенье, в грязные отбросы, в труху, в гниющий труп?.. Ну, нет! Я предпочел бы вовсе обойтись без памяти, чем таскать с собой эту гниль. (Глядя в упор на Маргрет). Оставляю ее тебе, красавица. Пусть она приходит к тебе во снах, смотрит из зеркала, напоминает о себе сединой в волосах. Пусть не оставляет тебя ни днем, ни ночью. Пусть проступает сквозь румяна, просачивается через каждое слово, которое ты скажешь, а когда ты переступишь положенный предел, пусть она встретит тебя по другую сторону, пусть скажет: кроме меня – ничего больше!

Маргрет (помедлив): Прощай. (Идет к двери).

Горацио: Э, нет, постой. (Быстро подходит). Прощанье обладает свойством подводить итоги и раздавать долги. Мне кажется, что ты со мной еще не расплатилась.

Маргрет: Что ты хочешь?

Горацио: Не то, что тебе пришло в голову, красавица… Твой перстень.

Маргрет (быстро пряча руку): Нет.

Горацио (загораживая дверь): Хочешь поторговаться? Ну, что ж, давай, попробуй.

Маргрет (пытаясь пройти): Пусти.

Горацио (не пуская): Как только снимешь перстень.

Маргрет: Не сниму.

Горацио: Нет?

Маргрет: В конце концов, Горацио, это просто глупо. Глупо, глупо… Пусти.

Горацио (протягивая руку): Перстень, перстень…

Маргрет: Нет, ты сошел с ума. Пусти меня.

Горацио: Перстень.

Маргрет: В нем нет ни капли яда. Клянусь тебе. Ни капли.

Горацио: А полкапли?

Маргрет: Ни капли, ни полкапли.

Горацио: Сейчас посмотрим. (Хватает Маргрет за руку).

Маргрет: Перестань, мне больно!.. Отпусти!

Горацио: Пустить, так вцепишься в глаза…

Маргрет (пытаясь вырваться): Я закричу!

Горацио: Но только мелодично, если можно. Вот так: а-а!.. А лучше так: о-о!.. (Сняв перстень, отпускает Маргрет).

Маргрет: Дурак.

Горацио: Да, и, притом, еще грабитель. (Рассматривая перстень на свет). Ага. А говоришь, ни капли. (Надевает перстень на палец). Тут хватит на весь Кронберг, вместе со всеми его шутами и шлюхами… (Быстро протягивает Маргрет руку с перстнем). Не хочешь попробовать?

Маргрет (отшатнувшись): Ты сумасшедший!..

Горацио: Лишь изредка, сударыня. Когда встречаю таких, как вы. (Толкнув дверь). Ну, если нет, тогда тебе сюда.

Маргрет: Горацио, постой…

Горацио (не слушая): Прощанье было бурным, но недолгим. (Тесня Маргрет к двери). Прощай, прощай и помни обо мне…

Маргрет (на порог): Горацио…

Горацио: До гробовой доски и даже после…

Маргрет: Горацио, послушай…

Горацио: Его здесь нету, нету, нету, нету!.. До гробовой доски, запомни.

Маргрет (из-за двери): Горацио…

Горацио: И не было. (Захлопнув дверь, несколько мгновений стоит неподвижно, в пустоту, шепотом). До гробовой доски и даже после… (Повернувшись, медленно идет по сцене).

Пауза.

(Подобрав валяющуюся на постели шпагу и сделав несколько взмахов, вяло). Что там ни говори, ты поступил жестоко. (Выпад, резко). Но справедливо! (Отбивает невидимый удар). Ах, ты – ходячая добродетель! Разве не учили тебя, что там, где есть жестокость, нет справедливости? (Выпад, упрямо). Но что-то есть другое. (Защищается, отступая). Тебе мерещится. (Выпад). Но что-то больно явно. (Отбивает удар). Протри глаза. (Выпад, почти кричит). Мы видим не глазами! (Отступая). Вот-вот. Прекрасное оправдание для тех, кто хочет видеть только свои фантазии, приятель. (Несколько выпадов один за другим). Но это… видят… все… Когда бы только захотели… присмотреться повнимательнее… (Выпад). Изгнанье… (Выпад). Возвращенье… (Выпад). Дом… (Остановившись, негромко). Дом. Возвращение. Изгнанье. (В полный голос). Эй, принц!.. Я, кажется, нашел ключи. Осталась малость, – позаботиться о двери… Что скажите? (Прислушиваясь, замирает).

Пауза

(С легким поклоном). В таком случае, позвольте мне считать ваше молчание за одобренье… (Бросив на постель шпагу, накидывает на плечи плащ, глухо). До гробовой доски и даже дальше… Ей-Богу, это будет справедливо. (Уходит).

10.

Кронберг.

Большой костюмированный бал за день до коронации Фортинбраса. На сцене – сводчатое помещение с двумя накрытыми столами, на которых стоят вино и закуски. Это помещение примыкает к главному залу, откуда через высокую занавешенную арку доносятся музыка и смех танцующих.

Две женские маски лакомятся угощеньями возле одного из столов.

Входят Фортинбрас в маске льва и Трувориус в маске Справедливости.

Фортинбрас: Дай-ка мне поскорее что-нибудь выпить. Эта маска меня затанцевала.

Первая маска (приседая): Ваше высочество…

Вторая маска (приседая): Ваше высочество…

Фортинбрас (Трувориусу, разочарованно): Ну, вот. А ты говорил, что никто меня не узнает. (Снимает маску).

Трувориус (наливая вино): Вас должно радовать, мой принц, что сердца ваших подданных узнают вас даже под этой личиной.

Фортинбрас (взяв в руки кубок): Меня бы радовало больше, если бы они говорили мне в лицо то, что думают. (Пьет).

Трувориус: Лучше – то, что полагается думать, мой принц.

Фортинбрас (маскам): Как вы меня узнали?

Первая маска (приседая): По царственной походке, ваше высочество…

Вторая маска (приседая): По тому изяществу, с которым вы вошли, ваше высочество…

Фортинбрас (Трувориусу): Что я тебе говорил?.. Ни слова правды. (Пьет).

Короткая пауза.

Я все хотел спросить – что значит твой костюм?

Трувориус: Это аллегория Справедливости, мой принц. Вам нравится?

Фортинбрас: Больше напоминает платье кучера.

Трувориус: Очень остроумно, мой принц. В этих словах есть резон и не малый. Как кучер управляет лошадьми, так и справедливость управляет миром.

Фортинбрас: Или, скорее, платье палача.

Трувориус: Браво, ваше высочество! Вы смотрите прямо в корень. Палач рубит ненужные головы, тогда как справедливость отсекает порок.

Фортинбрас (задумчиво глядя на Трувориуса): Хотел бы я заглянуть в ту копилку, откуда ты достаешь все эти слова.

Трувориус (похлопав себя ладонью по голове): Она всегда в вашем распоряжении, мой принц.

Первая маска (подходя, кокетливо): Не захочет ли ваше высочество принять от меня этот букет и пригласить меня на следующий танец?

Вторая маска: И мой букет тоже, принц.

Фортинбрас: Спасибо. (Принимая букеты и прикалывая их к камзолу). Кажется, скоро я буду похож на цветочную клумбу.

Первая маска (хихикая): Мы вас будем поливать, принц.

Вторая маска (хихикая): Чтобы вы не засохли.

Фортинбрас: Можете начинать прямо сейчас. (Уходит под руку с двумя масками).

Трувориус (вполголоса): Шлюхи… (Наливает себе вина и пьет).

Короткая пауза. Входит Озрик в костюме Купидона.

Озрик: Ваша светлость…

Трувориус: Кто это?

Озрик: Да, я же, Озрик. (Хихикая, поворачивается).

Трувориус: И это ты называешь Озриком? Не слишком ли у тебя вызывающий вид, милый? Что значат эти крылышки?

Озрик: Я изображаю Купидона, ваша светлость, бога любви.

Трувориус (беззлобно): Дурак.

Озрик: Но предан вашей милости, как никто другой.

Трувориус: Ну, что там? Давай, рассказывай.

Озрик: Все просто великолепно. Принц веселится. Гости тоже. Мне кажется, что праздник удался.

Трувориус: Следи внимательно.

Озрик: Пусть ваше сиятельство не беспокоится. В оба глаза.

Трувориус: В четыре!

Слуга (появившись на пороге, в сторону Трувориуса): Прошу прощения… (Шепчет что-то на ухо Озрику, затем, с поклоном, исчезает).

Озрик в растерянности.

Трувориус: Что?.. Что?.. Да, говори же!

Озрик: Ей-Богу, сам не понимаю, как такое могло случиться… Там этот итальянец… Горацио…

Трувориус: Что?

Озрик: Он проскользнул как мышь и тут же потерялся в толпе гостей. Вы не подумайте, ваша сиятельство, его искали, но не нашли. (Растерянно). Теперь он где-то здесь. А это непорядок.

Трувориус: Да, неужели!.. Черт бы вас всех побрал!.. Какая на нем маска?

Озрик: Он был без маски, а уж потом, наверное, надел. (В отчаянье). Не знаю.

Трувориус (сердито): Значит, говоришь, все спокойно, болван?.. Зови сюда немедленно девицу Маргрет… Ты ее видел, она в костюме святой Цицилии… Да, поживее, поживее!

Озрик: Лечу. (Исчезает).

Трувориус (негромко): Ах, негодяй… Ну, погоди же… (Нетерпеливо идет по сцене).

Короткая пауза.

(Сквозь зубы). Проклятый итальянец!..

Появляется Маргрет. Трувориус ее не видит.

(Громко). Проклятый итальянец!

Маргрет: Вы звали?

Трувориус: А… Иди сюда… (Нетерпеливо). Да, поторопись же!

Маргрет подходит.

Ну-ка, посмотри мне в глаза… Ты знаешь?… Знаешь или нет?

Маргрет: Не знаю.

Трувориус: Не знаешь – что?

Маргрет: То, о чем вы меня спрашиваете.

Трувориус: А о чем я тебя спрашиваю, негодница?

Маргрет: Вам лучше знать.

Трувориус: Попридержи язык…Тут твой дружок.

Маргрет (равнодушно): Я вижу.

Трувориус: Видишь? (Оглядывается). Где?

Маргрет: Прям перед собой.

Трувориус: Я говорю о твоем итальянце, дура. Он где-то здесь.

Маргрет: Горацио?

Трувориус: Проклятая заноза!..

Маргрет: Горацио?

Трувориус: Да! Да! Да!.. Давай теперь быстрее, иди и отыщи его.

Маргрет: Как, интересно? Заглядывать под маски?

Трувориус: У вас, у женщин, есть на это особый нюх. Когда вы захотите, так отыщите и утраченную невинность. Но только, смотри, чтобы он ничего не заподозрил. Запомнишь его маску и сразу скажешь мне… Нет, нет, махнешь платком. Пошли.

Маргрет и Трувориус уходят. Короткая пауза, в конце которой появляются Первый и Второй Дворяне в масках.

Первый дворянин (снимая маску): Фу, жарко.

Второй дворянин (оглядывая стол): А выбор невелик. При старом-то короле стол, помнится, ломился. (Снимает маску).

Первый дворянин (наливая вино): Пей, что дают. А то в последнее время у меня такое предчувствие, что скоро не будет и этого. (Пьет).

Второй дворянин: И то. (Наливает и пьет).

Короткая пауза.

(Вытирая губы). Однако, и бурда.

Первый дворянин: Но даром, а это, хоть и немного, но улучшает вкус.

Появляется Горацио в костюме иудея.

(Второму дворянину). Гляди-ка, кто пришел. Господин христопродавец.

Горацио: Не знаете ли, господа, в какой маске сегодня принц?

Второй дворянин (насмешливо): О, это тайна!

Первый дворянин: Да еще какая!

Первый и Второй Дворяне смеются.

А вам зачем?

Горацио: Из любопытства.

Второй дворянин: А я подумал, уж не хотите ли вы одолжить ему денег.

Первый и Второй Дворяне смеются.

Первый дворянин: А может, господин еврей, вы имеете какие-нибудь виды на его крайнюю плоть?

Смеются.

(Дружески). Ну, ну, не обижайтесь сударь. Что делать, если ваш наряд невольно располагает к подобным шуткам. Мы люди образованные и без предрассудков, но, тем не менее, когда я вижу эти сюртучки, шляпы и парики, ей-Богу, у меня чешутся руки, поотрывать им пейсы. И это совсем не потому, что я злой человек. Не подумайте, сударь. Я готов назвать еврея братом, но только не тогда, когда он, обмотавшись ремнями, бормочет ерунду или отказывается пить с тобой из одного стакана… Почему они не хотят быть цивилизованным народом, как мы? Ходить в подобающей одежде, есть нашу пищу, читать наши книги? Упрямство делает их шутами, а это оскорбительно для всего мира.

Горацио: Я понял. Вы хотели бы их просветить.

Первый дворянин: О, да. Всем сердцем и для их же блага.

Горацио: Ну, ну. Попробуйте.

Второй дворянин: Я тоже говорю, что это – только пустая трата времени. К чему миндальничать? Обрить им бороды, да вместо сюртуков одеть в солдатские мундиры. Уж просвещать, так просвещать!

Первый дворянин: Нет, нет. Действовать надо мягкостью и убеждением. (Горацио). Что вы, сударь, думаете об этом?

Горацио: Боюсь, вам это не понравиться.

Первый дворянин: Вы нас плохо знаете, сударь. Мы люди просвещенные и относимся к чужим мнениям с пониманием. Вы можете нас не опасаться.

Второй дворянин: Не стесняйтесь, не стесняйтесь, сударь. Рубите прямо с плеча.

Горацио (с неохотой): Тогда всего два слова…

Первый дворянин: Не скупитесь.

Горацио: Боюсь, что ваша жажда просветить заблудших, сродни религии, в которой есть и свое небо, и своя преисподняя. Кто следует дорогой просвещенья, тому обещают рай, тогда как всех прочих ждет геенна.

Первый дворянин (Второму дворянину): А в этом есть резон…

Горацио: Но кто же вам сказал, господа, что эта религия лучше, чем та, которую исповедуют иудеи? Откуда вы взяли, что талит, тфилин или суббота достойны порицания, потому что они не напоминают ничего из того, к чему привыкли мы?..

Первый дворянин (тревожно): Что такое?

Горацио: Тем более, сказать вам откровенно, непросвещенные заповеди Моисеевы отчего-то вызывают у меня больше доверия, чем наши просвещенные морески, притирания для лица или порошки против мух, не говоря уже о нашей спеси, которая ничуть не лучше спеси иудейской. (С поклоном). Пожалуй, это все.

Первый дворянин (Второму): Он рассуждает, как ретроград, ей-Богу, как ретроград. (Горацио). Вы рассуждаете, как ретроград, сударь.

Второй дворянин: А, по-моему, как еврей. (Горацио). Не обижайтесь, сударь, но от ваших слов за версту разит чесноком.

Горацио: Я рад, что не помадой для волос.

Входят Фортинбрас, Трувориус, придворные в масках.

Первый и Второй Дворяне (поспешно надевая маски): Ваше высочество…

Фортинбрас (Трувориусу): Хо-хо! Смотри-ка, кто у нас здесь. А ты все жаловался, что евреи только и умеют, что плести заговоры и обирать несчастных христиан. (Снимает маску).

Трувориус: Кто позволил?

Горацио (снимая маску, с поклоном): Ваше высочество…

Фортинбрас: Горацио?..

Трувориус (сквозь зубы): Ах, проныра… (Громко). Как он сюда попал?

Фортинбрас (хмуро): Полагаю, так же, как и ты, – через дверь. Ведь он не призрак, я надеюсь. (Горацио). Ты не призрак?

Горацио: Не призрак, принц.

Трувориус (сквозь зубы): Пока.

Фортинбрас (подходя ближе, негромко): А кто же ты тогда?

Горацио: Вам это известно, принц.

Фортинбрас: Во всяком случае, мне так казалось.

Горацио: Казалось, принц?

Фортинбрас: До некоторых пор. (Резко). Ну, что молчишь? Пришел, так говори.

Горацио: Охотно, ваше высочество… Я здесь затем, чтобы просить вас о милосердии.

Фортинбрас: Это что-то новенькое… Хочешь покаяться?

Горацио: Я прошу не за себя, принц.

Фортинбрас: Тогда за кого?

Горацио: Их имена Бернардо и Марцелл, принц. Они не совершили ничего, что было бы достойно порицания. Прошу вас, отпустите их.

Фортинбрас вопросительно смотрит на Трувориуса.

Трувориус: Бунтовщики и заговорщики.

Фортинбрас: Я так и думал. (Горацио). Ты просишь за людей, которые подняли руку на датскую корону?.. Прикажешь отпустить их немедленно?

Горацио: Они ни в чем не виновны, принц.

Трувориус: Тебе откуда знать?

Горацио (не обращая внимания на Трувориуса): А если виновны, то не больше, чем я.

Трувориус: А вот это уже похоже на правду.

Горацио: Видит Бог, принц, тут ошибка, если не что-нибудь похуже.

Фортинбрас (Трувориусу): Налей-ка мне немного. (Горацио). Похуже? Что?

Горацио: Все, что угодно. Зависть, козни, ложь. Желанье выслужиться. Мелкие счеты. Месть… Да, мало ли какую дрянь прибьет к подножью датского престола?

Фортинбрас (принимая от Трувориуса бокал): Мне кажется, что ты занимаешься не своим делом, Горацио. Слава Богу, у нас есть и закон, и суд. (Обращаясь больше к Трувориусу, чем к Горацио). Пусть суд решит – виновны или нет. (Пьет).

Присутствующие негромко аплодируют.

Трувориус: Это будет в высшей степени справедливо, ваше высочество.

Горацио: Принц, я за них ручаюсь.

Трувориус (насмешливо): Он ручается!

Фортинбрас: Прекрасно… Прекрасно. Но кто поручится за поручителя, Горацио? (Ко всем присутствующим). Здесь есть такие?

Горацио: Мое доброе имя, принц.

Фортинбрас: Это товар хороший, но у него есть большой недостаток: если за ним не следить, он быстро портится.

Горацио: Если не следить, принц.

Фортинбрас: Вот-вот. И я о том же… Люди меняются, Горацио, и, как правило, не в лучшую сторону. Например, еще недавно я бы и сам за тебя охотно поручился, да только не сейчас, когда, сказать по правде, я даже не знаю, кто здесь передо мной стоит… Скажи-ка, как прикажешь называть того, кто распространяет нелепые слухи и сеет недоверие ко мне в сердцах наших подданных? Марает клеветой бумагу? Водит дружбу с преступниками? И все это тайком, исподтишка?.. Скажи, коль знаешь.

Горацио: Было бы смешно и недостойно, ваше высочество, оправдываться тому, кто невиновен.

Фортинбрас: Другими словами, если я тебя правильно понял, ты ни во что не ставишь наше мненье?

Негромкий ропот присутствующих.

(Остановив шум рукой, помедлив, негромко). Горацио… Мы вами недовольны.

Горацио (глухо): Простите мне мою дерзость, принц. Взаимно.

Возмущенный ропот присутствующих. Первый и Второй Дворяне с угрозой делают несколько шагов к Горацио.

Фортинбрас: Тише… Тише. (Горацио). Я не ослышался?.. Ты мною недоволен?

Трувориус: Позвольте, я позову стражу.

Фортинбрас: Нет, нет, оставь. (Горацио). И чем же я перед тобою провинился?.. Скажи, мы слушаем. (Не давая Горацио открыть рот). Не тем ли, что я работаю не покладая рук с утра до поздней ночи, чтобы укрепить могущество державы? В грязи, в поту, бессонными ночами, не отличая праздников от будней? Как мышь, копаясь в бумагах и выслушивая доклады? Этим?

Первый дворянин (негромко): Браво, принц!

Фортинбрас: Или тем, что снарядил и выслал к польскому побережью флот, чтобы принудить польскую корону нас уважать? Тем, что на верфях не смолкает стук топоров, а дым из литейных мастерских, закрыв солнце, соперничает с ночью? А может, тем, что соседи поглядывают на нас в последнее время с уважением и шлют послов, чтобы заручиться нашей дружбой? Этим?

Все присутствующие негромко аплодируют.

Или тем, что датское войско обуто и накормлено, народ доволен, а клеветникам пришлось прикусить свои языки… Нет? Я не угадал?

Горацио: Вы знаете, о чем я говорю.

Фортинбрас: Клянусь, не знаю.

Горацио (в полной тишине, негромко): О том, что ложь, когда она лежит в основе, все остальное превращает в ложь.

Ропот присутствующих.

(Громче). О том, что прошлое, как не скрывай его и как ни делай вид, что его никогда не было, настигнет рано или поздно. Настигнув же, потянет за собой.

Ропот усиливается.

(Почти кричит). О том, что величие не в пушках и не в кораблях, а в правде!

Фортинбрас: Ах, в правде… (Ко всем присутствующим). Все слышали?

Маски смеются.

(Горацио). Ну, спасибо, что ты открыл нам глаза, а то мы и не знали. (Кричит) В какой? В твоей? Или в моей? (Показывая на Трувориуса). Или в его?.. Ну, что ж ты замолчал?

Горацио: Правда одна, ваше высочество.

Фортинбрас: Боже правый!.. Да, ты, никак, опять хочешь рассказать нам свою историю?.. Ну, нет, довольно. Нельзя цепляться без конца за выдумку и выдавать ее за правду… Боже правый!.. Пусть даже это правда, что с того? Где она? Ты ее видишь? Может, кто-нибудь еще, кроме тебя? Ну, тогда дай и нам ее потрогать, какова она на ощупь? На вкус? А на слух? Такая же холодная, как медь наших пушек? Или соленая, как рубаха пехотинца после боя? А может она гудит, так, как гудит под конницей земля? Или стучит, как стучат камни, ложась друг на друга, чтобы стать стеной? Ну? Где она?.. Прошла и сгинула! И что нам до нее теперь?

Горацио: Она осталась, принц. Поверьте мне. К несчастью, но осталась.

Фортинбрас: Прошла!

Горацио: Осталась и, посеяв семена, ждет свой черед.

Фортинбрас (кричит): Прошла, как снег!

Трувориус (придворным): Идите, господа, идите. Принц скоро выйдет.

Придворные, с поклоном, уходят. Короткая пауза.

Фортинбрас (негромко): Ладно. Черт с тобой. Пусть это даже правда. Допустим на минуту. (Трувориусу). Допустим, это правда. (Горацио). Но правда вредная. Вводящая в соблазн и угрожающая спокойствию, порядку и плавному теченью жизни всей державы. А значит, эта правда похуже будет всякой лжи. Так, неужели, нам ее терпеть?

Горацио (с тоской): О, принц…

Фортинбрас: Да ни одной минуты! (Быстро пьет).

Короткая пауза.

(Спокойно). Поставленный на это место Богом, чтоб множить мощь страны и охранять покой наших подданных, я заслужил бы их презренье, позволив нелепым россказням подтачивать порядок. Вот почему отныне я запрещаю тебе смущать сердца бессмысленной нелепостью твоей истории, ни письменно, ни в разговоре, ни намеком, под страхом наказанья… (Помедлив). Когда б ты глубже вникнул в эту «правду», то сам бы отказался от того, чтоб разносить заразу и будить сомненья.

Горацио: Это ваше последнее слово, принц?

Трувориус: Какая наглость! (Фортинбрасу). Принц!..

Фортинбрас (Горацио, с кривой усмешкой): А ты, наверно, думал, что я его переменю?

Горацио: Скорей, надеялся.

Фортинбрас: Мои слова – не флюгер.

Горацио: Тогда позвольте мне всего два слова, ваше высочество, последние… (Торопливо). Бернардо и Марцелл. Запомните их имена, принц. Когда они придут вам ни с того, ни с сего на ум, или приснятся, или, как это бывает, вы вдруг услышите их, так словно их донес до вашего слуха ветер, то вспомните тогда мои слова, вспомните то, что они ни в чем не виноваты, и пощадите их, если еще не будет поздно… Бернардо и Марцелл!..

Фортинбрас: Уверен, не приснятся.

Горацио: Бернардо и Марцелл.

Пожав плечами, Фортинбрас молча наливает в свой кубок вино. Пауза.

В таком случае, приятных вам сновидений, принц.

Фортинбрас: Без пяти минут король, если ты еще не запамятовал.

Горацио: Тогда, приятных вам сновидений, ваше величество.

Фортинбрас: Ко всем нелепостям, которые ты мне изволил преподнести, ты мне еще желаешь приятных сновидений вот так, посреди дня? Не рано ли?

Горацио: Раз это день, то что сказать о ночи?

Фортинбрас: Все! Все! Довольно! Ни слова больше!.. Хватит!.. Если хочешь лаять, то не под моими окнами!

Горацио: Прощайте, принц. (С поклоном уходит).

Фортинбрас (вслед): Король!

Горацио (исчезая): Бернардо и Марцелл…

Трувориус: Каков наглец!.. Вы обошлись с ним слишком мягко, мой принц, боюсь, как бы это не ударило ему в голову.

Фортинбрас (с неожиданной горечью): Он мог бы быть мне другом. (Помедлив). Больше… Братом.

Трувориус: А стал змеей, готовой укусить… Ах, ваше высочество, не сердитесь на меня, если я дам вам хороший совет на будущее, – врага желательно распознать еще тогда, когда он ходит в друзьях, – вот важное уменье, способное нас уберечь от множества несчастий… (С тревогой). Ей-Богу, принц, было бы весьма неразумно с нашей стороны дать ему уехать. Потому что, взгляните сами, – что помешает ему теперь раструбить по всей Европе эту басню, к большому удовольствию ваших врагов, завистников и недоброжелателей, – и что тогда?.. Сносить насмешки или, даже хуже, оправдываться перед целым светом?.. Хорошенькое будет начало для царствования…

Фортинбрас (издалека): Плевать.

Трувориус (с горячностью): Нет, нет, мой принц. Надеть корону – это значит выйти на сцену, где каждое неверное движенье, каждую оплошность оценят, обмусолят сто тысяч раз, а потом, при каждом удобном случае, будут вам тыкать этим в глаза… (Твердо). Нельзя, чтобы он уехал.

Фортинбрас: То есть?..

Трувориус: То есть? (Осторожно). Одно лишь ваше слово, принц…

Фортинбрас (неуверенно): Ты хочешь… (Помедлив). Да?..

Короткая пауза.

(Сердито). Да, говори же, черт тебя возьми!

Трувориус (мягко): Но ненадолго. Ненадолго… Пусть прикусит свой язык и остудит свой итальянский гонор. Ручаюсь, что остыв, он станет покладистым, словно ручная белка. А если даже этого не случится, то невелика беда, потому что позже его болтовня уже не сможет причинить вам никакого вреда. Вчерашний снег – не повод для раздора.

Короткая пауза. Фортинбрас молча смотрит в сторону.

Прикажете, чтоб я распорядился?

Фортинбрас молчит. Короткая пауза.

Принц?

Фортинбрас: Но только не сегодня.

Трувориус: Завтра?

Фортинбрас: В день коронации?

Трувориус: Боюсь, сбежит. Лови его потом.

Фортинбрас: А, поступай, как знаешь.

Трувориус: Нет, нет, мой принц. Всегда лишь так, как того требует благо датского престола и ваше.

Входит Озрик.

Чего тебе?

Озрик (с глубоким поклоном): Все с нетерпеньем ждут его высочество, чтобы продолжить веселье.

Фортинбрас (с мрачной решимостью): И мы его продолжим, видит Бог!.. Пусть грянет музыка! (Озрику). Эй, Купидон. Беги и скажи музыкантам, чтоб начинали.

Озрик: С огромной радостью… (Убегая). Эй, музыка!..

Фортинбрас и Трувориус уходят вслед за ним.

11.

Кронберг. Покои Трувориуса.

За закрытыми окнами глухая ночь. Все пространство сцены слабо освещено несколькими свечами стоящего на столе высокого канделябра. Сам стол наполовину завален бумагами, так словно их сдвинули в сторону, чтобы освободить место. Вторая половина стола заставлена бутылками и остатками трапезы.

Трувориус сидит возле стола в высоком кресле. Он пьян. Ворот рубахи расстегнут, рукава засучены, спутанные пряди волос падают на лоб, почти закрывая глаза.

Трувориус (слуге, заплетающимся языком): Эй, подойди… Еще вина.

Подбежав, Слуга проворно наливает в кружку Трувориуса из одной из бутылок и сразу возвращается на свое место у двери.

(Заглянув в кружку и некоторое время молча глядя в нее). Что ты мне налил?.. Это кровь?.. Кровь?.. (Смеется). Ай, да шутник… Ты думал, я испугаюсь крови?.. (Смеется). Я?.. Испугаюсь? (Хохочет). Ох, не могу… Я испугаюсь крови!.. (Хохочет). Я? (Хохочет, затем внезапно помрачнев, смолкает). Насмешил, мерзавец… (Поднимая кружку, мрачно). На, смотри. (Пьет).

Пауза.

(С грохотом поставив кружку на стол). Еще!

Слуга быстро наливает вина.

(Отпив и поставив кружку на стол, удовлетворенно). А-а… Потекла по жилам… Кровь дураков и дур… (Икает). И негодяев… (В сторону слуги). Ты что смеешься?.. Дрянь… (С изумленьем). А-а… Ты думаешь, мне это нравится?.. Мне нравится? Вот это? А?.. Хруст костей? И этот жалкий лепет? И вопли, от которых даже у солдат белеют лица?.. Дурак!.. (Поднимаясь из кресла, бормочет). Дурак, дурак… Весь смысл не в том, чтобы делать, то, что нравится, скотина… (Икает). А в том, чтобы свой исполнить долг и там стоять, куда тебя поставил Господь… Как камень, как скала… Смотри. (Подняв кружку, с трудом удерживаясь на ногах). Я пью без удовольствия и страха, чтобы потом никто меня не упрекнул, что я чураюсь грязи… Пусть мне придется выпить море крови… Плевать! (Пьет).

Пауза.

(Поставив кружку и стоя, покачиваясь и опираясь на стол). Что, съел?.. (Глядя на слугу). Все скалишь зубы?.. Гнусное отродье!.. Исчадье тьмы!.. Все врешь!.. Исчезни! Сгинь! (Швыряет в слугу кружку).

Слуга поспешно исчезает.

(В пустоту, глядя туда, где стоял слуга). Что, не уйдешь?.. Ну, и дурак. Мечтаешь, напугать меня своим молчаньем?.. А?.. Своим укором?.. Скорбным выраженьем?.. Дурак. Дурак. Дурак. (Упав в кресло). Еще вина!.. (Кричит). Вина!

Короткая пауза.

(Заметив полную бутылку). Ага. (В пустоту, взяв бутылку). Не хочешь выпить? (Смеется). Ох, извини. А я и позабыл, что призраки не пьют… Не пьют, не женятся, не щупают подружек, а только смотрят, выпучив глаза… Вот так. (Скорчив рожу, показывает, затем грубо). Ну, что уставился?.. Не лопни от натуги. (Пьет из горлышка).

Короткая пауза.

(Оторвавшись от бутылки, ехидно). Эй, ты… Я понял. Ты мне завидуешь. (Хихикает). Завидуешь!.. (Покачав в воздухе бутылкой). Не хочешь?.. Боишься, потечет на землю? (Икает). Ну, так и черт с тобой. (Пьет).

Пауза.

Да, не смотри же так, как будто ты меня жалеешь… Жалей себя, бесплотная улитка… Что, видел Фортинбраса?.. Вот оно! (Икает). Мальчишка, вертопрах, но с каждым днем мужает, набирая опыт, силу, мудрость… Мой долг… (Икает). Долг… (Икает). Ты слышишь, – долг мой, вырастить его и воспитать на благо Дании, чтобы и после, через тысячу лет, он был примером… Примером, слышишь?.. Для других… Для многих… (Икает несколько раз).

Короткая пауза.

Ты думаешь, легко?.. Ага! Попробуй сам. (Смеется). Я представляю, каких ты наплодишь ублюдков… Плюгавых чистоплюев, падающих в обморок от куриной крови… Белоручек, бледнеющих от вида плахи… (Показывая пальцем в пустоту, с торжеством). Ага, задумался!.. Тогда подумай, прежде чем смотреть таким святошей, кто, кроме меня, копаться станет по уши в грязи и, разгребая мусор, не знать ни сна, ни отдыха?.. Кто будет рыться в чужой блевотине и по колено в крови, чтобы выудить крупицу правды?.. Кто, как ни я, готов таскать за камнем камень, чтоб вознеслася датская твердыня?.. (Икает). Шалишь, дурак!.. Где связь времен оборвалась, там надобен умелый мастер, а не безвольный чистоплюй… (Смолкает, приложившись к бутылке).

Короткая пауза.

Молчишь, дурак?… А это потому, что нечего сказать… (Хихикает). Твое здоровье!.. (Пьет).

Долгая пауза.

(Негромко, почти трезвым голосом). Когда Господь придет, то Он придет не на пустое место, не в грязь, не в запустенье, а туда, где царствует порядок, где свой исполнив долг, все верные готовы к этой встрече… Не просто так. Он ждет и требует… (В пустоту). Не скаль свои клыки, не испугаюсь… Когда бы не был ты вонючим испареньем, то знал бы тоже, что прежде чем зовут гостей… (Икает, заплетающимся языком). Гостей, ты понял?.. Прежде чем зовут их, то убирают дом… Выносят мусор… Подметают пол… И весь ненужный хлам сжигают на задворках… А после, вымывшись и надев чистую одежду, садятся ждать гостей, а не сидят по уши в дерьме, не ждут, когда придет Спаситель, чтоб их помыть… (Презрительно, в пустоту). Смотри, смотри… Мне пред лицом Господним не стыдно встать… (С трудом поднимается с кресла, качаясь и разведя руки, громко). Я, Господи, Твою исполнил волю… (Смолкает, склонив голову и покачиваясь).

Короткая пауза.

(Подняв голову, хрипло, в пустоту, злобно). Ну, что уставился, дурак?.. Боишься крови?.. Верно, ты забыл, что нам сказал Спаситель?.. Не мир, но меч… А значит, кровь польется… (Злорадно). Польется, да, смывая грязь и ложь, и торопя ленивых к раскаянью и делу… Вот так. Гляди, дурак… (Схватив со стола две бутылки, поливает вином стол, потом льет вино себе на голову, пытаясь, одновременно, пить текущее по лицу вино). Зальет полмира…

Короткая пауза.

Когда б скорей приблизить этот день!.. (В пустоту). Что, хмуришься, дурак!.. Не знаешь, так молчи… Я сам скорблю о каждом из погибших в заблуждении и незнании, но отдаю им долг, поскольку своею кровью они, скрепляя камни государства, торопят Господа… (Подняв бутылки). Пью в их честь… (Пьет сначала из одной бутылки, потом из другой).

Короткая пауза.

(Отшвырнув бутылки прочь, в пустоту, в ярости). Смеешься, прах!.. Ах ты, дешевый клоун!.. Паяц!.. Прокисший студень!.. Вонючий пар!.. (Хихикая). О, вспыхнули глаза!… Мы сердимся… Гляди-ка, рассердился!.. Я рассердил тебя, хоть проще было бы зимою рассердить кусок льда… Надулся, как пузырь… (Качаясь). Ну, так давай, сразимся!.. Вызываю… (Пытаясь выйти из-за стола). Достань свое оружье, греми костями, сбрось свой саван, покажи, какой ты воин и на что способен… (Шатаясь, идет и снимает со стены шпагу, затем, повернувшись, в пустоту). Ну, нападай… (Выставив перед собой шпагу). Ага, позеленел от страха. Бьюсь об заклад, что наложил уже в штаны… (Сделав несколько нетвердых шагов по сцене). На, получи!.. (Неуклюже размахивает шпагой). Задел, задел!.. Ну, адское отродье!.. (Делает выпад и, споткнувшись, падает). Ага, подставил ножку… (Беззлобно). Ну и дурак… (Поднявшись на четвереньки, ползет к столу, бормоча). Дурак… Дурак… Дурак… (Выпрямившись и стоя у стола на коленях). Еще немного крови… (Отшвыривает одну за другой пустые бутылки и, наконец, обнаружив в одной вино, пьет из горлышка).

Пауза.

(Оторвавшись от бутылки). А мать была права… права, ей-Богу… Вся сласть на самом дне… (Без чувств сползает под стол).

12.

Маленький портовый кабачок. Почти все места за столами заняты гуляющими матросами и солдатами. Из соседнего помещения доносятся звуки музыки и топот танцующих. В некотором отдалении от остального зала, почти на авансцене, стоит небольшой стол, за которым сидят Горацио и Англичанин, капитан английского корабля. За открытым окном – теплая летняя ночь. Время от времени издалека доносятся пушечные выстрелы. В паузах между шумом, слышен рокот морского прибоя.

Далекий пушечный выстрел.

Один из посетителей: Здоровье короля!

Все: Здоровье короля!.. Здоровье Фортинбраса!..

Короткая пауза. Все присутствующие пьют.

Англичанин (говорит с небольшим акцентом): Какие у вас странные обычаи. Не припомню, чтобы я встречал что-нибудь подобное где-нибудь еще.

Горацио: Старинная традиция, сэр. Стоит королю осушить кубок, как пушки оповещают об этом весь мир.

Англичанин: Хо-хо… То-то, наверное, мир радуется, слыша как пустеют датские пороховые погреба. Судя по выстрелам, выпито немало. И потом: разве это причина, чтобы переводить порох? Какая в том доблесть, что король вольет себе в глотку еще пол-литра эля?

Горацио: В этом скрыт глубокий смысл, сэр. Король дает понять, что ничто человеческое ему не чуждо, а народ, в свою очередь, отвечает ему тем же и подтверждает свои верноподданнические чувства ответным возлиянием. Тем самым, эта традиция демонстрирует нежное единство между простым людом и теми, кто призван его пасти. Тут чувствуется нечто патриархальное, некое родство, почти братство, которое стирает все различия. Разве это не прекрасно?

Англичанин: Теперь я понял. Вы изволите шутить и, мне кажется, довольно зло.

Горацио: Если это и шутка, капитан, то соль ее в том, что ее трудно отличить от правды, как, впрочем, и все подобные шутки.

Англичанин (внимательно глядя на Горацио): А вы опасно ходите, мой друг… (Понизив голос). Послушать вас, так, пожалуй, выйдет, что всякая власть – это только повод для насмешек?

Горацио: Увы, сэр. Но только потому, что она сама насмешка.

Англичанин: Вот вы куда забрались… Эге… Погодите, я буду думать… (Думает, скрестив на груди руки). Что же это тогда получается, друг мой? Что все эти знаки различия, места за столом, торжественные приемы, благоговенье подданных, освященные временем традиции, парады, выезды, серьезный тон указов, прием послов, знамена, гербы, регалии, сословные отличья, словом, все, что выглядит так серьезно, – все это только пустая игра, достойная только смеха?.. Мир в шутовском наряде? Балаган?.. Не чересчур ли?..

Горацио: Если хотите, этому есть объяснение и весьма простое…

Англичанин: Ну-ка, ну-ка…

Горацио: Вся власть от дьявола…

Англичанин (быстро): Тш-ш-ш…

Горацио (негромко): А так как дьявол – отец лжи, то, не в последнюю очередь, он – отец власти, которая при этом изо всех сил притворяется правдой… Что может быть смешнее? Но стоит только внимательно присмотреться, как легко увидеть, чего она стоит на самом деле.

Англичанин: Как верный подданный королевы, я затыкаю уши. (Заткнув уши). Вот. Можете убедиться. Ничего не слышу. (Понизив голос). Но как лицо частное и свободное, я с вами полностью согласен, хотя вы и противоречите святым отцам.

Горацио: Бог мне простит, надеюсь.

Англичанин: Но не люди. (Подняв свой стакан). За ваше здоровье.

Горацио (подняв стакан): Всех вам благ.

Пьют. Короткая пауза.

Англичанин: Теперь давайте к делу. Что вы решили? Едете?

Горацио: Я еду. Конечно, если вы не боитесь, что мои грехи так перегрузят ваш корабль, что он не сдвинется с места.

Англичанин: Я возил и не таких грешников, друг мой… Хотите, перебирайтесь на корабль прямо сегодня. Если небесная канцелярия будет к нам благосклонна, то через пять дней вы будете гулять по Лондону.

Горацио: Спасибо, капитан.

Англичанин: Ну, ну, не так уныло! Вспомните, куда вы едете. В столицу мира! (Значительно). В Лондон… Тут требуется бодрость, воля и ясность духа, но уж никак не уныние.

Горацио: Я приложу все силы.

Англичанин: Ну, то-то же. (Приветствовав Горацио поднятой кружкой, пьет).

Горацио (задумчиво): Я никогда там не был, но, странное дело, сколько я себя помню, меня всегда туда тянуло, как будто там мой дом. Не странно ли?.. Правда ли, говорят, что у вас иногда бывает такой туман, что не видно даже вытянутой руки?

Англичанин: Иногда даже кончика носа… Кстати, о тумане. Вон там сидит весьма подозрительная троица, которая время от времени очень выразительно смотрит в нашу сторону. Они не похожи ни на мастеровых, ни на матросов.

Горацио: Где?

Англичанин: Вон там, левее, рядом, за колонной… Осторожней.

Горацио (оглянувшись): Я их знаю. Во всяком случае – одного наверняка. Он служит при дворе, в охране.

Англичанин: Тогда вопрос – почему в такой день они здесь?

Горацио: Почему?.. Вы что-то очень подозрительны, сегодня.

Англичанин: Достаточно пожить здесь несколько дней, как начнешь подозревать даже собственную тень. Я вам скажу, тут даже воздух… (Не находит слов). Нет, ей-Богу, какой-то не такой.

Горацио: Чтобы им дышать, нужна привычка.

Англичанин (разливая вино): Скорее уж отвычка. (Подошедшему к столу пьяному). Что вам угодно, сударь?

Пьяный: Мне нравится твое лицо, старик. (Поднимая свой стакан). Выпьем, как датчанин с датчанином.

Англичанин: Я подданный британской короны, если вам угодно.

Пьяный: Британец? (Несколько разочарованно). А лицом прямо вылитый датчанин. (Горацио). Чудеса!

Англичанин: Надеюсь, я вас этим не огорчил?

Пьяный: Сказать по правде, мы, датчане, ничего не имеем против вас, британцев. Но все-таки никто не станет спорить, – датчане лучше.

Англичанин: Чем же?

Пьяный: Да, помилуйте, сударь, уж тем одним, что они датчане!

Англичанин: С этим, действительно, не поспоришь.

Пьяный: Так выпьем?

Англичанин: Обязательно.

Пьяный: За Данию!.. (Кричит в сторону зала, поднимая стакан). За Данию!..

Собравшиеся отвечают ему криками: «За Данию!..» «За Данию и короля!..» Все пьют.

(Поставив стакан на стол): Мы великая нация, сударь. И даже еще больше. Да, что там… Достаточно сказать, что мы ведем свое происхождение прямиком от самих этрусков, если вы еще этого не знаете.

Англичанин: Очень может быть, сударь. Один мой знакомый вел свое происхождение прямиком от Юлия Цезаря, но при этом оставался весьма порядочной скотиной… А чем они прославились, эти, как вы изволили выразиться, этруски?

Пьяный: Вы меня обижаете, черт возьми. Своею древностью!

Англичанин: Я хотел спросить, чем они прославились при жизни?

Пьяный: Сказать по правде, то есть, положа руку на сердце и со всей прямотой, этого я не знаю. Мы люди не ученые, сударь. Но думаю, что в первую очередь тем, что они этруски. Разве этого мало?

Англичанин: Вот теперь вы меня убедили.

Пьяный: Так выпьем?

Англичанин: Обязательно.

Пьяный: За этрусков!.. (Горацио). Почему бы вам тоже не взять в руки свой стакан и не выпить вместе с нами?

Горацио: Мне кажется, пить за столь прославленный предмет из такого маленького стакана, значило бы проявить к нему неуваженье.

Пьяный: Ага. (Подумав). Он прав. (Рассматривая свой стакан). Посуда и вправду маловата. (Подумав). А что, господа британцы, если за этот предмет выпить много маленьких стаканов?.. (С довольным смехом). Вот видите! Мы, этруски, найдем выход из любого положенья!

Англичанин: Будь по-вашему.

Пьяный (кричит, подняв бокал): За этрусков!..

Влетевшая из соседнего зала цепь танцующих, увлекает Пьяного за собой. Короткая пауза, в продолжение которой танцующие, сделав круг, со смехом и криками, исчезают.

Англичанин: Святой Христофор!.. Где бы я ни плавал, везде одно и то же. Кого ни возьми, – итальянцев, шведов, московитов, галлов, немцев или испанцев, – все, как один твердят, надувшись, о преимуществе своей крови, так словно их национальность – это что-то вроде хорошей породы, как у лошадей. Да, и мы, британцы, признаться, ничуть не лучше.

Горацио: Вы обижаете лошадей, капитан. У них, по крайней мере, нет привычки резать себе подобных, только за то, что они другой породы.

Англичанин: Нет, это, в самом деле, любопытно. Как будто все изо всех сил стремятся не отстать от иудеев. Но у тех есть хоть крепкий козырь. Их выбрал Бог, как сказано в Писанье. А этих кто?.. Ну, в самом деле, что за помешательство?

Горацио: Обыкновенное. Замешанное на страхе и на лени… Когда у человека не остается ничего, кроме бездны под ногами и пустого неба над головой, и когда ему не на что опереться внутри себя, потому что он находит в своем сердце ту же пустоту, что и снаружи, то он жаждет в страхе уцепиться хотя бы за что-нибудь, чтоб удержаться и не упасть. За что же, как не за то, что всегда под рукой?

Англичанин: Ага. За кровь.

Горацио: Как зверь бежит в свою нору, заслышав лай собак, так и человек скрывает свое ничтожество, прикрываясь своим происхождением. Чему здесь удивляться? Он не понимает ни себя, ни того, что с ним происходит и что его окружает. Кто он? Зачем он здесь? Откуда? Почему? Его ничтожность – безмерна, бессилие – ужасающе, надежды – смутны. Но вот он говорит – «я – испанец», или «я – галл», и все меняется. Теперь он знает, что ему ответить на вопрос: кто ты такой? Теперь ему не надо опасаться ответственности и принимать решения на свой страх и риск. Среди себе подобных он чувствует себя на месте, словно вырвавшаяся из сетей рыба. Знаете, в чем прелесть рыбьей жизни? В простоте и ясности происходящего. Плыви себе, куда плывут другие, – без мысли, без сомненья, без труда. И вот, расправив плавники, он мало-помалу начинает бредить о своем величии, распевает гимны, смотрит свысока на соседей, похваляется военной мощью, вспоминает о том, что его предки разрушили Трою или основали Париж, и при этом исполняется таким чувством собственного достоинства, что, наконец, серьезно начинает думать, что Бог создал его народ для того, чтобы он был примером для всех остальных… Но кто он сам? По-прежнему – никто. Пустое место. Создание страха и безмыслия по имени «Испанец», «Шваб», «Фламандец»…

Англичанин (грозит Горацио пальцем): Злой язык!

Горацио: Нет, в самом деле. Что может быть проще, чем быть испанцем? В конце концов, на это способен любой испанец. Быть человеком – много труднее. Испанцев – море. А человек – всегда один, – вот этот.

Англичанин: Я понял вашу мысль, сударь. Но вот какой вопрос. Испанца создал страх, но кто же тогда создал человека?

Горацио: Боюсь показаться вам весьма пресным, сэр. Бесстрашие.

Англичанин (поднимаясь): Не обижайтесь, друг мой, но если вас когда-нибудь повесят, то будет за что… Мне надо торопиться в гавань. Вы со мной?

Горацио: С вашего позволения, я еще останусь. Мне кажется, у меня здесь есть еще одно небольшое дело.

Англичанин: Будьте осторожны. (Выходя из-за стола). А если что не так, то не стесняйтесь доверить свою судьбу своим ногам. Мне бы не хотелось лишиться такого прекрасного собеседника… (Негромко). Те трое так и едят нас глазами… До встречи. (Уходит).

Пауза. Горацио остается сидеть, откинувшись на спинку стула.

В зале появляются три Офицера из дворцовой охраны. Один из них – Капитан. Подойдя к столу, за которым сидит Горацио, они останавливаются у него за спиной.

Горацио (не оборачиваясь): Смелее, господа.

Первый офицер: Господин Горацио?

Горацио (не оборачиваясь): Он самый.

Капитан (помедлив): У меня для вас плохие новости.

Горацио (не оборачиваясь): Это вы, капитан?

Капитан: К несчастью, мой друг, к несчастью.

Горацио (не оборачиваясь): Знаете, к какому?.. Полно вам. Когда бы мы знали последствия наших действий, мир назывался бы Раем.

Капитан: Мы знаем их причины.

Горацио: Или думаем, что знаем… Так что у вас за новости?

Капитан: Приказ о вашем аресте.

Горацио: Не знаю, плохая это новость или хорошая, но вот то, что от нее попахивает скукой, в этом я не сомневаюсь… Вы мне позволите выпить напоследок стакан вина?

Капитан: Сделайте одолжение. Хоть всю бутылку.

Горацио (высыпая в свой стакан яд из перстня Маргрет): Достаточно и одного.

Обойдя стол, Офицеры остановятся напротив сидящего Горацио. Капитан остается стоять за его спиной.

Выпьете со мной, господа?

Первый офицер: Мы на службе.

Горацио: А вы, капитан?

Капитан (не подходя): Почту за честь.

Горацио разливает вино и, не оборачиваясь, протягивает стакан Капитану.

Второй офицер (Капитану, негромко): Мне кажется, его сиятельство этого бы не одобрил.

Капитан: Плевать. (Держа в руке стакан, Горацио). Будем надеяться, что все это только ошибка.

Горацио (подняв стакан, негромко): Точнее, ее исправление… Капитан…

Капитан: Я здесь.

Горацио: Я на вас не в обиде. Слышите?

Капитан: И с благодарностью.

Горацио: Тогда… (Негромко). Спаси и сохрани… О, Господи… (Глухо). Ваше здоровье, капитан. (Пьет).

Капитан пьет, стоя за спиной Горацио. Пауза.

(Поставив стакан на стол, Первому и Второму офицерам). А теперь, господа, сделайте милость, отойдите в сторону. Мне будет чрезвычайно досадно, если ваши лица будут последнее, что я увижу в этой жизни.

Первый офицер: Он что-то задумал.

Горацио: Безделицу. Бежать как можно дальше.

Второй офицер: От нас, сударь, далеко не убежишь.

Горацио: Вы так уверены?.. Ну, это потому, что вы еще находитесь по эту сторону.

Первый офицер: Что это значит, по эту сторону? (Капитану, негромко). Мне кажется, он что-то затевает.

Горацио: Игру с переодеванием, если вы не возражаете. Знаете такую? Одни меняются одеждой, а другие должны отгадать, кто есть кто. Бьюсь об заклад на тысячу золотых, что я сейчас переоденусь так, что меня не узнает даже ангел-хранитель.

Второй офицер: Э, да он пьян, как сапожник. (Горацио). Вам бы следовало поменьше прикладываться к бутылке, сударь.

Горацио: Клянусь, больше ни одной капли… Нет, в самом деле. Увидите, как я сдержу свое слово… Капитан! (Не оборачиваясь, подзывает капитана к себе).

Капитан: Я здесь.

Горацио (негромко): Наверное, мне следовало бы просить вас, чтобы вы поведали миру мою историю или что-то в этом роде. Но, во-первых, вы ее не знаете, а, во-вторых, мир – это только слово, которое уже давно ничего не значит. Пустое сотрясенье воздуха, не больше. Поэтому, прошу вас, – ни слова, даже если вам вдруг покажется, что вы что-то знаете.

Капитан: О чем вы?

Горацио (с трудом): О молчанье, если вы понимаете. Еще о том, что мир – это только заблужденье. Выдумка, которую создали для того, чтобы переложить на ее плечи свою ответственность. Пустая говорильня, где все наперебой болтают, потому что стоит им остановиться, как станет ясно, что предмет этой болтовни – пустота, как и сами болтающие… Не попадитесь на этот крючок, капитан. (Смолкает, тяжело дыша).

Капитан: Обещаю, что я подумаю над вашими словами.

Горацио: Подумайте, пожалуйста. Они вас или развеселят или заставят побледнеть.

Капитан: Мне что-то и так не по себе. Вы готовы?

Горацио: Уже идем. Еще одну минуту и отправимся. Каждый по своим делам. (Тревожно, глядя перед собой). Вы видите?

Капитан: Что?

Горацио: Такое золотистое мерцанье… Как будто солнечные лучи пробиваются сквозь дождь. Мне кажется, я где-то уже видел это… (Помолчав, с изумлением, неожиданно громко). Но каков мой друг?… Ушел и оставил меня одного среди мертвецов… (В пустоту). Так поступать не годится, принц.

Второй офицер: Он что-то там бормочет.

Первый офицер: И кажется, о нашем принце.

Капитан: Вы о ком?

Горацио: О принце Гамлете. Вы его еще помните?

Капитан: Что за вопрос?

Горацио: Неужели?… А я-то думал, что все о нем уже забыли… Помните, как он хорошо бегал?

Капитан: Бегал? Разве?

Горацио: Спросите у него сами. Как ветер. Раз – и его уже нету… (Тяжело дыша, в пустоту). Эй, принц, постойте… Да, постойте же, черт возьми! Как бы далеко вы не убежали, я вас догоню…

Второй офицер: Однако же, как его и развезло с одной бутылки.

Горацио (тяжело дыша): Эй, принц… Чему вы там улыбаетесь, да еще так хитро, как будто видите меня насквозь?.. Я сделал все, что мог. Как обещал… Рассказал все, до последнего слова и остался пустым, словно рассохшийся бочонок. Потому что, все что у меня было, так это ваша история, принц… Надеюсь, вы не очень огорчитесь, если узнаете, что она никому не нужна?.. (Помедлив, прислушивается; капитану). Смотри-ка, улыбается… Ах, хитрый лис! Я как чувствовал, что он не оставит свои хитрости и по другую сторону… (Громко, в пустоту). Что, в путь, приятель?

Капитан: Да, мой друг, пойдемте.

Горацио молчит.

Горацио?..

Горацио (издалека): Не сомневайтесь, я бы рассказал… (Тревожно). Когда б не этот свет… (Закрывая глаза ладонью). Боже мой, что за сияние… Слепит, как расплавленное золото… Вот только почему-то он меня не радует…

Капитан (дотрагиваясь до плеча Горацио): Позвольте, я вам помогу.

Горацио: Что там за шум? (Умирает).

Первый офицер: Эй, эй, глядите-ка…

Капитан: Что?

Первый офицер: Он побледнел, как смерть. (Подходя ближе и наклоняясь над Горацио). Он мертв… Нет, в самом деле!

Капитан: Что? Нет. (Склонившись над Горацио). Горацио?.. Горацио!

Первый офицер: Он вас не слышит.

Капитан: Да, очнитесь же! (Трясет Горацио за плечи).

Первый офицер: Дыханья нет.

Капитан: Ах, я дурак! Я думал, что он всего лишь немного перебрал и все эти слова, не больше, чем пьяная болтовня… Господи Боже! Так вот, что значили все эти намеки!

Первый офицер (поднеся к носу стакан Горацио): Яд.

Капитан: А, черт!..

Второй офицер: Послушайте-ка, а ведь он легко мог отравить и всех нас заодно.

Первый офицер: И очень просто.

Капитан: Расскажите это своей подружке! Если бы вы его знали, вам стало бы стыдно за свои слова… (Кричит в сторону гуляющих). Эй, вы, заткните музыку и заткнитесь сами! Да, поживее!.. Ну?.. Вы слышали, что я сказал?.. Заткнитесь!

Музыка обрывается. Сидящие выходят из-за столов и подходят ближе. Одновременно, появляются люди из соседнего зала.

Один из толпы: А, собственно, в чем дело, уважаемый?

Второй из толпы: Да, в чем дело?

Третий из толпы: Пусть скажет.

Капитан (обнажив шпагу): Вот в этом.

Толпа с глухим ропотом пятится назад.

Первый офицер (чуть помедлив): И в этом. (Обнажает шпагу).

Второй офицер (обнажая шпагу): И, в придачу, в этом.

Все пятятся назад, освобождая центр сцены. Издалека доносится пушечный выстрел.

Один из толпы (неуверенно): Здоровье короля!..

Второй из толпы (неуверенно): Здоровье Фортинбраса!

Толпа молчит. Свет в кабачке тускнеет.

Первый офицер (обернувшись, тревожно): Что там за шум?

Второй офицер (оборачиваясь, неуверенно): Похоже на грозу. (Капитану). Вы слышите?

Капитан (повернувшись к толпе спиной): Если я что и слышу, так это тишину… (Озирается).

Короткая пауза.

Но разрази меня гром, если она не такая, что у меня сейчас лопнут барабанные перепонки.

Первый офицер (озираясь): Мне это не нравится.

Капитан (глухо): Проклятье!..

Второй офицер: Как будто нас живьем зарыли в землю!..

Первый офицер (приглушенно): Тревога!..

Свет тускнеет. Медленно пятясь, Капитан и Офицеры смешиваются с толпой. Одновременно, на сцене появляется Слуга с колокольчиком в руке.

Слуга (звеня в колокольчик): Второй звонок… Второй звонок… Второй звонок. (Проходя мимо собравшихся). Поторопитесь, господа, второй звонок. (Звенит). Приведите в порядок свои мысли, если они у вас есть, и ваши чувства, если они еще не совсем притупились, а если у вас нет ни того и ни другого, то, по крайней мере, хотя бы стойте смирно. (Уходит).

Один из толпы (соседу, негромко): Слыхал?

Второй из толпы: Какой-то звон.

Один из толпы: Да, так отчетливо, как будто где-то рядом… Чего мы ждем?

Второй из толпы: И сам не знаю.

Свет тускнеет, и толпа погружается в полумрак. Освещенным остается только центр сцены. Пауза, в продолжение которой двенадцатая картина сменяется тринадцатой.

13.

Продолжающаяся пауза. На сцене появляются Первый актер и рабочие. Не обращая внимания на толпу, рабочие начинают выносить со сцены скамейки и столы. Первый актер молча наблюдает за их работой.

Один из рабочих (толпе): В сторону, в сторону.

Кто-то из толпы: Поаккуратней, сударь.

Закончив с мебелью, рабочие уносят за кулисы декорации. Толпа отступает, занимая освободившееся пространство.

Кто-то из толпы: Гляди, гляди!..

Один из рабочих: Поберегись!

С колосников, сопровождаемые довольным гулом толпы, опускается сначала подмостки, а затем задник в виде занавешенной арки, изображающий вход во внутреннее помещение театра.

Первый актер (рабочим): Покрыть помост… Да, смотрите у меня, чтобы не скрипела ни одна доска.

В то время, когда рабочие устанавливают задник и занимаются подмостками, на сцене появляется Фортинбрас и Трувориус. Следом за ними выходят Озрик, Маргрет, Корнелий, Вольтиманд и другие вельможи.

Трувориус: Дорогу королю!

Кто-то из свиты: Пропустите короля!

Вошедшие пытаются потеснить толпу.

Голос из толпы (ехидно): Сейчас!

Второй голос: Еще чего.

Третий голос: Стой, где стоишь!

Четвертый голос: Тут все мы короли.

Толпа смеется. Вновь прибывшие смешиваются с толпой. Теперь перед зрителями – почти пустая сцена, в центре которой возвышается помост, вокруг которого теснится толпа. На помост ведет небольшая деревянная лестница.

На сцене вновь появляется Слуга со звонком.

Слуга (звеня, огибает помост): Третий звонок… Третий звонок… Третий звонок. (К толпе). Если у кого есть носовые платки, то достаньте их, потому что если у вас еще осталось что-нибудь в голове и сердце, то через пять минут они вам понадобятся. (Проходя мимо Горацио). Просыпайтесь, сударь. А то так можно проспать свой выход.

Горацио не отвечает.

(Звеня над головой Горацио колокольчиком). Эй, просыпайтесь, просыпайтесь… Время. (Первому актеру). Вот ведь соня.

Горацио поднимает голову.

Первый актер (Горацио): Вы крепко спите, милорд.

Горацио (не сразу): Я уснул?

Первый актер: Простите за банальность, – как младенец.

Горацио (озираясь): И, кажется, пропустил, что-то важное.

Слуга: Как раз успели. (Уходит).

Первый актер, чуть улыбаясь, смотрит на Горацио. Короткая пауза.

Горацио (Первому актеру, поднимаясь из-за стола): Где я мог видеть ваше лицо, сударь? Мне оно знакомо.

Первый актер: Во сне, быть может?

Горацио (озираясь, негромко): Но не в том, надеюсь, который мне снился только что.

Первый актер: Что за печаль, даже если и в этом?.. Вы его забудете и, поверьте, очень скоро.

Горацио (осторожно): Надеюсь, это так.

Первый актер: Не сомневайтесь, милорд… Нет материала крепче наших снов, но только лишь тогда, когда они рождают явь. Все прочее, в лучшем случае, черновики, милорд.

Горацио: Надеюсь, вы говорите правду. (Внимательно глядя на Первого актера) Что это за толпа?

Первый актер (охотно): Тень подмостков, милорд… Жующая, свистящая, галдящая, и при всем том, как вы можете видеть, всего только тень и ничего больше.

Короткая пауза. Первый актер и Горацио молча смотрят друг на друга.

Горацио (не отрывая глаз от Первого актера): Я вас узнал.

Первый актер (с поклоном): Вы даже не представляете, милорд, до какой степени мне приятно быть узнанным вами.

Горацио (глухо): Принц здесь?

Первый актер (укоризненно): Милорд…

Короткая пауза.

Горацио (глядя в сторону подмостков): Значит, мне туда?

Первый актер: А вы думали, сразу на небо?.. Всему свой черед, милорд, всему свой черед… Все помните?

Горацио: Все, до последней строчки.

Первый актер: Тогда начнем? (Не дождавшись ответа, подает знак куда-то вглубь сцены).

Горацио (быстро): Постойте!

За сценой – звук труб.

Первый актер (с улыбкой): Поздно. (Негромко, глядя на подмостки).

Теперь не остановит даже небо…

И даже если рухнет небосвод,

Осыпав звезды, расколов Луну,

Равняя горы, высушив моря

И выдавив на сушу океан,

И все, смешавшись, сгинет в преисподней, -

Мы доиграем.

Свет меркнет. Освещенными остаются только подмостки.

Звук труб повторяется.

Последний раз – и с Богом.

Трубы звучат в третий раз.

(Появившемуся на подмостках Прологу). Ну, где тебя носит!

Пролог (с тихой яростью): Носит? Скажите лучше вашему любимчику, чтобы меньше воровал. В гримерной нет ни капли пудры. Едва сумели наскрести со дна коробки. (В сторону собравшихся, лица которых едва видны в темноте, громко и весело). Ага, зрители уже здесь. Это очень кстати, потому что актеры ждать не любят.

Толпа гудит.

(В сторону Фортинбраса). Ваше величество… (Кланяется, нелепо взмахнув длинными рукавами). Пришли, чтобы посмеяться над неудачником? Умоляю вас только, смеяться потише, чтобы, чего доброго, не разбудить самого себя… (Маргрет). А ты, красотка? Хочешь научиться искусству добродетели за четверть фартинга? Смотри, как бы тебе не пришлось потом отрабатывать это на целый золотой.

Толпа смеется.

(Озрику). А, господин Озрик… Надеюсь, вы не забыли напихать в свои карманы побольше камней, чтобы вас не унесло ветром, когда начнется представление? Потом ищи вас… (Трувориусу). А вы, ваше сиятельство?.. Вот уж не думал, что вы станете заглядываться на подмостки, в особенности на такие, где ваше имя не произносят ни одного раза… Смотрите, как бы вас не обвели вокруг пальца, потому что мы вам покажем таких проходимцев, которым вы не годитесь даже в подметки.

Толпа гудит.

Бог мой… Господа Корнелий и Вольтиманд!.. Никак вы сбежали с того света, чтобы посмотреть, как вам удается управляться на этом?.. Ничего утешительного, ничего утешительного, доложу я вам.

Первый актер: Нельзя ли покороче?

Пролог: Уложусь в полслова. (Обращаясь к толпе). Ну, дорогие мои… Вижу, что вы все уже оттопырили уши и протерли глаза, и я вас хорошо понимаю, потому что кому же не хочется узнать, отчего принцу Гамлету понадобилось четыре месяца на то, с чем каждый из вас, я уверен, легко справился бы и за пять минут.

Толпа одобрительно гудит.

Вот только боюсь, на это вам не хватит всей вашей жизни, даже если вы проведете ее возле этих подмостков, да, вдобавок еще, оттопчете себе все ноги.

Толпа недовольна. Раздаются свистки.

Смотрите-ка, какие мы обидчивые… Ладно, ладно, беру свои слова назад. А вот вам взамен другие. Если хотите, чтобы Всемогущий вас помиловал, молчите и, при этом, изо всех сил, потому что молчание – это первейшая добродетель, без которой все прочие – только белила на лице шлюхи. Берите в этом пример с покойников, которые столь же молчаливы, сколь и добродетельны, потому что их добродетель столь же непоколебима, сколь и их молчание, и все это, заметьте, в силу того, что их добродетель молчалива, а молчанье добродетельно, или же, говоря по-простому, их молчание беременно добродетелью, не меньше, чем их добродетель молчанием!

Первый актер: Ты кончишь когда-нибудь!

Пролог: Уже. (Громко, в толпу)

Пред нашим представлением

Мы просим со смирением

Нас подарить терпением.

Толпа весело гудит и хлопает в ладоши.

А теперь – тишина. Тш-ш… Тш-ш… (Прижав к губам палец, Пролог убегает с подмостков).

Тьма окончательно заволакивает сцену, скрыв толпу и оставив освещенными лишь подмостки, которые медленно заливает лунный свет. Едва угадываются лишь силуэты Горацио и Первого Актера. Начинается действие.

На подмостках появляется Франциско, который изображает стоящего на страже солдата. Медленно дойдя до конца подмостков, он останавливается, всматриваясь в темноту. Входит Бернардо.

Бернардо

Кто здесь?

Франциско

Нет, сам ответь мне; стой и объявись.

Бернардо

Король да здравствует!

Франциско

Бернардо?

Бернардо

Он.

Франциско

Вы в самое пожаловали время.

Бернардо

Двенадцать бьет. Иди, ложись, Франциско.

Франциско

Спасибо, что сменили; холод резкий

И мне не по себе.

Бернардо

Все было тихо?

Франциско

Мышь не шевельнулась.

Бернардо

Ну, доброй ночи.

И если встретишь остальных – Марцелла

Или Горацио – поторопи их.

Франциско

Я их как будто слышу. – Стой! Кто тут?

Вынырнувший из тьмы Марцелл, подхватив под руку Горацио, поднимается с ним по лесенке на подмостки. Короткая пауза.

Первый актер (из тьмы, шепотом, Горацио): Да говорите же!

Горацио

Друзья стране.

Марцелл

И люди датской службы.

Франциско

Покойной ночи.

Марцелл

С Богом, честный воин;

А кто сменил тебя?

Франциско

Пришел Бернардо.

Покойной ночи. (Уходит).

Марцелл

Эй! Бернардо!

Бернардо

Что,

Горацио с тобой?

Горацио

Отчасти, да.

Бернардо

Привет, Горацио; Марцелл, привет.

Марцелл

Ну, что, опять сегодня появлялось?

Бернардо

Я ничего не видел.

Марцелл

Горацио считает это нашей

Фантазией, и в жуткое виденье,

Представшее нам дважды, он не верит;

Поэтому его я пригласил

Посторожить мгновенья этой ночи,

И если призрак явится опять,

Пусть взглянет сам и пусть его окликнет.

Горацио

Чушь, чушь, не явится.

Бернардо

Давайте сядем

И двинем вновь на штурм твоих ушей,

Для нашего рассказа неприступных,

Все, что мы видели.

Горацио

Ну, хорошо.

Присядем и послушаем Бернардо.

Бернардо

Минувшей ночью,

Когда вон та звезда, левей Полярной,

Пришла светить той области небес,

Где блещет и теперь, Марцелл и я,

Едва пробило час…

В то время, когда Бернардо говорит, занавес медленно опускается, скрыв сцену и действующие лица. Еще какое-то время слышен голос Бернардо.

Занавес

Лютер

Пьеса в двух частях и шестнадцати эпизодах

Действующие лица:

Мартин Лютер

Дьявол

Штаупиц

Истина

Режиссер

Старый Ганс, отец Лютера

Актеры, монахи, слуги, экскурсанты

Часть первая

1.

Одна из комнат графского замка в Мансфельде. Низкий сводчатый потолок. Высокое окно, забранное частым переплетом. Крепкая дубовая дверь с массивным железным кольцом. Центральную часть комнаты занимает огромная высокая постель, застеленная богато вышитым покрывалом, над которым громоздится гора белоснежных подушек. Перед постелью – старинный шахматный столик с расставленными на нем большими костяными фигурами. Справа от постели – деревянная резная конторка; на ней лежит раскрытое Евангелие. Рядом – высокий многосвечник. Дальше, у окна, – небольшой, заваленный бумагами, стол и кресло с высокой спинкой. Возле левой кулисы – отгороженный ширмой от остальной комнаты – медный рукомойник.

Вечер. Комната погружена в полумрак. За двойными рамами окна – кончается короткий зимний день.

Внезапно в комнате вспыхивает яркий свет и на пороге появляется Экскурсовод. Вслед за ним в комнату входят экскурсанты.

Экскурсовод: Пожалуйста, проходите, господа.

Экскурсанты один за другим входят в комнату. Среди них – Мальчик и его Мама, Седой господин и влюбленная парочка.

Мальчик (показывая на шахматы, громким шепотом): Мама, смотри… (Хочет потрогать одну из шахматных фигур)

Мама (быстро): Ничего не трогай.

Влюбленный (своей подруге, показывая на постель, негромко, с изумлением): Ты только посмотри, какой аэродром… (Незаметно подталкивает подругу к постели.)

Подруга смущенно хихикает. Улучив момент, Мальчик протягивает руку и дотрагивается до одной из шахматных фигур.

Мама (быстро): Я ведь сказала, ничего не трогай!

Влюбленный, обняв свою Подругу за плечи, что-то шепчет ей на ухо. Та хихикает. Седой господин неодобрительно смотрит на обнявшуюся парочку и качает головой. Пауза.

Экскурсовод (дождавшись, пока вся группа войдет в комнату, громким, хорошо поставленным голосом): Итак, господа, как я уже вам говорил, 23 января 1546 года Мартин Лютер выехал из Виттенберга по приглашению графов Мансфельдов, которые попросили его быть посредником в их семейном споре. Из-за плохой погоды дорога заняла почти неделю, так что Лютер въехал в свой родной город Эйслебен только 28 января. Следующие затем две с половиной недели были до отказа заполнены трудными переговорами с графами Менсфельдскими. Неудачи и разочарования следовали друг за другом, но благодаря стараниям Лютера семейный конфликт был, наконец, благополучно разрешен и 16 февраля в семействе графов было достигнуто окончательное примирение. Однако к несчастью, и без того слабое здоровье Лютера было окончательно подорвано. На следующий день с ним случился приступ удушья. Он настолько ослаб, что уже не мог подняться с постели. Вызванный к нему врачи делали все возможное, чтобы облегчить его страдания, но с каждым часом больному становилось все хуже и хуже. Лежа в окружении друзей и понимая, что его час пробил, он мужественно молился, готовясь предстать перед Верховным Судьей. Не раз и не два он шептал, обращаясь к Господу: «In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum».

Влюбленный: Что это значит?

Экскурсовод (не без торжественности): «In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum». В руки твои, Господи, передаю дух свой… Ни на одну минуту в эти страшные часы Лютера не оставляли ни мужество, ни горячая вера в Спасителя. Когда наступило раннее утро следующего дня, и смертельная бледность залила его лицо, один из его друзей и сподвижников громко спросил, готов ли он принять смерть с верой в Иисуса Христа и в то учение, которое он проповедовал. Громким и ясным голосом Лютер ответил: «Да». В его голосе не было ни тени сомнения или сожаления. Спустя несколько минут он навсегда закрыл глаза. (Помедлив.) Великий реформатор скончался в этой самой комнате, на этой самой постели, в три часа ночи 18 февраля 1546 года. Ему было тогда 62 года.

Короткая пауза. Экскурсанты молча рассматривают постель.

Седой господин: Однако я слышал, что существует еще одна версия смерти доктора Лютера. Это правда?

Экскурсанты с интересом смотрят на Седого господина, затем на Экскурсовода.

Влюбленный: Еще одна версия?.. Вы это о чем?

Экскурсовод (не слишком охотно): Да, действительно, господа. К сожалению, враги Лютера не оставили его в покое даже после его смерти. Почти сразу же они принялись усиленно распространять всевозможные лживые слухи, порочащие имя великого реформатора. Но что могут сделать недобросовестные люди перед лицом Высшего Судии?.. Конечно, ничего.

Седой господин: Я где-то читал, что вечером, накануне своей смерти, доктор Лютер плотно поужинал и немало выпил, вследствие чего ночью с ним случился апоплексический удар.

Кто-то из присутствующих: Это правда?

Экскурсовод (холодно): Разумеется, нет. Свидетели, которые были вместе с Лютером в этот последний день его жизни и находились у постели умирающего до самой его кончины и чьи показания ни у кого не вызывают сомнений, говорят другое.

Седой господин: Впрочем, я слышал об этом вещи и похуже.

Экскурсовод (настойчиво): Все это только сплетни и досужие вымыслы. В конце концов, подлинную историю смерти Мартина Лютера вы можете прочесть в памятной записке, которую составили его близкие друзья сразу же после его смерти.

Влюбленный: О каких вещах похуже вы говорите?

Седой господин: А вот каких. В 1592 году в Риме вышла одна книжечка, в которой говорилось, что Мартин Лютер, преследуемый страхом загробного возмездия, повесился на своей кровати. Автор книжки опросил свидетелей и собрал много материала.

Кто-то из присутствующих: Какой кошмар! (Экскурсоводу). Это правда?

Экскурсовод: Господи, ну, конечно же, нет!.. Все это только слухи, отвратительные слухи, которые начали распускать враги Лютера сразу после его смерти.

Седой господин: Слухи или нет, но все мы знаем, что дыма без огня не бывает.

Дама (холодно): Простите меня, но если вы помните, то после воскресения Христова иудеи тоже распускали слухи, что его тело украли ученики.

Влюбленный: А может, и правда.

Кто-то из присутствующих: Господа, если мы не поторопимся, то опоздаем на автобус. Уже пятый час.

Кто-то: Ого!.. Надо поторопиться!..

Экскурсовод: Прошу вас, господа.

Экскурсанты покидают комнату. Последним уходит Экскурсовод, выключив в комнате свет. Комната погружается в полумрак, только из-за приоткрытой двери падает полоска мягкого света, да за окном догорают последние отблески зимнего заката. Издалека доносится невнятный гул голосов. Долгая пауза.

2.

Внезапно шум становится громче, дверь распахивается и в комнату вваливается толпа актеров. Посмеиваясь и переговариваясь, они разбредаются по комнате.

Один из актеров: Смотрите-ка, а здесь довольно уютно.

Один из актеров: Еще бы… Графский замок…

Один из актеров: Включите, пожалуйста, свет!

Один из актеров: Ой, только не надо никакого света!

Один из актеров: Лучше посмотрите, какой закат!

Один из актеров: Потрясающе!

Один из актеров: Тут тоже должны быть расписные потолки.

Один из актеров: Где? (Задирая голову.) Ничего не видно.

Один из актеров: Да включите же кто-нибудь свет!

Один из актеров: Господин Режиссер просил ничего не трогать.

Один из актеров: Вот пусть он и играет в темноте.

Один из актеров: Тогда не жалуйтесь, если кто-нибудь отдавит вам ноги.

Кто-то из актеров включает свет.

Кто-то: Ура!

Один из актеров (задрав голову): Потолок не расписной.

Один из актеров: Вы только посмотрите, какая кровать!

Один из актеров: А подушек-то, Господи!.. (Стоящему рядом с ним актеру, негромко.) Только, пожалуйста, Иохансен, без комментариев…

Иохансен: Я только хотел сказать, что такая кровать, пожалуй, легко отобьет всякую охоту…

Актеры негромко хихикают.

(Стоящей рядом актрисе.) Нет, в самом деле. Разве не отобьет?

Актриса (холодно): Вы что-то сказали?

Иохансен: Я говорю, что этакая кровать отобьет, пожалуй, всякую охоту. Вам так не кажется?

Актриса: Вы это о чем?

Иохансен: О том, что на такой кровати можно думать только о том, что ты сподобился лежать на такой вот кровати и больше ни о чем другом.

Актриса: Опять вы с вашими глупостями…

Актер: Неужели? (Наклонившись к актрисе, мурлыкающим голосом.) А ведь мы могли бы это легко проверить.

Один из актеров (укоризненно): Иохансен!..

Актеры смеются.

Актриса (вспыхнув): Дурак! (Смеющимся актерам.) Дураки!

Один из актеров: (громким шепотом, подняв руку): Тш-шш-шш… Тихо!

Все смолкают.

(Негромко.) Кажется, идет.

Актеры несколько отступают от двери.

Режиссер (появляясь в дверях, торопливо): Господа, начинаем. (Проходя в середину комнаты.) Здравствуйте, кого еще не видел… Надеюсь, все здесь?

Один из актеров: Все, господин режиссер.

Режиссер: Тогда попрошу минуточку внимания… Тишина, господа, тишина…

Один из актеров: (перебивая, громко): Господин Режиссер!

Режиссер (недовольно): Что?

Один из актеров: Господин Режиссер, не хотелось бы ябедничать, но нам опять задерживают зарплату.

Один из актеров: Да, господин Режиссер, и уже не в первый раз, заметьте.

Один из актеров: Как хотите, но это просто форменное издевательство!

Актеры начинают говорить все вместе, не слушая и перебивая друг друга.

Режиссер: Господа, господа… (Повышая голос и стараясь перекричать шум.) Господа актеры…

Шум стихает.

Я ведь, кажется, уже не раз просил вас – со всеми вопросами, касающимися зарплаты, пожалуйста, обращайтесь в бухгалтерию. (Сердито.) Мне тоже задерживают и тоже уже не впервые. Но это не значит, что всякий раз, когда это происходит, я должен кидаться на вас и выплескивать вам на голову свое неудовольствие прямо во время спектакля.

Один из актеров: Но отчего же вы не пожалуетесь, господин Режиссер?

Режиссер (быстро повернувшись к спросившему): Оттого, что не вижу никакой причинной связи между жалобами и выплатой денег. Из одного ни в коем случае не проистекает другое, как бы вам не хотелось думать обратное.

Один из актеров: Вы рассуждаете, как фаталист, господин Режиссер.

Режиссер: Я рассуждаю, как человек, который не желает тратить время на пустяки. Поэтому, пожалуйста, давайте, наконец, займемся делом. (К одной из актрис.) Надеюсь, вы приготовили что-нибудь похожее на то, что я вас просил?

Актриса: Да, господин Режиссер. (Подходя.) Это подойдет? (Протягивает Режиссеру большую серую шляпу с полями.)

Режиссер (с сомнением): Эта?.. (Повертев шляпу в руках.) Во всяком случае, ей не откажешь в некоторой традиционности… (Ко всем.) Итак, господа, кто скажет мне, зачем нам понадобится сегодня эта шляпа?

Актеры молча переглядываются. Короткая пауза.

Смелее, смелее, господа.

Один из актеров: Может быть, для того, чтобы тянуть жребий? Обыкновенно шляпы нужны, чтобы их носить или тянуть из них жребий.

Режиссер: Вот именно, господа, жребий. (Высоко подняв над головой шляпу, декламирует, слегка подвывая.)

Слово опять обратил к ним Нестор, конник геренский:

«Жребий бросим, друзья, и которого жребий назначит,

Тот, несомненно, я верю, возрадует души ахеян…»

Так произнес он, – и каждый, наметивши собственный жребий,

Бросил в медный шелом… (Смолкает.)

Несколько мгновений Актеры молча смотрят на Режиссера. Короткая пауза.

Один из актеров (сдержано): Браво, господин Режиссер.

Один из актеров: Сдается мне, что это был Вергилий.

Режиссер (укоризненно): Ей богу, мне стыдно за вас, господа. Это Гомер и ничего кроме Гомера.

Актер: Да?

Режиссер: Сцена жеребьевки перед единоборством Гектора и Аякса. Песнь седьмая.

Один из актеров (театрально аплодируя): Браво, господин Режиссер.

Актеры вяло аплодируют.

Актер (упрямо): А мне почему-то показалось, что это все-таки был Вергилий.

Один из актеров (негромко): Это потому, что ты плохо учился в школе.

Актеры смеются.

Режиссер: Довольно, господа, тишина. (Достав из кармана небольшие свернутые бумажные листки, показывает их окружающим и затем, один за другим, не спеша опускает их в шляпу.)

Актеры в молчании наблюдают за его действиями. Пауза.

(Опустив последний листок, тихо.) Ну, вот и все. (Громко обращаясь ко всем.) Все происходит на ваших глазах, никакого обмана. Вы все видели, что я сделал, господа… В шляпе, которую я держу перед вами, находятся несколько свернутых бумажных листков. На некоторых из них стоит имя того, кого придется сыграть тому, кто его вытащит. Все остальное, господа, зависит только от вашего умения, мастерства и понимания того, что, собственно говоря, вы собираетесь сыграть… (Помедлив, негромко.) Что ж, прошу вас. Одно движение руки и вы, возможно, узнаете о себе кое-что, чего вы не знали еще мгновенье назад… Прошу.

Актеры мнутся.

Ну? В чем дело, мои дорогие?.. Боитесь узнать свою судьбу?.. Понимаю, понимаю… Эта плутовка любит преподносить сюрпризы, обещая перевернуть весь мир, тогда как на самом деле все что она умеет – это тащиться за обстоятельствами и вешать душещипательные ярлыки.

Один из актеров неуверенно протягивает руку, но тут же отдергивает ее назад.

Смелее, господа, смелее… В конце концов, это всего только жребий. Маленькая бумажка, на которой нацарапаны одно или два слова.

Один из актеров (запуская, наконец, руку в шляпу, ворчливо): Скажите тоже, только жребий…

Режиссер: Разумеется, всего только жребий, который мы тянем здесь, как и в жизни, пребывая, надеюсь, в здравом уме и доброй памяти, и не пеняя ни на кого, кроме как на самих себя… Пожалуйста, пожалуйста, господа…

Окружив Режиссера, Актеры один за другим вытаскивают из шляпы свернутые листочки и отходят, разворачивая их на ходу.

Один из актеров (доставая из шляпы бумажку): Хорошенькое дело. А что если я возьму, да вытащу какую-нибудь ерунду? Что тогда?

Режиссер: Поверьте мне, любезный, вы вытащите отсюда только то, что вы вытащите. И это, поверьте мне, тоже не мало.

Актер: Хотите сказать, что я же еще окажусь и виноватым? Верно?

Режиссер: Совершенно не верно, господин актер. Поэтому если вы родились в семье, где вас не любят или же вам повезло жениться на потаскухе, то это значит только то, что когда-то вы просто неудачно вытащили свой жребий и в следующий раз вам надо быть только чуточку внимательней и ничего более.

Один из актеров: Я же сказал, что вы фаталист, господин Режиссер.

Режиссер: Глупости! Разве я говорил вам, что кто-то мешает вам вытащить другой жребий? Да, на здоровье. Тащите любой, какой вам по душе! (Почти сердито, актеру, медлящему развернуть вытащенный жребий.) Ну, что вы ждете? Или думаете, что вас сразу поведут на плаху?

Без особой охоты, Актер разворачивает жребий. На лице его появляется смешанное выражение изумления и растерянности. Короткая пауза.

(Глядя на Актера) О… Похоже рыба, которую вы заглотнули, расправила свои плавники прямо поперек вашего горла…

Актер молча протягивает Режиссеру бумажку.

(Взглянув на жребий.) Ах, вот оно что… (Актерам) Нашему другу досталась роль самого доктора Мартина Лютера. (С поклоном, серьезно.) Примите мои поздравления, господин доктор.

Собравшиеся негромко аплодируют.

(С удивлением.) Или вы все еще чем-то недовольны, господин актер?

Актер: А вы, наверное, думали, что я буду скакать от радости по сцене, господин Режиссер? Еще бы мне быть довольным! У всех актеров роли расписаны до последнего вздоха, и только один я должен выдумывать свои реплики по ходу дела.

Режиссер: Как в жизни, милейший, как в жизни… Вам надо радоваться, а вы печалитесь, словно мальчишка-первокурсник. Или вы не знаете, что большинство повторяет до самой смерти заученные фразы, и только немногим выпадает редкая возможность говорить от собственного имени. Вы выбрали хорошую роль, господин актер. Все остальное теперь зависит только от вас.

Актер: Видит Бог, я бы лучше предпочел провести это время в суфлерской будке.

Режиссер: Вот видите. Вы уже заговорили, как Мартин Лютер. Он тоже частенько ворчал, но в душе всегда был рад тому, что ему выпало.

Актер: Да, я-то тут причем?

Режиссер: Действительно. (Смеется.) Ладно. Идите и не путайтесь у меня под ногами. (Собравшимся.) Кто у нас следующий, господа?

Одна из актрис протягивает Режиссеру свой жребий.

Режиссер (прочитав жребий): Так, так… (К собравшимся.) Прошу любить и жаловать… Госпожа Катарина фон Бора, монахиня цистерцианского монастыря в Нимбшене, верная и преданная жена доктора Лютера на протяжении, страшно сказать, двадцати лет, если я не ошибаюсь.

Присутствующие сдержано аплодируют.

Родила ему шестерых детей и даже правила его проповеди… Впрочем, все это, я полагаю, не так уж и важно. (Катарине, с легким поклоном.) Прекрасно выглядите, сударыня.

Катарина приседает, затем отступает в сторону и останавливается рядом с актером, играющим Лютера.

Лютер (негромко): Здравствуй, Кетхен.

Катарина: Здравствуйте, господин доктор. (Приседает.)

Лютер: Как ты?

Катарина: Милостью Божьей и вашими молитвами, господин доктор.

Один из актеров (негромко): Какая чудесная парочка. Монах-расстрига и его подруга с сомнительной репутацией, о которой знает весь свет.

Режиссер: Надеюсь, вы здесь не для того чтобы читать нам морали… Что вам досталось?

Актер протягивает ему свой жребий.

Я так и думал… Господин Дьявол. Очень приятно. И как вам ваша роль, господин Дьявол? Не вызывает, случайно, желания покаяться?

Актер, играющий Дьявола: Напротив.

Режиссер: И все же мне кажется, что для Дьявола вы что-то уж слишком добродушны. Где ваши ухмылки, блеск в глазах, оглушительный хохот?

Актер, играющий Дьявола (косясь на Лютера, негромко): Всему свое время, господин Режиссер, всему свое время.

Режиссер: Ну, что ж, посмотрим, посмотрим. Будем надеяться, что вы нас не подведете.

Дьявол (продолжая смотреть на Лютера.) Я вас не подведу, господин Режиссер.

Режиссер (кажется, с удивлением переведя взгляд с Дьявола на Лютера и обратно) Посмотрим, посмотрим….

Какое-то время Дьявол и Лютер молча продолжают смотреть друг на друга.

Лютер (с плохо скрытым раздражением): Что это вы, любезнейший, смотрите на меня так, словно я украл у вас возможность покаянья?

Дьявол: У меня к вам будет большая просьба, господин Реформатор. Когда вам вздумается швырнуть в меня чернильницей или запустить тапком, предупреждайте меня, пожалуйста, об этом заранее.

Лютер: А уж это как получится, герр Сатана, как получится.

Режиссер (хихикая): Да, уж – это как получится, господин Дьявол… К счастью, подмостки, это такое место, где ничего нельзя предвидеть заранее.

Дьявол: Кое-что все же можно, я думаю.

Лютер: Например, то, что вы все равно останетесь в дураках, герр Сатана.

Актеры хихикают.

Режиссер (Дьяволу, с комическим ужасом): Мне кажется, он наступил вам на больную мозоль, господин Вельзевул.

Дьявол: У нас еще будет время посмотреть у кого мозоли крепче, господин Режиссер.

Актеры смеются.

Режиссер: Конечно, конечно, господин Дьявол. (К собравшимся.) Так, кто у нас еще?.. (Актеру, поднявшему руку.) Вы?

Актер (протягивая жребий): Филипп Меланхтон, с вашего позволения.

Режиссер: С вашего, милостивый государь, с вашего, не с моего… (К остальным.) Господин Филипп Меланхтон, сподвижник и усердный продолжатель дела доктора Лютера, его правая рука, знаток греческого и еврейского.

Меланхтон раскланивается с присутствующими.

(Не скрывая неприязни.) Человек, который обладал такой способностью объяснять мысли своего учителя, что вскоре они стали, как две капли воды, походить на его собственные…

Шум вокруг стихает. Короткая пауза.

Меланхтон (спокойно): Я протестую, господин Режиссер.

Режиссер: Я всего лишь высказал свое мнение, господин Меланхтон.

Меланхтон: Мнение неосновательное, невежественное и противоречащее исторической правде, так, как она известна всем здравомыслящим немцам. (В сторону Лютера.) Доктор Лютер мог бы собственнолично засвидетельствовать…

Лютер (почти грубо): Нет уж, увольте, пожалуйста…

Меланхтон (Лютеру): Господин доктор…

Режиссер (перебивая): Если вы позволите, господин Меланхтон, то мы продолжим этот разговор как-нибудь в следующий раз… (К присутствующим.) Господа…

Один из Актеров протягивает Режиссеру свой жребий.

(Читает.) Господин Иоганн фон Штаупиц… (Актеру.) Рад вас приветствовать господин Штаупиц… (Присутствующим.) Доктор Иоганн фон Штаупиц генеральный викарий немецкой конгрегации августинского ордена. Непосредственный начальник и наставник доктора Лютера в начальный период его монашества. Но главное – человек в точном смысле этого слова.

Актеры сдержано аплодируют.

Может быть, это и будет лишнее, но я бы хотел напомнить присутствующим, что на склоне своих лет доктор Лютер однажды заметил: «Не будь доктора Штаупица, я бы горел в аду».

Штаупиц: Ну, ну, будет вам, господин Режиссер. В конце концов, я только выполнял то, что должен был выполнять.

Лютер (Штаупицу, немного смущенно): Рад вас видеть, доктор…

Штаупиц: Здравствуй, Мартин. Давненько не виделись.

Лютер: Целую вечность.

Штаупиц: Как семья?

Лютер: Вашими молитвами, господин викарий

Режиссер: Тишина, тишина!.. Еще успеете наговориться, господа…Кто-нибудь еще?

Сразу несколько рук протягивают ему свои жребии.

(Принимая жребии.) Не все сразу, не все сразу, господа… (Читает.) Так, рыцарь Ульрих фон Гуттен, рыцарь фон Зиккинген, господин Томас Мюнцер … Фома Каэтан… Нет, нет, господа. Боюсь, что вы только что достали из шляпы последний жребий.

Разочарованный гул.

Но не будем огорчаться. В конце концов, у нас нет задачи поставить историческую пьесу и придерживаться исторической достоверности. Задача нашей пьесы, мне кажется, совсем в другом. Может, кто-нибудь из вас знает какая у нас задача?

Актеры молчат. Пауза.

Могу вас утешить господа тем, что я сам не всегда понимаю это.

Один из оставшихся без жребия Актеров: А как же мы, господин Режиссер?

Режиссер: Все остальные будут заняты по ходу действия, если в этом возникнет необходимость.

Оставшиеся Актеры разочарованно отходят в сторону.

И, наконец, последнее, господа… Действие идет быстро, местами стремительно, но, вместе с тем, за всем чувствуется внутреннее напряжение. (Внезапно прервав себя, одному из актеров) Вы что-то, кажется, хотели сказать.

Актер: Я просто вдруг подумал, кому это все интересно, господин Режиссер. Ведь прошло уже столько лет.

Режиссер: Это кто у нас такой?.. А, господин Каэтан… Отвечаю вам господин Каэтан. По правде сказать, это и в самом деле не интересно никому. Я вам скажу вещь еще похуже, – никому в целом мире, господин Каэтан. Но, во-первых, это ровным счетом ничего не меняет, потому что все, что действительно происходит, даже если оно происходит на глазах всего мира, происходит только для самого себя, а во-вторых, оно все равно произойдет – имеет это какой-нибудь смысл или, наоборот, никакого… Вас удовлетворили мои объяснения, господин Каэтан?

Каэтан: Вполне, господин Режиссер.

Режиссер: Тогда будем начинать… Господа!..

Актеры молча покидают сцену. Последним уходит Режиссер. Какое-то время он стоит на пороге, оглядывая пустую комнату, затем выключает свет и закрывает за собой дверь. Пауза.

3.

В комнату входит Служанка. Она кладет в кресло принесенное одеяло, зажигает свечи в глубине комнаты и у изголовья постели, после чего снимает с постели покрывало. В то время, пока она занимается покрывалом, в дверях комнаты появляется Слуга. Какое-то время он стоит на пороге комнаты, затем бесшумно подкравшись к Служанке, с удовольствием отвешивает ей шлепок чуть ниже спины.

Служанка: Ой! (Быстро обернувшись.) Что это вы себе позволяете, господин Мориц?

Слуга: Я? Ничего.

Служанка: И это вы называете «ничего», господин наглец?.. Распускать свои длинные руки, это, по-вашему, «ничего»?

Слуга (подходя ближе): Ах, только не притворяйтесь, что вам это было неприятно.

Служанка: Мне?.. Да, пусть я сгорю в адском огне, если мне это было хоть сколько-нибудь приятно, господин.

Слуга подходит ближе.

Отойдите, господин Мориц, отойдите от меня, не то я немедленно пожалуюсь вашему хозяину, а уж он-то, я думаю, не станет с вами долго церемонится, когда узнает о вашем поведении… Не понимаю, и как это только такой святой человек, как господин Лютер, терпит такого грешника, как вы?

Слуга: Господин Лютер терпит меня, потому что никто лучше меня не может приготовить крапивный отвар, и подогреть красное вино… Что это вы здесь делаете?

Служанка: А вы разве не видите?.. (Складывая покрывало.) Господин Лютер просил, чтобы ему принесли еще одно одеяло, потому что он мерзнет.

Слуга: Неужели? (Вполголоса.) Хотите, я скажу вам вещь, которая, без сомнения, вам понравится? Я буду ждать вас после десяти в буфетной.

Служанка (резко повернувшись к слуге, в ярости): Вы… Вы… Вы просто наглый и бесстыжий греховодник! (Сердито швыряет покрывало в кресло и берет принесенное одеяло.)

Слуга: Только не говорите, что вы не придете.

Служанка: Даже и не подумаю, господин Длинные Руки и Бесстыжий Язык!.. (Застилая кровать.) Раз уж вы совсем потеряли страх Божий, то хотя бы имели немного благоразумия, чтобы помнить о Дьяволе. Уж он-то, наверное, не упустит случая утащить вашу испорченную душу прямехонько в Ад!.. И поделом! Поделом! Туда ей и дорога!

Слуга: Глупости. (Снисходительно.) Неужели ты думаешь, что у господина Лютера не найдется возможности защитить своего преданного слугу от посягательств какого-то там Дьявола?.. Да знаешь ли ты, что стоит ему только захотеть, как по его слову сюда слетится все небесное воинство, чтобы надрать этому Дьяволу уши и намять ему бока, да так, что он надолго запомнит это, прежде чем надумает сунуться сюда еще раз?

Служанка (ядовито): Ах, вот оно что… Теперь мне, по крайней мере, понятно, почему вы, господин Мориц, потеряли всякий стыд и совесть. Надеетесь, наверное, въехать на господине Лютере прямо в Рай?.. Вот уж не думаю, чтобы вас там очень ждали, господин Мориц.

Слуга: А разве ты не знаешь, что важна только вера, а всё прочее это одна только глупость? Вот у тебя, как видно, никакой веры нету, иначе ты бы ничего не боялась и пришла бы вечером в буфетную.

Служанка: Дурак. (Уходит.)

Слуга (вслед уходящей, негромко): Дура. (В явно плохом расположении духа идет по комнате.)

Короткая пауза.

(В сторону двери.) Ну, дура и больше ничего. (Кричит.) Дура!

Лютер (появляясь в дверях): Что с тобой, Морис?

4.

Слуга: Ничего особенного, господин Лютер. Я просто объяснял одной тут служанке, что человек может достичь спасения одной только верой и без всяких там добрых дел.

Лютер (садясь на скамейку и жестом показывая, что хочет снять обувь): Ты уверен?

Слуга (присев, чтобы помочь Лютеру разуться): А разве нет?

Лютер: Откуда же тебе это знать, Мориц?

Слуга: Ну, конечно, от вас, господин Лютер.

Лютер: Значит, ты знаешь от меня, что человек может спастись только верой?.. Верно?

Слуга: Ну, конечно от вас.

Лютер: То есть от человека, которого зовут Мартин Лютер.

Слуга: Конечно, от этого человека!

Лютер: А раз он человек, то, наверное, может ошибаться, верно?

Слуга: Еще как может, ваша милость.

Лютер: А ко всему прочему он может еще забывать, путаться в показаниях, обманываться, принимать ложное за действительное, впадать в гнев, в отчаянье, в самодовольство и все такое прочее, без ничего не обойдется не один человек.

Слуга: Истинная правда, ваша милость.

Лютер: Что же это тогда получается, Морис?.. Какой-то человек берет и рассказывает тебе о том, что надо для того, чтобы спастись, а ты ему веришь и сидишь, развесив уши, позабыв, что в нашем мире можно верить одному только Господу и больше никому?.. А что, если это нечистый дух, посланный искусить тебя и ввергнуть в пучину огненную? Или Сатана нашлет тебе множество болезней, от которых ты проклянешь Небеса и отправишься прямиком в Ад?.. Разве не учил я вас искать Бога твоего в сердце твоем, и тогда ты обязательно Его услышишь, как бы далеко Он не находился.

Слуга: Что же, получается, что не слушать, значит, и вас тоже?

Лютер: А как же!.. И меня, и всех, кто был до меня, и всех, кто будет после… Гони их всех прочь! Потому что есть только один мир и один Бог, в которого мы верим и к кому возносим наши молитвы и просьбы… А теперь иди, Морис. Я справлюсь сам.

Слуга: Приятных сновидений, ваша милость. (Уходит.)

5.

После ухода слуги Лютер медленно подходит к шахматному столику и какое-то время молча рассматривает оставленную партию, затем берет одну из фигур и передвигает ее на другую клетку.

Дьявол (негромко): Прекрасный ход, Мартин.

Лютер: Кто здесь? (Обернувшись, всматривается в темноту, которая лежит между спинкой кровати и стеной.)

Дьявол: Твой почитатель.

Лютер (какое-то время всматривается в клубящийся в углу полумрак): А, это опять ты… Чертово отродье… И как тебе только не надоест ходить за мной…

Дьявол: Видеть каждый день твое самодовольное лицо – разве может быть удовольствие больше?.. Ты суетишься, указываешь, кричишь и думаешь, что все тут вокруг движется только потому, что этого хочешь ты, тогда как на самом деле ты только мелкая пешка в большой игре, Мартин… Впрочем, я здесь не затем, чтобы обличить тебя, а для того, чтобы сказать, что твое время уже близко. Пожалуй, ближе уже не бывает.

Лютер: Побойся Бога, бес. Эту шутку я слышал, когда был еще студентом Эрфуртского университета сорок лет назад. К тому же думаю, что Небеса вряд ли захотели бы поставить меня в известность о такой важной вещи, воспользовавшись твоими услугами.

Дьявол: И, тем не менее, они это сделали, Мартин.

Лютер: Неужели?

Дьявол: Смотри, вот шахматы… Да посмотри же, Мартин! В них нет ни плохого, ни хорошего. Они могут равно служить и Богу, и Дьяволу, потому что они могут показывать только правду, которая одна и на дне океана, и на небе, и в преисподней… (Негромко, понизив голос.) Когда сегодня я молился нашему Господу, прося его поддержки и вразумления, за моей спиной раздался голос, который сказал, что если я смогу выиграть у тебя хотя бы одну шахматную партию, то Господь не оставит меня без награды…Ты слышал?.. Он обещал мне, а это значит, что Он выполнит свое обещание, несмотря ни на что.

Лютер: Постой, постой!.. Ты молился? (Смеется.) Молился, чтобы Он тебя вразумил?.. (Почти хохочет.) А ты не догадался попросить у Всемогущего, чтобы Он заодно слегка почистил твою черную душу, если конечно, она у тебя вообще есть?

Дьявол: Я прошу у тебя всего одну партию, Мартин.

Лютер: Играть с тобой!.. Ах, ты дьявольское отродье! И как только такое пришло тебе в голову?

Дьявол: Не мне, Мартин. Небесам.

Лютер: Теперь все, кого не спросишь, будут ссылаться на Небеса, как будто они им близкие родственники или друзья… Жалкие актеры, которые с рождения и до смерти играют одну и ту же роль! Хочешь сыграть со мной? Что ж, давай. Но только помни, – проигравший будет наказан.

Дьявол: А разве ты сам не играл всю свою жизнь, Мартин?.. Разве это не ты притворялся то студентом, то монахом, то благодетелем благодарного человечества, то врагом Папы, а то еще Бог знает кем, что и не выговоришь без рюмки белой.

Лютер: Беда только в том, бес, что на этой земле все проходит, все кончается и не возвращается назад, а вместе с этим кончается и роль, которую человек играл всю свою жизнь, но которая теперь нужна ему не больше, чем прошлогодний снег.

Дьявол: Истинная правда, ваша милость… Вот только что вы будете делать, если проиграете?

Лютер (прислушиваясь): Погоди… Ты слышишь?.. Слышишь?

Где-то далеко раздается далекий удар грома, который быстро приближается. Слышен вой ветра и шум начинающего дождя.

Дьявол: Гроза… Ты ведь помнишь ее, Мартин?

Лютер (пятясь от Дьявола): Сгинь, Сатана. Бог не даст тебе сил надругаться над своим верным слугой… Сгинь!

Дьявол: Скажите, пожалуйста, какое самомнение!.. «Бог не даст»… Скажи еще, что весь мир замер, глядя как старый дурак сражается с матушкой Преисподней… Ставлю сто монет, что на каждый твой ход у меня найдется, что порассказать про тебя такое, что апостол Петр забудет, куда дел ключи от Царствия Небесного. А пока позволь напомнить тебе одну историю о том, как один молодой человек, кстати сказать, студент Эрфуртского университета, причем только недавно получивший степень магистра, шел как-то, возвращаясь домой мимо старой деревушки Штоттернгейм, надеясь поспеть к обеду, но вместо обеда попал прямо в монахи… Ты ведь не забыл еще эту историю, Мартин?

Лютер (глухо): Врешь!.. Он попал в монахи, потому что такова была воля Небес.

Дьявол: Он попал в монахи, потому что такова была воля господина Случая. Случая, Мартин, а вовсе не божественного вмешательства. Не будь грозы, ему бы и в голову не пришло поменять свою студенческую одежду на монашеский наряд… Ну не смешно ли? Гроза сделала тебя монахом… (Хихикает). Слышишь? Слышишь? (Далеко слышен раскат грома)

6.

Свет медленно гаснет. Когда он вновь возвращается, на сцене – проселочная дорога, идущая по опушке леса; на переднем плане – огромный кряжистый дуб. На мгновенье заливший все пространство сцены солнечный свет внезапно меркнет вместе с появлением быстро надвигающейся из-за леса грозовой тучи. Слышен шум ветра и отдаленный раскат грома. Одновременно на сцене появляется путник, – молодой человек, одетый в одежду студента. Это – студент Мартин Лютер. Остановившись, он с опаской смотрит на черную тучу, наваливающуюся из-за леса. Еще мгновенье – и тьма окутывает землю. Шум беснующегося в кронах деревьев ветра. Внезапно прямо над его головой ослепительно вспыхивает молния и раздается ужасающий удар грома.

Молодой Лютер (с ужасом): Господи!.. (Крестится и страстно читает на латыни молитву).

Где-то совсем близко грозный рокот и затем новый удар грома.

Спаси и сохрани! (Бросается в сторону, закрыв голову руками.)

Вой и свист ветра, и затем еще одна ослепительная вспышка – кажется, что молния ударила совсем рядом, – и сразу вслед за этим следует оглушительный удар грома. Отброшенный к дубу, молодой Лютер падает на колени, цепляясь руками за кусты.

(Кричит, стараясь перекрыть шум ветра.) Святая Анна, помоги мне!.. Святая Анна!.. Я стану монахом!.. Клянусь!.. Я стану монахом… Помоги!.. (Потеряв сознание или впав от ужаса в оцепенение, сползает на землю.)

Почти сразу же прекращается буря. Еще какое-то время слышно ворчание уходящей грозы, но одновременно с этим опушку леса вновь заливает солнечный свет. Небольшая пауза, в продолжение которой на авансцене, с двух противоположных сторон, появляются Дьявол и перенесенный в свое прошлое и получивший возможность увидеть себя со стороны Мартин Лютер.

Дьявол: Скажите пожалуйста, какие мы слабонервные. Стоило только налететь какому-то паршивому ветру, да пару раз ударить грому, как мы уже готовы звать всех святых, лишь бы удержать в этом жалком теле свою трусливую душонку…

Лютер (Дьяволу): Сгинь! (Лежащему под дубом молодому человеку, издали, словно не решаясь подойти к лежащему ближе): Вставай, сынок… Теперь уж ничего не поделаешь. Раз уж ты дал клятву, то надо идти до конца, не останавливаясь и не оглядываясь.

Дьявол (насмешливо): Вставай, вставай, ротозей. Раз уж ты дал клятву, то теперь тебе только и остается, что идти до конца – прямиком в объятия тетушки Преисподней!

Лютер: Не слушай, его сынок. Просто встань и иди своей дорогой, которую ты сам выбрал, не опасаясь ничего, – ни родительского гнева, ни насмешек дурней, ни ученых глупцов. (Торжественно.) И помни, что впереди тебя ожидает великое будущее, потому что сегодня тебя позвало само Небо, чей голос ты слышал в раскате этой грозы!..

Дьявол (с изумлением): Клянусь адским пламенем! Лютер! Между нами говоря, ты бы мог быть все-таки немножечко поскромнее. Великое будущее… Или ты все еще думаешь, что это Небо позвало тебя в тот день, как будто у него больше нет никаких других забот, кроме как раздуваться от сознания своей святости?

Лютер: Меня позвал Бог, который захотел, чтобы я спасся. Тебе этого не понять.

Дьявол: Бедный, доверчивый Мартин… Тебя позвала твоя верная тень, твоя гордыня, твое отражение, твое самодовольство и нежелание слушать других.

Лютер: Я уже слышал от тебя это вранье много лет назад!

Дьявол (почти смиренно): Что ж, попробуй-ка тогда доказать обратное, если сможешь… (Снисходительно посмеиваясь.) Ах, Мартин, Мартин… Вы, люди, всегда ищите знамений, чтобы толковать их по собственному разумению, а потом поступать по собственной воле. Или ты думаешь – у Всемогущего есть нужда испытывать твою проницательность?.. Подумай сам. Зачем Ему подвергать тебя испытаниям, если Он легко читает и не в таких омертвелых сердцах, как твое?

Пока он говорит, лесная опушка и проселочная дорога гаснут и исчезают. На сцене вновь комната Лютера в замке графов Майнсфельдских.

Дьявол (подходя к шахматному столику): Мне кажется, что с моей стороны это был удачный ход, Мартин… Ты не будешь возражать? (Делает ход одной из фигур.)

Лютер (упрямо): И все-таки меня позвал Господь.

Дьявол (рассматривая шахматную доску, задумчиво): Многие из тех, чьи глаза сегодня слепит адский пламень, полагали, что их позвал Господь, Мартин. Разве мало найдешь ты грязи и жестокости, покопавшись в твоей душе? Достаточно того, что ты разбил сердце своего несчастного отца.

Лютер: Оставь в покое моего отца!

Дьявол: Ах, бедный, бедный старик! А ведь он пророчил тебе карьеру юриста и надеялся, что ты станешь опорой его старости, а вместо этого ты взял да отправился в монахи. Уж ты постарался его отблагодарить, Лютер!.. Да спроси хоть у него самого…

В глубине комнаты возникает фигура старого Ганса Лютера. Он стоит, ссутулившись и опираясь на палку, сурово глядя на Мартина. Небольшая пауза.

Лютер: Батюшка! (Сделав шаг в сторону отца, опускается на колени, хрипло.) Батюшка…

Ганс Лютер молча смотрит на сына. Короткая пауза.

Скажите, вы ведь давно уже простили своего Мартина?

Старый Ганс Лютер продолжает молча смотреть на сына. Короткая пауза.

(С мольбой.) Скажите же мне хоть что-нибудь. Неужели вы все еще недовольны мною?.. Ах, батюшка, ведь прошло уже столько времени… Ну, разве же это такое тяжкое преступление, уйти в монахи, чтобы молиться за свою семью? Разве я хотел причинить вам с матушкой боль?

Старый Ганс (ядовито): Скажите пожалуйста… Похоже, что ты до сих пор ничего не понял, Мартин. Ты ученый человек, а забыл библейскую заповедь, из которой следует, что, прежде всего, полагается почитать отца и мать своих. Разве, став монахом, ты не обрек нас на одинокую и бедную старость?

Лютер (с мольбой): Батюшка!

Старый Ганс: Вот то-то же. И ты еще спрашиваешь, все ли еще я недоволен твоим поступком.

Лютер (с жаром): Но, батюшка! Я думал, что принесу больше добра для вашей души, если буду молиться в монастыре, нежели если останусь в миру. (Помедлив, негромко.) К тому же вы знаете, что я стал монахом совсем не по своей воле. Не позови меня в тот день Небо, я бы не раздумывая покорился вашей отцовской воле и стал юристом. Но скажите мне сами, – разве же мог я ослушаться гласа небесного?

Старый Ганс (с сомнением): Небесный голос?.. (Мрачно посмеиваясь.) Дай Бог, сын мой, чтобы этот голос не оказался в результате дьявольским наваждением! (Исчезает.)

Раскатистый и несколько театральный смех Дьявола. Лютер продолжает смотреть туда, где только что стоял его отец. Пауза.

Дьявол: А ведь твой батюшка оказался много проницательнее тебя, Мартин…

Лютер (не подымаясь с колен, негромко): Даже если все ангелы небесные соберутся, чтобы убедить меня в том, что я попался на твой крючок,– то и тогда я буду стоять на том, что в тот день меня позвал Господь.

Дьявол: Ну, до чего же все-таки ты упрямый человек, Мартин… (Указывая рукой на окно.) Тогда, может быть, хоть это немного вразумит тебя…

Одновременно с его словами за окном раздается вспышка молнии и, вслед за ней, удар грома.

(Насмешливо.) Узнаешь?.. (Издевательски смеется.)

Лютер оглядывается на окно, за которым раздается еще один удар грома. Короткая пауза.

Да, да, да. Это та самая июльская гроза, которая уже сорок лет не переставая гремит с того самого дня, когда страх заставил тебя надеть монашескую рясу. (Кричит, неожиданно и визгливо.) С того самого дня, как я взял тебя за руку, чтобы вести за собой от преступления к преступлению, от греха к греху, от лукавства к лукавству, чтобы в конце пути найти только адский огонь и вечную муку.

Вспышка молнии и раскат грома за окном.

(Торжествуя.) Слышишь! Слышишь!

Пауза.

Лютер (негромко): Я узнал ее…

Дьявол: Ну, конечно же, ты узнал ее, монах.

Лютер: Она и сегодня гремит в моем сердце, как самая сладкая музыка, которую Небеса, время от времени, посылают нам, чтобы могли утешиться среди земных скорбей и печалей… Гремит, как знак моего призвания.

Дьявол: Как знак твоей гибели, Мартин, как знак твоей гибели, дурачок.… Ведь не думаешь же ты, в самом деле, что с той высоты, с которой Всемогущий взирает на землю, Он различает какого-то жалкого грешника, который не может даже внятно объяснить, что он хочет!

Лютер (глухо): Милосердие Божие безгранично.

Дьявол: Нет, нет, Лютер… Помнится, сорок лет тому назад ты говорил совсем другое… Совсем другое, Лютер. Неужели ты думаешь, что за сорок лет может что-нибудь измениться?

Ослепительная вспышка молнии и оглушительный удар грома такой силы, что кажется, что он ударил в комнате. Тьма заливает сцену.

7.

Едва различимые во мраке очертания небольшого притвора церкви августинского монастыря, освещенный только двумя или тремя свечами. В центре сцены едва угадывается распростертое на полу перед Распятием тело брата Мартина.

В притворе появляется Иоганн Штаупиц, монастырский викарий и наставник Лютера. Какое-то время он стоит, словно не решаясь подойти ближе к молящемуся, затем делает несколько шагов и останавливается возле лежащего монаха.

Штаупиц (негромко): Мартин…

Лютер не отвечает.

Мартин!..

Лютер (глухо): Кто здесь? (Оборачивается.)

Штаупиц: Это я, Мартин, я… Брат Иоганн.

Лютер (издали): Господин викарий…

Штаупиц: Да, Мартин… Прости, что пришлось оторвать тебя от молитвы, но мне сказали, что ты здесь со вчерашнего утра. Прошло уже почти два дня.

Лютер молчит. Короткая пауза.

Я подумал, может быть, ты в чем-нибудь нуждаешься?

Лютер (глухо): Нет, господин викарий…

Штаупиц: Ты уверен, брат Мартин?

Лютер: Да, господин викарий. (Внезапно обхватив колени Штаупица и зарывшись лицом в его сутану, глухо рыдает.)

Короткая пауза.

Штаупиц: Ну, ну, Мартин, довольно. Что опять стряслось?

Лютер (едва слышно, сквозь слезы): Я погиб, святой отец. Погиб. Погиб…

Штаупиц: Мы все погибли, брат Мартин, если оставим надежду и откроем свои объятия отчаянью. Надеюсь, ты всегда помнишь об этом?

Лютер молчит. Штаупиц садится рядом с ним на ступеньки. Пауза.

Я разговаривал с твоим духовником. Он жаловался мне, что иногда ты исповедуешься больше шести часов, так что в конце исповеди он буквально валится с ног от усталости… (Мягко.) Если ты не жалеешь себя, то пожалей хотя бы его, Мартин… Неужели, ты и в самом деле такой великий грешник?

Лютер (глухо): Если бы было можно, я бы исповедовался ему не шесть, а тридцать шесть часов, если бы они только нашлись в сутках.

Штаупиц: Откуда такое чрезмерное рвение, брат Мартин?.. И что это за такие страшные грехи, в которых надо каяться по шесть часов? Вы, может быть, кого-нибудь убили или ограбили?

Лютер: Нет, святой отец.

Штаупиц: Никого?.. Тогда, может быть, обманули? Украли?

Лютер: Нет, святой отец.

Штаупиц: Тогда, должно быть, вы страшный богохульник, брат мой?

Лютер: Видит Бог, святой отец, что я никогда не богохульствовал, не обманывал, и никого не убивал.

Штаупиц (с улыбкой): Надеюсь, что это так, Мартин.

Лютер: Тем хуже для меня, святой отец, тем хуже для меня. Потому что все эти грехи я творил в своем сердце, а это много ужаснее, чем если бы я совершил их на самом деле. (С ужасом.) Стоит мне только заглянуть в эту черную бездну, против которой бессильно любое покаяние, как я понимаю, что погиб и погиб уже навсегда. Беззаконие на беззаконии, грех на грехе громоздятся там, и нет им ни конца, ни края, потому что Господь предизбрал меня к погибели, брат Иоганн.

Штаупиц: Я вижу, ты совсем неплохо осведомлен о Его планах, брат Мартин.

Лютер молчит. Короткая пауза.

Господи, Мартин!.. Да, разве не говорили мы с тобой об этом в прошлый раз? А разве ты не помнишь, что, не сумев навредить нам другими путями, Дьявол часто начинает искушать нас мыслями о нашей греховности и пугать нас божиим гневом, затем чтобы вернее ввергнуть нас в грехи еще более тяжкие, – в отчаянье? в унынье? в безверие?.. Вспомни-ка лучше пословицу: «Кто теряет надежду, теряет Царство Небесное».

Лютер (не сразу): Но я не чувствую никого облегчения от исповеди, брат Иоганн!

Штаупиц: Дай созреть плоду, Мартин, дай созреть плоду. Не торопи Господа твоего, который лучше тебя знает, когда приходит время разбрасывать камни и когда время их собирать.

Лютер: Нет, нет, брат Иоганн. Раз я не чувствую никакого облегчения после исповеди – это значит, что она опять оказалась неполной и не принесла мне никакой пользы, потому что я не смог или не захотел покаяться во всем, что совершил. А ты прекрасно знаешь, что сердце человеческое похоже на поле. Если хоть один грех останется в нем, то очень скоро, словно сорняк, он забьет все добрые растения.

Штаупиц: Послушать тебя, так Господь наш похож на нашего эконома, который не расстается со счетами и учетной тетрадью.

Лютер: Я чувствую, как вокруг меня сгущается тьма, святой отец.

Штаупиц: Посмотри на солнце, друг мой, посмотри на солнце и вспомни о милосердии Божием, и тебе сразу станет легче.

Лютер: Ах, брат Иоганн! Это не вещественная тьма, не такая, какая бывает, если мы задуем свечу или погасим фонарь… (Глухо.) Она как будто идет у меня из сердца…

Штаупиц (настойчиво): Вспомни о милосердии Божием, брат Мартин!

Лютер: О, Господи, брат Иоганн! Тьма, которая делает весь мир серым и непрочным. У которой нет ни имени, ни лица… (Громким шепотом.) Мне кажется иногда, брат Иоганн, что сам Дьявол прячется в этой тьме, ожидая подходящего момента, чтобы погубить меня…

Штаупиц: Я еще раз повторю тебе: вспомни о милосердии Божием.

Лютер: Видит Бог, видит Бог, брат Иоганн, что я вспоминаю о нем всякий раз, стоит мне услышать зовущий на утреннюю молитву колокол. Но чем чаще я думаю о нем, тем ужаснее те мысли, которые приходят вслед за этим ко мне в сердце. (Смолкает.)

Короткая пауза.

Посмотри, разве само это милосердие Божие не ставит для нас непреодолимую преграду к желанному спасению?.. Разве не похоже оно на мерцающий на берегу ложный маяк, который указывает кораблям вход в гавань, а на самом деле направляет их прямиком к береговым скалам, где их ждет неминуемая гибель?

Штаупиц: О чем ты, Мартин? Я не понимаю тебя.

Лютер: Я говорю о том, что само милосердие Божие служит не к спасению, а к осуждению грешников, брат Иоганн, и среди них самый первый я сам. (Быстро, не давая Штаупицу перебить себя.) Скажите мне, разве Господь не требует от нас, чтобы мы исполняли все Его заповеди, делая это непременным условием нашего спасения? Но кто же может исполнить все заповеди, святой отец? Кто в состоянии своими жалкими силами вытащить себя из болота греха? У кого хватит наглости похвалиться, что собственной волей он стал чище, праведнее, или возлюбил ближнего, или даже самого Господа Бога?.. Вот и получается, брат Иоганн, что чем милосерднее взирает на нас с небес Господь, тем ужаснее предстает перед Ним человек. Но чем ужаснее человек, тем ужаснее и гнев Божий, который разгорается на него сильнее с каждым днем, требуя исполнения заповедей и обещая адские муки, если он не исполнит то, что от него требуется. Страшен Бог в праведной ярости своей и в гневе своем, и Его милосердие больше похоже на молот, перед которым не устоит никакая праведность…

Штаупиц (гневно и громко): Человек! Опомнись! Бог не гневается на тебя, это ты гневаешься на Бога! Разве ты не знаешь, брат Мартин, что Бог повелел тебе надеяться? Где же твоя надежда, монах? Отчего ты решил, что ты не можешь исполнить все заповеди, которые Господь даровал тебе в своем неизреченном милосердии, как будто Он решил раскинуть эти заповеди, словно капканы?.. Разве ты дичь, за которой надо охотиться или ты рыба, которую следует загарпунить?

Лютер: Откуда же взяться надежде у того, кто не в силах исполнить Божии требования?.. Разве могу я властвовать над своим собственным сердцем или заставить его любить или ненавидеть? Разве не иду я за ним туда, куда оно покорно ведет меня? Разве не иду туда, куда оно хочет?.. Ответь, если знаешь!

Штаупиц: Я отказываюсь понимать тебя, брат Мартин.

Штаупиц молчит. Короткая пауза.

Лютер (негромко): Вот видишь, брат Иоганн. Получается, что Он требует от нас, чтобы мы были достойны Его, исполняя Его заповеди, которые мы не можем исполнить, потому что это невозможно, да еще ко всему этому Он хочет, чтобы мы любили Его таким, каков Он есть, – страшного в своем величии и святости, требующего от нас, чтобы мы любили Его – требующего от нас невозможного, что само по себе невозможно для нашей слабой природы… (После недолгой паузы, негромко.) Знаешь, что я скажу тебе, брат Иоганн?.. (Смолкает.)

Короткая пауза.

Иногда мне кажется… (Смолкает.)

Штаупиц: Говори, Мартин.

Лютер: Иногда мне кажется, что я ненавижу Его…

Дьявол (из тени): Браво! Браво, брат Мартин!..

Штаупиц: Опомнись, Мартин…

Лютер: Да, да, святой отец. Я ненавижу Его, потому что Он требует от нас того, что невозможно исполнить. Сказано: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всем помышлением твоим…». Но как можно любить Того, Кто ужасает тебя своим величием и чья справедливость, наверное, совсем не похожа на твою, раз уж Он принуждает тебя делать то, что тебе не по силам?

Штаупиц: Господи, Боже мой, Мартин! Мы опять возвратились к тому, с чего начали. Разве ты кого-нибудь убил? Ограбил? Обманул? Разве ты богохульник? Еретик? Вор? Разбойник?

Лютер: Я хуже, много хуже, брат Иоганн. Я тот, кого Бог в Своей неизъяснимой мудрости, предопределил к вечной погибели среди таких же погибших, как и сам он.

Штаупиц (почти кричит): Вспомни о ранах Христовых и ты раз и навсегда забудешь о предопределении! (Не давая Лютеру открыть рот.) Молчи! Молчи ради всех святых, если не хочешь, чтобы Он испепелил!

Пауза.

(Негромко.) Я перестаю понимать тебя, брат Мартин… Ты слышишь – я перестаю тебя понимать. Видит Бог, я стараюсь всеми силами помочь тебе… Но сколько же можно повторять одно и тоже? Разве Господь не приносит тебе надежду? Разве не приходит Он к тебе со Своим бесконечным милосердием, готовый забыть все твои грехи, как бы ни были они ужасны? Разве Он враг тебе?

Лютер (с отчаяньем): Но сам-то я не могу забыть их, святой отец!.. Как же мне забыть о своей собственной ничтожности и греховности, а в особенности тогда, когда я вспоминаю о святости и величии Того, Кто привел меня в мир?

Короткая пауза.

Штаупиц (поднимаясь со ступенек): Я начинаю думать, брат Мартин, что вы просто упиваетесь своими страданиями.

Лютер молчит. Чуть помедлив, Штаупиц уходит. Короткая пауза.

Дьявол (выступая вперед): Вот оно, человеческое понимание, Мартин. Ты видел? Ни понимания, ни сострадания. Тьфу!.. Исповедуйся мне, брат Мартин. Исповедуйся мне, и ты увидишь, как покой придет к тебе в сердце.

Короткая пауза.

Лютер (глухо, с отчаяньем): Я погиб! Погиб! Погиб!..

Дьявол: Пока еще нет, брат Мартин, пока еще нет.

8.

Мрак заливает сцену, оставив освещенным только небольшое пространство у одной из кулис.

Из тьмы появляется монах Тецель.

Тецель: Как только монетка в кружке – звяк, душа из чистилища – прыг!.. Или вам не дороги ваши родные, души которых мучаются в Чистилище и не знают, как им вырваться?

Дьявол в роли прохожего: А ты, случайно, не врешь?

Тецель: Если вру я, прохожий, то врет и его святейшество, а если врет его святейшество, то врет и наша святая Церковь, а если врет наша святая Церковь, то, следовательно, врет наш Господь Иисус Христос, а этого никогда быть не может.

Дьявол: Значит, ты говоришь, что за три пфеннига я получу все отпущения грехов, а если добавлю сюда еще два крейцера, то вытащу из Чистилища всех своих родных!

Тецель: И при этом безо всяких усилий… (Уходит в туман, откуда вновь раздается его голос) Как только монетка в кружке – звяк, душа из чистилища – прыг!.. Или вам не дороги ваши родные, души которых мучаются в Чистилище и не знают, как им оттуда вырваться?..

Тецель, звеня кружкой, медленно уходит со сцены. Еще какое-то время слышится его голос, потом стихает и он.

Мрак медленно уступает место серому туманному рассвету раннего утра 31 октября 1517 года. Большая деревянная дверь Виттенбергской приходской церкви.

Дьявол в роли прохожего: Мне кажется, мы с вами где-то уже встречались. Не помню только – где.

Лютер: Ты бы лучше помог мне, чем болтать.

Дьявол: С удовольствием… Давай-ка, подержу. (Держит лист, пока Лютер прибивает его). И о чем же это ты собираешься поведать миру, монах?

Лютер: О том, что человек только милостью и милосердием Божиим войдет в Царство Небесное, а не бумажками, на которых написано, что он купил за три гроша себе спасение.

Дьявол: Ба, да ты еще и кусаешься!.. А что же, по-твоему, скажет на это Римский Папа?

Лютер: Скажу тебе попросту: Истина выше святого престола, выше мнения Папы, и выше Собора. На то она и Истина. (Прибивает лист).

Дьявол: Неужели?.. А ведь ты далеко пойдешь, сынок, если, конечно, тебя не остановят… Значит, говоришь, мнение Папы уже никого не интересует?.. (Подходя ближе.) Ну-ка, ну-ка, что ты тут понаписал? (Читает). «Надлежит призывать христиан, чтобы они с радостью стремились следовать за своим главой Христом через наказания, смерть и ад. И чтобы более уповали бы многими скорбями войти на небо, нежели безмятежным спокойствием».

Лютер: Аминь

Дьявол: Побойся Бога, человек!.. Или ты действительно думаешь, что народ с радостью побежит за наказанием, к смерти и к аду, чтобы лишь взойти в Царство Небесное?.. Это грязное, нечистоплотное, глупое существо, которое понимает только насилие и которого можно только насилием привести в Царство Небесное!

Лютер: Ты заблуждаешься, друг мой. Человек – это всегда только готовность и возможность. Вот почему Спаситель никого и никогда не принуждает, но только ждет и надеется, что его услышат.

Дьявол: Сдается мне – ты хочешь, чтобы люди стали ангелами, Мартин, а ведь это невозможно даже для нашего Господа.

Лютер: Ты меня знаешь?.. Кто ты?

Дьявол: Всего лишь тень, твоя тень, Мартин.

Лютер: Так это снова ты?..

Дьявол: Увы.

Лютер: Надеешься, чем-нибудь поживиться?

Дьявол: Если ты говоришь о какой-нибудь душе, то выбор, как ты видишь, не велик.

Лютер (показывает на приближающегося Тецеля): Может, возьмешь вот этого?

Звеня кружкой, вновь появляется на сцене Тецель.

Тецель: Как только монетка в кружке – звяк, душа из чистилища – прыг!.. Или вам не дороги ваши родные, души которых мучаются в Чистилище и не знают, как им оттуда вырваться?.. Давайте, давайте, торопитесь, потому что завтра будет уже дороже!

Дьявол: Сгинь, сгинь…(Лютеру). Боюсь, что если я еще останусь хоть на минуту, этот проныра всучит мне освобождение всех насельников Ада!.. Мое почтение, Мартин. (Исчезает.)

9.

Медленно гаснет свет, возвращая прежние декорации замка в Мансфельде.

В углу, возле свечей, стоя на коленях, молится Лютер.

Долгая пауза.

Дьявол (появляясь, наконец, на сцене): Я так и думал, что ты пойдешь замаливать свои грехи перед Его троном. Напрасно только ты не спросил, что там происходит. А происходит там много интересного, Мартин. Конечно, слепые не прозревают, хромые по-прежнему хромают, а расслабленные как лежали себе, так и лежат без движения, уповая на Господа. Но есть и другие новости, Мартин. Диспуты, которые ты вел в Аугсбурге и Лейпциге только еще больше все запутали. Народ волнуется, а студенты не учатся и называют Виттенберг столицей мира. Тем более, Папа пригрозил анафемой, а ты в ответ сжег его буллу на радость детям, студентам и лентяям. Слышал? Сто рыцарей готовы по твоему знаку защитить и тебя, и Виттенберг. А кроме того тебе надо знать, Мартин, что вся Германия склоняет твое имя, так что боюсь тебя скоро будут слушать больше, чем Папу Римского. Ты стал знаменитым. Но не это самое главное, Мартин. Самое главное – это то, что Господь, наконец, открыл тебе верный путь, который ведет прямиком в Царство Небесное, и который зовется solo fide – «только верой».

Лютер: Ты, напрасно смеешься, бес. Слово Божье непререкаемо и там, где всходят семена веры – растут и всходы Царства Небесного.

Дьявол: Ты мог бы заметить, Мартин, что я говорю вовсе не про слова. Я говорю о том, что сначала ты струсил, помнишь!.. Ты ведь поначалу только хотел покрасоваться перед своими студентами, чтобы они смотрели тебе в рот и таскали за тобой твои учебники, а вдруг такое!.. (Прислушиваясь.) Слышишь?..

Где-то далеко раздается глухой и зловещий удар грома.

Боюсь, ты до смерти будешь вздрагивать, услышав удар грома. Но я говорю сейчас не об этом. Я говорю о том, что после твоей известности ты стал задирать нос и поглядывать на всех сверху вниз, как будто ты один имеешь смелость разговаривать с Небесами. Ты стал капризен и самодоволен, Мартин. И думаешь уже не о Боге, а о том, как ты будешь красоваться, выступая перед лицом Небес, Ангелов и людей. Ночью же тебе снятся сны, как будто весь город высыпал на улицы и рукоплещет тебе, победившему зло и сидящего теперь одесную сонма святых!

Лютер: Сгинь!

Дьявол: В свое время, в свое время, Мартин… Ты ведь не захочешь еще раз бросить чернильницу в твоего искреннего друга, тем более – от этого ничего не изменится… Спроси вон хотя бы у твоего Иоганна фон Штаупица… Я думаю, он может много интересного поведать тебе.

Лютер: Я сам могу порассказать такое, что Преисподняя умоется слезами.

Штаупиц (появляясь из мрака): Здравствуй, Мартин.

Лютер: А вот и наш Штаупиц… Здравствуй, Иоганн… Надеюсь у тебя все в порядке?

Штаупиц: Настолько, насколько это слово еще имеет какой-нибудь смысл.

Лютер: Ты все еще сердишься на меня?

Штаупиц: Разве можно сердиться на разыгравшийся шторм или бурю, которая ломает деревья и топит корабли?.. Иногда мне кажется, что Бог попускает тебе быть стихийным бедствием, имея на сей счет какие-то свои, нам неведомые, соображения.

Лютер: Хочешь сказать, что все это от Бога – и сломанные деревья и потонувшие корабли?.. Тогда скажи, кто сможет отличить одного от другого? Кто так смел, что не побоится взять на свои плечи ответственность и скажет – это хорошо, а это плохо, это следует делать, а этого не следует делать никогда.

Штаупиц: Думаю, у Господа найдется для этого тысячи путей.

Лютер: Но не для человека, который давно уже забыл, что такое ответственность за собственное спасение, потому что давно отдал ее на откуп торговцам и обманщикам.

Штаупиц: На все требуется время, Мартин. Люди не ангелы и нам тоже нужны реформы, но только не такие, как у вас. Нельзя взять и перевернуть весь мир с ног на голову и думать, что это сойдет тебе с рук.

Лютер: Я могу ответить тебе, брат Иоганн.

Штаупиц: Но только не словами, брат Мартин. Делом.

Лютер: Делом? Какое же еще вам надо дело, брат? Люди ищут Бога, живут по совести, читают Писания и не пускают в свою жизнь ложь. Или ты хочешь, чтобы они еще летали, как ангелы и предсказывали будущее?

Откуда-то издалека доносится звон колокольчика.

Штаупиц: Слышите? Звонят к заутрене.

Лютер: Нет, нет, подождите, я вам сейчас отвечу, брат Иоганн!

Звон раздается ближе.

Штаупиц: Какое это имеет теперь значение, что вы ответите или не ответите мне, брат Мартин? Есть инстанции, которые вряд ли берут во внимание наши мнения. Кому, как не вам, знать это, друг мой.

Лютер: Боюсь, что с этим мне придется согласиться, хотя сказанное – не в вашу пользу.

Звон раздается совсем рядом, и в дверях появляется Режиссер. В руке его – колокольчик. Одновременно на сцене ярко вспыхивает электрический свет.

Режиссер: Господа… Антракт! (Исчезает).

Небольшая пауза

Штаупиц: Говорят, что ты женился, Мартин, правда ли это?

Лютер: И можешь мне поверить, очень удачно.

Штаупиц: Дай-то Бог, дай-то Бог, Мартин.

Режиссер (Появляясь): Антракт, господа.

Лютер: Подождите, я еще не кончил!

Режиссер: Антракт, брат Мартин, антракт. Время отдохнуть.

Штаупиц (Лютеру): Переведите дух.

Лютер: Еще одну минуту!

Режиссер: Я вижу, вы вошли во вкус!

Лютер: Дьявол!.. Сто тысяч Дьяволов! (Штаупицу) Еще б немного и вам пришлось бы худо. Я бы завалил вас такими аргументами, что вы не смогли бы и пошевельнуться!.. Или вы тоже разучились слушать?

Штаупиц: Разве аргументами мы оправдаемся в день Страшного Суда, друг мой?

Лютер: Это мои слова! Ты украл у меня мою реплику!

Режиссер: Ну, будет, будет. Поберегите ваше красноречие для следующего акта. Оно вам еще понадобится. (Громко.) Антракт!

Часть вторая

10.

Уже известная нам комната графского замка в Мансфельде. Полумрак, горит лишь несколько свечей. Лютер лежит на кровати и, кажется, спит.

Неожиданно дверь распахивается, и на пороге возникают фигуры двух или трех монахов, едва различимых в полумраке.

Первый монах: А тут тепло! (Валится на кровать.)

Второй монах: И прибрано! (Валится на кровать.)

Третий монах: А главное – никто не пристает с пустяками. (Валится на кровать.)

Первый монах: А мягко-то как!

Монахи резвятся. Лютер стонет.

Второй монах: Бог сказал – плодитесь и размножайтесь. А это невозможно сделать в одиночку и без того, чтобы не согрешить.

Третий монах: Истинная правда. А иначе, зачем было Ему создавать женщину, в самом деле?.. Достаточно было бы ограничиться одним только мужчиной.

Лютер стонет.

Первый монах: Кто это тут еще?

Второй монах: Какой-то монах.

Третий монах: Скажи ему, что место занято и при этом самим доктором Лютером.

Второй монах: Он говорит, что он сам доктор Лютер.

Первый монах: А султан турецкий ему случайно не родственник? Пусть докажет.

Лютер: Вон! Убирайтесь все вон!.. Вон! Вон!.. Вон!.. Если только вы не хотите встретиться с моей дубиной!

Монахи: Помогите!.. Спасите!.. Грабят!

Монахи в испуге исчезают.

Дьявол (выходя из сумрака): Если бы ты только знал, как они все обрадовались, когда ты освободил их от необходимости вытирать свои задницы и любить ближнего своего, как своего себя. Конечно, они всего только люди, жалкие и жестокие, но даже я был удивлен, до какого паскудства они упали, стоило тебе чуть ослабить вожжи… Человек – это скотина, которая, при этом прекрасно знает об этом.

Небольшая пауза.

Ах, Мартин… Бедный, наивный Мартин!.. Неужели ты, в самом деле, надеялся пройти между Сциллой человеческого и Харибдой божественного и ничего не потерять? В конце концов, мы все что-то теряем, одни близких, другие билеты в Царствие Небесное, но не все в состоянии понять то, что видят их глаза и слышат их уши. А они видят и слышат много интересного.

Лютер: Ты говоришь так, слово хочешь меня в чем-то упрекнуть, бес.

Дьявол: Назови это как хочешь, Мартин, но сначала посмотри, что творится вокруг тебя… Посмотри вокруг, Мартин… Монастыри закрываются, храмы рушатся, а бесхозные монахи идут нищенствовать, но чаще – отправляются на большую дорогу, чтобы грабить и убивать. На каждом перекрестке наткнешься на колдуна, прорицательницу или гадалку – которые ходят толпами, смущая порядочных людей – если, конечно, те к этому времени еще не переведутся. Мир рушится, Мартин, и мы не уверены, ложась спать, что проснемся в том же мире, что и сегодня. Помнишь, когда еще недавно мы могли получить ответ на все вопросы от нашей матери Римской церкви, а что теперь? Университеты закрыты, а доктора – чьи имена знает вся Европа – в бегах или убиты. Мы стояли, как незыблемая скала, которой было ничего не страшно, но тут пришел ты, и наш мир превратился в сточную яму. Нахлебались все, без исключения! Посмотри сам, друг мой! Все разваливается, все расшатывается, все гибнет, словно, наконец, исполнилась полнота времен и все, что нам остается теперь – это готовность и ожидание.

Лютер: Да что я такого сделал, что со мной можно так разговаривать!.. Что я сделал и где отступился от Истины?.. И с каких это пор ты, бесовское отродье, осмеливаешься давать нам советы

Дьявол: Позвольте!.. Я всего только пояснил то, что скажет тебе любой школьник. А скажет он тебе то, что ты прекрасно знаешь и сам, Мартин. Человек всегда должен держаться за что-то, что больше него самого, иначе он рискует оказаться на самом дне жизни и дать дорогу самым ужасным демонам, которые только встречаются в человеческой душе. Твоя Римская церковь хороший тому пример, Мартин. Пока человек находится под ее опекой, пока он исполняет все, что она требует от него – жизнь его подобна тихой морской заводи, которая ничего не знает ни о бурях, ни о подводных течениях. Но стоит человеку, по тем или иным причинам, начать уповать на свои собственные силы, как земля расступается перед ним и тихая заводь превращается в адский потоп, от которого нет спасения. И ведь верно, Мартин! Что такое человек, как не смирение и послушание, которые ведут его от года к году к счастливую концу, тогда как гордость и самодовольство тащат его в вечный огонь, из которого нет возврата? Боюсь, что большинство людей с легкостью выбирают именно второй путь, даже не удосужившись посмотреть в сторону первого, а это значит, что ангелы небесные уже рыдают и над каждым человеком, и над целым миром, а человек вдруг видит себя лишенным какими бы то ни было опор, которые прежде радовали и оберегали его. А потом он медленно превращается в животное, которому нет дела ни до Истины, ни до Бога, ни до собственной судьбы…(Подходя, почти шепотом, наклоняясь к собеседнику.) Иногда мне кажется, что все они – совсем не люди, Мартин. И дело ведь не в том, что они выкинули и отбросили прежних богов, а в том, что они наплодили богов новых, таких, которые убивают взглядом и смеются, когда встречаются с твоей болью, страданием и смертью.

Лютер: А тебе не кажется странным, бес, что все это рассказывают мне не Ангелы и не святые, а слуга мрака и молчания?

Дьявол: Должно быть, ты забыл – когда молчит Господь, начинают разговаривать камни.

Лютер: Что это значит, бес?

Дьявол: Только то, что ты слышал. Когда Бог далек, камни начинают говорить, земля петь, а железо проповедует на каждом углу, и тогда не бывает недостатка ни в человеческой крови, ни в человеческой плоти, ни в человеческом страдании. (Прислушиваясь.) Слышишь?.. Слышишь?

Свет на сцене медленно гаснет. Одновременно откуда-то издали доносится ржание лошадей и лошадиный топот, звон оружия, человеческие крики, стоны раненных, звуки боевых рожков.

Посмотри – камни заговорили и теперь они разбудят других, а те, в свою очередь, разбудят новые камни, из которых уже сочилась кровь от Эльзаса и до Саксонии, от Тироля и до Швабии, от Тюрингии и до Лотарингии, от Франконии и до Зальцбурга, от Преисподней до Небес.

Лютер: Ты опять богохульствуешь, бес!

Дьявол: Всего лишь напоминаю тебе о том, что ты, наверное, уже давным-давно позабыл. О том, что не будь тебя двадцать лет назад и все, может быть, пошло бы по-другому или, по крайне мере, не так жестоко, как оно было.

Лютер: О чем ты, бес?

Дьявол: О том, что тебе стоило бы быть тогда в стороне от мирских забот, предоставив другим думать, что они заняты важными делами и не слыша, как смеются над ними ангелы небесные. Историки назовут эту войну «крестьянской», хоть мне кажется – ее следовало бы лучше назвать «радость Преисподней».

Лютер: Но причем здесь я, клеветник?

Дьявол: А разве ты ни при чем?

Лютер: Может, ты еще скажешь, что я во всем виноват?

Дьявол: А кто же это, если не ты, милый? Разве ты не помнишь? Почти десять лет они слушали твои проповеди или лучше сказать – пили твой яд и вкушали твое отречение, о котором, кстати сказать, не было ни слова в Писании. (Смеется.) Дьявол, конечно, тоже при чем, но ведь не до такой же степени, чтобы начать проповедовать и учить с кафедры ничего не подозревающих прихожан. Тем более что потом флюгер показал в другую сторону, и ты начал проповедовать совсем не то, что проповедовал вчера… Хочешь, я прочитаю тебе кое-что?

Лютер: Убирайся к черту!

Дьявол: Но не прежде, чем ты вспомнишь те слова, которые в состоянии повернуть время вспять… Вот, послушай. (Читает.) «Три года ужасных грехов против Бога и людей навлекают на себя эти крестьяне, поэтому они заслужили много раз смерть – и телесную и душевную. Во-вторых, так как они поднимают мятеж, дерзко расхищают и грабят монастыри и замки, которые им не принадлежат, то уже за это одно они дважды повинны смерти телесной и душевной, как общественные придорожные грабители и убийцы. Всякий мятежник, которого в этом могут уличить, находится уже в опале Божией и императорской, так что всякий, кто раньше других сможет такого человека удавить, сделает справедливо и хорошо. Ибо по отношению к нарушителю мира каждый является высшим судьей и палачом, подобно тому, как при пожаре всякий, кто прежде всех тушит, наилучший человек. Ибо мятеж – не простое убийство, но подобен большому пожару, который воспламеняет и опустошает страну, потому что мятеж наполняет страну убийством, кровопролитием, создает вдов и сирот и приводит все в расстройство, как величайшее бедствие. Поэтому всякий, кто может, должен их [крестьян] бить, душить, колоть тайно или явно и помнить, что не может быть ничего ядовитее, вреднее, ничего более дьявольского, чем мятежник. Его надо убивать, как бешеную собаку: если ты его не убьешь, то он убьет тебя и вместе с тобою целую страну. В-третьих, подлежат смерти за то, что такие ужасные, великие грехи прикрывают евангелием, называют себя братьями во Христе, принимают присягу и (выражение) преданности и принуждают людей вместе с ними поддерживать эти ужасы. За то, что они величайшие богохульники и поносители святого имени Божия, и за то, что чтят дьявола и служат ему под видом евангелия, они десять раз заслуживают смерть телесную и душевную, ибо я не слыхал о более отвратительном грехе. Обрати внимание на то, что дьявол предчувствует близость Страшного суда, так как он берется прямо за неслыханное дело. Он будто бы хочет сказать: это – последнее, потому должно быть наихудшим, надо взболтать осадок и выломить дно. Да воспрепятствует ему Бог. Посмотри, какой могущественный князь – дьявол, как он держит в своих руках мир и как все может перемешать, если он в состоянии в такое короткое время обольстить, соблазнить, ослепить, ожесточить, взбунтовать столько тысяч крестьян…».

Небольшая пауза.

Дьявол: А между прочим, я тоже бывал на местах сражений, на разных полях, в долинах и замках… Ах, какое же это поучительное зрелище! Лежат как братья. И никто не гневается, никто не кричит, никто не надсмехается, как примерные ваши ученики.

Лютер: Ты врешь, собака! Врешь! Я никогда не учил их грабить и убивать!

Дьявол: Неужели?.. А разве это не ты благословлял их своими речами о том, что они свободные дети Неба, которым все позволено?.. Почти десять лет ты говорил им это с амвона, и вот когда пришло время экзамена, ты с честью его сдал, да и они, конечно, тоже… Сто тысяч человек! Сто тысяч человек, прежде чем уйти в Преисподнюю, посылают тебе последнюю благодарность и последний привет, прежде чем навсегда скрыться в адском огне!

Лютер: Ты врешь!

Дьявол: Ах, Мартин, Мартин… Сто тысяч человек, которые погибли, разорваны на куски, проткнуты копьями, повешены вдоль дорог. Не всякий великий полководец может похвастаться таким уловом!

Лютер: Сгинь!

Дьявол подходит к шахматному столику. Откуда-то из мрака раздается заунывное пение – не то гудит ветер, не то причитают плакальщицы.

Дьявол: Ты слышишь? Слышишь? (Прислушиваясь.) Это стонут души убиенных тобой, Мартин. Когда-то они доверились тебе, в надежде, что ты знаешь, куда надо идти, но ты завел их в такую трясину, из которой, пожалуй, выбраться вряд ли когда-нибудь станет возможным. Вот почему я с чистой совестью и в здравом уме делаю сейчас этот ход, который приближает ко мне обещанное Всемогущим. (Передвигает на шахматном столике фигуру.)

Лютер (глухо): Проклятье!..

Мрак заливает сцену.

11.

Дьявол опускается в кресло.

Длится долгая пауза.

Наконец, Дьявол нарушает молчание.

Дьявол: Знаешь, Мартин, если бы я умел петь, то несомненно спел бы тебе колыбельную… Но, к несчастью, я не знаю ни одной колыбельной песни, да и с музыкой у меня отношения что-то не сложились. Поэтому давай лучше вернемся к нашим баранам, тем более что проклятое время несется, сломя голову, и не думает останавливаться…(Понизив голос.) Надеюсь, ты понимаешь, что уже проиграл все, что только можно было проиграть? Теперь тебе следовало бы сохранить гордость и достоинство, потому что ничего другого у тебя, увы, уже не осталось… Но прежде всего, несколько вопросов

Лютер: Что тебе еще надо, бес?

Дьявол: Скажи мне, Мартин, как это так получается, что люди, которые называют себя «христианами» ведут себя хуже зверей лесных, не останавливаясь ни перед чем, лишь бы досадить посильнее своему ближнему?.. Ответь мне, доктор, если можешь.

Лютер: Есть разные – и такие, и такие, и такие, но всегда следует помнить, что перед всеми ними открыты пока еще ворота в Царство Небесное.

Дьявол: Ты опять хитришь, доктор. Разве я спросил тебя про Царство Небесное? Я спросил, почему вы христиане бываете хуже зверей, в чем легко убедиться, зайдя на Болотную площадь, где жгут и отсекают головы несчастным, которых они называют еретиками!

Лютер: Если ты говоришь о тех, кого вы называете анабаптистами, то они получают только то, что заслужили.

Дьявол: Ты, вероятно, плохо осведомлен, доктор. Впрочем, это и не удивительно, поскольку человек всегда ищет, прежде всего, знакомого и избегает неизвестного.

Лютер: Что ты там бормочешь?

Дьявол: С вашего позволения, я вспоминаю один день, точнее одно утро и большое поле, по которому бежали, спасаясь, несчастные. Это были анабаптисты, с вашего разрешения, и я не знаю, сколько их было, пятьсот или тысяча, или десять тысяч, а за ними скакали на своих откормленных конях воины курфюрста, и уж они-то не оставили после себя ни женщин, ни детей, ни стариков. А я стоял, слыша свист мечей и почему-то подумал о том, что будь я властью, я бы не медля ни одной минуты запретил бы само имя «христианин» в память обо всех убитых, сожженных, повешенных, и обезглавленных, из чьих тел можно было бы сложить Пиренеи или Альпы.

Лютер (кричит): Они были преступниками!

Дьявол: Дети?.. Или женщины?.. Или, может, беззубые старики? (Понизив голос). Рассказывают, что курфюрст выгнал на улицы весь город, чтобы он смыл кровавые следы, оставшиеся после побоища.

Лютер: Они были преступники, черт бы тебя побрал!

Дьявол: И чем же они так провинились, что для их вразумления потребовались меч и удавка?

Лютер: А ты не знаешь?.. Или это не они публично отрекались от князя и государства? Или не они отказывались признавать правительство?.. Не они воротили нос от присяги, частной собственности и брака?.. И разве не они приводили всем этим к подстрекательству к мятежу, за что им полагается справедливое наказание?

Дьявол: А как насчет того, что они всегда бесстрашно встречали свой смертный час и всегда были готовы к смерти?.. Как насчет их безупречного поведения на плахе ли, в тюрьме ли, или на свободе?.. Как насчет их бесконечных молитв, которые они пели с утра и до утра? Постоянного чтения и толкования Евангелия? Помощи бедным или надежде на скорое возвращение Христа?

Лютер: С каких это пор ты начал работать в адвокатской конторе, бес?

Дьявол: С тех самых пор, как догадался об одной вещи, касающейся в первую очередь тебя.

Лютер: Неужели? И что это?

Дьявол: Я думаю, что это зависть.

Лютер: Что?.. Зависть?.. Но какого черта!

Дьявол: Такого, что эти ваши анабаптисты вполне свободны и при этом свободны даже перед лицом смерти, тогда как вы навсегда привязаны своими условностями этого мира, ко всем этим «делай так», «не ходи туда», «если – то», и тут вы, конечно, ничем не лучше католиков, которые тоже чувствуют в глубине своего сердца зависть к тем, кто бесстрашно смотрит в будущее, не боясь ни оскорблений, ни меча, ни клеветы… Как уж тут не позавидовать!

Лютер: Закрой свой поганый рот, бес!.. Если бы ты внимательно читал Писание, то знал бы, что Господь заповедал нам отдавать Богу Божье, а Кесарю кесарево, и тот оскорбляет величие Всемогущего, кто сомневается в Его мудрости и порядке, который Он установил. И когда мы слышим презренные оскорбления, которые позволяют себе эти отщепенцы в адрес Церкви или правительства, то рука сама тянется к мечу, и ты чувствуешь, что Небеса трубят в твою честь, а поверженный враг истекает у ног твоих кровью!

Дьявол: А я и не знал, что ты такой кровожадный, доктор.

Лютер: Когда речь идет о божественном порядке, который следует оберегать каждом христианину – тогда хороши все средства…

Дьявол негромко, и весело смеется.

Лютер: Я сказал что-то смешное?.. Может быть, поделишься со мной?

Дьявол: Я просто вспомнил вдруг одного юношу, которому для того, чтобы разговаривать с Христом не были нужны ни правительство, ни армия, ни пышные богослужения, и который готов был отдать свою жизнь Господу, лишь бы Тот не оставлял его.

Лютер: И кто же это был, такой прыткий?

Дьявол: Это был ты, Лютер.

Лютер: Я?.. Вот так новость!.. А ты не забыл, случайно, что того Лютера уже давно нет, потому что если бы он здесь был, то, боюсь, он бы устроил такую неразбериху, что Небесам стало бы жарко!

Дьявол (негромко, подходя к Лютеру, с несвойственной ему мягкостью.): И все-таки он здесь, Мартин… Он всегда здесь, рядом с тобой… (Оглядываясь.) Ты слышишь?.. Это он. Совсем близко.

Мрак окутывает сцену.

Одновременно раздается гром и вспыхивает далекая молния.

Глухое ворчание небес.

Гроза медленно уходит, оставляя склонившегося перед иконой Спасителя Лютера.

12.

Длится пауза, в завершение которой из тьмы появляется Дьявол.

Медленно подходит к неподвижному Лютеру. Остановившись, прислушивается.

Дьявол: Э-э, да ты, никак, плачешь… Вот насмешил, так насмешил!

Лютер: Сгинь! (Отвернувшись и вытирая слезы.)

Дьявол: Вот уж будет мне сегодня развлечение, когда я расскажу в Преисподней, как каменный наш Лютер обливался слезами и все никак не мог остановиться!.. Так что произошло?

Лютер: Тебе не понять, бес.

Дьявол: Ну, конечно! И что же мне не понять, милый?.. А-а!.. Может, то, как ты однажды обманул евреев?.. Сначала притворился их другом, просил их комментировать трудные места священного писания, а потом набросился на них, словно бешеный зверь, оглашая окрестности ругательствами, которые, наверное, не слышали даже грузчики в порту!

Лютер (глухо.): Они отвергли Сына.

Дьявол: Поэтому надо было смешать их с дерьмом и отравить им жизнь?.. Странная логика, Мартин!

Лютер: А я повторю тебе еще раз, бес – они отвергли Сына.

Дьявол: А мне кажется – дело обстоит немного по-другому, Мартин. Сначала ты думал, что с концом папской власти, евреи немедленно побегут креститься, тогда как на самом дела ни один из них даже мысли не допускал поменять Талмуд на Новый завет. Это значит, что они отвернулись не от Нового завета, к которому они никогда не питали теплых чувств, но от тебя, Мартин, справедливо полагая, что от тебя хорошего ждать не приходится. И когда ты это понял, то обида стала нестерпимый, а гнев незрячим.

Лютер: Возможно, я был тогда не совсем в себе.

Дьявол: А мне почему- то кажется, что ты был тогда в отличной форме, Мартин, в чем легко убедиться. Вот, послушай-ка сам. (Читает.) Во-первых, их синагоги нужно сжигать, а всё, что не горит, следует закопать или покрыть прахом… И сделать это надо во славу Божью и христианства, чтобы видел Бог, что мы – христиане и не терпим их лжи, их проклятий и богохульства на его Сына и его христианство. Во-вторых, следует разрушить их жилища.., чтобы они знали, что они – ничтожества… В-третьих, надо лишить их молитвенников и Талмудов со всей их ложью…Таково это ничтожное, пагубное, ядовитое семя, все эти столетья остающееся чумой и несчастьем для нас. Страстное желание кричащих сердец евреев уповает на тот день, когда они смогут обращаться с нами, как они действовали во времена Есфири в Персии. И как евреям близка книга Есфирь, которая оправдывает их мстительность и аппетиты разбойничьих надежд! Никогда солнце не светило народу, более кровожадному, который лелеет идею уничтожения и удушения иноверцев. Никто из других людей под солнцем не является таким жадным, как они, которые есть и будут жадными, на что указывает их проклятое Богом ростовщичество. Они утешают себя тем, что, когда придет Мессия, то он соберет и разделит золото и серебро всего мира между ними. Должны быть уничтожены их молитвенники и книги Талмуда, которые учат их безбожию, лжи, кощунству. Молодым евреям и еврейкам следует дать мотыги, секиры, лопаты, прялки, веретёна, чтобы они зарабатывали свой хлеб в поте лица… Князья и законодатели сидят и похрапывают своими открытыми ртами и дают возможность евреям брать, красть, грабить, что им угодно из их открытых кошельков и сундуков. Да, это так! Они позволяют еврейскому ростовщичеству всё у них высасывать и снимать с себя шкуру. Они превращают себя в попрошаек за свои же собственные деньги. Евреи забирают наши деньги и имущество, делаются хозяевами нашей собственной страны. Поскольку, христианам ни евангелизировать иудеев без репрессий, ни терпеть живущих среди них иудеев более невозможно, следует поступать с ними так, как я уже говорил. А именно. Сжечь синагоги, а что не сгорит, то засыпать землей; подобным образом разрушить и их дома, ибо в домах они могут устроить то же, что в синагогах и школах. Отобрать у них всю религиозную иудейскую литературу. Подобно тому, как римский папа за обман христиан утратил право их учить, запретить раввинам преподавать, так как они в противоположность закону Господа своенравно пользуются послушанием несчастного народа и пропитывают его ядом, проклятиями и богохульством, а всех книжников и талмудистов посадить в тюрьму. Запретить иудеям свободное перемещение по стране, если же это не будет сделано законом, то протестанты вправе грабить их на дорогах. Запретить им ростовщичество, изъять все деньги и драгоценности из серебра и золота Их деньги не нужны христианским общинам, но из этих средств каждый обращённый в лютеранство иудей получит деньги на обзаведение хозяйством и прокорм его несчастной семьи в зависимости от потребности. Принудить всех молодых и сильных мужчин и женщин исключительно к тяжёлому физическому труду… Ну, что?.. Что скажешь?

Лютер молчит. Дьявол подходит ближе. Несколько мгновений смотрит на склонившегося Лютера.

Э-э, да ты опять плачешь… Послушай, Лютер. Так нельзя. Признай свое поражение, и расстанемся друзьями. В конце концов, у меня тоже есть то, что вы, люди, называете «сердцем», которое может отличить хорошее от плохого.

Лютер (кричит): Может я и великий грешник, но только Божие милосердие неисчерпаемо, и мне тоже найдется местечко в Царствии Небесном, кем бы я ни был!

Дьявол: Увы! Так говорят все, кому больше нечего сказать.

Лютер: Так говорят все те, кому больше некуда идти, бес.

Дьявол: Это тебе-то некуда идти?.. Побойся Неба, Лютер. Или у тебя нет этого прекрасного дома со множеством комнат, с камином и молельной комнатой, со вторым этажом, где ты собираешься в праздники со своей семьей, с кухней, откуда всегда доносятся вкусные запахи и собираются гости, чтобы послушать твои речи… А твои дети? Как весело они щебечут, словно маленькие птички, проснувшись после зимы?.. А разве твои книги – от Софокла до Фомы – не являются тем местом, которое в состоянии укрыть тебя от забот и невзгод?.. А твои ученики – от Парижа до Польши? Разве не смотрят они тебе в рот, не отходя от тебя днями и ночами, лишь бы слушать и слушать твои речи. А твоя Кетхен?.. Разве не встречает тебя она всякий раз, когда ты возвращаешься домой? Не подкладывает ли она на тарелку тебе кусочки поаппетитней? Не оберегает ли твой сон, когда ты спишь?.. И ты говоришь, что тебе некуда идти!.. А твой сад? Особенно весной, тогда, тогда цветет вишня и яблони, и сирень не дает влюбленным покоя? Разве не любил ты, взяв Кетхен под ручку, прогуливаться по его тропинкам, слушая ее рассказы про кухонные дела, в чем она была настоящая мастерица… А эти чудесные грядки, на которых росли и укроп, и базилик, салат и морковь, кинза и сельдерей – и все это было зелеными, аппетитным, свежим, – так, словно только что прошел дождь и вымыл их листья… Но это еще не все, Мартин. Я имею в виду твою страсть к свиньям, которых, говорят, ты чуть ли не кормишь с рук, а поишь пивным суслом, так что если кто спросит – у кого в округе лучшие свиньи, – то каждый незамедлительно ответит – у Мартина Лютера, который никогда не бросит бедных животных только потому, что ему приспичило вдруг решить пару-тройку вселенских вопросов?

Лютер: Исчезни, плут!

Дьявол: И не подумаю, Мартин. Лучше открою тебе небольшой секрет, чтобы тебе было полегче проигрывать. С тех пор, как жизнь в Виттенберге вошла в привычную колею, здесь поселилась дух скуки и самодовольства, от которых не убежишь и не спрячешься. Ведь, погляди сам, – что это за жизнь, протекающая между свинячим загоном и грядками с редькой и свеклой? То ли дело наводить страх и ужас на всех, кто думает немного не так, как думает сам доктор?.. Впрочем, боюсь, что у тебя остается слишком мало времени, чтобы чего-нибудь изменить…Ты проиграл, Мартин, и твоя душа будет скоро развлекать в Преисподней демонов, а я получу из рук Всевышнего бесценные дары… Ты ведь знаешь, что так оно, в конце концов, и будет?.. Поэтому лучше бы ты попросил у Господа мужества перед долгой дорогой и надежду, которая уже никогда не сбудется.

Лютер: Я знаю, что и без всяких просьб Он укроет меня своей защитой, накормит и не даст заблудиться в пути.

На сцене неслышно появляется женщина, чье лицо скрыто черной маской.

Дьявол: Послушай, Мартин. На твоем месте я был бы повежливей. В конце концов, не каждый день случается встретить такую гостью. (К женщине.) Вот он, ваша милость. Тот, о ком я вам говорил. (Лютеру.) Ну, Мартин!.. Неужели не помнишь?

Истина (подходя): Я Истина, дружок… Надеюсь ты еще не забыл мое имя?

Ненадолго вспыхивает и гаснет ослепительный свет. Сцена погружается во мрак, который медленно начинает расходиться. Одновременно где-то рядом раздается громкий удар грома, который повторяется несколько раз и затем смолкает.

13.

Лютер (ползет на коленях по сцене, глухо): Зачем ты здесь?

Истина: Значит, ты все-таки узнал меня, Мартин?.. Это радует.

Лютер: Узнал тебя?.. Бог мой!.. Да ты преследуешь меня столько лет, что было бы странно тебя не узнать.

Истина: Не я. Всемогущий. И не преследует, а ведет…. Впрочем, ты всегда имел обыкновение ставить все с ног на голову.

Дьявол: Сказать по правде, ваша милость, я тоже это замечал!

Лютер: Сгинь, отродье!.. (Истине.) Зачем ты привела сюда этого любителя настольных игр?.. И для чего?

Истина: Он здесь затем, чтобы засвидетельствовать твой проигрыш, Мартин…Ты ведь догадался, наверное, уже, что всю эту историю с падшим праведником придумала я, надеясь, что ты разделишь наши беспокойство и тревогу, о которых мы поговорим позже.

Лютер: Хотите засвидетельствовать мой проигрыш?.. Постой!.. Постой!.. Постой!.. И это все ради какого-то жалкого человека, о котором назавтра никто и не вспомнит?… Тут что-то не так.

Истина: Ладно, Мартин. Я скажу тебе кое-что, а ты дашь слово, что дальше этой комнаты сказанное мной не пойдет.

Лютер: Я нем как рыба.

Истина: Тогда послушай меня. Дело пойдет о человеке. Ты ведь знаешь – Царство Истины открыто для всех без исключения. Я сама всегда готова открыться всем без исключений, готова всегда прийти на помощь всем страждущим, обремененным и нуждающимся… Но человек… (Негромко смеется). Этот лживый, капризный невнятный и вечно занятый самим собой? Этот злобный, агрессивный, притворяющийся, и думающий только о себе?.. Этот жестокий, коварный, и трусливый?..

Лютер: Постой!.. Постой!.. С каких это пор вы стали обличать это двуногое и дурно пахнущие?.. Или я что-то упустил и не понял? Так объясни мне.

Истина: Вечно ты куда-то спешишь, Лютер. А между тем, именно о человеке должна здесь пойти речь. Об этом, как ты сказал, лживом и бесчувственном, который, начиная с раннего младенчества, всегда хочет только одного – быть всегда как все, быть всегда со всеми и к тому же, всегда подчиняться силе и трепетать перед высоким начальством, живет ли оно на небесах или прячется в Аду. Так было, есть и будет, пока Солнце встает на Востоке и уходит на Западе.

Лютер: Ты уверенна?

Истина: Я Истина, дружек, а это значит, что мне неведомы ни ложь, ни заблужденья… Да посмотри сам. Разве не похожи они на муравейник, где не отличишь одного муравья от другого? И разве не гибнут они, оторванные от родного дома, когда последний тусклый взгляд ищет признаки родного пепелища?.. Не так ли и люди? Разве не собираются они в собрания, в сборища или просто в толпу, словно гонимые какой-то неведомой силой? Не с радостью ли стоят они в своих Храмах, Синагогах, Мечетях? И чем больше их собирается, тем яснее становится для них истина, тем ниже склоняются они перед ней, и тем отвратительнее выглядят происки тех, кто в своем безумии пытается Истине противостоять!

Лютер: Мне почему-то кажется, что ты боишься.

Истина: Боюсь?.. Я? (Смеется.)

Лютер: А разве нет?

Истина: Можно, конечно, назвать это и так. (Голос Истины сразу тускнеет и становится глуше). Но на самом деле мне почти нечего сказать в свое оправдание, Мартин. Так. Ерунда. Вчерашний снег. Никто ведь не поверит, что Истина может быть замешена в чем-то таком.

Лютер: Тогда чего же ты боишься?

Истина: Ах, Лютер!.. Зачастую люди так несправедливы!.. Так жестоки! Так злопамятны!. И при этом каждый почему-то норовит сослаться на меня!.. Ну не смешно ли?

Лютер: Сколько мне известно, ты, похоже, тоже никого не оставляешь в долгу, женщина?

Истина: Какой же ты бываешь иногда занудный, Мартин!.. (Решительно.) Конечно, ты прав, и я никогда не оставляю порок без наказания, а мужество без награды. Но если ты думаешь, что моя жизнь покойна и счастлива, то я вынуждена тебя огорчить. И у меня часто холодом сжимает сердце от дурных предчувствий. И ко мне часто приходит будущее, чтобы рассказывать о близких ужасах и кошмарах. И я часто опасаюсь, что в один прекрасный день, кто-то чрезвычайно догадливый из людей, догадается однажды о том, о чем догадываться ему не следовало бы вовсе…(Почти шепотом.) Возможно, он уже стучит в наши двери или поднимается по нашим лестницам… Вот чего я боюсь, Мартин, больше всего на свете. Того, кто имеет власть ставить последнюю точку и открывать последние двери.

Лютер: Ты говоришь загадками, женщина, а это плохой признак… Нельзя ли хотя бы немного пояснить сказанное?

Истина: Ах, если бы это было так просто, Мартин. Ведь ты не будешь, например, отрицать, что человек жаден по своей природе, и всегда готов заграбастать весь мир и не подавиться? Ах, как же он жаден, неразборчив и подозрителен! Но при этом, ты знаешь, он всегда склоняется перед Истиной, которую боготворит как богиню, надеясь с ее помощью ответить на все свои вопросы и приблизиться к божественным тайнам, которым нет конца. Вот почему иногда я называю человека исчадием ада, а иногда – божественным избранником. Надеюсь, мне не надо напоминать тебе имена Платона и Аристотеля, Бэкона и Декарта, Эйнштейна и Нильса Бора, которые сумели подойти к Истине так близко, что иногда мне начинало казаться, что я сама возношусь к божественному трону, чтобы одним взором обозреть все Творение с его чудесами… Конечно, я часто бывала строга и, должно быть, случалось мне быть в чем-то несправедливой, но все это, поверь, шло только на пользу тем, кто был еще нетверд в знаниях и погружен в сомнения.

Небольшая пауза. Истина медленно идет по сцене.

(Негромко.) А теперь представь себе другого человека, который, по тем или иным причинам отворачивается от устойчивого, понятного, истинного и хочет идти туда, где, по общему мнению, никогда не было ничего, кроме печали, ужаса и несбыточных надежд… Этого чертов человек, который уходит от опеки общего, чтобы вступить в область, которой нет ни на одной карте мира… О, можешь мне поверить, Мартин, среди этих людей случаются великие прозорливцы и философы, но ведь дело, в конце концов, не в них. Дело в том, что этот человек обнаруживает вдруг самого себя не как отца, сына, учителя, солдата, кузнеца или философа – не как актера, моряка, художника, лифтера, пловца, архитектора или полководца, – нет, он обнаруживает себя, как великую Пустоту, пожирающую все вокруг и требующую, все чтобы человек немедленно снял с себя все то, что делает его человеком. И вот он стоит и срывает с себя все эти напоминания о прошлой и понятной жизни, а взгляд его проникает в Преисподнюю и обнимает Небеса, а потом и все Творение, проникая сквозь бетон, кирпич и арматуру, превращая весь мир в Пустоту, о которой нельзя даже сказать, что она существует.

Короткая пауза.

(Негромко.) Ах, Лютер, Лютер!.. Как же это прекрасно знать человеку, что он не одинок в этом мире, что за ним друзья, семья, работа, город, в котором он родился, народ, на языке которого он говорит, Церковь, где он молится, прошлое, которым он дорожит или будущее, на которое он рассчитывает. Тогда устойчивость и порядок царствуют на земле, а человек с чистой совестью может сказать о себе – Я Павлов, или Я Апелесов, или же – Я Бог знает чей, я определенно чьей-то, в чем трудно сомневаться. Как уверенно глядит тогда человек вокруг! Как величав осанкой! Сколь изощрен разумом! Сколь мужественен и умел! Да только вот беда, Мартин. То там, то тут, появляются, время от времени, странные люди, – которые, словно лазутчики, пробирающиеся в чужой лагерь, проходят, не замеченные охраной, и наполняют воздух бормотанием, всхлипыванием и стонами, радуясь тому, что все в мире теряет свою ценность, которая представляется теперь смешной и нелепой, тем более что Пустота уже давно стоит у его дверей, не принимая в расчет никаких оправданий и отбрасывая все, что накопило человечество за десять, не самых худших, тысяч лет, вселяя в наши сердца страх, обиду и неуверенность.

Лютер: И кто же он, этот человек или ангел, и кто, нагнал на вас такого страха?

Истина: Ты, действительно, не знаешь или только притворяешься?.. (Помедлив.) А ведь это ты, Мартин.

Пауза, в продолжение которой Лютер медленно ползет на коленях по сцене. За ним также медленно идет Истина.

Что скажешь, Мартин?

14.

Лютер: Постой!.. Постой!.. Постой!.. Я, кажется, догадался… (Ползя по сцене.) Похоже, вы боитесь.

Истина: А ты бы не испугался на нашем месте?.. Когда весь мир вот-вот рухнет, а под ногами нет никакой твердой дороги ведущей к цели, да, впрочем, нет и самой этой цели, о которой на самом деле никто ничего не знает… Посмотрела бы я тогда, как ты будешь изображать из себя героя!

Лютер: Бог милостив, женщина.

Истина: Но не для тебя, Мартин. Или ты не слышишь? (Кричит.) Оглянись! Бог оставил тебя, монах… И похоже – у Него есть веские причины ненавидеть тебя.

Далеко-далеко слышится удар грома.

Слышишь? Слышишь?.. Вот еще раз!.. Ты ведь не первый раз слышит этот гром!

Гремит гром.

Лютер: Что же. Тогда я поступлю так, как поступил один умный человек, сказавший, что лучше он будет с Богом в Аду, чем в Царствии Небесном без Бога… (Кричит.) И пускай Он попробует убежать от меня, когда я вцеплюсь в его плащ! Пускай Он даже бросит меня в Ад, где ревет и бушует ледяное пламя, я все равно не оставлю Его!

Истина: В этом случае, Мартин, я бы настоятельно рекомендовала тебе немного поторопиться… Небеса не любят опоздавших.

Лютер: Оставь свои глупые советы при себе, женщина. Лучше бы ты помнила, что устойчивость и порядок вряд ли помогут тебе в день Страшного Суда, когда все ваши истины будут сожжены в божественном огне.

Истина: Ты опять грубишь, мой милый, а между тем винить тебе следовало бы только самого себя и больше никого… Возьми хотя бы свои теологические лекции, которыми ты прожужжал всем уши!.. Разве это не ты, не переставая, учил каждого встречного-поперечного, что Спаситель пришел и был распят не столько для всех, сколько для тебя одного?.. И разве это не ты кричал до хрипоты на церковных кафедрах, что человек может спастись только верой, а без добрых дел можно прекрасно, в делах спасения, обойтись?.. Можно представить, сколько невинных душ ввел ты в заблуждение!

Лютер: Что же такого ужасного ты нашла в моих словах, что бежишь от них, словно от убийц, подстерегающих тебя на большой дороге?

Истина (кричит): Опомнись, Мартин!.. Да разве сможет обыкновенный человек выдержать хотя бы мгновение божественного присутствия, когда Господь смотрит на него и Его взгляд проникает в самую глубину его души?.. Ах, бедный, бедный, Мартин!.. Где ты найдешь на земле хотя бы десять праведников, которые осмелятся посмотреть в ту сторону, где Всемогущий дает о себе знать грозовыми вспышками и воем ветра?.. Неужели, ты действительно веришь, что это нелепое существо, которое вы называете человек, способно хотя бы вот настолько чувствовать благодарность, надежду или благоговение, – стоя перед Распятием и поднимаясь мыслью к самому божественному Трону?.. Тогда ты еще более безумен, чем я предполагала!.. Безумный человек, Мартин Лютер. Недаром на тебя жалуются в Небесной Канцелярии, полагая, что ты слишком много на себя берешь и не знаешь меры.…(Идет вслед за Лютером.) А ты?.. Кто сказал тебе, что человек спасается только верой? Где ты видел такого человека, Мартин?.. Лично я, например, ничего подобного не могу припомнить за все время своего владычества. Зато я хорошо помню, как, наслушавшись этих рассказов, ленивые христиане бросали свою работу, учение, воспитание детей, заботу о ближнем и начинали спасаться одной только верой, то есть ничего не делать, много болтать, и спорить о том, чья святость более угодна Богу.

Лютер: Боюсь, ты неправильно понимаешь слово «вера», женщина. Подлинная вера не боится ни насмешек, ни унижений, ни смерти. Она сама есть смерть, унижение и насмешка, которые раскрываются последними осенними цветами, чье имя – отчаянье.

Истина: А разве я говорила что-нибудь другое?.. Разве я не предупреждала тебя, что человек слаб, чтобы нести такую тяжесть, как впрочем, и всякую другую?.. Разве не говорила я тебе, что этот слабый человек обязательно будет опираться на какие-нибудь подпорки, зная, что иначе он рискует упасть в пропасть, из которой уже нет возврата?.. Сколько раз я повторяла тебе и во снах, и наяву, чтобы ты опасался этого животного по имени человек, ибо в самой слабости своей он несет ужас и кошмар, превращая весь мир в одну громадную подпорку.

Лютер (ползет по-прежнему на коленях, так что создается впечатление, будто он убегает от Истины, а Истина догоняет его): А как же Спаситель?.. Как Тот, Кто всегда приходит к человеку, чье сердце открыто навстречу Господу?

Истина: А разве мы говорим не о Нем?.. Разве это не Он приходит как величайшая опора для миллионов людей, не знающих, чем заполнить свою пустоту?.. Ах, Мартин!.. Неужели ты все еще не видишь очевидного?..

Лютер: Все, что я хотел, женщина, это чтобы человек занял подобающее место в Творении, а это возможно лишь тогда, когда он пройдет вслед за своим Господом, полный веры и надежды, через страдания, кровь, распятия, предательства, теряя мужество и уверенность, и все потому, что другого, ведущего пути к Господу нет и никогда не было.

Истина: Не слишком ли ты много требуешь от него, Мартин?.. От этого не знающего разницы между добром и злом? Между истиной и ложью? Между прекрасным и безобразным?

Лютер: Ты ведь знаешь, что Господь всегда дает нам возможность самим услышать Его голос, и выбрать то, что нам по душе, надеясь, что мы иногда будем прислушиваться к Его словам, не важно, где бы они были сказаны, – в храме ли, на работе или в кабаке.

Истина: Ты что-то путаешь, Мартин. Бог не шляется по пустым улицам и кабакам, и не заглядывает в чужие тарелки. Он судит, наказывает, предостерегает и гневается.

Лютер: Он прощает, вселяет надежду, сострадает и позволяет начать все сначала.

Истина: Ты говоришь глупости, Лютер. Богу нет надобности повторяться или искать новые возможности. Он Бог и потому все делает быстро и хорошо. Другое дело, что всегда находятся нечистоплотные люди, которые рассказывают свои нелепые истории, всегда готовые опорочить Его, не знающие ни что такое божественная справедливость, ни что такое божественный гнев, от которого нет спасения.

Лютер: И все же, я бы сказал, что Господь всегда таков, каковы мы сами. Таков, каковым мы хотели бы его видеть – самодовольным, одетым в золото, разодранным на цитаты, возводящим храмы и посылающим в Ад целые народы. Конечно, Он остается опорой для миллионов и миллионов, но теперь он стал больше похож на механизм, который работает только при соблюдении определенных условий, исключая какие бы то ни было личные отношения.

Истина: Мне кажется, что ты кощунствуешь, человек. А твой Господь скорее, похож на школьного хулигана, которого уже давно пора привести в чувство.

Лютер: И, тем не менее, Он приходит – и при этом приходит только к тебе, чтобы пролить за тебя свою кровь и умереть.

Истина (поднимаясь с кресла): Ты неисправим, Мартин. И к тому же упрям, как молодой осел. Вот почему попечение о тебе я отдала тому, кто лучше нас разбирается в оттенках адского огня и в ледяных словах, из которых складывается твоя история.

Дьявол: То есть, мне.

Истина: То есть, ему… И не забудь, игра еще не кончена, хотя мне и кажется, что этот конец уже близок. Но все должно быть по правилам.

Дьявол: Совершенно справедливо, ваша светлость. По правилам.

Истина: Тогда прощай. (Исчезает.)

Дьявол: (вслед Истине, сквозь зубы): Чтоб ты провалилась!

15.

Лютер (по-прежнему, на коленях): Ты что-то сказал?

Дьявол: А ты как думаешь?

Лютер: Не груби. (Ползет к шахматной доске.) Я думаю о том, что все это уже давно пора заканчивать.

Дьявол: Выходит, мы думаем об одном и тот же?.. Забавно.

Небольшая пауза. Лютер подползает к шахматному столику и почти не глядя, делает ход.

Думаешь, это поможет?

Лютер: Откуда я знаю?

Дьявол: Ах, Мартин, Мартин! Представь, я до сих пор не понимаю, на что ты рассчитывал, когда прибивал эти свои тезисы к воротам нашей церкви! Или ты надеялся на своих верных последователей, милый? (Смеется.) Твои верные последователи, которые только и ждут, когда ты перестанешь изображать живого. (Смеется.) Да, не успеешь ты закрыть глаза, как они набросятся на тебя, и где у тебя стояло на ногах, у них будет стоять на голове, а там где надо было чихнуть – они привезут доктора. Уж не знаю, зачем я это говорю, но можешь быть уверен – они извратят все, чем ты дорожил и даже более того. К тому же они все ждут твоей смерти, Мартин. Боятся, что ты что-нибудь такое выкинешь напоследок, что им потом сто лет не отчиститься. Только не думай, что они опасаются за чистоту Истины, Лютер. Нет, милый. Они жаждут устойчивости и порядка, и боятся, что ты нарушишь их покой, заставишь их думать, а что может быт хуже, чем пустая голова, проповедующая о божественных тайнах? Впрочем, ты сам слишком уж перегибал палку, когда дело касалось разума и истины, и тогда ужасные проклятия оглушали окрестности и заставляли случайных прохожих быстро креститься и прибавлять шаг. Вот почему мне кажется, что Небеса будут очень недовольны тем, что ты бесконечно проклинаешь человеческий Разум, обвиняя его во всех мыслимых и немыслимых пороках. В конце концов, Мартин, дело ведь идет о Творении, а оно не может не быть прекрасным, с чем трудно не согласиться.

Лютер: Ты говоришь глупости, бес. Бог не смотрит на наши аргументы, потому что у Него хватает и своих, тем более что у него совсем другие задачи, если ты до сих пор еще не догадался.

Дьявол: Что-то я не пойму о чем ты, Мартин?

Лютер: Я о том, что, наверное, ты думаешь, что Бог принимает участие во всем, что происходит в мире, помогая, направляя и созидая, тогда как на самом деле Он ничего не делает, ничего не строит, ничего не измеряет, ничего не исследует, ничего не знает, ибо Он – великий разрушитель, превращающий все, что ни встретит, в мусор, в грязь, в нечистоты или в гомерический смех, от которого буря вырывает столетние дубы и луна сходит со своей орбиты.

Дьявол: Господи, Мартин! Но как же, скажи, человеку тогда спастись?

Лютер: С каких, интересно, пор, тебя стало занимать человеческое спасение, бес?.. Впрочем, если хочешь, то я тебе напомню, что обыкновенно говорил, когда меня спрашивали об этом. А говорил я, что в деле спасения, каждый отвечает только за себя, не принимая в расчет даже мнение Всевышнего… Конечно, если ты уверен в своих силах.

Дьявол (подавлен): Но как же Бог?

Лютер: Ты, кажется, не понял, что я сказал, бес. Бог ничего не строит, ничего не планирует, ничего не созидает, зато Он рушит все, что попадается на Его пути, так что стоит тебе положить первый камень в основание какого бы то ни было дела, как Он – тут как тут, с целым набором инструментов, против которых бессильны все ухищрения Творения.

Дьявол: Неужели ты хочешь сказать, Мартин, что одни только люди заняты тем, что строят – не ангелы и не животные, а просто люди, которые до сих пор еще не вполне уверенно отличают Запад от Востока, а правду от вымысла?

Лютер: Ты сегодня необыкновенно проницателен, бес. Еще немного и тебя можно будет рекомендовать в Академию изящных наук. (Кричит неожиданно и страшно.) Или ты сомневаешься в том, что человек всегда обустраивает свою короткую и нелепую жизнь, тогда как Бог только тем и занят, что разрушает все, что человек построил? Все эти храмы, больницы, школы и казармы, – все эти книги, эта память о прошлом и забвение о будущем, – все они стоят перед Божественным молотом, с ужасом постигая ту простую истину, что там, где властвует разум – ничего не слышали о Боге!

Дьявол: Это как раз, как ты понимаешь, ко мне не относится.

Лютер: Неужели? Тогда почему ты вечно болтаешь о порядке и устойчивости, как будто от них зависит, взойдет ли завтра солнце или нет? (Ползет по сцене.)

Дьявол: Я делаю то, что мне велят, Мартин.

Лютер: А я – то, что считаю нужным.

Дьявол: Вот поэтому ты проиграешь, Мартин, – проиграешь, даже если сонм ангелов придет тебе на помощь… Ведь то, чего ты боишься, называется возвращением, и о нем знают и взрослые и дети.

Лютер: Ты врешь, бес!

Дьявол: Зачем мне врать?.. Возьми Писание, где черным по белому рассказывается о том, как маленький народ бежал из Мицраима, прочь в дальнюю пустыню, в которой бедствовал, страдал и, наконец, решил возвратиться к египетским котлам с горячим мясом и свежими лепешками. Вот что такое это возвращение, Мартин. Бегство, раскаянье и решимость. Неблагодарность. Страдание. Пробуждение… Теперь, надеюсь, ты поймешь почему Небеса разрушают все, что встретится им на пути?

Лютер (хрипло.): Я сверну тебе шею!

Дьявол: Думаешь, что это поможет?..

Лютер: Вот заодно и узнаем.

Дьявол: Навряд ли, милый. Тем более что каждый нынче знает, что мир – это только возвращение и лишь потом – игра.

Лютер: Пусть так. Но что прикажите делать тому, кто вечно строит, без надежды увидать результат труда, и вечно сталкивается с Небесами, которые умеют только рушить, не слушая ни аргументов, ни насмешек, ничего?

Где-то далеко раздается с небес удар грома.

Дьявол: Давай-ка лучше отложим наши дебаты до лучших времен, Мартин… Тем более, что для тебя эти времена, похоже, уже наступили.

Лютер: Еще не совсем, чертова перечница!

Дьявол: Если ты имеешь в виду этот фейерверк, который запускают в твою честь, то мне кажется, что ты, все-таки, не совсем понимаешь значение слова возвращение, тогда как оно понятно даже малым детям!.. Возьми, к примеру, твоих последователей, Мартин… Все они начинали вслед с тобой свое одинокое стояние перед Богом, когда вы только смотрели друг на друга, поверяя друг другу свои секреты и тайны, скрепленные верой и только одной верой… А что потом?.. Потом вами овладела страсть к возвращениям и вы узнали, что человек всегда с рождением и до могилы вечно занят стройкой того, что кажется ему самым важным, например, возведением Церквей, церковную службу или перевод Священного Писания с латинского на немецкий. И еще вы узнали, что Тот Бог, которому вы поклонялись и кому возносили свои молитвы, совсем не Бог милосердия и сострадания, но Бог врачующий недуги и петляющий, чтобы сбить тебя с толку, как это было с обманутыми египтянами или твоими последователями. Бог, не знающий, что такое отдых. Но об этом лучше помолчать.

Удар грома, который кажется еще ближе. Дьявол от неожиданности приседает.

Лютер: Ты струсил, кажется…

Дьявол: И не без оснований. Идет гроза.

Лютер (ползет к шахматному столику): По-моему, сейчас мой ход.

Дьявол: Можешь не спешить, все равно уже не успеешь.

Лютер: Ну, это мы еще посмотрим.

Дьявол: Смотри, коль есть охота. (Делает ход.) Но я бы на твоем месте уже давно признал свое поражение.

Короткая пауза.

Нет, правда, Мартин. Пора заканчивать

Лютер: Я что, тебе мешаю? (Делает ход.) Видит Бог, я продержусь здесь до рассвета!

Дьявол: Да, посмотри же сам. Король убит. Все офицеры в плену. Королева бежала. Ландскнехты едва передвигают ноги. А ты все еще говоришь о победе.

Лютер: Бог милостив, бес.

Дьявол: Но только не для таких, как ты. Посмотри, я загнал тебя в угол… Похоже, еще один ход и тебе конец.

Лютер (делая ход): Бог ведет и оберегает того, кто ему доверился, бес.

Дьявол (кричит и стучит фигурой по доске): Плевать Он хотел! Или ты думаешь, что Он будет лечить каждую болячку, которую встретит на своем пути?.. Тогда ты дурак вдвойне, Лютер.

Короткая пауза, в заключение которой вновь раздается гром и отсвет близкой уже грозы. Взяв очередную фигуру, Лютер ползет по сцене.

Стой! Куда! Ты вышел за границы шахматного поля. Куда это годится, Мартин? Давай-ка возвращайся, пока не натворил беды… Или ты уже забыл? Играть надо по правилам, господин монах.

Лютер: Сам играй по правилам, чертово отродье, а я буду играть так, как велит мне сердце! (Ползет, взяв фигуру.)

Дьявол (обеспокоенно): Нет, нет, Мартин, так не годится. Что это будет за жизнь, если все станут нарушать правила? Подумай сам! Даже Творец никогда не нарушает их, давая тем самым человеку возможность легко ориентироваться в чудесах Творения.

Оглушительный удар грома. За окном почти не прекращающийся танец молний.

Лютер (останавливаясь): Я ведь уже давно догадался, бес. Все что ты умеешь, это подражать Богу и играть по правилам, оберегая последние как зеницу ока. Единственное, что ты забыл, чертов приживальщик, это то, что Бог никогда не связан никакими правилами, поэтому ты всегда должен играть по правилам, но только по своим! (С разгона ставит шахматную фигуру далеко от стола.)

Дьявол: Можешь говорить все, что тебе угодно, Лютер, только помни, что рано или поздно ты все равно вернешься, как вернулся когда-то еврейский народ, думающий, что он достиг желаемого, тогда как он просто вернулся туда, где всегда найдется место для жирной похлебки и дымящегося в котлах мяса, что навсегда отобьет всякую охоту к глупым затеям.

Еще близкие удары один за другим. Шум ветра и хлопанье форточки.

Лютер (кричит, стараясь перекричать шум ливня): Бог не спросит меня, исполнял ли я все правила, которые Он мне дал, но спросит, следовал ли я своему сердцу, которое одно вело меня прочь от смерти, страдания и незнания!..

Из мрака появляется Штаупиц и все остальные.

Штаупиц: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезает.)

Крестьяне: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают.)

Режиссер: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезает.)

Актеры: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают.)

Евреи: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают.)

Монахи: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают.)

Экскурсанты: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают.)

Слуги: Бог спросит у него – следовал ли он велениям своего сердца! (Исчезают).

Удар грома. Кажется, что гроза гремит совсем рядом.

Гаснут свечи. Еще видно как опускается на кровать Лютер.

Сверкают за окном молнии.

Потом мрак заливает сцену.

16.

Долгая пауза.

Наконец, на сцене появляется актер, играющий Дьявола. Быстро включает освещение, и комнату заливает яркий, жемчужный свет.

Актер (обращаясь к лежащему Лютеру.): А, Мартин… А ведь ты проиграл, мне кажется… Чего, конечно, следовало ожидать.

Лютер молчит.

Тебе надо было всего ничего – не высовываться и держать свой язык за зубами. А вместо этого ты наболтал кучу всякой ерунды, которую мы еще и сейчас с трудом понимаем…(Сквозь зубы.) Чертов гордец!

Лютер молчит.

(Снимая парик.) Ну, что? Что молчишь?.. Наверно, стыдно стало, да?.. А мне, думаешь, не стыдно было, когда ты расхваливал свой залежалый товар и изображал из себя великого богослова!

Где-то недалеко вновь раздается раскатистый удар грома.

Только не думай, что Небеса будут с интересом слушать твои жалобы и глупые затеи! (Кричит.) Господу плевать на то, что мы думаем о том или об этом, но он требует уважения к тому порядка, который Он учредил!

На сцене появляется Режиссер.

Режиссер: Ну, что тут у вас?.. Не забыли, что автобус нас ждать не будет?

Актер: Не забыли.

Режиссер: Вот и хорошо. (В сторону лежащего Лютера.) А это еще кто?

Актер: Господин Лютер, с вашего позволения

Режиссер: Час от часу не легче… Вставайте, Мартин. (Актеру.) Разбудите его, ради Бога.

Актер неуверенно приближается к ложу Лютера и осторожно дотрагивается до его плеча, после чего, неожиданно вскрикнув, быстро отдергивает руку.

Режиссер: Ну что там у вас еще?

Актер (пятясь): Он умер!.. Господи!.. Нет, в самом деле…

Режиссер: Ну, вы и шутник, господин актер. Жаль, нам сегодня не до шуток!

Актер: Говорю вам, что он умер… Посмотрите сами, если не верите.

Режиссер: Такой, пожалуй, умрет… (Подходит ближе). Господи, Боже!.. Похоже и правда. (Пытается заглянуть лежащему в лицо). Господи… Он мертв!.. Не могу поверить!

Актер: (натягивая на лицо лежащего простыню.) Должно быть, это сердце. Что еще?

Режиссер: Господи, что же это такое!.. Не могу взять в толк. Только что разговаривал с человеком и вот тебе, пожалуйста, приехали.

Актер: А чего вы хотите? Смерть – она всегда рядом, всегда у тебя за спиной, а кажется, что она Бог знает где, и еще не готова заняться своим прямым делом.

Режиссер: У меня такое ощущение, что как будто вот тут что-то просто вынули.

Актер: С другой стороны, ты только посмотри! Взять и умереть на подмостках! Вот это смерть!.. Это надо постараться!.. Не каждый актер сподвигнется.

Режиссер: О чем вы, Господи!

Актер: Боюсь, что уж ни о чем.

Режиссер (глухо): Тогда надо пойти и для начала поставить в известность остальных.

Актер: А еще позвать врача.

Режиссер: А еще позвать врача… Я пойду. (Уходит.)

Оставшись один, Актер подходит к телу Лютера и останавливается рядом.

Актер: По-твоему, это очень остроумно – спрятаться за пазухой у Смерти и думать, что тебя там не найдут… Ах, Мартин, Мартин!.. Ну, что, в самом деле, за манеры – бежать, сломя голову, как последний трус и при этом думать, что ты герой!.. Но что бы ты ни говорил – все равно останешься предателем и отступником. Ведь ты давал обет, Мартин. Это все равно, что поклясться своему королю, а потом предать его и пойти на службу к его врагам… Черт возьми, Мартин! Разве ты не клялся Богу, что до конца дней своих будешь служить Ему, оберегая и охраняя его… А ты случайно не помнишь, что ждет того, кто нарушил свой монашеский обет? (Кричит.) Вечный огонь, Мартин!

Короткая пауза. Актер медленно идет по сцене. Одновременно близко раздается удар грома и сверкание молнии.

Конечно, можно долго рассказывать о том, что человек может спастись только верой или о том, что истина целиком дана нам в Священном Писании, – тем более, что все это прекрасно знают и без тебя, но почему-то стесняются ударить палец об палец, чтобы осмелев, хотя бы начать новую жизнь… Таков человек, Мартин и ты не исключение.

Сильный удар грома. Дребезжит оконное стекло.

Вот почему ты все равно вернешься, Мартин!

Удар грома.

Ты вернешься, даже если против этого будет весь мир, все Творение, и все Небеса.

Удар грома.

Ты вернешься, потому что там, куда ты всех зовешь, есть только безответные вопросы, на которые нет и никогда не будет ответов.

Удар грома. Шум внезапного ливня за окном. Ослепительная молния.

Ты вернешься, Мартин, вернешься, как возвращаются все те, которые думали найти там радость и избавление, а нашли горечь и печаль.

Удар грома, вслед которого усиливается барабанная дробь ливня.

Вернешься, чтобы начать все сначала, не подозревая, что ты уже проходил сотни раз по этому пути.

Удар грома.

Ты вернешься, потому что все возвращается на круги свои и здесь не бывает исключений.

Оглушительный удар грома. Электричество мерцает и медленно гаснет. Сцену заливает мрак.

(Кричит в подступившую тьму.) Ты вернешься, чтобы вновь услышать раскаты этого грома, потому что пока он гремит, ты можешь строить планы и обсуждать божественные истины, которые никогда не приходят вовремя.

Издалека доносится не сильный уже удар грома.

Ты вернешься, Мартин, вернешься, потому что ничего другого человек за десять тысяч лет не придумал, и только мы с тобой будем знать, чего стоит эта история.

Едва слышное ворчание отступающей грозы.

Гроза уходит и вместо нее приходит Великая тишина, которая, возможно, одна способна различать наши лица.

Занавес

Фауст

Пьеса в одиннадцати эпизодах

Действующие лица:

Фауст

Вагнер

Дьявол, он же священник

Могильщик

Мертвец

Кетхен

Крестьянин

Эпизод 1

Небольшой безлюдный палисадник, примыкающий к городской площади и отгороженный от нее увитой плющом металлической решеткой. Несколько чахлых деревцев, клумба, скамейка. Слышен шум гуляющей по площади толпы и далекие звуки музыки, которые доносятся из городского парка. Время от времени мимо решетки проходят гуляющие пары.

На сцене появляются прогуливающиеся Фауст и Вагнер.

Вагнер: И все же согласитесь, доктор, что скромность не должна переходить границ, положенных ей Небесами… Зачем, скажите на милость, таскаться по пустым и мрачным закоулкам, в то время как весь город, радуясь первому солнцу, гуляет сегодня на площадях и в парках?..

Фауст: Мне что-то тяжело сегодня, Вагнер… Дай-ка я присяду. (Садится на скамейку).

Вагнер: Так развеселитесь!.. Нельзя все время думать о науке, тем более в такой прекрасный день. (Садится вслед за Фаустом, понизив голос). Хотя, признаюсь вам, когда заходит дело о науке, я становлюсь сам не свой и просидеть могу над толстым фолиантом до утренней зари…

Фауст: Сказать по правде, Вагнер, в последнее время мне кажется, что я устал и от этих фолиантов, да и от самой науки тоже…

Вагнер: Вы шутите!

Фауст: Нисколько, друг мой… Подумай сам, ну какая нам польза знать, как устроен этот чертов мир, если мы не в состоянии даже ответить на вопрос – кто мы такие и зачем нужны?.. Неужто Творец сотворил нас только для того, чтобы мы беспрестанно тревожили его слух своими жалобами, просьбами и вопросами?

Вагнер: Я вижу, вы сегодня не в духе, доктор.

Фауст: Переменно, Вагнер, переменно.

Вагнер: Коль ваша милость не возражает, то я бы определил ваше состояние, как morbus hypochondriacus, и посоветовал бы вашей милости пить настой валерьяны и почаще бывать на свежем воздухе.

Фауст: Но я не болен, Вагнер.

Вагнер: Так говорят все ипохондрики, сударь. Сначала они перестают радоваться жизни, потом начинают видеть все в черном цвете, а затем доходят до того, что говорят, будто наш мир несовершенен и его следует побыстрее исправить, как будто Бог нуждается в человеческих советах и наставлениях.

Фауст: А что если Он и правда в них нуждается, Вагнер?.. Не для того же, в самом деле, Он нас сотворил, чтобы мы кадили ему благовонья и распевали наши рождественские гимны!

Вагнер (озираясь и приложив палец к губам): Тш-ш-ш…

Фауст: Мне бы больше пришлось по душе, если бы я знал, что Он советуется с человеком и интересуется его мнением, чем думать, что Ему доставляет удовольствие сидеть на облаках и совать свой нос во все дела, как это делает наш бургомистр.

Вагнер (умоляюще): Прошу вас, доктор, тише!.. Что, если нас услышат?.. Не оберетесь после неприятностей. Вспомните лучше тех двух ведьм, которых сожгли на болотах прошлой зимой.

Фауст: Сдается мне, что они были ведьмами не больше, чем мы с тобой.

Вагнер: Герр доктор!.. Ради Бога!.. Умоляю!

Фауст: Молчу, молчу… Уже умолк, как видишь. (Поднимаясь со скамейки). Не знал, что ты так осторожен, Вагнер.

Вагнер: Скорей – благоразумен. При нынешнем стечении обстоятельств, я бы, ей-богу, не поручился и за родного брата.

Фауст: И после этого ты хочешь меня уверить, что мы живем в самом лучшем из миров?

Вагнер: Как говорил блаженный Августин, это зависит от точки зрения.

Фауст: Верно. Только одна из них – истинна, а другая нет.

Вагнер: Мне кажется, к нам гости.

В палисаднике появляется Крестьянин.

Крестьянин: Привет вам, доктор Фауст…

Фауст (вздрогнув от неожиданности): Господи, помилуй!

Крестьянин: Слава Богу, что встретил вас сегодня… Простите, что отрываю от ученой беседы. Хочу лишь напомнить вам о четверге… Вы ведь не забыли?

Фауст: О четверге?

Крестьянин: На той неделе, сразу после светлой… Мы вас избрали почетным жителем деревни и по такому случаю хотим, чтоб вы сказали нам напутственное слово.

Фауст: Напутственное слово… (Вспоминает.) Ну, конечно. Прекрасно помню. Я – почетный житель, а вы меня избрали.

Крестьянин: Прямо в точку… (Подходя ближе и понизив голос). Скажу, хоть и не должен открывать секреты наши – вся деревня готовится, чтоб вас достойно встретить. Все моют, чистят, гладят, убирают, а плотники сбивают столы и скамейки для праздничных торжеств… Уверен, доктор, вы останетесь довольны.

Фауст: Ты говоришь, в четверг?

Крестьянин: Мы лошадей пошлем за вами утром.

Фауст: За лошадей премного благодарен, но будет проще мне дойти пешком. Тут, слава Богу, рядом.

Крестьянин: Как вам угодно, доктор. Что ж, тогда до встречи. С надеждой и любовью будем ждать вас… Прощайте, доктор Фауст.

Фауст: Прощай, мой друг, прощай…

Крестьянин с поклоном уходит.

Ты слышал?.. Вот напасть… Чем провинился я, что должен всем и каждому? Одним – крестить детей, другим – застолье. Третьим – поученья, как будто мало им евангельского слова. Как будто у меня четыре жизни, которые могу я тратить на глупости и пустяки, так занимающие всех.

Вагнер: Зачем же вы не отказались, доктор?

Фауст: Затем, что в каждом человеке сначала вижу я подобье Божье и всем готов пожертвовать ему. Зато уж после… После, приглядевшись, как правило встречаю в человеке подобие не Божие, а черта!

Вагнер: Вы слишком строго судите людей. А для чего? Они всего лишь люди, которым не ведомы ни законы преломленья света, ни свойства жидкостей, ни звездные орбиты… Что с них возьмешь?

Фауст: Зато они прекрасно знают, как тратить жизнь свою на пустяки и развлеченья.

Вагнер: Согласен. Но, посмотрите, как все вас любят, просто диво. Когда б меня любили так хотя бы лишь на треть, то я бы не искал другого счастья.

Фауст: Ты говоришь так, друг наш, потому, что не изведал всех прелестей общения с толпой, которая не знает ни высоких мыслей, ни сострадания, – ничего, что отличает человека от скотины. Толпа капризна, зла, неблагодарна. Или ты не знал об этом?.. Полно, Вагнер. Так было и так будет. Нынче толпа тебя ласкает и смотрит в рот, а завтра разорвет тебя на части, коль ей не угодил… Вспомни хотя бы нашего Спасителя.

Вагнер: Он пострадал за нас.

Фауст: Вот именно. За тех, кто только накануне кричал ему "осанна", чтобы завтра закричать "распни его скорей"… Мне кажется, что если бы у Него было побольше времени, Он еще подумал бы насчет того, стоит ли ему изливать свою милость на этот сброд.

Вагнер: Вы что-то чересчур сегодня мизантропичны, если так можно выразиться.

Фауст: И ничего удивительного, Вагнер. Шум гуляющей толпы наводит меня на грустные размышления. Толпа похожа на притон, где каждый может укрыться, чтобы не думать больше о серьезных вещах, а свою собственную ответственность разделить на всех толпящихся, чтобы от этой ответственности ничего не осталось… Я словно тут чужой, Вагнер, словно лазутчик, который ходит, рассматривая вражеские укрепления, чтобы потом вернее нанести удар. (Останавливаясь возле решетки и глядя через нее на площадь, негромко) Какая пропасть народа, в самом деле… Только глянь – и сразу испортишь себе настроение на целый день… Вон наш аптекарь, который понимает в лекарствах не больше, чем осел… А вон и бургомистр, который и двух слов связать не может без того, чтоб не соврать… О, Боже правый… Неужели?

Вагнер (подходя): Кого-нибудь увидели?

Фауст: Нет, нет, пустое…

Вагнер: Сегодня тут весь город. Немудрено наткнуться на того, кого не видел много лет.

Фауст: Послушай, Вагнер…

Вагнер: Да, учитель?

Фауст: Вон там… Взгляни… В зеленом платье… Ты знаешь, кто это?

Вагнер: Где?.. Вот эта?.. Похожая на клумбу? Это тетушка бургомистра. Вырядилась, как пасхальный пирог.

Фауст: Да, нет же, рядом… Рядом… С заколкой в волосах и такими милыми движениями, которые делают ее похожей на богиню… Ну, куда ты смотришь!

Вагнер: Ах, эта… Не знал, что вам нравятся худышки и трещотки… Ее зовут Маргарита и она почти ваша соседка. Живет на соседней улице.

Фауст: Неужели? А что еще?

Вагнер: Приехала к нам со своей семьей недавно из Кельна. Ее отец по бакалейной части. Открыл здесь дело и, кажется, не жалуется.

Фауст: Какая грация!.. А улыбка?.. Боже правый!.. Ты только посмотри! Мне кажется, что улыбнись она в ночном мраке и ночь немедленно отступит.

Вагнер: Боже правый!.. Так вот, оказывается, где блуждают ваши мысли! Уж не влюбились ли вы, чего доброго?.. Вот это будет новость!

Фауст: Боюсь, ты прав… В груди огонь, а в голове такая неразбериха, что кажется – они принадлежат кому-то другому, не мне. И хоть я не большой специалист по этой части, но могу засвидетельствовать, что по всем признакам, похоже, я сражен стрелой Эрота.

Вагнер: Чертов Эрот!.. Как же он осмелился?

Фауст: Наверное, он просто пролетал мимо, когда я шел домой и встретил вдруг ее, должно быть, возвращавшуюся из церкви… Мне даже кажется, что я слышал тогда свист его стрелы.

Вагнер: Ах, бедный доктор! Но теперь я понимаю, почему вас несет от людей и света в темные переулки. Все влюбленные убегают от людей, считая их недостойными быть рядом с тем чувством, которое они испытывают к предмету своей страсти. Я читал об этом в одной книге.

Фауст: Хотел бы и я прочитать в какой-нибудь книге о том, что надо для того, чтобы освободиться от этого недуга.

Вагнер: Уму непостижимо!.. Вы так пылаете, что вас следует предостеречь, чтобы вы чего доброго не сожгли эту скамейку.

Фауст: Мне кажется, что я готов спалить сейчас весь город.

Вагнер: Так вот она, причина вашего дурного настроения!.. Доктор Фауст! Да вы ли это?.. Помилуйте, а как же ваши рассужденья?.. Насчет того, что страсть нас унижает и делает послушными и недалекими, и все такое?

Фауст: Забудь о них.

Вагнер: Забыть?.. Но как же я могу забыть о том, с чем совершенно согласен?.. Ваши рассуждения мне кажутся безупречными, как, впрочем, и все, что вы говорите… Страсть есть помраченье. Помраченье лишает нас разума. Отсутствие разума удаляет нас от Бога. Удаляясь от Бога, мы прямым путем отправляемся в Преисподнюю… Мне кажется, это неоспоримо.

Фауст (не отрываясь от решетки): Так же, как и сказанное в противоположном смысле.

Вагнер: В противоположном смысле?

Фауст: Да, друг мой, прямо в противоположном… Ты следишь?.. Страсть божественна. Она дает нам способность быть зорче. Зоркость ведет нас к совершенству. Постигая совершенное, мы сами становимся совершенны. Совершенство приближает к Богу. Присутствие Божества нас самих делает божественными и достойными Рая… Ну? Что ты скажешь теперь?

Вагнер: Я восхищен…Точнее – возмущен… Вернее – погружен в унынье и подавлен… Не знаю даже, что вам сказать на это. Когда возможно так легко переиначить то, что только что казалось столь незыблемым, не вызывающим сомнений, то чему же прикажите тогда верить? И как нам быть с Истиной, которая не терпит двусмысленности? Что, если кому-то захочется применить эти силлогизмы к философии или даже теологии – вы только подумайте, разве не должно это закончиться страшным скандалом?

Фауст (по-прежнему глядя за решетку): Тебе-то что за дело, милый Вагнер?

Вагнер: Как?.. Разве мы не должны стоять на страже Истины, оберегая и защищая ее от посягательств врагов внешних и внутренних?

Фауст (рассеяно, продолжая смотреть через решетку). Ты полагаешь, что Истина нуждается в нашей защите?.. (Негромко). Какая нежная улыбка… А фигура…Ты только взгляни – сколько изящества в этом жесте, которым она поправляет прядь выбившихся волос! Я сейчас умру!.. Вот она Истина, друг мой, о другой я уже не мечтаю!

Вагнер: Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, сколь пагубной может быть эта страсть, доктор?.. В самом этом слове таится яд и напоминание о падении Адама, променявшем из-за своего любопытства Небеса на жалкий и грязный трактир, в котором нам приходится теперь жить.

Фауст: Слова, мой друг, слова. Попробуй-ка назвать все по-другому. Если назвать страсть любовью, то многое изменится, не правда ли?

Вагнер: Как можно называть одним и тем же словом и эту лихорадку, которая треплет тебя почем зря, и чувства, которые мы питаем к Божеству?.. Нет, доктор, тут вы меня не подловите. Однажды судьба тоже сыграла со мной эту отвратительную шутку и с тех пор, когда я вижу женщину, какой-то голос не перестает предупреждать меня об опасности, как будто я встретил не женщину, а бочонок с порохом, да еще с зажженным фитилем.

Фауст: А если бы Бог был женщиной, что бы тогда вы сказали, мой друг?

Вагнер: Я сказал бы, что иногда вы шутите весьма странно, доктор.

Фауст: Нет, в самом деле, Вагнер. Почему бы нет?.. Женщина – конечно, настоящая женщина – опрятна, аккуратна, в меру сообразительна, чистоплотна, изящна, жертвенна, трепетна, верна и все такое. Разве не скажем мы поэтому, глядя на нее, что она божественна? А раз так, то почему бы и Создателю не быть женщиной? Мне кажется, это гораздо более достоверно, чем если бы кто-нибудь решился доказать, что Бог – мужчина… (Сердито). Да посмотри же, наконец, на это чудо! Разве не содержит она в себе все те достоинства, которые я только что перечислил?

Вагнер: Можете добавить сюда еще, что у нее к тому же довольно сносный голосок… Третьего дня я был у них в гостях и слышал в ее исполнении новые итальянские арии.

Фауст: Так ты знаком?

Вагнер: Я разве не сказал?..

Фауст: Так что ж мы тут стоим?.. Пошли!

Вагнер: Куда?

Фауст: Ты меня представишь.

Вагнер: Боже правый!.. Бедный Фауст… Неужто зашло так далеко?

Фауст: Пошли, пошли!.. Они сейчас уйдут!.. Поторопись же! (Тащит Вагнера за собой).

Вагнер: Простите меня, но вы сегодня просто какой-то мавр, ей-богу! (Исчезает вслед за Фаустом).

Свет меркнет.

Эпизод 2

Лаборатория Фауста. Несколько заставленных столов, шкафы с книгами, кресла, глобус, нагромождение колб, реторт, горелок и других инструментов для опытов. В глубине помещения угадывается дверь, ведущая в жилые покои. Над входной дверью висит большая пентаграмма. Полумрак.

Фауст (появляясь на пороге, негромко и насмешливо, сам с собой): Что, бедный Фауст?.. Вновь за книги?.. За размышления о том, почему одно устроено так, а другое этак, как будто это примирит тебя с этим миром, которому наплевать на твое существование…(Медленно идет по лаборатории, иногда останавливаясь перед тем или другим предметом). Глупец!.. Глупец!.. Чего стоят все эти книги перед одной ее улыбкой, которая объясняет больше, чем эти скучные фолианты… Мир, Млечный путь, глубины Океана – и все в одной улыбке!.. Невозможно!.. Я никогда бы в это не поверил, когда б не видел сам… Ты счастлив, Фауст?.. (Смеется). Боже мой!.. Это похоже на волшебную птицу, которая залетела к тебе в комнату и присела на спинку кресла, а ты замер, боясь ее спугнуть, и даже приглушил слегка дыханье, только бы она не улетела прочь… Я счастлив, нет сомнения…

На пороге с бельевой корзиной в руках появляется Кетхен.

Кетхен: Тук-тук.

Фауст: Тук-тук.

Кетхен: У вас была открыта дверь и я вошла без стука… Простите, ваша милость.

Фауст: Пустое.

Кетхен: Я слышала, как ваша милость опять разговаривали сами с собой.

Фауст: Ты слышала!.. Надеюсь, Кетхен, я не сказал ничего предосудительного?

Кетхен: Ну, что вы, ваша милость.

Фауст: Это всего лишь глупая привычка, Кетхен. Когда живешь один, то иногда хочется услышать чей-то голос, а так как рядом никого нет, то поневоле слушаешь свой собственный.

Кетхен: Смотрите, как бы нечистый не подслушал ваши разговоры и не подстроил вам ловушку. Говорят, он мастер на такие дела.

Фауст: Ты можешь не волноваться, Кетхен. Нечистый не войдет сюда, покуда над дверью висит эта волшебная пентаграмма. Скорее, он съест собственный хвост.

Кетхен: Но все же, ваша милость, будьте осторожней.

Фауст: Я постараюсь.

Кетхен: Тогда с вашего позволения, я заберу белье.

Фауст: Сделай одолженье…

Кетхен: Все выстираю и поглажу к сроку.

Фауст: Не сомневаюсь.

Кетхен с поклоном исчезает. Сделав круг по комнате, Фауст останавливается возле двери, за которой скрылась Кетхен. Небольшая пауза.

(Неуверенно). Послушай, Кетхен…

Кетхен (появляясь на пороге): Да, ваша милость?

Фауст: Хотел тебя спросить… Да вот не знаю, будет ли удобно… Скажи мне, ты ведь была влюблена когда-нибудь?

Кетхен: О, ваша милость…

Фауст: Так была иль нет?

Кетхен: И много раз, если вам угодно.

Фауст: Тогда, наверное, тебе известно, как отличить истинное сердечное чувство от греховной страсти, которую нам вкладывает в сердце нечистый?

Кетхен: Хотите знать, как отличить любовь от страсти?

Фауст: Хотелось бы, коль нету возражений.

Кетхен: Никак.

Фауст: Никак?

Кетхен: Никак, ваша милость. Ведь если кто-нибудь узнал бы, как можно отличить одно от другого, то, подумайте сами, от скольких несчастий и бед мы смогли бы тогда избавиться… А сколько разбитых сердец не были бы тогда разбиты?.. А скольких можно было бы избежать несчастных браков!

Фауст: Неужто, они так похожи, Кетхен?

Кетхен: Как сестры-близнецы. Так что если одного сразила искренняя любовь, а другого страсть, то их сердечные чувства нельзя будет отличить друг от друга, так они похожи.

Фауст: И что это за чувства, Кетхен?

Кетхен: Вы шутите, ваша милость!

Фауст: Нисколько.

Кетхен: Но это знает даже ребенок… Сначала сладость, после жар, потом бессонница, а после холод и страх лишиться своего обожаемого предмета, лихорадка, бессонница, ревность, озноб, и снова сладость, сладость, сладость, как будто ты попал в бочку меда и в ней сейчас утонешь… Вы, правда, этого не знали, ваша милость?

Фауст: Боюсь, что проведя столько лет за изучением наук, я слегка отстал от общего теченья жизни… Спасибо, Кетхен.

Кетхен: Не за что, ваша милость.

Фауст (рассеяно): Прощай.

Кетхен: Прощайте, ваша милость. (Скрывается за дверью.)

Фауст (какое-то время идет в задумчивости по лаборатории, затем, остановившись, негромко): Итак, сначала сладость, после жар, затем бессонница… Нет, не бессонница, а холод, озноб и ревность… Тьфу, черт!.. Запутался…(Бормочет). Сначала холод, потом бессонница, озноб и сладость… Нет, сначала страх, потом бессонница, озноб и лихорадка…(Сердито). Довольно, Фауст!.. Похоже, ты забыл о книге, в которой сказано, что совершенная любовь не знает страха… А это значит, что любовь есть риск, неведомая область, куда вступая, ты можешь или все приобрести, или же все потерять, где требуется мужества не меньше, чем пред лицом чумы иль в рукопашной схватке, цена которой жизнь… Ах, Фауст, Фауст…

Кетхен (появляясь на пороге): К вам господин Вагнер, ваша милость.

Фауст: Зови.

Кетхен исчезает.

В продолжение следующего диалога, Фауст быстро передвигается по лаборатории, переставляет колбы и реторты, достает инструменты, зажигает спиртовку, в то время как Вагнер, сняв плащ, усаживается в кресло.

Вагнер (появляясь на пороге, победно): Ага!.. Я так и думал. (Несколько игриво). Вас, кажется, пора поздравить, доктор?

Фауст: Поздравить, с чем?

Вагнер: Я видел вас вчера после полудня в парке. Не одного.

Фауст: Наверное, с соседом.

Вагнер: Нет, с фройляйн Маргаритой… Похоже, вы делаете успехи, доктор. И как она на ваш вкус?

Фауст: Подарок Неба и, притом, незаслуженный.

Вагнер: О, доктор Фауст… Смотрите-ка, еще немного и вы, чего доброго, заговорите о женитьбе. (Быстро перебивая себя). Шучу, шучу… Представить невозможно, чтоб вы себя связали брачными узами, забыв науку и променяв высокое познанье на соски и пеленки.

Фауст: Чем черт не шутит, Вагнер.

Вагнер: Боже правый!. Не чертыхайтесь, ради Бога… Нечистый рад, когда мы произносим его имя, потому что всякий раз, когда мы это делаем, Спаситель отворачивается от нас и мы становимся легкой добычей Преисподней… Во всяком случае, так сказано у Амвросия Медиоланского.

Фауст: Как мило в вас соседствует привычка к суеверью и тяга к новому… Надеюсь, что второе окажется вам все же ближе.

Вагнер: Но вы ведь не хотите сказать, что не верите в Дьявола, доктор?.. Вся наша жизнь свидетельствует об этом с такой ясностью, что всякие сомнения отпадают, как листья осенью… Пожары, войны, убийства, воровство, мятежи, подстрекательства, – какие вам нужны еще доказательства, герр доктор?

Фауст: Боюсь, что дело обстоит гораздо хуже, друг мой…Я верю в человека, а уж он-то, поверь мне, даст сто очков вперед любому Дьяволу.

Вагнер: И все-таки, он – божие творение!

Фауст: Конечно. А по совместительству еще и вор, убийца, прелюбодей, лжец, насильник, грабитель, притворщик и лицемер… Когда я вижу это, мне самому хочется на некоторое время стать дьяволом, чтобы подливать в огонь, на котором он жарится, побольше масла.

Вагнер: Но как же божья благодать, доктор?.. А милость, которая ведет нас, ободряя, путем спасения?.. Разве Бог ни обещал нам смыть с нас все наши грехи и заблуждения, коль мы в них раскаемся?

Фауст: Все, что я знаю о Боге, милый Вагнер, это то, что Он играет не в наши игры и не потакает нашим слабостям, как бы нам этого ни хотелось.

Вагнер: Как вы сказали?.. Не играет в наши игры?.. Что это значит?

Фауст: Только то, что Бог разговаривает с нами на своем языке, не давая нам поблажек и не пользуясь услугами переводчика. Хочешь разговаривать с Богом – не будь лентяем и учи Его язык.

Вагнер: Легко сказать – учи Его язык. Но какой именно? На каком языке Он говорит?

Фауст: Да, вот на этом самом. На том, где сами мы глаголы, существительные, прилагательные, союзы и местоимения. Где мы склоняемся и спрягаемся, и занимаем то место, которое определила для нас божественная грамматика, хотя мы все время пытаемся лопотать по-своему, отчего и в мире, и в сердцах всегда такая путаница.

Вагнер: Это что-то уж больно мудреное, мне кажется…

Фауст: Ровным счетом, ничего мудреного, если разобраться. Надо только понять, что Бог желает, чтобы Его принимали всерьез, а не превращали в порошки для успокоения дурной совести или в капли для улучшенья морального пищеварения. Две столовые ложки после еды и две перед ужином… Боюсь, что на свете осталось немного людей, которые позволяли бы Богу делать то, что Он считает нужным. Остальные хотят, чтобы Он чирикал у них в клетке и клевал с руки зернышки. Ручной Бог, который говорит то, что мы хотим услышать, и делает то, что мы считаем нужным… Но Бог – это весьма серьезное предприятие, коллега. Он ничего не обещает и ничего не требует, надеясь, что ты сам пробьешься к самому себе, чтобы встретить там Того, Кто мог бы превратить всю вселенную в цветущий сад, но не всякий день знает, где Ему преклонить для ночлега голову…

Вагнер: Сказать честно, все эти новости в богословии меня пугают…Что, если ошибешься? Сморозишь что-нибудь такое, что после все будут показывать на тебя пальцами и шипеть тебе вслед… Нет уж, лучше пусть будет все по-прежнему, герр доктор… Пусть день за днем под руководством святой матери Церкви и святых отцов мы станем копить добрые дела, чтобы, когда настанет время, предъявить их у входа в Царствие Небесное, не сомневаясь ни в избранном пути, ни в близости спасенья.

Фауст: Если разговор идет о Небесах, мой друг, то боюсь, что парадный вход туда уже давно закрыт. У Бога нынче в чести взломщики, если ты еще не слышал. А вдруг окажется, что вместе со всеми святыми отцами ты топчешься возле той двери, которую уже давно заложили кирпичом?

Вагнер: Так что же делать, доктор?

Фауст: Ты спрашиваешь, что делать?.. Я отвечу… Во-первых, быть собой. А во-вторых, забыв про разговоры, помыть вот эти колбы, убрать здесь мусор и потолочь селитру, чтобы смешать ее потом с корою дуба… Нас ждет работа, Вагнер.

Вагнер: Я готов.

Фауст: Тогда, как говорится – с Богом!..

Вагнер: С Богом, доктор.

Свет гаснет. Долгая пауза.

Эпизод 3

Келья Фауста. Сам Фауст стоит у одного из столов, занятый тем, что толчет какое-то снадобье в медной ступе.

Фауст (бормоча): Кошачья желчь… Лягушачья икра… Крапивный цвет и корень белладонны… Земля могильная, кошачьи когти, мед и кровь собаки… Не помню, чтобы эта смесь кому-то помогла… Ну, разве только поскорее перебраться в лучший мир. Но для того есть способы попроще.

Раздается стук в дверь.

Иду.

Стук повторяется.

Иду, иду. (Отпирает дверь).

Вагнер (появляясь на пороге): Я оттоптал все ноги…. Кружил по улицам, надвинув капюшон, а после проходными дворами дошел до парка и уже оттуда, никем не признанный, явился к вам… Мне кажется, что лишняя осторожность нам не повредит, доктор… К чему дразнить гусей!..

Фауст (запирая дверь): Согласен… Проходите.

Вагнер (сбрасывая плащ): Скоро полночь, а город весь толпится возле храма и от горящих свечей так светло, как будто это день, а не ночь. (Вешая плащ около двери). Я помню это с детства. Всю светлую неделю вокруг огни и не пробиться ближе. И разливается в груди такая сладость, как будто наш Спаситель и умер, и воскрес специально для тебя.

Издалека доносится торжественный звон пасхальных колоколов.

Вот, слышите?.. Святая полночь. Христос воскрес!

Фауст: Воистину… Хоть, если посмотреть вокруг, то этого не скажешь.

Вагнер: Великое свершается незримо.

Фауст: Или прикидывается незримым, чтобы никто не мог распознать его истинные размеры.

Вагнер: Ах, доктор Фауст!.. Нет, на вас не угодишь… И чем теперь, скажите, пред вами виноват Спаситель?

Фауст: Не он. А те, кто, пользуясь его словами, морочат доверчивую толпу, которая готова верить всему, что ей поведает с амвона невежество и ложь… Однако, время начинать. Пора.…Надеюсь, вы готовы?

Вагнер: С душевным трепетом и жадною надеждой.

Фауст: Тогда начнем. Но только помни, что ты дал слово, Вагнер… Нигде и никому.

Вагнер: Нигде и никому… Я проглочу язык скорее, чем дам ему проговориться… Одно меня смущает, доктор. Что в этот светлый час мы отдаем досуг науке, да еще при этом потрошим мертвое тело, которое должно лежать в освященной земле, поскольку при жизни оно было христианином… Мне кажется, тут есть какое-то противоречие.

Фауст (подходя к ширме и отодвигая ее в сторону): Сколь мне известно, Вагнер, в отличие от людей Бог мало придает значения формальностям. А это значит, что Он больше ценит дело, а не слово.

Вагнер: Надеюсь, доктор, вы не ошибаетесь.

За ширмой – стол с лежащим на нем телом, накрытым простыней.

Фауст (отбрасывая простыню). Когда не врут все эти фолианты, сегодня мы узнаем кое-что о той стране, откуда нет возврата… Но прежде, посмотри.. Прекрасный экземпляр, не правда ли? Могильщики хотели за него три талера, но я сторговался за два и таким образом, кое-что сэкономил… Гляди, гляди! Посмотри на эти мышцы, на эту плоть, которая скоро превратится в прах, в ничто!.. А эти руки, которые уже никогда не наколют дров и не поднесут к губам кружку пива!.. Подумай, разве не говорит это тело нам о падении Адама лучше, чем все рассуждения святых докторов? Разве не кричит оно нам – остерегитесь, ибо время близко? Не задает нам целую кучу вопросов, не ответив на которые мы рискуем никогда не увидеть Царствия Небесного?

Вагнер: Я ничего не слышу.

Фауст: Это оттого, что ты не хочешь прислушаться, друг мой. Посмотри на это тело повнимательней – и ты услышишь, как оно спрашивает само себя – кто я такой? Зачем я жил? Для чего я умер?.. Откуда я пришел и куда иду теперь?.. Разве мы сами не задаемся вместе с ним этими же вопросами, надеясь получить когда-нибудь на них ответ?

Вагнер: Не хочется показаться вам невеждой, но только мне кажется, герр доктор, что достаточно и того, о чем говорит нам Священное Писанье.

Фауст: Вот как?.. Ну и что же оно, по-твоему, говорит нам?

Вагнер: Оно говорит, что Бог нам открыл все то, что надо знать для нашего спасения… Разве не сказал Он нам – стучите и отворят вам?

Фауст: Конечно, Он сказал это, друг мой. Жаль только, что при этом Он почему-то забыл указать место, где находится та самая дверь, в которую надо стучать, предоставив нашему слабому разуму самому искать ответ на этот вопрос… (Доставая с полки фолиант и раскрывая его). А теперь – внимание… Я начинаю… Вот это заклинание.

Вагнер (пятясь от тела): Пожалуй, отойду, чтоб не мешать.

Фауст: Разверзнись Бездна! Время, повернися вспять!.. И обернись конец пути его началом! (Подходит ближе). Саламандра, пылай!.. Ты, Сильфида, летай!.. Ундина, клубись!.. Инкубус, трудись!

Вагнер: Мне кажется, оно пошевелилось.

Фауст: Тогда еще раз повторим заклятье!.. (Громко). Саламандра – пылай!.. Ты, Сильфида – летай!.. Ундина – клубись!.. Инкубус – трудись!

Мертвец неожиданно садится на своем ложе.

Вагнер: Святая Троица!..

Фауст: Спокойно, Вагнер, спокойно… Помни, что перед тобой всего лишь плоть, да к тому же подпорченная временем. (Мертвецу). Кто ты, добрый человек?

Мертвец: Кожевенник, ваша милость.

Фауст: Кожевенник? (Вагнеру). Ты слышал?.. Он, кажется, забыл, что он сначала человек, а уже после – все остальное. Тут он похож на большинство людей, которые не знают, как им себя именовать, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на их существование. (Мертвецу). И как твое имя, кожевенник?

Мертвец: Не помню, ваша милость.

Фауст: Ты не помнишь своего имени? Вот странно… Тогда скажи хотя бы, как звали твоих родителей?

Мертвец: А на что мне это знать, добрый человек? Там, откуда я прибыл, меня всяк называл "господин кожевник", потому что почетнее имени никто не слышал со времени Адама, который, сам, как вам должно быть хорошо известно, был первым кожевенником.

Фауст: Вот как?.. (Вагнеру). Ты слышал?.. (Мертвецу). Послушай. Но ведь там, откуда ты прибыл, были, наверное, не одни только кожевенники?

Мертвец: Именно так, сударь, одни только кожевенники и никого больше.

Фауст: Невероятно!.. А поподробнее, друг мой?.. Нельзя же, в самом деле, думать, что Царствие Небесное – это одна только огромная кожевенная?

Мертвец: Именно так, ваша милость. Царство небесное – это одна огромная кожевенная, от одного края Млечного пути до другого, а, следовательно, все кто там обитают – кожевенники. Там нет ничего, кроме чанов с кожей, и куда ни посмотришь – снуют души кожевенников и их подмастерьев, потому что только кожевенники достойны войти в Царствие Небесное, ведь только кожевенников любит Бог, который сам есть величайший из кожевенников, а уж с этим, конечно, спорить не станет никто.

Фауст: Наш Бог – кожевенник?

Мертвец: И притом, весьма искуснейший… Так говорит Священное Писание… Спасутся одни только кожевенники.

Фауст (Вагнеру): Ты слышал?.. Наш Спаситель, оказывается, пришел, чтобы спасти одних кожевников. (Мертвецу). Ты хочешь сказать, что тот, кто пролил за нас свою кровь…

Мертвец: Пролил ее за кожевенников.

Фауст (удручен): Мне надо что-то выпить…

Мертвец соскакивает со стола и бежит к двери.

Постой!.. Куда ты?

Мертвец: Я вспомнил, что закопал под нашей старой грушей пятнадцать талеров. Про них никто не знает, а на них можно купить хорошей кожи. (Бежит к двери).

Фауст: Стой! Погоди!

Вагнер: Немедленно вернитесь!

Мертвец: Пятнадцать талеров!

Вагнер: А как, однако, резво припустился… Постойте, говорят вам!

Мертвец: Пятнадцать талеров!

Фауст: Он убежит… Держи его!

Вагнер пытается схватить мертвеца, но тот, вырвавшись, быстро убегает. Фауст бежит за мертвецом и скрывается за дверью. Затем Фауст и Вагнер возвращаются.

Вагнер: Вот незадача!..

Фауст (возвращаясь): Ушел…

Вагнер: Проклятье!.. И что теперь нам делать?

Фауст: Ничего.

Вагнер: Ничего?.. Но надо хоть пойти проверить, где он… Что если он под действием заклятья расскажет всем о нас?

Фауст: Ты же видел, у него в голове одна кожа. Оставим все как есть.

Вагнер: Он натворит, пожалуй, кучу бед…

Фауст: Не думаю… Никто и не заметит подмены, даже если он начнет рассказывать о прелестях кожевенного ремесла всем без разбора.

Вагнер: Побойтесь Бога, доктор!.. Как же не заметит?

Фауст: Точно так же, как никто не замечает своей собственной глупости… В конце концов, если под жизнью понимать умение пережевывать пищу и говорить глупости, то, боюсь, наш кожевенник окажется живее многих живых… И не смотри на меня так, как будто я открыл тебе невесть какую истину. Или это для тебя новость, что мир кишит живыми мертвецами, как труп червями?

Вагнер (надевая плащ): И все-таки я побегу, узнаю. И если что – немедленно вернусь.

Фауст: Как знаешь, Вагнер… Будь здоров. Прощай.

Вагнер: Прощайте, доктор. (Быстро исчезает).

Фауст (негромко, сам с собой): Так припустился, словно на пожар… Пройди еще хоть сорок тысяч лет, а человек останется такою же скотиной, как и прежде. Этакая голая обезьянка, гонимая похотью, голодом и страхом, с помощью которых она вышивает свою бессмысленную историю без начала и конца…(Подняв голову, почти с вызовом). А если так, то следует спросить – кого ты приходил спасать, Спаситель?

Небеса молчат. Пауза.

(Негромко) Молчишь?.. Признаться, я так и думал. (Медленно идет по сцене).

Эпизод 4

За спиной Фауста появляется Дьявол. Он идет за Фаустом, повторяя его движения и не давая себя увидеть, так что всякий раз, когда Фауст поворачивается, Дьявол оказывается у него за спиной.

(Остановившись). Что ж, вот итог сегодняшнего дня. Мертвец сбежал. А это значит – два талера потеряны, и при этом, потеряны безвозвратно. Зато один удалось сэкономить. Но сэкономить, так сказать, за счет двух потерянных, поэтому эту экономию можно считать несколько условной… Впрочем, как и всю нашу жизнь… (Быстро оборачиваясь). Кто здесь?

Дьявол (появляясь из темноты и раскланиваясь): К вашим услугам, милостивый государь, к вашим услугам.

Фауст: К моим услугам?.. Я кажется, никого сегодня не собирался обременять, если только мне не изменяет память… Кто ты?

Дьявол (вновь кланяясь): Всего лишь скромный поклонник ваших многочисленных талантов, ваша милость.

Фауст: Звучит витиевато, хоть и уклончиво… Как ты сюда попал?

Дьявол: Через окно на кухне, сударь.

Фауст: Ты вор?

Дьявол: Когда б считали вором того, кто хочет у природы похитить ее тайны, то я, конечно, вор. Но только вместе с вами.

Фауст: Природы тайны?.. Что за чепуха!

Дьявол: Позвольте, объясню. Всю жизнь свою мечтал я приобщиться к познанью мира, к постиженью истин, которые наука изучает, свои кладовые наполнив дивным знаньем. Вот почему сюда пробрался я в надежде, что, может быть, услышу наставления из ваших уст, иль мудрым рассуждением вы слух плените мой, иль даже захотите сделать меня свидетелем научных опытов, для черни непонятных… Вот почему я здесь.

Фауст: Понятно. Ты из тех, наверное, кто думает, что стоит прочитать две-три книжонки, да сшить себе колпак, да напустить в слова тумана – и мир откроется перед тобой, как обыкновенный ларчик, в котором мать-природа хранит свои секреты… Я угадал?

Дьявол: Вы сердитесь, я вижу. Но будьте снисходительны к тому, кому наука заменила отца и мать, семью, сестер и братьев. Вы сами видите – так велико мое желание коснуться существа науки, что я отважился, нарушив ваш покой …

Фауст: Влезть в форточку, минуя двери.

Дьявол: Застенчивость, поверьте, тот порок, которым я страдаю бесконечно.

Фауст: Я что-то не заметил.

Дьявол: Когда б не эта страсть к наукам, я б не осмелился и на три шага к вам подойти, поверьте. Ей, ей же, ваша милость! Вы сами знаете, как благотворно науки действуют на нас, когда исследуя природу и погружаясь в мир законов, благодаря которым существует все творенье, ты чувствуешь, что постигая мир, ты можешь, вместе с тем, достичь познанья Бога!

Фауст: Сомневаюсь.

Дьявол: А между тем, чтоб убедиться в этом, стоит лишь сказать любую истину, чтобы почувствовать, что в ней скрывается что-то божественное. А где есть божественное, там Бог уже недалеко, а где недалеко Он, там Он близко, а где Он близко – Он уж рядом, а где Он рядом, там царит божественный порядок, и чтобы убедиться в этом, достаточно сказать мне какую-нибудь истину, чтобы я мог принять ее всем сердцем, чувствуя скрытую за ней божественную радость!

Фауст: Хочешь, чтобы я назвал тебе какую-нибудь истину?

Дьявол: Для моего же блага.

Фауст: Изволь. В молекуле воды на два атома водорода приходится один атом кислорода.

Дьявол (поражен): Не может быть!

Фауст: И тем не менее. Наука доказала. Не так давно.

Дьявол: Браво! Брависсимо! Гениально! (Рукоплещет Фаусту, негромко). Ну, что я говорил?

Фауст: И все-таки мне непонятно, почему ты пролез в такое маленькое окошко, вместо того, чтобы взять и постучать в дверь?.. Мне кажется, ты все-таки или вор, или…(Быстро сняв с полки небольшой пузырек, показывает его Дьяволу). Знаешь, что это такое?

Дьявол (пятясь): Понятия не имею.

Фауст: Тогда чего ты испугался?.. Ведь в этом пузырьке всего лишь капелька святой воды и больше ничего. (Делает шаг в сторону Дьявола.). Надеюсь, ты крещеный?

Дьявол (отступая): Довольно, Фауст!

Фауст: А, так это бес!.. Признаюсь, так я и думал. (Делает шаг в сторону Дьявола, который вновь пятится).

Дьявол: Довольно. Хватит. Фауст, перестань.

Фауст: Довольно, говоришь? А если взять, да покропить тебя водичкой этой с головы до ног? Сейчас проверим! (Делает вид, что хочет открыть пузырек с водой).

Дьявол: Сейчас же перестань!

Фауст: Ты будешь мне указывать, что делать?.. Довольно странно, бес.

Дьявол: Пусти же, наконец.

Фауст: Не прежде, чем ты мне ответишь – кто ты такой?

Дьявол: Изволь, отвечу… Я – часть той силы, которая желает вечно зла, а делает добро, не зная остановки.

Фауст: Как это понимать?

Дьявол: Раз ты такой большой ученый, попробуй, угадай.

Фауст: Ишь, как заговорил… Часть той силы… Что ж, ладно… Допустим, дело обстоит вот так, что Бог все зло, которое ты совершил, легко и просто превращает в добро, нанося этим такой удар по Преисподней, что ей остается только рыдать, глядя, как добыча ускользает из-под носа… Что скажешь, бес?

Дьявол (разочарован): Ты это знал.

Фауст: Да что ты? Неужели?.. А кстати, бес… Не боязно тебе в такую ночь святую, болтаться словно оторвавшийся от дерева листок?..

Дьявол: Боже правый!.. Кого, скажи, бояться мне?.. Не эту ли толпу, которая, покричав «Воистину воскрес!», пойдет домой есть сыр и ветчину?.. Не вспомнишь ли, как две тысячи лет тому назад, такая же толпа кричала вслед ему – «Осанна!», чтобы на следующий же день кричать – «Распни его скорей»… Распни!.. Распни!.. Распни!..

Фауст: Потише, бес. Меня подслушал ты и повторяешь мне мои слова.

Дьявол: Хорошие слова не грех и повторить.

Фауст: Да ты еще и льстец!.. Забавно.

Дьявол: Лесть в малых дозах продлевает жизнь и делает ее гораздо сносней… Так говорит наука, к которой я имею склонность, как и вы.

Фауст: Вот никогда бы не подумал. Мне кажется, что ты слегка хитришь!

Дьявол: Как можно, доктор?.. Моя любовь к наукам известна всей Преисподней. И только об одном скорблю я, что крайняя занятость мешает мне сесть за фолианты, чтобы изучить минералогию или медицину, или, на худой конец, юриспруденцию.

Фауст: Вот насмешил!.. Юриспруденцию!.. Там, в Преисподней, тебе она, конечно, пригодится.

Дьявол (задет): Ты сомневаешься в моих талантах, Фауст?.. Тогда позволь продемонстрировать тебе один образчик как раз из юриспруденции, если пожелаешь…

Фауст: Если только это не будет слишком.

Дьявол: Допустим, твой отец…

Фауст (перебивая): Он умер, бес.

Дьявол: Об этом-то и речь. Раз он умер, то, должно быть, лежит в могиле… Ты согласен?

Фауст: Так повелось.

Дьявол: Не перебивай. Он лежит в могиле, о которой все говорят, что это его могила, а не чья-нибудь там еще.

Фауст: Допустим.

Дьявол: Да, так же, так. Не сомневайся. Все говорят, он умер и лежит в своей могиле. Никому и в голову не придет отрицать это.

Фауст: Допустим.

Дьявол: Но ведь, с другой стороны, все знают, в том числе, и ты, что покойник не имеет ничего, он нищий. Как сказано в Писании, наг пришел и наг ушел. Недаром говорят – он нищий как покойник. Тогда мы спросим, ладно, хорошо, пускай. Тогда откуда у него могила?.. Молчишь? Так что из этого?

Фауст: Допустим.

Дьявол: И очень хорошо. Потому что получается, что это не его могила? Похоже на то. А он лежит в чужой могиле, наслаждаясь незаслуженным покоем и уважением своих друзей и близких?.. Но по какому праву? Ведь как мы только что видели – могила не его?.. Вот и прекрасно. И не пройдет и месяца, как мы засудим беднягу и обдерем его до последней нитки. А поскольку сам он умеет только лежать и пахнуть, то мы возьмемся за его родню, и уж она-то от нас не уйдет!

Фауст: Ты говоришь прямо как мой друг Вагнер. Тот тоже все не может успокоиться, пока не подведет подо все солидную базу… Ты его, должно быть, видел прежде.

Дьявол: Это тот, который ходит за тобой, словно хвост за собакой?.. Побойся Бога, Фауст! В нем нет размаха. А когда он открывает рот, мне кажется, что это рыба говорит с церковной кафедры, поучая простаков по части дел спасения.

Фауст: Зато он предан науке, так что если бы ему пришлось выбирать между родным отцом и наукой, он непременно выбрал бы второе.

Дьявол: Не думаю, чтобы это был хороший комплимент, Фауст… А впрочем, у вас, у людей, всегда все шиворот-навыворот и с ног на голову!

Фауст: Тогда чего тебе здесь надобно, красавчик?.. Или ты просто пришел позубоскалить? На это у меня нет ни желания, ни времени, ни настроения.

Дьявол: Я с поручением.

Фауст: Звучит неплохо … Так, значит, ты курьер?.. Всегда в пути и все такое!

Дьявол: А хоть бы так… Уж лучше быть курьером в царстве бесов, чем жить в царстве дураков, которые до сих пор думают, что земля стоит на трех черепахах, а человек слеплен из глины и песка!

Фауст: Смотри, какой обидчивый!.. А впрочем я согласен… Рассказывай… В конце концов, не каждый день встречаешь нечистую силу, да еще в собственном доме… Я весь вниманье, бес.

Дьявол: История простая. Некий муж, прославившийся своей любовью к наукам, вдруг внезапно был охвачен любовной лихорадкой, которая не давала ему ни есть, ни спать, ни пить, так что бедняга потерял покой и лишь парил в своих мечтах, глядя на предмет своей страсти и улетая, Бог знает куда, на крыльях своей фантазии.

Фауст: Ты это обо мне?

Дьявол: Допустим.

Фауст: Ах ты, проныра… Интересно, давно ли в Преисподней занимаются любовными делами или это все новые веяния, о которых мне было узнать недосуг?

Дьявол: Нам не докладывают, Фауст, к сожалению. Скажу лишь, что твоя Маргарита, лишь день едва забрезжит, бежит к окну и шепчет твое имя, и смотрит вдаль, надеясь повстречать твой милый образ или услышать твой волшебный голосок, который обещает всем влюбленным счастье и покой!.. Похоже, что у вас серьезно!

Фауст: О, радостная весть!.. Ты ничего не напутал?

Дьявол: Скорей недосказал.

Фауст: Надеюсь, ничего такого?

Дьявол: Ее родня.

Фауст: Я что-то слышал.

Дьявол: Все дело в том, что вся она, от мала до велика, мечтает получить дворянство, полагая, видимо, что без него свет им не мил, а жизнь сама течет не в радость. Вот почему ее отец, – который в городе по бакалейной части – и на порог не пустит смельчака, который не отмечен печатию дворянства, и чья карета не украшена новехоньким гербом, – свидетельством о знатности, богатстве или славе!

Фауст: Проклятье!.. Мир сошел с ума…

Дьявол: Согласен. И чем дальше, тем забавней.

Фауст: Послушай, бес. Ты что-то говорил насчет возможностей, которые находим в Преисподней… Иль мне послышалось?.. Сумеешь мне помочь?

Дьявол: Охотно, доктор.

Фауст: Но так, чтоб ни один не подкопался.

Дьявол: Само собой.

Фауст: А также – ни одна.

Дьявол: Как скажешь, Фауст.

Фауст: Тогда ответь, что ты возьмешь взамен?.. Какую плату посчитаешь верной?

Дьявол: Ты можешь быть вполне спокоен, Фауст… Ни гульдена, ни серебра, ни злата. Короче – ничего.

Фауст: Ты шутишь бес… А как насчет души?.. Я слышал, это ходовой товар у бесов.

Дьявол: Пустое, Фауст. Может быть, давно такое и случалось, но только не сейчас.

Фауст: Но как прикажешь это понимать?.. Ты делаешь работу, но не берешь за это плату… Невольно призадумаешься, все ли тут в порядке?

Дьявол: Конечно кое-что берем мы за услуги… У этих то, а у других другое. Но в целом – ерунда… Так. Пустячок. Не хочется даже вспоминать.

Фауст: А все же?

Дьявол: Могу сказать тебе лишь то, что высшие инстанции к тебе благоволят, что видно из того, что ты все еще жив и ходишь у Небес в любимчиках, да так, что они и впредь готовы помогать тебе, но только при условии, что получив девицу Маргариту, ты женишься на ней без промедления, скрепив ваш брак пред вечным алтарем великим тайнодейством.

Фауст: Постой, постой… Скажи – какая разница, женюсь я или нет?

Дьявол: Большая, Фауст… Потому что во всем должен быть, согласись, порядок. Подумай сам! Нет порядка – нет награды, нет награды – нет внутреннего удовлетворения, нет внутреннего удовлетворения – нет чувства исполненного долга, нет чувства исполненного долга – нет уверенности в своей правоте, нет уверенности в своей правоте – открыты ворота для сомнений, открыты ворота для сомнения – Бог поворачивается к нам спиной и уходит, не желая иметь с нами никакого дела.

Фауст: Довольно!

Дьявол: Я только хотел, чтобы ты проникся сознанием ответственности перед высшими инстанциями, раз уж дело зашло о таком важном предмете, как брак… Тем более, доктор, ты хорошо знаешь и без меня, что браки заключаются на Небесах.

Фауст: Или в Аду.

Дьявол: Ну, раз ты недоволен… (Поднимаясь, делая вид, что хочет уйти.) Немало мест найдется на земле, где встретят с радостью обиженного беса.

Фауст: Вернись!

Дьявол (возвращаясь): Мне показалось, Фауст, что ты не отдаешь себе отчета в том, какую гору бумажек, инструкций и разрешений мне пришлось перелопатить и сколько инстанций пришлось пройти, прежде чем я получил разрешение заняться этим делом… (Доставая бумагу.) Теперь подписывай, и разойдемся с миром. Я слышу петухов, а это верный знак.

Фауст (подвигая к себе бумагу): Что тут?

Дьявол: Твое обязательство женится на фройляйн Маргарите, тогда как наше – что есть сил способствовать тому приятному труду, который рано или поздно завершится свадьбой.

Фауст: Написанное кровью, как я полагаю?

Дьявол: С чего ты взял?.. Куда, поверь, удобнее чернила… Но если сомневаешься…

Фауст: Согласен. Не тяни.

Дьявол: Тогда подписывай… Один красивый росчерк – и ты в истории, как Меланхтон и Лютер.

Фауст (подписывая обязательство): Ну, что?.. Теперь доволен?

Дьявол (убирая бумагу.): Кажется, вполне. За исключеньем мелочи одной, которая, увы, не входит в мои планы.

Фауст: О чем ты?

Дьявол (показывая на пентаграмму): Я вот об этой пентаграмме, Фауст. Она одна мешает мне уйти. Не мог бы ты ее хотя бы занавесить?

Фауст: Так вот в чем дело!.. А я совсем забыл!.. Ты струсил пентаграммы!… Но как же ты вошел?

Дьявол: Вечная история, Фауст, – войти легко, а выйти – и не думай…

Фауст (снимая пентаграмму): Готово…Скатертью дорога, бес!

Дьявол (раскланиваясь): Твой преданный слуга.

Фауст: Поменьше преданности и побольше дела.

Дьявол (пятясь к выходу): Все будет, Фауст, так, как ты захочешь. (Исчезает.)

Свет медленно меркнет.

Эпизод 5

Городской парк. В глубине его показываются Фауст и Вагнер. Продолжая беседу, они проходят на авансцену и садятся на стоящую здесь скамейку.

Вагнер: Ей-богу, доктор!.. Вы говорите сегодня, как какой-нибудь презренный сочинитель, который выдумывает всякие байки на потеху публике.

Фауст: Ты смотришь вглубь, мой друг. Как раз сегодня мне приснился сон, в котором, можешь себе представить, я был сочинителем пьес!

Вагнер: Вы сочиняли пьесы? Во сне? Вот чудно-то! Такой большой ученый и вдруг, на тебе, пожалуйста, пьесы.

Фауст: Да. И судя по всему, превратные.

Вагнер: И о чем, интересно?

Фауст: Решительно обо всем. О тебе, обо мне, о курфюрстве, о дифтерите и о тайной полиции. Обо всем понемногу.

Вагнер: Презренная профессия, замечу вам, доктор. Марать бумагу, чтобы потом ряженые прыгали по сцене и мололи чепуху, нет, уж лучше я буду просить милостыню или пойду работать подметалой!

Фауст: Тут ты неправ, Вагнер. В конце концов, все люди, так или иначе, занимаются сочинительством. Один сочиняет свою жизнь, другие примеряют на себя чужую, третьи выдумывают то, чего нет и фантазируют, не замечая, как жизнь проходит мимо, но при этом никто почему-то не желает стать самим собой, содрать с себя чужую одежду и стать тем, кем сотворил тебя когда-то Господь на самом деле… Вот почему в последнее время больше всего на свете мне хочется узнать – кто я такой?

Вагнер: Чего уж проще!.. Как будто в нашем городе может сыскаться человек, который не слышал бы об уважаемом докторе Фаусте!

Фауст: Вот это-то меня как раз и смущает, Вагнер… В последнее время мне вообще кажется, что вместо живых людей нас окружают говорящие куклы и смеющиеся манекены, у которых одна забота – попестрее одеться.

Вагнер: Ах, господин доктор, господин доктор!.. И откуда у вас только эта меланхолия?.. Иной раз мне даже кажется, что вы специально не принимаете лекарства, которые сами себе и назначили. А уж это совсем никуда не годится.

Фауст: Хочешь знать правду, Вагнер?..

Вагнер: Конечно, ваша милость.

Фауст: Тогда послушай, что я тебе скажу…(Поманив к себе Вагнера, негромко.) Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем мужчине понять, чего хочет женщина!.. Надеюсь, ты примешь это к сведению.

Вагнер: Надеюсь, что вы говорите это не о фройляйн Маргарите?

Фауст: Увы, мой друг.

Вагнер: Увы?.. Но как же так?.. Ведь прошло всего три месяца, а вы уже охладели?.. Невероятно!

Фауст: Не я. Не я. Моя природа, Вагнер. Все то, что называется «природой». Все эти соединения, прожилки, косточки, сосуды и пары, из которых сделан человек и без которых он – ничто, а с которыми он – ужас и загадка!

Вагнер: Всего три месяца!

Фауст: Такова природа, Вагнер. Она так хитро все распределяет, что в результате ты же еще оказываешься кругом виноват… (Сердито). К чертям собачим!.. Больше не желаю!.. В конце концов, я человек, а это, думаю, что-нибудь, да значит!

Вагнер: Вы сами говорили ваша милость, что нам не следует спорить с природой, потому что она лучше знает, что нам делать… Мне кажется, что это справедливо.

Фауст: До определенных пределов, друг мой. До определенных пределов. Но стоит нам только спросить о сущности человека, как мы будем вынуждены немедленно закрыть свой рот и покончить с любыми исследованиями в этой области, потому что этот вид, который называет сам себя «homo sapiens», остается и по сию пору загадкой и тайной, штурмовать которые решаются только редкие герои.

Вагнер: И все же мы надеемся узнать об этом рано или поздно, поскольку в основе всего все же лежит природа… Вы сами нас так учили, учитель!

Фауст: Природа природой, друг мой. Но кто такой я сам?.. Вот ведь вопрос.

Вагнер: Я разве не сказал?.. Вы наш учитель, уважаемый доктор Фауст, всегда готовый прийти на помощь всем страждущим и обездоленным, да к тому же всегда готовый ответить на любой вопрос, как и полагается великому ученому.

Фауст: Хорошо, хорошо, мой милый… Но что же останется, если отбросить прочь мое учительство, да вдобавок со всеми этими добрыми делами?.. Что останется, если мы забудем все, что пишут в этих фолиантах, и чему учат нас наука и религия?.. Что останется, если даже Бога мы не узнаем тогда, когда Он обратится к нам со словами спасения?.. И кем я обернусь, когда отброшу все, что знал, понимал и ценил прежде?.. Что тогда останется от Фауста, Вагнер?.. И будет ли это все еще прежний Фауст или он предстанет перед нами, как чудовище, от которого нет и не будет спасения? Что скажешь, Вагнер?

Вагнер (в некотором замешательстве): Сказать по правде, мне это представляется довольно странным, доктор… Так, словно вы хотите отпилить сук, на котором сидите или собираетесь проломить днище лодки, которая плывет посреди Океана! (Заметив появившегося в конце аллеи Дьявола.) О, Небеса!

Фауст: Что случилось?

Вагнер: Вон ваш приятель странный… Похоже, ищет вас… (Поднимаясь). Пойду-ка я, пожалуй, тоже… Когда его я вижу, мне почему-то становится нехорошо. Как будто я чуть не попался на мелкой краже или принялся в присутствии дам рассказывать неприличный анекдот… Прощайте, доктор. До вечера. (Быстро уходит.)

Появляется Дьявол. Церемонно раскланивается с сидящим Фаустом, который отвечает ему небрежным поклоном.

Дьявол (опустившись на скамью рядом с Фаустом): Послушай, Фауст. Мне кажется, в последнее время ты меня избегаешь всеми правдами и неправдами… Скажи, ты чем-то недоволен?

Фауст: С чего ты взял?

Дьявол (укоризненно.) Ах, доктор… Не лукавьте!..

Фауст: Что ж, я скажу… Ты бы и сам мог обратить внимание на то, что я не люблю, когда меня чрезмерно опекают, забыв, наверное, что мне не десять лет.

Дьявол: Нам следует быть поосторожней, доктор. Помолвка скоро… Что если все пойдет совсем не так, как надо, не так, как нам хотелось?..

Фауст: И это говорит исчадье Ада!.. Скажи-ка лучше мне, исчадье, ты не забыл еще бумагу, которую недавно дал мне подписать?

Дьявол: Конечно, нет. Все помню я от слова и до слова.

Фауст: И что же там?

Дьявол: Вы разве позабыли?.. Это странно… А между тем, там сказано, что доктор Фауст намеревается жениться на женщине по имени такой-то, что следует из брачного контракта, а далее печать, число и подпись, да два свидетеля, чьи имена указаны на обороте… Таков был договор, скрепленный нашей дружбой… Во всяком случае, мне так казалось прежде.

Фауст: Быть в дружбе с бесом – это не то, о чем мечталось … Но я не об этом, бес… Ты говорил мне, помнится, что ты силен в юриспруденции, не так ли?

Дьявол: Вы сомневаетесь?

Фауст: Нисколько, друг мой. Но вот что меня тревожит беспрестанно. Ответь мне поскорее, если сможешь – кто этот, подписавший брачную бумагу?.. Кто тот, кто говорил, сердился и шутил?.. Кто тот, который взялся за перо, чтоб нацарапать то, что было нужно?.. Ведь не сама же, согласись, эта бумага себя взяла и быстро подписала?

Дьявол: Конечно, это вы! Какие могут быть еще сомненья, доктор?.. Я сам стоял тогда немного позади, когда вы подписали этот договор и подняли бокал за процветанье дома!

Фауст: Я спрашиваю не об этом, бес. (Почти кричит.) Я спрашиваю о другом!.. О том, – кто он такой, кого все называют доктор Фауст, и кто с рождения мозолит всем глаза, не зная себе равных в задавании бессмысленных вопросов!

Дьявол: Похоже, что вы шутите опять.

Фауст: По-твоему, здесь пахнет глупой шуткой?.. Тогда скажи мне, – кто же этот Фауст, которого мы ищем каждый день?.. Кто он, состоящий из косточек, пара, жидкости, желчи, жира и все же близкий к совершенству, – подобный Божеству, не знающему лжи?…Ответь, коль знаешь.

Небольшая пауза. Дьявол молчит.

Ага!.. Молчишь?.. Не знаешь, что и молвить?!.. А был такой уверенный в себе, что можно было легко назвать его «сиятельный граф» или «блистательный барон», иль на худой конец «прекрасный князь»… Ну, что молчишь?

Дьявол: Мне кажется, ты хочешь нарушить договор, любезный Фауст… Подумай сам, что скажут Преисподняя и Небеса, когда узнают, что ты обманщик, плут, болтун, невежа, трус, да ко всему еще и на руку нечист?

Фауст: Найди меня, и я исполню все до буквы. А сейчас – прощай. Меня заждались дети. (Исчезает).

Дьявол: Постой, постой!.. (Опускаясь на скамейку.) Проклятье! Убежал! (Передразнивая.) Найди меня!.. Вот сам бы и искал!

Свет гаснет

Эпизод 6

Келья Фауста.

Сам Фауст сидит за столом, углубившись в чтение старинного фолианта.

Появляется Кетхен.

Кетхен: К вам господин Вагнер.

Фауст: И как всегда, не вовремя. (Кетхен). Пускай проходит.

Кетхен уходит и почти сразу на пороге появляется Вагнер.

Вагнер: Я с новостью!

Фауст: Не сомневаюсь.

Вагнер: С такой, что вы не перестанете смеяться, когда ее услышите.

Фауст (отложив книгу): Какая б не была она, но вряд ли ей возможно сравниться с шуткой насчет того, что все мы рано или поздно станем пищей для червей.

Вагнер: Я вижу, что вы опять погрузились в меланхолию, доктор… Постойте-ка, сейчас я вас развеселю… Вы не поверите! Помните, того мертвеца, что сбежал от нас в пасхальную ночь?.. Так вот, он бодр, здоров и весел, а главное, как мне сказали, решил жениться, для чего уже заслал сватов, и знаете к кому?

Фауст: К фройляйн Маргарите, я полагаю.

Вагнер: О, доктор… Я вижу, ваша меланхолия все ширится!

Фауст: Ровно настолько, чтобы соответствовать тому, что происходит вокруг.

Вагнер: И что теперь?… Вы ничего не скажете на это?.. "Мне жаль" или "Все могло бы быть иначе», «Иль, может быть, еще не поздно»?.. Скажите хоть что-нибудь, чтоб я мог убедиться – вы здоровы!

Фауст: Мне жаль. Пожалуй, все могло бы быть иначе. Еще не поздно… А, впрочем, с какой стати? И о чем мне жалеть, Вагнер? Мы ссорились каждую минуту, как будто я – это неприступная крепость, а она – неприятель, который эту крепость должен взять… А эти рюшечки, вышивание, эти бесчисленные рецепты и рецептики!.. Когда же она перебирает тряпки или трещит без умолку, мне кажется – еще немного – и я убью ее!

Вагнер: Убить?.. Побойтесь Бога, доктор. Не вы ль еще недавно говорили, что она сама невинность?..

Фауст: Я заблуждался.

Вагнер: Тогда зачем вы не бросил эту затею сразу?

Фауст: Зачем?.. Ах, Вагнер, Вагнер!.. Когда она ко мне на плечо склоняет свою головку или мурлыкает что-нибудь о погоде, я трепещу, как в первый день, когда она дала мне поцеловать свою божественная ручку… А эти случайные прикосновения, когда обнаженный локоть вдруг коснется локтя, ладонь ладони, а плечо – плеча? Прогулки под луной, когда ты слышишь рядом легкое дыхание, а сам отдан царящий вокруг тишине? И вот тогда ты вдруг понимаешь, что против своей воли отдан во власть всесильному божку, чье имя – вожделение!

Вагнер: Избави Бог!

Фауст: Боюсь, что не избавит. Ведь это Он вложил в нас эти чувства, чтоб делать вид, что Он тут ни при чем.

Вагнер: Но для чего? Зачем?

Фауст: Я думаю затем, чтобы проверить в испытаньях, на что ты годен перед лицом опасности, когда земля пылает под ногами и холод Преисподней уже где-то совсем рядом.

Вагнер: И все же мне кажется, что вы все еще привязаны к фройляйн Маргарите, тем более, я думаю – вы бы были прекрасной парой.

Фауст: Ах, Вагнер, Вагнер! Как легко человек становится жертвой иллюзий, особенно тогда когда дело идет о делах любовных! Сколько раз ты наступал на эти грабли и вот опять они спешат скорей ударить тебя по лбу, да побольнее, побольнее, в надежде, что ты больше никогда близко к ним не подойдешь.

Вагнер: Но как же фройляйн Маргарита? Быть может, ее помолвка – всего лишь жест отчаянья, а на самом деле она по-прежнему мечтает о вас?

Фауст: Что мне за дело до Маргариты, Вагнер?.. Тем более, в последнее время она стала просто невыносима. Когда я слышу ее смех, у меня сжимается сердце, как будто мне не хватает воздуха, а в ушах раздается такой шум, что кажется – еще немного, и голова моя лопнет. И тогда мне хочется бежать, сломя голову, прочь, но в то же время какая-то неведомая сила меня не пускает и шепчет мне в уши нелепые и страшные слова о смерти и забвении, тогда как Небеса требуют от нас совсем немногого – принять на себя ответственность за все – и пустится в путь, уповая на Божию милость и защиту… Бог милосерд, Вагнер, и Он простит нас, даже если мы ошибались, но не простит, если мы станем топтаться на одном месте, не делая никаких усилий.

Вагнер: Вы это говорите так легко, как будто вам докладывают об этом непосредственно из Небесной канцелярии. А я тридцать лет читаю проповеди нашим прихожанам и ни разу не осмелился сказать им про ответственность, потому что им больше нравится слушать истории про кита и Иону, чем думать о словах Спасителя.

Фауст: Никогда не поздно начать все сначала, друг мой…

Вагнер: Смешно сказать, но именно так написано в той книге, которую я давно уже хотел предложить вашему вниманию. Она называется «Алмазная скрижаль» и в ней, по-моему, набралось столько мудрости, что хватит и на десять мудрецов!

Фауст: «Алмазная скрижаль»?.. Не может быть!.. Откуда она у вас?

Вагнер: Однажды, возвращаясь домой, я вдруг у Западных ворот заметил книгоношу, в чьих руках была вот эта книга.

Фауст: «Алмазная скрижаль»! Кто бы мог подумать!

Вагнер: Вы знаете ее?

Фауст: Ты шутите, наверное, Вагнер. Я дал бы отрубить себе два пальца, только бы мне разрешил полистать ее страницы!..

Вагнер: Я принесу ее вам тотчас, как найду!

Фауст: И помните, что эта ваша книжечка – от Бога.

Вагнер: Или от Дьявола…Вопрос тут только – как их различить?

Фауст: Очень просто, язвительный друг мой… Что бы Дьявол нам ни подкинул, Бог может с легкостью обратить в добро.

Вагнер: Так вот в чем дело? Я запомню, доктор… К несчастью я не слишком хорошо читаю на латыни… Но может вы нас просветите, наконец, насчет секретов скрытых в этой книжке?

Фауст: Охотно, Вагнер… Здесь речь идет о редкостной болезни, которой чаще всего болеет женский пол… Болезни, от которой нет спасения, – ну, разве что Господь соизволит облегчить страданья несчастной жертвы и кликнет поскорее Смерть, всегда готовую исполнить повеленье Всемогущего.

Вагнер: Но в чем причина?

Фауст: А причина в том, что иногда случается такое, что женская душа внезапно покидает собственное тело, творя неправду, нарушая законы и учиняя всяческое зло, от которого, бывает, нет спасения. Тогда она не слушает увещеваний, не боится Ада, но хочет обладать каким-нибудь прекрасным телом, и для этого готова на все. Есть только одна вещь, способная остановить ее – вот эта вот «Алмазная скрижаль», в которой собраны все редкие заклятья, которых больше не найдешь нигде, как ни ищи…

Вагнер: Не много ли для одной души?

Фауст: Ты зря смеешься, друг мой драгоценный. Когда б ты видел мертвую душу, которая протягивает к тебе свои ужасные руки – ты прикусил бы свой смешливый язык и навсегда бы разучился улыбаться…(Поднимаясь со своего места, с горечью.) Ах, Вагнер, Вагнер!.. Почему ты не сказал мне прежде!.. Я десять с лишним лет искал эту «Скрижаль», а она была совсем рядом, стоило только протянуть руку.

Вагнер: Я принесу тебе ее.

Фауст: Так поспеши. Ну, а пока – молчание… Ты слышишь, Вагнер?.. И пусть оно от зла нас защитит, нас к Божеству приблизив. (Вагнер с поклоном уходит.) До вечера, мой друг… Прощай!

Фауст остается один и медленно идет по сцене.

Эпизод 7

Длится пауза.

Фауст (опускаясь, наконец, в кресло, негромко): О, тяжесть бытия… Живем, как будто тащим на плечах такую ношу, что и врагу не пожелаешь… Как мало способов нам выразить себя! То, что таится в глубине души и лишь случайно дает о себе знать, словно выпрыгнувшая из воды рыбка… Что делать, чтоб услышали Небеса? Пить уксус? Кричать? Умолкнуть навеки? Сверкать белками глаз? Кататься по полу? Визжать? Проклясть Творца? Убить? Или копаться во внутренностях врага, наматывая на руку его кишки? Вырвать сердце? Иль наоборот, исчислить звездное движение? И все зачем? Чтобы сказать – смотрите, это сделал я? Вот я каков! Смотрите, идиоты! Это я! А не другой! Ого! Что делать? Строить города? Каналы рыть? Иль двинуть рать на Прагу? Или удивить всех своим хваленым милосердием и состраданьем?.. Нет, все не то. Не то. Не то… Не то, за что бы ты ни взялся, милый. (Кричит). Зато взамен является тебе то дело, которое достойно своего Творца – единственное дело, которое зовет тебя быть в вечности никем. Чтоб скрыться. Спрятаться. Уйти туда, где не достанут ни меч, ни бойкая стрела, где нет ни слов клеветника, ни глупости дурака, – где ты готов исчезнуть, забыться, сгинуть, но перед этим отплеваться вволю, да так, чтобы мир навечно утонул в плевках.

Дьявол (появляясь за спиной Фауста). Мне кажется, ты что-то упустил.

Фауст: Что? (Быстро обернувшись). Это опять ты?.. Ведь я тебя не звал.

Дьявол: И, тем не менее, я как раз вовремя. Еще немного и ты стал бы богохульствовать или проклял бы все Творение, а это, согласись, нехорошо.

Фауст: Интересно, с каких это пор Дьявол избегает богохульства?

Дьявол: С тех самых, как Небеса стали проповедовать плюрализм и уважение к чужому мнению… А если говорить серьезно, с тех самых пор, как наш Господь показал себя с лучшей стороны, сотворив мир, где все с легкостью поддается исчислению и вполне умещается в десяток простых формул!

Фауст: Я что-то не пойму… Ты это серьезно? Так у тебя с Небесами мир?

Дьявол: Еще какой.

Фауст: Вражде конец?

Дьявол: И новой жизни праздник.

Фауст: Когда же вы успели, интересно?

Дьявол: Я же говорил – вы что-то упустили.

Фауст: И что же, если не секрет?

Дьявол: Славить Небеса и быть Им верным сыном.

Фауст: Тьфу, паяц!.. А хочешь, чтобы я тебе поверил. Нет, уж дудки.

Дьявол: Оставим, Фауст. Тем более, что я к тебе явился с новостью, любезный… Пока ты предавался меланхолии, кое-что произошло и, при этом, весьма существенное.

Фауст: Если ты про помолвку Маргариты, то я в курсе.

Дьявол: Святая Лестница! И кто же это тут успел наябедничать?

Фауст: Один проныра.

Дьявол: Боюсь, я с ним знаком.

Фауст: Но это вовсе не повод, чтобы его тиранить. Он мой товарищ. Этим сказано все.

Дьявол: Тогда, быть может, что-нибудь другое?.. Признаться, я бы поразмялся сейчас с пожаром, наводнением иль грозою. Чтоб затряслась земля, чтоб Океан свое покинул ложе и чтобы Ад отдал своих мертвецов… Вот было б, согласитесь, сколько смеху!

Фауст: Я вижу, тебе вновь нечем заняться. Коль так, иди, расстрой эту чертову помолвку, да так, чтоб не осталось и следа!… Давай, не мешкая, да поживее, если можешь.

Дьявол: Хотите, чтобы я расстроил помолвку?

Фауст: Да, да, да!.. Хочу!.. Не медли ни минуты!.. А кстати, бес. Ты, наконец, узнал кто я такой?

Дьявол: Узнаю, успокойтесь. Что за спешка, в самом деле?..

Фауст: Исчезни, черт!

Дьявол: Покорно исчезаю.

Дьявол скрывается.

Мрак заливает сцену.

Эпизод 8

На пороге возникает Кетхен, которая открывает двери и впускает Вагнера.

Вагнер: Мое почтение, фрау Кетхен, мое почтение.

Кетхен: Мое почтение, господин Вагнер, мое почтение… Боюсь, что господин Фауст пока еще не вернулся, но вы можете подождать его здесь.

Вагнер: Он должен был ждать меня в это время. Надеюсь, с ним все в порядке?

Кетхен: Сказать по правде – я сама не нахожу себе места…Вы не поверите – в последний раз он опоздал лет пятнадцать назад. Тогда тоже стояла глубокая осень, опавшие листья шуршали под ногами, да еще уныло гудели над городом погребальные колокола… (Быстро повернувшись и прислушиваясь). Слышите?.. Слышите?

Вагнер опасливо озирается.

Вагнер: Мне кажется, я что-то слышу…(Помедлив) Похоже, кто-то умер… (Обращаясь к Кетхен) Давно ли господин Фауст изволил отправиться из дому?

Кетхен: Еще не было и девяти по башенным часам. Но перед этим… Перед этим к нему явился человек, которого я узнала, и попросил господина Фауста, не медля ни минуты, отправится вместе в ним к больному, точнее, к больной, чье имя я боюсь теперь произнести.

Вагнер: И кто тот человек?

Кетхен: Слуга – в котором я узнала одного из слуг известного вам бакалейного дома.

Вагнер: Не может быть!

Кетхен: И тем не менее!..

Вагнер: Как все запутано!.. И что же было дальше?

Кетхен: Боюсь, потом они слегка повздорили – во всяком случае, так показалось мне… Слуга кричал, настаивал, сердился, а ваш учитель все время отказывал ему и что-то возражал, но, наконец, махнув рукой, накинул плащ и бросился вслед за слугой, не дав мне никаких существенных указаний.

Вагнер (догадываясь): Так он теперь…

Кетхен: Мне кажется, что тут гадать нет смысла. (Резко повернувшись к двери) Тем более, похоже, мы все-таки дождались.

Небольшая пауза. Все присутствующие смотрят на медленно открывающуюся дверь, из-за которой так же медленно появляется доктор Фауст. Сразу видно, что он сильно взволнован и напуган.

Кетхен (бросаясь к Фаусту): Великий Боже!

Фауст: Мне надо выпить. (Идет под изумленными взглядами Кетхен и Вагнера к буфету, где быстро наливает себе стакан вина и выпивает его).

Вагнер: Э-э… Дорогой мой…

Фауст: Не сейчас, мой друг, не сейчас! (Наливает и выпивает еще один стакан, потом, не снимая плаща, в изнеможении опускается в кресло.)

Небольшая пауза.

Боюсь, у меня для вас плохие новости, друзья мои… Но прежде чем открыть рот, я хочу, чтобы вы поклялись мне в том, что ничего из услышанного вами здесь сегодня, не выйдет за стены моего дома… К вам, Кетхен, это тоже относится.

Кетхен: Пускай испепелит меня огонь, если я скажу кому-то хоть полслова!

Вагнер: И меня тоже… Рассказывайте, мой друг, рассказывайте!

Фауст (помедлив): Возможно, вам уже известно посетившее нас несчастье… Дурные вести ходят быстро.

Вагнер: Известно – что?

Фауст: О фройляйн Маргарите.

Вагнер: И что же фройляйн?

Фауст: Так значит, ты еще ничего не знаешь?.. Ах, Вагнер, Вагнер!… И ты, Кетхен?.. А ведь она скончалась нынче рано утром.

Вагнер: Как?!

Кетхен: Как!

Фауст: Ушла, не успев ни к причастию, ни к исповеди, оставив по себе целую гору тайн и загадок, которых нам уже не отгадать.

Вагнер: Не может быть!

Фауст: Увы!

Кетхен: Несчастная дитя!

Фауст: О, тут бы следовало быть поосторожней!.. Ты думаешь – она дитя? А у меня, представь себе, совсем другие представления. К тому же я видел своими собственными глазами такие вещи, о которых лучше сразу позабыть… А впрочем, по порядку.

Вагнер: Я весь внимание.

Кетхен: И я, ваша милость.

Фауст: Не буду вам рассказывать ненужные детали. Когда с посыльным вместе я вошел в дом, мне стало вдруг так тяжело, как будто я всю ночь ворочал камни или мешал цемент. Как будто чей-то голос меня предупреждал: «Остановись. Уйди, пока еще не поздно. Спасайся. Смерть близка». Но одолев свой страх, я сбросил плащ и бросился к больной. Никто меня не встретил, никто не проводил в покои фройляйн Маргариты, лишь кто-то, пробегая мимо, сказал мне на ходу: «Она умерла. Вам, доктор, больше нечего здесь делать». Это было как внезапный удар грома прямо над головой, как выстрел пушки во время большого праздника. Конечно, мне следовало бы сразу покинуть этот дом, но как будто что-то меня не пускало. Дойдя до комнаты фройляйн Маргариты, я открыл дверь и вошел… О Боже, Боже! Она лежала посреди зала, уже одетая в белое подвенечное платье, прекрасная и безмятежная, как будто только что прилегла на минутку отдохнуть от вышивания и сейчас снова откроет глаза и протянет руки к пяльцам… Ах, если бы все знать заранее, Вагнер! Как просто можно было бы тогда избежать всего ненужного, печального, ужасного!.. Сидящая у окна псаломщица негромко читала Псалтирь, а я подошел к ложу фройляйн Маргариты и дотронулся до ее руки. Она была, конечно, мертва. Какие сомнения! Я заглянул в ее лицо. Оно было спокойно и невозмутимо, но в уголках губ таилась странная усмешка – так, словно она знала что-то такое, чего не знали мы, живые, и что делало ее неуязвимой и свободной. «Взывай, если есть отвечающий тебе» – звучали слова псалма, и я уже было присоединился к ним, как вдруг мое сердце бешено заколотилось, потому что я увидел фройляйн Маргариту, которая медленно поднималась из гроба, широко раскинув руки и запрокинув на плечо голову. Потом раздался глухой звук удара, это упала в обморок псаломщица – и я услышал свой собственный негромкий хрип, который непроизвольно вырвался из горла.

Кетхен: О, Боже, Боже!

Вагнер: Ужас… Ужас!.. Ужас!..

Фауст: Когда вы видели бы то, что довелось мне видеть этим утром, вы навсегда забыли бы и что такое смех, и с чем его едят!..

Вагнер: Но как это возможно?.. Друг мой, объясни, коль знаешь?

Фауст: Мы разве не говорили с тобой про падшие души?.. Про те несчастные, которые, оставив тело, проворно ищут новых впечатлений заместо прежних, и всегда готовы вцепиться в горло или вырвать сердце, в чем они большие мастера?

Вагнер: Но что же было дальше, милый Фауст? Как удалось тебе спастись?

Фауст: Ах, Вагнер! Если бы ты только видел то, что видел я!.. А видел я нашу фройляйн Маргариту, стоящую у гроба своего и затем медленно идущую, озирающую вокруг и заглядывающая в углы, так – как будто ей надо было кого-то обязательно найти. Она была ужасна – можете мне поверить, – волосы спутаны, на лице темные пятна, рот открыт, зловонное дыханье – к тому же она с трудом держалась на ногах, то падала на пол, то извивалась, царапая паркет, то глухо призывала Духа тьмы, с которым была, наверное, в хороших отношениях, – но главное, о чем я догадался не сразу, было то, что она, несомненно, искала меня, – раскинув руки, щелкая зубами и хриплым шепотом она меня звала, да так, что имя мое гулко раздавалось под сводами покоев и замирало, чтобы повториться. Она шептала «Фауст! Фауст!.. Фауст…» и этот шепот был сильнее крика. И тут я понял, что она слепа.

Вагнер: Но кто она? Кто это был?

Фауст: Еще не догадался?.. Что ж, я тебе отвечу… Передо мной была моя душа-беглянка, которая лет двадцать пять назад бежала от меня, не разбирая дороги, и больше я ее с тех пор не видел.

Вагнер: Твоя душа?.. Когда бы это был не ты, то я сказал бы, что ты, наверное, заболел.

Фауст: И тем не менее, Вагнер… Это она.

Вагнер: Твоя душа?.. Да ты и правда болен! (Обращаясь к Кетхен.) Кетхен?

Фауст: Когда б ты видел, как раскинув руки, она идет в надежде схватить меня, или когда она взмывает вверх, чтобы затем упасть как ястреб на добычу, или когда она зовет меня и чувствует, что где-то я поблизости стою, – то ты не стал бы сомневаться, друг любезный. Сто тысяч мыслей пронеслись вокруг меня, когда я видел – кольцо сжимается вокруг меня, и фройляйн Маргарита становится все ближе, и от ее дыхания идет ужасный смрад, и все вокруг вселяет ужас и тоску. И тут я вспомнил книжечку твою. Ее я сунул в запасной карман и – чудо! – она не потерялась, терпеливо ждала своего часа, и вот он наступил. Не успел я прочесть первое заклинание, как страшный крик вырвался из груди фройляйн Маргариты и она упала, царапая паркет и наполняя покои ужасными проклятьями… Вынести этого я уже не мог. Я бросился бежать и через минуту вдыхал свежий воздух и благодарил Небеса за то, что они не дали мне погибнуть… Вот, дорогие мои, в двух словах, что со мною приключилось сегодня и о чем мы все должны пока молчать!

Вагнер: Непостижимо!.. Но что же будет завтра?.. Мне кажется, любезный друг, тебе грозит серьезная опасность.

Фауст: Обсудим это позже… А теперь мне надо отдохнуть…(Жестом останавливая Кетхен.) Нет, нет, оставьте все как было… Вздремну полчасика – авось и полегчает.

Вагнер: До вечера. Прощай мой друг бесценный. (Уходит вслед за Кетхен.)

Фауст засыпает. Длится сон.

Эпизод 9

Фауст (поднимая голову и озираясь): Кто тут?

Голос: Я сон твой, Фауст.

Фауст: Сон?.. Но кто ж тогда его увидит, этот сон, коль я стою поодаль от него?.. (Обращаясь к толпящимся вокруг невидимым существам.) Ты кто?

Первый Голос (из тьмы): Я – медвежья лапка.

Второй Голос: А я – клевера пыльца.

Третий Голос: Я – женский вздох.

Четвертый: Я – сладость поцелуя.

Пятый: Я – счастье умереть.

Шестой: Я – отголосок сна.

Седьмой: Я – лунная тропа.

Восьмой: Я – солнца яркий луч.

Девятый: Я – проросшее зерно.

Фауст: А я?.. Кто я такой? (Кричит.) Кто я такой?.. Ответьте, наконец!

На сцене появляется Ангел.

Ангел: Никто!

Хор ангелов: Никто!

Хор невидимых существ: Никто!

Фауст: Но если я – никто, то это значит, что вслед за мною погрузился в Бездну целый мир, и Сам Господь благословил его паденье.

Ангел: Ты мыслишь правильно, хотя и однобоко, что, впрочем, свойственно всем людям без остатка.

Фауст: Когда б Господь услышал слабый голос мой, уж я б нашел тропинку к его сердцу. Но Он молчит.

Ангел: Он слышит.

Фауст: Сомневаюсь.

Ангел (в сторону невидимых существ): Тогда спроси у них.

Фауст: У этих?.. Что ж, спросить, конечно, можно! (В сторону невидимых существ) Эй, горлопаны!.. А ну-ка покажите, что недаром вы едите хлеб хозяйский, вином к тому же запивая… Ты кто?

Первый Голос (из тьмы) Я – рев Левиафана.

Второй Голос: Я – шум деревьев, плачущих в грозу.

Третий Голос: Я – детский смех.

Четвертый: Я – шепот в темноте.

Пятый: А я – последний вдох.

Шестой: Я – дым костра.

Седьмой: Я – скачущий кузнечик.

Восьмой: Я – смерть солдата.

Девятый: Я – голос Божества.

Фауст: А я?.. Кто я такой?.. Скажите мне на милость!

Ангел: Никто!

Хор ангелов: Никто!

Хор невидимых существ: Никто!

Фауст: Опять впустую пролетело время…

Ангел: Не надо торопиться, вот разгадка.

Фауст: Еще скажи – случайно перепутал двери!

Ангел: Сказать легко. Но только кто поверит?

Фауст: Послушай, Ангел, если ты еще не понял. Я сам та дверь, в которую стучу без перерыва. Он дал нам ключ, но где искать ту Дверь, которую мы ищем десять тысяч лет?

Ангел: Бог говорит – ты ищешь волю, а вовсе не порядок.

Фауст: Он говорит об этом с одобрением.

Ангел: Ах, вот оно что!.. (Отступает вглубь сцены.) Что ж, сон закончился. Смирись и возвращайся в явь. (Исчезает.)

Сон кончился.

Эпизод 10

Кетхен (появляясь на пороге): К вам господин священник.

Фауст (просыпаясь): Что?.. Господин священник?.. Разве мы договаривались? (Пытается проснуться). Пускай войдет.

Кетхен исчезает и почти сразу в келье появляется Священник.

Фауст: Святой отец!.. (Подходит под благословение). Простите, я вздремнул слегка и не вышел вас встретить… Садитесь, ради Бога…Чем заслужил я ваше появление?

Священник: Одним желанием увидеть и услышать человека, о котором нынче говорит весь город.

Фауст: Хотите, чтобы я поверил вам, что вместо того, чтобы читать проповеди, принимать исповеди и причащать плотью Спасителя, вы постучались в дверь мою с единственной целью меня услышать и увидеть?

Священник: Мне говорили, будто вы все любите расставить по своим местам, чтоб облегчить себе поиск истины… Теперь я вижу – это правда.

Фауст: Поэтому давайте не будем любезничать друг перед другом, а перейдем к делу, что сэкономит нам время.

Священник: Согласен.

Фауст: Тогда скажите, положив руку на сердце – зачем вы здесь?

Священник: Отвечу. Я здесь затем, чтобы понять, как может такой человек как вы, все время жизни отдавать науке, которая – как это знают все – не в состоянии нас вести к спасенью? Иль, может, вы считаете, что Священное Писание бессильно перед истинами, которые открывает нам наука?

Фауст: Отвечу по-простому. Тот, Кто повесил над землей светлую Венеру и воинственный Марс, тот уж, наверное, не спасует перед тем, что Он сам же и сотворил. К тому же и Священное Писание, и истины науки только кажутся нам противоречащими друг другу, когда на самом деле они дают возможность нам сделать выбор среди ста тысяч всевозможных вариантов, взяв всю ответственность за этот выбор только на себя.

Священник: А кстати. Я слышал от многих достойных людей, что вы большое значение придаете этой самой человеческой ответственности, – так, как будто человек в состоянии одной только волей распорядится жизнию своей, не прибегая к помощи Творца.

Фауст: А разве нет?.. Иль мало нам дает Господь свободы, чтобы мы распоряжались ею по собственному усмотрению, набивая шишки и обретая драгоценный опыт, без которого все прочее – только смешное сотрясение воздуха и повторение чужих слов?

Священник: Уж не хотите ли вы сказать, любезнейший господин Фауст, что наш Господь, поправ все сказанное Им Самим, передал дело спасения грешников в руки самих грешников?.. Что человек тогда становится мерой всех вещей, и даже Всевышний должен отчитываться перед ним, словно кухонный мальчишка?..

Фауст: Пусть так. Но что останется от человека, если мы лишим его свободы? Презренный механизм, не более того!.. Я лучше поведаю вам одну историю, чтоб сказанное было вам понятней. (Опускается на колени). Она случилась со мной, в тот год, когда чума свирепствовала в городе, и Божий гнев все разгорался так, что скоро стало всем казаться – Небеса оставили нас на произвол судьбы! А между тем зловредная болезнь не унималась. Горели трупы, не было повозок, чтоб вывозить тела, собаки грызли плоть, которая еще совсем недавно плакала и смеялась. Мне в пору ту исполнилось пятнадцать, а я уж помогал отцу, который всем заразным давал целительный бальзам, чью чудодейственную силу никто, увы, не мог оценить по достоинству, ибо все, ее принимавшие, улеглись в одну из известковых ям, которых так много было в тот год. Но, тем не менее, я вместе с отцом без страха заходил в чумной барак, чтобы хоть немного облегчить страдания умирающих. Я приносил целительный бальзам и поил им тех, кто еще мог открыть рот и прошептать «спасибо». И так день за днем, ночь за ночью, пока однажды утром я вдруг не почувствовал такое сильное отчаянье, что бросился, не различая дороги, прочь от этих горящих костров и хрипящих, умирающих тел, – и так бежал, пока не очутился на вершине холма, который мы, по странному стечению обстоятельств, называли «Голгофа». И оглядевшись вокруг, и погрозив небу кулаком, я проклял и это небо, и этот мир, да заодно и Царствие Небесное, перечислив все его прегрешения и не желая больше считать себя его верным сыном.

Священник: Вы поддались на часто случающееся искушение. Боль заставляет человека говорить то, что он не хочет и что при других обстоятельствах он никогда бы не сказал… Вот почему, силой данной мне Иисусом Христом, я снимаю с вас всю ответственность за ваши слова, сказанные вами много лет тому назад. Аминь…

Фауст: Аминь.

Священник: Доволен, сын мой?

Фауст: Я с благодарностью приму этот бесценный дар. Одна беда – вы знаете не все.

Священник: Неужто дело зашло так далеко, что надо ждать вещей похуже, чем обыкновение проклятия?

Фауст: Гораздо дальше, ваша милость.

Священник: И что же это будет?.. Убийство?.. Богохульство?.. Иль, может, вы усомнились в учении нашей веры, чья истинность не раз и не два обращала врагов Христовых в паническое бегство?

Фауст: Нет, я не усомнился в учении нашей веры. Но вот когда слова проклятий сорвались с моих губ, я вдруг почувствовал что-то очень странное, как будто там, где билось раньше сердце, зияла нынче пустота, способная сожрать весь мир.

Священник: И что же это было?

Фауст: Вы будете смеяться… Нет, ей-Богу…Я сам смеюсь уже вон сколько лет и все никак не могу остановиться.

Священник: И все же, доктор. Кто это, скажите.

Фауст: Моя душа.

Священник: Что?.. Ваша душа?.. Должно быть это шутка?

Фауст: Нисколько. Поверить в это, конечно, трудно, но дело, к сожалению, обстоит именно так.

Священник: Но как?.. Как это возможно?

Фауст: Я знаю только то, что случилось в тот день со мною и не рискую говорить о прочих. Был полдень, я стоял на вершине холма и грозил Небесам, забыв про страх и чувствуя, как пустота овладевает мною, и чей-то голос произносит мое имя и говорит – назад дороги нет, – или что-то похожее на это, а я стою, сжимая кулачки, и слезы текут по щекам. И вдруг я вижу прямо перед собой фигуру женщины, которая смеется и манит меня к себе, хотя лицо ее искажено гневом и злобой. Вы можете мне не верить, но только я тотчас же догадался, что эта женщина – моя душа. И что она уходит от меня, оставляя мне ту самую пустоту. И тогда я почувствовал вдруг, что между мной и ней разверзлась пропасть, – как будто между нами пробежала трещина, которая становилась все глубже, все ужаснее, пока, наконец, она не убедилось в том, что ей не поймать меня и тогда она издала страшный крик и исчезла, оставив после себя ужасный смрад, который поднимался до самого неба. И я упал на землю, думая, что сейчас самое подходящее время, чтобы Господу было угодно испепелить меня, чего Он к счастью не сделал.

Священник: Клянусь, все было так!

Фауст (озираясь): Чей это голос?

Священник отодвигается и закрывается плащом. Зрители видят теперь не Священника, а прикинувшегося Священником Дьявола.

Фауст, поднявшись со своего места, смотрит на прячущего Священника.

Мне кажется, что я где-то уже видел эту шляпу… И этот плащ.

Священник, который оказался Дьяволом, смеется.

(Обращаясь к еще прячущемуся Дьяволу.) Так это ты?.. Ты?

Дьявол смеется и показывается из-под плаща.

Фауст (срывая с Дьявола плащ.): Решил развлечься напоследок?..

Дьявол: Поверьте, даже и не думал.

Фауст: Тогда к чему весь этот маскарад?

Дьявол: Все дело в Истине, учитель. (Фауст хлещет отбегающего от него Дьявола сложенным плащом) Ай!.. Ай!.. Ай!.. Послушайте меня… Если ты находишься внутри Истины, то сама она кажется тебе небольшой и совсем не всесильной… А если ты находишься далеко от нее, то тебе кажется, что она огромна…(Увертывается от Фауста.) Ай!.. Ай!.. Ай!.. За что, учитель?

Раздается стук в дверь.

Фауст: Что за глупости, в самом деле? Какая там еще Истина?

Стук повторяется. Дьявол исчезает.

Иду. Иду.

Эпизод 11

В келье появляется Могильщик, который выкатывает на сцену каталку с лежащим на нем телом, скрытым простыней.

Фауст: А, это вы… Сейчас, одну минуту. (Считает деньги.)

Могильщик: Нельзя ли немного добавить, хозяин. Я и так рискую за гроши!

Фауст: Плачу, как условились и не пфеннига больше!

Могильщик: Так ведь какой товар удачный!.. Ни пятнышка, ни прыщика, а глянешь, так и кажется живее жизни.

Фауст: Ни слова больше. Убирайся.

Могильщик: Когда понадоблюсь, вы знаете, где искать.

Могильщик уходит. Из мрака появляется Дьявол.

Дьявол: Хотя и говорят, что Дьявол никогда не спит, но сегодня я задремал, и мне приснилось, как будто кто-то отказался от своей души и тем лишил нас заслуженной награды. (Озираясь по сторонам.) Так это был не сон?.. Как это может быть?

Фауст: Весть фокус в том, что надо вовремя исчезнуть.

Дьявол: О чем ты, Фауст?

Фауст: Я о том, что следует побольше доверять своим ногам, которые могут отнести нас на край земли или даже еще дальше, – туда, где никто не станет спрашивать тебя, кто ты такой и как твое имя. И если кто-то захочет узнать, как тебе это удалось, то ты просто скажешь – рецепт простой – быть никем. И что бы ты там ни говорил, я уже догадался, Черт, что человек больше, чем его спасение, а значит больше, чем его хваленая душа, от которой скорее стоит ждать неприятностей, а не пользы… Вот, извини, и вся разгадка…Что, съел?

Дьявол: Проклятье!… Ты знал!

Фауст: Конечно, нет. Откуда мне бы было знать, подумай!

Дьявол (тоскуя): Я в отчаянии, можешь мне поверить…

Фауст: Тогда сдавайся. Зачем напрасно длить пустые ожиданья?

Дьявол: Что же, ладно. Признаю. Я проиграл. Но ведь и ты не выиграл, Фауст. Жить без души – какая, верно, неприятность.

Фауст: Какое истинное блаженство, клеветник… Или ты забыл, что Бог приходит в молчании, и не его вина, если ты не услышишь шум Его шагов?..

Дьявол: Избавь меня только от этих теологических разборок. Скажи мне лучше, куда теперь направишь ты свои стопы?

Фауст: Я думаю – в Париж. Потом – в Венецию… А заодно хотел я погулять по ночному Амстердаму… А ты?

Дьявол: Пока залечивать отправлюсь раны, которые ты мне нанес. Там видно будет.

Фауст: Ну что ж, тогда прощай. (Исчезает).

Дьявол: Прощай…

Дьявол подходит к каталке, на которой лежит Маргарита.

Ну, а ты красавица, чем нас порадуешь?

Маргарита молча садится на каталке.

Ничем?.. Признаться, я так и думал.

Маргарита (хрипло и негромко, почти стон.): Фауст…

Дьявол: Его тут нет. Сбежал. Все кончено, красотка. И мне пора…

Маргарита: Постой, а я куда теперь?

Дьявол: А я откуда знаю?.. Хочешь, отправляйся в Преисподнюю, а нет, так сыщи какого-нибудь дурака и осчастливь его россказнями о своей горестной судьбе.... Прощай, красавица. (Исчезает).

Маргарита: Постой…

Дьявол (вновь появляясь): Ну, что тебе еще?

Маргарита: Так, может, ты возьмешь меня с собой?

Дьявол: Ты спятила, должно быть?.. (Смеется). На что ты мне без Фауста?.. Прощай. (Исчезает.)

Занавес

Местоположение или Новый разговор Разочарованного со своим Ба

Пьеса в 12-х эпизодах

(Перевод с древнеегипетского Марии Эндель)

Действующие лица:

Осип Ботвиник – актер, он же – бог солнца Ра, до поры не знающий об этом

Сестра милосердия, она же Ба – душа Осипа или что-то в этом роде

Доктор, он же змей Апоп или, проще говоря, Дьявол

Предводитель хора

Моей жене Евгении с любовью и надеждой.

Эпизод 1

Пустая, едва освещенная сцена, в глубине которой с трудом можно различить темный занавес, откуда появляются и куда уходят актеры. На переднем плане – кресло с наброшенным на него пледом, под которым угадывается полулежащая человеческая фигура. Пара стульев, стол с горящей настольной лампой и большая дверь в глубине сцены довершают простое убранство сцены.

Из царящей в глубине тени появляется человеческая фигура. Это Предводитель хора – единственный оставшийся его представитель. Он идет, звеня колокольчиком и повторяя одну и ту же фразу.

Предводитель: Время хора… Время хора…Время хора…

Короткая пауза.

(Остановившись на авансцене и обращаясь, видимо, к сидящим в зале зрителям): Если кто-то еще не понял, то я – Предводитель хора, хотя сам хор давно уже разбежался, не желая иметь ничего общего с тем, что творится в этом богоспасаемом мире… И вот о чем я хотел вам сказать в качестве вступления. (Слегка помедлив). Возможно, вы все прекрасно знаете древнюю египетскую легенду, которая гласит, что каждый вечер бог-солнце Ра спускается в подземное царство, чтобы сражаться с чудовищным змеем Апопом, и каждое утро он поднимается над землей, чтобы свидетельствовать миру о своей победе над силами тьмы… Однако, на самом деле, возможно, дело обстоит не совсем так, как его рассказывают досужие рассказчики. И уж тем более не так, как оно отзывается в человеческом сердце, которое, как вам хорошо известно, никогда не обманывается, но всегда и при любых обстоятельствах ведет нас в правильном направлении, чему есть множество свидетельств и доказательств… Конечно, чтобы добраться до сути дела, нужно время и упорство. Но именно об этом, похоже, как умеет, и рассказывает сегодня наша пьеса. (С поклоном исчезает в тени).

Небольшая пауза, в продолжение которой из темноты появляется фигура Доктора. Одновременно, с противоположной стороны на сцене возникает фигура Сестры милосердия.

Сестра милосердия: Да, господин доктор?

Доктор: Кажется, я просил халат… Халат, а не эти обноски!

Сестра: Простите, господин доктор. Сию минуту. (Быстро выхватывает из рук Доктора халат).

Доктор: И поторопитесь, если не хотите, чтобы все опять было, как в прошлый раз!..

Сестра милосердия: Да, господин доктор. (Убегает).

Доктор (бормочет): Да, господин доктор, нет, господин доктор… Старый дурак… Размяк, как будто в первый раз… Какая, в сущности, разница, какой на тебе халат, если этого все равно не избежать?.. (Резко повернувшись на шум у себя за спиной). А это еще кто?

Предводитель хора (появляясь из-за ширмы, негромко): Это то, что осталось в моем лице от хора, господин доктор.

Доктор (с отвращением): Ну, конечно… Спрятались, чтобы промочить горло, чтобы громче орать ваши глупые комментарии?.. (Сердито). Так вот, голубчик мой, запомните. В последнее время, мне что-то часто стало казаться, что мы могли бы прекрасно обойтись и без вас.

Предводитель (мягко и с достоинством): К сожалению, это невозможно, господин доктор. Вы ведь и сами знаете, что хор является необходимым и объективным свидетелем всего происходящего, тогда как без него все случившееся становится, мягко говоря, недействительным.

Доктор: Случившееся становится недействительным, если за него берутся такие непрофессионалы, как вы. (Подходит ближе) Ну-ка, дыхните, пожалуйста…

Предводитель хора: Зачем?

Доктор (сердито): Дыхните, дыхните!… (Демонстративно нюхает предводителя). Я так и думал. Напились пива и теперь будете нести весь вечер околесицу!.. По крайней мере, сделайте такую милость, не мозольте мне глаза и встаньте куда-нибудь, чтобы я вас не видел.

Предводитель хора: Мы всегда стоим там, где нам полагается стоять по ходу действия, господин доктор. (С поклоном вновь исчезает за ширмой).

Доктор (тихо): Болван.

Сестра милосердия (появляясь с халатом в руках): Вот, господин доктор. Пожалуйста, наденьте.

Доктор надевает с помощью Сестры милосердия халат и неожиданно щиплет ее.

Ай!

Доктор: В чем дело?

Сестра милосердия: Вы меня ущипнули.

Доктор: По-вашему, это причина, чтобы орать, словно вы в лесу?.. Не думаю.

Сестра милосердия: Да, господин доктор.

Обойдя Медсестру, Доктор снова щиплет ее.

(Негромко). Ай!

Доктор (застегивая халат): Вот так уже лучше… Надеюсь, все помнишь?

Сестра милосердия: Да, господин доктор.

Доктор: Тогда пожелай нам удачи, женщина. Возможно, она пригодится нам сегодня больше, чем что-нибудь другое.

Сестра милосердия: Не говорите так, господин доктор.

Доктор вновь щиплет Медсестру.

Ай!

Доктор: Я не суеверен, но сегодня мне почему-то приходят на ум множество суеверий. (Подходя к креслу). Тем более, когда имеешь дело с таким вот горлопаном, как этот. (Быстро сдергивает с кресла плед, который прятал лежащего в кресле человека).

Сестра милосердия подходит к креслу.

Ты только посмотри, какая улыбка застыла на его лице, как будто он знает что-то такое, что скрыто от нас!.. Самодовольный дурак, у которого не хватает мозгов даже на то, чтобы скрыть свое самодовольство!.. Жалкий лицедей, который продает на сцене чувства, в которые не верит сам!

Сестра милосердия: А он красавчик.

Доктор: Что такое?

Сестра милосердия: Я только хотела сказать, что для своих лет он выглядит хоть куда.

Доктор: Ах ты, потаскушка! (Внезапно обнимает сестру и, запрокинув ей голову, целует.)

Сестра милосердия стонет и слабо вырывается. Длится поцелуй, длится пауза.

(Отпустив, наконец, сестру). Только не говори мне, что ты никогда этого раньше не делала.

Сестра милосердия: Да, господин Доктор.

Доктор: Вот и хорошо. (В сторону ширмы, за которой скрывается Предводитель хора). Эй, Предводитель!.. Пора начинать.

Из-за ширмы появляется Предводитель хора.

Что? Забыли слова?

Предводитель: Мы ничего и никогда не забываем, господин Доктор.

Доктор: Тогда, какого черта?

Предводитель: Мы готовы, господин Доктор.

Доктор: Так начинайте, начинайте! Время пошло. (Сестре). А ты иди к себе и жди звонка.

Сестра милосердия: Да, господин доктор. (Исчезает).

Небольшая пауза. Доктор присаживается на один из стульев в глубине сцены. Предводитель идет по сцене и звенит колокольчиком, объявляя начало спектакля.

Предводитель (звеня, идет по сцене): Время хора… Время хора… Время хора… (Выходя на авансцену и обращаясь к сидящим в зале зрителям). Вот история, которая пришла, чтобы заставить нас плакать и смеяться, думать и надеяться – история, начало которой прячется в седой древности, а будущее так же неопределенно, как и в первый день творения. И тем не менее, она пришла, потому что пришло ее время. А когда время приходит, то тут бессильны что-либо изменить даже ангелы небесные, не говорю уже про людей, которые видят не дальше собственного носа и понимают не больше годовалого ребенка. Вот почему мы можем заранее подписаться под каждым словом этой истории, не опасаясь подвоха, обмана или слепой назидательности. И хотя мы ничего пока не знаем об этой небольшой истории, одно мы, все-таки, знаем достоверно – эта история будет повторяться столько, сколько это понадобиться, пока Небеса, наконец, не сжалятся над ее участниками, чтобы даровать им вечный покой и последнее пристанище. (Закончив, отступает с поклоном вглубь сцены и исчезает за занавесом).

Доктор (вслед уходящему): Идиот. (Поднявшись со стула, идет и останавливается возле кресла с сидящим в нем человеком, негромко). Господин Ботвиник… Господин Ботвиник… Пора.

Эпизод 2

Небольшая пауза, в завершение которой раздается глубокий удар гонга, словно возвещающий начало действия.

Ботвиник (подавая, наконец, признаки жизни, хрипло): Господи, что все это значит?.. (Озираясь.) Где я, черт возьми?

Доктор: А вы как думаете?

Ботвиник: Я? (Озираясь, помедлив). Не знаю… Кто вы?

Доктор: Главное, мне кажется, не кто я, а кто вы, господин Ботвиник… Подумать только! Господин Осип Ботвиник собственной персоной!.. Вот так сюрприз!..

Ботвиник (с трудом поднимаясь из кресла и продолжая озираться): Вы меня знаете?

Доктор: Помилуйте!.. Кто же, скажите мне на милость, не знает нашего великого актера?.. (Театрально). Быть или не быть и все такое… Браво, господин Ботвиник. Браво. Браво…

Ботвиник (продолжая озираться): Хоть убей, ничего не помню… Где я?

Доктор: Вы уже спрашивали.

Ботвиник: И что вы мне ответили?

Доктор: Я рекомендовал вам набраться терпения.

Ботвиник: Очень мило. (Делая неуверенно несколько шагов, продолжая озираться) Мне кажется, так говорят все доктора… Вы ведь доктор, не правда ли?.. Во всяком случае, если судить по вашему халату.

Доктор: Я поражен вашей наблюдательностью, господин Ботвиник… Боюсь, что и на этот раз вы снова оказались совершенно правы… А теперь присядьте и расскажите мне, наконец, обо всем, что вас тревожит.

Ботвиник: Хотите, чтобы я рассказал вам свою историю?.. Вот прямо так, сразу, неизвестно где, и неизвестно кому?

Доктор: А почему бы и нет, господин Ботвиник?.. Почему бы и нет?.. Всего лишь открыть рот и облегчить свою жизнь правдивым рассказом… Мне кажется – в этом есть резон, господин актер.

Короткая пауза, в продолжение которой Осип Ботвиник собирается с духом.

Ботвиник (глухо): Что ж, тогда вам, наверное, будет нелишним узнать, что я в отчаянии, господин доктор.

Доктор: Это прискорбно, господин Ботвиник… И что же вас беспокоит?..

Ботвиник: Вы будете смеяться, господин доктор…(Театрально смеется). Дело в том, что с некоторых пор меня беспокоят сны. Вернее, один чертов сон, который я вижу почти каждую ночь… (Погрозив перед собой кулаком). Проклятый сон!.. Мне снится, что каждый день я получаю письмо с одним и тем же адресом отправителя и при этом знаю, что стоит мне открыть этот конверт, как я немедленно погибну. Буду отравлен. Убит. Задушен. И, несмотря на это, я открываю пакет – и что, вы думаете, я там нахожу?

Доктор: Письмо от юной поклонницы.

Ботвиник: Можете даже не пытаться, все равно не угадаете… Я нашел в нем экземпляр какой-то новой пьесы, о которой никогда не слышал прежде.

Доктор: Пьесу?

Ботвиник: Именно.

Доктор: Во сне?

Ботвиник: Совершенно справедливо. Во сне. И так ночь за ночью, без всякого снисхождения, почти два месяца, пока я не решил сегодня отправиться, наконец, по этому адресу, чтобы выяснить, что же все это значит… И вот я здесь, сам не знаю – зачем, и у меня такое чувство, словно этот сон продолжается, а я заключен в нем, словно кролик в клетке, из которой ему уже не выбраться…

Доктор (поднимает телефонную трубку и набирает номер): Сейчас, господин Ботвиник, я позвоню в регистратуру, а потом вы расскажите мне все это немного подробнее. (В трубку.) Пожалуйста, принесите в девятый кабинет историю болезни господина Ботвиника… Осип Ботвинник… Что значит «неужели»?.. Я, кажется, ясно сказал – история господина Осипа Ботвиника… (Смолкнув, слушая.) Да, представьте себе, прямо передо мной. (Недовольно бросив трубку.) Вот видите, ваше имя производит впечатление даже в нашей регистратуре…

Ботвиник: У вас есть моя история болезни?.. Господи, но откуда?

Доктор: Можете не сомневаться. У нас есть все истории болезней, на все вкусы и на все случаи жизни.

Ботвиник: Мне кажется это немного странным… Кто вы?

Доктор: Я тот, в ком вы больше всего сейчас нуждаетесь, господин Ботвиник. Ваш друг. Тот, кто вас внимательно выслушает и постарается помочь.

Ботвиник: Мне кажется, что у меня сейчас голова пойдет кругом… Может – это все-таки сон?

Доктор: Вы полагаете?

Ботвиник: Во всяком случае, это было бы лучше, чем блуждать среди вещей и людей, не зная, какие из них только кажутся, а какие просто не желают иметь с тобой ничего общего… К тому же, господин доктор, во сне всегда есть надежда проснуться.

Доктор: Это спорный вопрос, господин Ботвиник. Но в любом случае вам следовало бы продолжить рассказ и поведать мне о ваших затруднениях и беспокойствах… В конце концов, это будет лучше, чем гадать на кофейной гуще или идти на сеанс к ясновидящей.

Ботвиник: Что же, извольте, господин доктор, хотя лично я все же думаю, что вы будете просто смеяться надо мною…(Помедлив и понизив голос.) Все дело в том, что с некоторых пор мне кажется, что я кое-что утратил… Потерял… Лишился… Вы меня понимаете?

Доктор: Что-нибудь существенное?

Ботвиник: Чрезвычайно существенное, доктор. Нечто, без чего, как мне кажется, невозможна никакая жизнь. (Глухо). Мне кажется, что я утратил местоположение.

Доктор: Местоположение?

Ботвиник: И уже давно. Это было, кажется, перед прошлым Рождеством. Возможно, шел снег или что-то в этом роде, я не помню. Я шел тогда, обдумывая какую-то роль и вдруг почувствовал, что мне чего-то недостает, как будто я что-то потерял. Чего-то лишился. Утратил. Не сберег. И при этом, что-то весьма важное.

Доктор: И что же это?

Ботвиник: Я же сказал. Местоположение. Место, где я нахожу самого себя… Вам это что-нибудь говорит?

Доктор: Ровным счетом ничего, господин Ботвиник… Но, возможно, вы захотите рассказать мне об этом более подробно…Как вы сказали?.. Местоположение?

Ботвиник: Местоположение, господин доктор… Я вам сейчас все объясню, потому что тут нет ничего сложного. Оно только кажется сложным, а на самом деле все очень просто… Посмотрите для начала, например, на эту дверь. (Указывает на дверь.) Видите?

Доктор смотрит на дверь.

А что у нас там? За дверью? Если ее открыть?

Доктор (немного смущен): Видите ли, господин актер, дело в том, что мы никогда не открываем эту дверь по причине отсутствия ключей, которые потерялись много лет назад.

Ботвиник: Тогда просто возьмем ее в качестве примера. Скажите, что мы увидим, если откроем эту дверь?

Доктор (неопределенно): Ну… Допустим, коридор.

Ботвиник (нетерпеливо): Вот именно. Коридор. Верно? Вы ведь понимаете. Просто коридор и ничего больше. Ничего, ничего, ничего больше, господин доктор. Но это только в том случае, если мы не собираемся по нему пойти. А если собираемся? Если мы пойдем по нему, то, дойдя до конца, можем попасть на лестничную площадку, а оттуда спуститься вниз. А спустившись, оказаться в вестибюле, из которого, в свою очередь, можно без особенного труда попасть на улицу… Вы следите?

Доктор: И с интересом. Тем более что все это, мне кажется, не лишено, так сказать… основания.

Ботвиник (нервно): Еще бы. А дальше его будет еще больше. Можете мне поверить. Потому что стоит тебе попасть на улицу, как перед тобой немедленно открывается тысяча возможностей. Десять тысяч возможностей, если вы понимаете. Ты можешь пойти домой или сесть на трамвай и поехать в Детский парк, а там выпить пива и погулять по его тропинкам и аллеям. Или ты можешь пойти на пристань и взять билет на пароход, который отвезет тебя на Гаити, Таити или на Цейлон. Или, наоборот, можешь взять билет на поезд и отправиться в Париж, Афины или Соммершир. Или даже взять билет и никуда не поехать… Вы понимаете?

Доктор: Я и не знал, что до Соммершира ходят поезда. У вас там кто-нибудь есть, в Соммершире?

Ботвиник (сердито): С чего вы взяли? Разумеется, никого. Я даже не знаю, где он находится, если хотите знать.

Доктор: Мы можем посмотреть карту, если хотите.

Ботвиник: Не надо. Зачем?

Доктор: Я просто спросил. Вы упомянули Соммершир, и я, грешным делом, решил, что возможно у вас живут там какие-нибудь дальние или близкие родственники… (Заинтересовано.) Может быть, друзья?..

Короткая пауза. Ботвиник молча смотрит на Доктора.

(Оборвав себя). Простите. Я весь внимание.

Ботвиник: Вы меня сбили этим Соммерширом, так что мне теперь ничего не вспомнить… О чем я говорил?

Доктор: Вы говорили, что можно взять билет на поезд, который идет до Соммершира.

Ботвиник: Ни слова больше. До Соммершира или куда угодно… А что это значит? О чем говорит? Да только о том, что взяв билет до Соммершира, вы едете в Соммершир, а взяв билет до Парижа, едете в Париж. И ни километром далее, понимаете? Это все говорит о порядке, который царит во всей Вселенной. Если вы едете или идете в точку А, то попадаете именно в точку А, и ни в коем случае ни в точку Б, в которую можно попасть лишь при том условии, если вы пойдете в другом направлении. Париж находится в стольких-то километрах от Лондона, а Лондон в стольких-то километрах от Москвы. Одним словом, везде царят порядок и согласие… Вы следите?

Доктор: И не без интереса, как я уже говорил.

Ботвиник: Тогда вы должны отдать себе отчет, какой кошмар может случиться, если вы потеряете свое местоположение.

Доктор: А разве это возможно?

Ботвиник: Когда вокруг царит порядок, то это невозможно, ибо это противоречит самой сущности порядка. (Понизив голос). Но стоит слегка расшататься основам, как можно ждать самого худшего.

Доктор: Неужели?

Ботвиник: Истинная правда. А чтобы убедиться в этом, вам достаточно представить себе, что весь этот порядок, мягко говоря, исчез. Испарился, сгинул. (Не давая Доктору открыть рот, несколько суетливо.) Я сейчас все объясню, все объясню… Допустим, человек идет в театр. Что это значит? Это значит – он ожидает, что найдет там гардероб, удобное кресло, занавес, подмостки, актеров и спектакль, тем более, если он уже купил билет и наперед заплатил за это сомнительное удовольствие. Так?.. А теперь представьте себе – он приходит в театр и вместо спектакля попадает в какой-нибудь туннель, или на стройку, или даже в этот самый Соммершир, о котором никогда прежде не слыхал ни одного слова. И что уже совсем ни в какие ворота, так это то, что он никак не может найти дорогу назад. И вот он мечется между партером и галеркой, или, точнее, между тем, что еще совсем недавно было партером и галеркой, в надежде найти какой-нибудь выход, и вдруг на глазах у всех садится прямо на пол, или на подвернувшийся стул, или еще на что-то, потому что он вдруг кое-что сообразил… И знаете что?

Доктор: Что?

Ботвиник: Он сообразил вдруг, что никакого выхода отсюда нету вообще. Что он ниоткуда не приходил сюда, потому что там, за дверью, ничего нет. (Шепотом) А главное, он всю жизнь думал, что в любой момент может уехать куда захочет – но куда же теперь, скажите на милость, можно уехать, если ты идешь в театр, а попадаешь в баню или берешь билет до Торонто, а прилетаешь на Новую землю?

Доктор: Но как же это может быть, чтобы за дверью ничего не было?.. Вы, должно быть, шутите, господин Ботвиник… Ведь это, извините, получается, что мы с вами можем быть сейчас где угодно – в Париже, на Луне, на подмостках какого-нибудь захудалого театрика, – да где угодно!… (Озираясь.) Мне что-то послышалось, кажется. Какой-то голос. (Смеется). Ну, вы и шутник, господин Ботвиник.

Ботвиник: Ерунда. При чем здесь Париж? Париж – всего лишь геометрическая точка, расположенная на карте.

Доктор (снисходительно): Ну, не скажите… (Легко смеется.)

Ботвиник: И тем не менее, это так… Возьмите любого человека. Он рождается в определенном месте и в определенное время. Но не это, как вы понимаете, делает его человеком… Вы улавливаете мою мысль, господин доктор?

Доктор: Мне кажется, вы хотите сказать, что, в конечном счете, каждый человек обречен на некоторое местопребывание, в смысле – местоположение… Если угодно, в некоторой привязанности к чему-то устойчивому. К семье. К детям. К работе… К любимой собаке.

Ботвиник (удивлен): По-вашему, я хотел это сказать?

Доктор: А разве нет?

Ботвиник (неуверенно): Возможно, что-то в этом смысле.

Доктор: Да, в некотором смысле. (Тревожно.) В каком это, если не секрет?

Ботвиник: Вы сказали, «в некотором».

Доктор: Неужели?.. А вы что сказали?

Ботвиник: Еще ничего. Но если бы потребовалось, то я сказал бы, что в последнее время мне кажется, что я утратил связь с миром, а это значит, что я каким-то образом умудрился выпасть из общего миропорядка. (Слегка помедлив, глухо). Мне кажется, например, что вы можете пропасть прямо сейчас, у меня на глазах… Раз – и нету!

Доктор: Ну, для чего нам эти крайности, господин Ботвиник?.. И с какой бы, извините, стати я стал бы вдруг пропадать у вас на глазах?.. В конце концов, это даже неприлично.

Ботвиник: А с какой стати я не могу вспомнить даже то, как я здесь очутился, не говоря уже об остальном?

Доктор (шепотом): Ну, это легко проверить.

Ботвиник (шепотом): Не надо.

Доктор (шепотом): Уверяю вас. Достаточно заглянуть в регистрационный журнал, и мы будем немедленно знать все, что нас интересует.

Ботвиник (шепотом) Это еще ничего не доказывает, герр доктор.

Доктор (шепотом): Тогда почему вы говорите шепотом?

Ботвиник (шепотом): А вы?

Короткая пауза, Доктор и Ботвиник молча смотрят друг на друга.

Эпизод 3

Между тем, занавес в глубине сцены открывается и на пороге появляется Сестра милосердия. В руках у нее История болезни Ботвиника. Вздрогнув от неожиданности, Доктор и Ботвиник какое-то время молча смотрят на Сестру милосердия, которая, подойдя к столу, кладет историю болезни перед Доктором.

Сестра милосердия: Пожалуйста, господин доктор. (Быстро повернувшись к сидящему Ботвинику, стесняясь.) Господин Ботвиник… Это такая честь для нас… Вам не трудно было бы… (Смущаясь, протягивает Ботвинику тетрадь.)

Ботвиник (нервно): Что это?

Сестра милосердия: Автограф, господин Ботвиник…

Ботвиник (тихо, но злобно, сквозь зубы): Извольте. (Почти вырвав из ее рук тетрадку, пишет.)

Небольшая пауза.

Сестра милосердия (забирая тетрадь): Спасибо, господин Ботвиник.

Улыбаясь, глядя на Ботвиника, она кланяется, собираясь исчезнуть в глубине сцены.

Ботвиник: Постойте-ка… Одну минуту… Мне почему-то показалось, что я уже где-то вас видел.

Сестра милосердия (приседая): Мерси.

Ботвиник: Нет, в самом деле. Как будто мы уже где-то встречались, и это было совсем недавно.

Доктор: Слава, слава, слава… Все тебя узнают, все тебя боготворят, всем до тебя есть дело!.. Ну, разве это не прекрасно? (Холодно, медсестре). Если вам больше здесь нечего делать, то идите и займитесь ординаторской.

Сестра милосердия: Да, господин доктор. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Ботвиник: Мне кажется, вы забыли оборотную сторону медали, господин доктор. (Провожая взглядом уходящую Сестру). Все вытирают о тебя ноги, все сплетничают о твоей личной жизни, всем есть дело, что ты думаешь об этом чертовом мире – вот что такое слава, господин доктор.

Доктор: Я думаю вы чересчур драматизируете, господин Ботвиник… Впрочем, вам, наверное, виднее.

Ботвиник: Можете быть совершенно в этом уверены, господин доктор.

Доктор (взяв в руки историю болезни): Что ж, посмотрим тогда, что мы здесь имеем.

Ботвиник: Что это?

Доктор: Это?.. (Листая). Всего лишь ваша история болезни.

Ботвиник: А разве я чем-то болен?

Доктор: А разве нет?.. Что вы тогда скажите насчет жизни?

Ботвиник: Насчет жизни?.. Насчет какой еще жизни, Господи?

Доктор: Насчет любой… Вот послушайте. Жизнь это болезнь, и, как и всякая болезнь, имеет свою историю… Вы не согласны?

Ботвиник (растерян): Мне надо подумать.

Доктор: Вот и подумайте. (Открывает папку) Ну, и что тут у нас? (Листает). Справки, анализы, направления… Родился, учился, лечился… (Помедлив.) Вот… Прибыл. Выбыл… Я так и думал.

Ботвиник: Что значит выбыл? (Пытается заглянуть в историю.)

Доктор: Ничего… Дайте-ка мне вашу руку.

Ботвиник: Зачем?

Доктор: Дайте, дайте!.. (Взяв протянутую руку, долго щупает пульс.)

Короткая пауза.

Ботвиник (не выдержав, слегка насмешливо): Вы на меня так смотрите, как будто у меня какая-нибудь редкая заграничная болезнь, господин доктор.

Доктор: К сожалению, чрезвычайно распространенная.

Ботвиник: И?

Доктор: Вам действительно хочется это знать?

Ботвиник: И притом – незамедлительно.

Доктор: Хорошо. Только не говорите потом, что я испортил вам день… Тут написано, что вы, извините за грубость, изволили в каком-то смысле умереть.

Ботвиник (потрясенно): Кто, я? (Нервно хихикает.) Покажите.

Доктор (отодвигая историю болезни): Не имею права.

Ботвиник: Это что, шутка?

Доктор: Тут стоит подпись главного врача. Что он не умеет, так это шутить, можете мне поверить.

Ботвиник: Глупости. (Нервно) Дайте-ка мне, дайте… (Протягивает руку к истории болезни.)

Доктор (отодвигая тетрадь): По правилам, мы не имеем права показывать историю болезни больным.

Ботвиник: К черту правила!.. Да, дайте же, наконец… (Почти вырвав историю болезни из рук доктора, листает ее.) Ну, и где это?.. (Найдя, читает.) Скончался от.. от… Какой здесь отвратительный почерк… Просто какое-то недоразумение!

Доктор: Это мой почерк.

Ботвиник: Ваш?.. Тогда скажите мне, что тут у вас написано, если это ваш?

Доктор: (не глядя): А что тут, по-вашему, может быть написано?.. Родился, женился, скончался. (Делает рукой неопределенный жест.) Это, к сожалению, случается.

Ботвиник: Спасибо, я в курсе… (Тоскуя). Впрочем, какая теперь разница…

Доктор: Вот именно. (Отнимает у Ботвиника историю болезни и некоторое время смотрит на запись.) В конце концов, не все ли вам равно, что про вас напишут в истории болезни?

Ботвиник (встрепенувшись): Ну, конечно. Какая разница. Если бы это касалось вас, то вы бы, наверно, из кожи вон лезли, чтобы узнать, по какой причине вы закончили ваше бренное существование… Скажите еще, что вам безразлично, жив ли я или действительно умер.

Доктор (задумчиво): В целом…

Небольшая пауза. Ботвиник выжидающе смотрит на Доктора, пытаясь понять, насколько серьезно тот шутит.

(Решительно.) Ну, разумеется, мне не все равно, господин Ботвиник.

Ботвиник: Спасибо и на этом…(Страстно). Господи, о чем мы тут только говорим с вами?.. Кто-то там умер, а вместо его истории болезни по ошибке взяли мою. Вот и все… Хорошая завязка для какого-нибудь водевиля.

Доктор (холодно): Здесь не театр, к счастью. (Быстро.) Только не надо цитировать, господин Ботвиник… Я вас умоляю!

Ботвиник: Не стану даже пытаться. Это, знаете ли, как щекотка. Держишься, сколько можешь, а потом, как заорешь… (Кричит.) Весь мир – театр!.. О, Господи! (В ужасе закрывает себе рот.)

Пауза. Доктор укоризненно смотрит на Ботвиника.

Ну, что вы смотрите на меня так, словно я залез к вам в карман?.. Вы сказали, «здесь не театр», а я вам ответил цитатой, вот и все. Любой на моем месте поступил так же.

Доктор: Неправда, господин актер… Мир это все, что угодно, но только не театр… Конюшня, бордель, рынок, сумасшедший дом, но ни в коем случае не театр… А знаете – почему? Потому что театр предполагает хоть какой-то смысл, тогда как этот мир – только скопище абсурда и больше ничего… Вы понимаете, о чем я говорю?

Ботвиник: И все-таки, мир это театр, господин доктор. Вам достаточно будет вспомнить, что здесь все только тем и занимаются, что вводят друг друга в заблуждение и притворяются тем, чем они никогда не были, и вы увидите, что я совершенно прав…

Короткая пауза. Доктор неопределенно пожимает плечами.

Да посмотрите же сами, господин доктор!.. Девушки притворяются, что они невинны. Дураки – что они все понимают. Врачи – что умеют лечить. Чиновники – что не воруют. И даже господин Президент, которому вроде нечего опасаться, прикидывается, что он до колик любит свой народ… Притворяются даже ангелы небесные, которые прожужжали всем уши о том, как сильно они любят Господа.

Доктор (несколько иронично): И при этом все они мечтают о хороших местоположениях, благодаря которым будут жить вечно. (Негромко, наклонившись к Ботвинику). Знаете что, господин Ботвиник?

Ботвиник: Что?

Доктор: Мне кажется, что нам не помешало бы сейчас немного выпить… Так сказать, для поднятия духа. Тем более что сейчас, если я не ошибаюсь, наступает время хора.

Ботвиник: Мне кажется… Пожалуй, это было бы совсем неплохо.

Доктор: Вот и прекрасно. (Достает из-под стола бутылку спиртного и две рюмки.) Шотландское виски, с вашего разрешения. (Разливает, одновременно в сторону занавеса, за которым располагается хор). Эй, бездельник!.. Твой выход. Не прозевай!

Доктор быстро выпивает свою рюмку, и вслед за ним свою рюмку лихо опрокидывает Ботвиник, после чего Доктор отводит и усаживает Ботвиника на один из стульев, стоящих в глубине сцены, а потом садится рядом сам.

Эпизод 4

Из-за занавеса показывается Предводитель хора.

Доктор: И как всегда не вовремя.

Ботвиник: Кто это?

Доктор: Разве я не говорил?.. Предводитель хора.

Не обращая ни на что внимания, Предводитель хора идет к авансцене.

Ботвиник (неуверенно): Здравствуйте.

Предводитель хора проходит мимо, не отвечая.

Доктор: Можете не стараться. Он отвечает только в экстренных случаях. Например, когда голоден или когда хочет сморозить какую-нибудь очередную глупость.

Ботвиник: О, Господи!.. Посмотрите… Мне кажется, он собирается произнести речь.

Доктор: Без которой мы могли бы прекрасно обойтись.

Предводитель (обращаясь к зрителям): Здесь перед вами то, что называется «завязкой», и без чего невозможно было бы никакое мало-мальски вразумительное действие. То, в чем, как в зерне, спрятались все будущие события, слова, взгляды, улыбки и надежды, на которые мы порой не обращаем никакого внимания. Вопрос только в том, кто завязал эту завязку и положил начало нашей истории? Кто протоптал для нее первую, едва различимую в темноте тропинку, идущую через сумеречный лес, которому нет ни конца, ни края? Кто он, этот Осип Ботвиник, о котором мы ничего пока не знаем? Тот ли, кто повелевает событиями и знает о том, что случится завтра или, как и большинство из нас, он подобен сорванному с дерева листу, который несет, не разбирая дороги, осенний ветер, от шума которого он вскоре забудет даже свое собственное имя?.. Вопросы, вопросы, вопросы…Что лучше – мир ли, состоящий из одних только вопросов, которые не знают ответов? Мир, теряющий свою плотность и делающийся оттого прозрачным и податливым – или Бездна, в которую заглядываешь словно в зеркало, видя свое собственное отражение?.. Кто скажет нам? Кто нам ответит? Кто не введет нас в заблуждение? Кто краткий путь укажет между верой и сомнением?.. Между жизнью и смертью?.. Между сомнительным «вчера» и обманчивым «завтра»? Неужто все вопросы мы возложим на плечи Осипа Ботвиника, который сам-то, похоже, не знает, кто он такой и чего ему следует ожидать от самого себя?.. Или он не знает, что прежде, чем вернуться в начало пути, следует пройти через сто тысяч запертых дверей?.. Тогда дела его обстоят не слишком хорошо… (Кланяясь, покидает сцену.)

Доктор (сквозь зубы): Мне кажется, что сейчас меня вырвет… Чертов болтун!

Ботвиник: Но он говорил обо мне!

Доктор: Не трудно говорить о том, что маячит у тебя прямо под собственным носом.

Ботвиник: А мне почему-то понравилось. Особенно в том месте, где он говорит про сто тысяч запертых дверей.

Доктор: Вам понравилось, потому что он говорил о вас как о живом, а это, в свете вашей печальной истории болезни, есть, некоторым образом, нонсенс.

Ботвиник: Но я пока еще не умер!

Доктор: А вот это еще надо доказать.

Ботвиник: Хотите, чтобы я вам это доказал?.. Да сколько угодно… Вот послушайте… Раз уж все существующее – только координаты местоположений, то и смерть тогда всего лишь точка, образующая местоположение и её координаты. Можете видеть, какой получается отсюда забавный силлогизм. Смерть – это точка. Точка – это воображаемая фигура. Ничего воображаемого в действительности не существует. Следовательно, смерти не существует. (Смеется.) Вы слышали, доктор? Смерти нет. И я не умер именно по этой причине, то есть потому, что никакой смерти нет.

Доктор: Браво.

Ботвиник: Вы шутите.

Доктор (серьезно): Нет, в самом деле. Браво.

Ботвиник: Нет, в самом деле?

Доктор: Я ведь сказал – «браво».

Ботвиник: Значит, вы оценили?

Доктор: Конечно. Оценил. Смерть – это точка. Точка есть воображаемая величина. Ничего воображаемого не существует. Следовательно смерти не существует… Как бы хорошо это могло прозвучать в какой-нибудь сцене на мосту или в психиатрической лечебнице…Тем более что я могу с равным успехом доказать обратное.

Ботвиник: Не может быть?.. А ну-ка, ну-ка…

Доктор: Сначала все как у вас. Смерть – это точка. Точка – это воображаемая фигура. Ничего воображаемого не существует. Следовательно, смерть не существует… А теперь слушайте внимательно… Если смерти не существует, то не существует и того, что после смерти. То есть, загробной жизни. А это, как вы понимаете, значит только одно… Извините. (Смолкает, разведя руками.)

Ботвиник (напряженно): Что?

Доктор: То, что кроме смерти больше ничего нет.

Ботвиник (разочарован): Не может быть.

Доктор: Увы.

Ботвиник: Какая-то, извините, глупость. Если смерти нет, то смерть есть. Чепуха.

Доктор: Повторяю для слабоумных. Если смерти нет, то это значит, что нет ничего и после смерти. Надеюсь, это понятно?

Ботвиник: Допустим.

Доктор: А если после смерти ничего нет, то это значит, что смерть есть, потому что смерть – это как раз то, где ничего и никогда нет… Понятно?

Ботвиник (подавлен): Никогда не слышал такой умопомрачительной софистики. (Помедлив.) Уж не хотите ли вы сказать… (Встает, озираясь.) Что я действительно… (Принужденно смеется.) Какая-то, извините, глупость. Раз кроме смерти ничего нет, то и я никогда не умирал, потому что никогда не жил.

Доктор: Не понимаю чего вам бояться, если вы только что доказали, что смерти нет?

Ботвиник: Доказать, знаете ли, можно, все что угодно, включая существование Господа Бога. Доказательства – они ведь тем и хороши, что всегда находятся в некотором удалении от того, что они доказывают. Один мой приятель, например, доказал, что его жена – целомудренная особа, тогда как половина города знала без всяких доказательств, что она обыкновенная шлюха. И ничто не могло убедить его в обратном.

Доктор: Не знаю, как ваш приятель, но в вашем доказательстве я вижу еще одно слабое место.

Ботвиник: И какое же?

Доктор (понизив голос и наклонившись к Ботвинику): Имейте в виду, господин Ботвиник, кое-что воображаемое все же существует.

Ботвиник: Ерунда. (Помедлив, нервно.) Нет, просто ерунда… (Тревожно). Например?

Доктор: Например, душа. Вы ведь не станете утверждать, что души не существует?

Ботвиник: Господи, господин доктор!.. Ну, при чем здесь, скажите на милость, душа?

Доктор: Наверное, при том, господин Ботвиник, что без нее вы никогда не сможете совершить ни одного правильного шага… (Быстро разливая виски и поднимая свой стакан). Ваше здоровье, господин Ботвиник.

Ботвиник: Ваше здоровье, господин доктор. (Пьет, затем поднимает голову и прислушивается, озираясь).

Короткая пауза.

(Насторожено.)Мне кажется, тут что-то изменилось… Какой-то свет… (Прислушиваясь.) Слышите этот шум?

Доктор: Пустое, господин актер. Если хотите знать, то это шумит прошлое, которое вечно недовольно тем, что оно прошло и на него мало кто обращает внимание… Да вы, должно быть, и сами все знаете не хуже меня.

Слышен вой ветра, дребезжание кровельного железа, хлопанье ставень и шум деревьев.

Ботвиник (продолжая озираться и прислушиваться): Может это и прошлое, но только что-то уж больно громко оно шумит.

Доктор: А вы как думали, господин Ботвиник?.. Это память. Она спит до времени, шляется, бог знает где, а потом вдруг ни с того, ни с сего, завоет, закружит, налетит ураганом, пройдется смерчем, – только держись!..

Ботвиник: Вы слышите. Слышите? (Пытаясь отвернуться от ветра). Это напоминает мне подмостки… Одна сцена закончилась и начинается другая. (С отчаяньем.) А главное, ничего нельзя поделать.

Доктор: Абсолютно ничего, господин Ботвиник… Тем более, что мы уже стоим, кажется, одной ногой на той тропинке, откуда начинается дорога в Ад!

Ботвиник: Но почему же обязательно в Ад, господин доктор?

Доктор: Хотите, называйте это «Раем». Ведь это только слова, господин актер… Рай, Ад. Что меняется от перемены имени?.. Я думаю, что ничего.

Ботвиник (глухо): Ничего.

Доктор: Поэтому давайте-ка лучше глотнем еще немного того, что посылают нам Небеса.

Ботвиник: Охотно. (Подвигая Доктору свой стаканчик.)

Короткая пауза, в продолжение которой Ботвиник и Доктор быстро выпивают виски, после чего Ботвиник хватается за горло и, хрипя, падает в кресло.

Доктор: Что такое?

Ботвиник: Я умираю. (Хрипит.)

Доктор: Неужели?

Ботвиник: Говорю вам… (Хрипит.)

Доктор: Глупости. Тот, кто уже умер, второй раз умереть не может. Это – аксиома.

Ботвиник (хрипя и разрывая ворот рубахи): Отравитель!.. (Опрокинув голову, замирает.)

Эпизод 5

Доктор быстро берет со стола колокольчик и звонит в него до тех пор, пока на пороге не появляется Сестра милосердия.

Доктор: Быстрей, быстрей, быстрей!

Сестра милосердия: Он умер?

Доктор: В каком-то смысле.

Сестра милосердия: Бедняжка!

Доктор: Что?.. Опять?.. Ах ты, потаскушка! (Быстро повернувшись к Медсестре, обнимает ее и целует долгим поцелуем.)

Сестра милосердия глухо стонет, не в силах сопротивляться Доктору. Длится пауза.

(Оторвавшись, наконец, от медсестры): Надеюсь, тебе понравилось!

Сестра милосердия: Вы помяли мне халат!

Доктор: Пускай это будет твоим самым большим несчастьем, женщина!.. (Торопливо). А теперь давай. Спрашивай его, пока он не пришел в себя… Не стой столбом.

Сестра милосердия (обращаясь к лежащему Ботвинику, волнуясь): Кто ты, посетивший нашу мирную обитель?.. Назови скорее себя, чтобы мы могли узнать твое имя и воздать тебе полагающиеся почести.

Ботвиник (не сразу, с трудом, издалека): Я – Осип Ботвиник, актер Королевского драматического театра, лауреат десяти премий за развитие мировой классической драматургии и актерское мастерство, с вашего позволения.

Доктор (шепотом): Да он еще и хвастун!

Сестра милосердия: Зачем ты здесь, Осип Ботвиник?

Ботвиник: Я этого не знаю.

Доктор: Врет. Я чувствую, что он врет… Чертов комедиант.

Сестра милосердия: Как можно не знать такую простую вещь?.. Зачем ты здесь?

Ботвиник: И все же я не знаю.

Доктор (шепотом): Поганый актеришка…(Ботвинику) Что ты видишь сейчас вокруг, Осип?

Ботвиник: Я вижу озеро, полное крокодилов.

Сестра милосердия (с восхищением): Это он!

Доктор: Тс-с-с… Нет сомнений. (Садится на стул возле лежащего в кресле Ботвиника). Ответь мне, называющий себя Осипом Ботвиником, что означает это озеро, полное крокодилов, которое ты видишь?

Ботвиник (глухо): Я думаю, что это образ нашего пути в этом несчастном мире… Образ нашего отчаянья, безнадежности и заблуждений.

Доктор (Медсестре): Слышала?.. Говорит, как по писанному. (Ботвинику) Скажи нам, Осип Ботвиник, ты хочешь преодолеть этот путь и оставить его позади?

Ботвиник: Да, я хочу… Хочу.. Хочу.

Доктор: Хочешь пройти через сто тысяч дверей и ни разу не остановиться?

Ботвиник: Да.

Доктор: Нырнуть в Тихом океане, а вынырнуть в Атлантическом?

Ботвиник: Да.

Доктор: Тогда ты должен понимать, что для этого тебе следует обзавестись подругой, которая одна поведет тебя правильным путем, минуя ловушки этого мира и уводя тебя от его сомнительных соблазнов… (Взяв за руку Медсестру и подводя ее к лежащему Ботвинику) Взгляни. Вот та, которая согласна понести все тяготы твоего пути.

Ботвиник (беспокойно зашевелившись в кресле): Нет… Нет… Нет…

Доктор: Ты не хочешь?

Ботвиник: Нет… Нет… Нет…

Доктор: Похоже, он тебя не хочет, этот поганый лауреат.

Сестра милосердия: Ты говорил, что все будет в порядке!

Доктор: Я это и сейчас скажу… Ведь день еще не кончился, если я не ошибаюсь… (Ботвинику). Ответь нам, что ты сейчас видишь, Осип Ботвиник?

Ботвиник: Я вижу ужас… ужас и неправду…

Доктор: Нельзя ли чуть подробнее?.. Что именно ты видишь?

Ботвиник: Я вижу свинцовую гладь озера, и ветер, который несет мой корабль на скалы…(С ужасом) Ветер… Ветер…Ветер… Я вижу это озеро, под гладью которого притаилась опасность…

Доктор: Что же все это значит, друг мой?

Ботвиник: Это значит, что пути назад нет. (Стонет, пытаясь проснуться.)

Доктор (шепотом, сквозь зубы): Чертов болтун!..

Сестра милосердия: Он просыпается!.. Смотрите!

Доктор (раздраженно): Вижу, вижу.

Короткая пауза. Ботвиник мечется в кресле и громко стонет.

Ботвиник (наконец, просыпаясь): О, Господи!.. Что это со мной?.. Где я?

Доктор: Вам стало плохо, и вы потеряли сознание. Ничего страшного, мне кажется.

Сестра милосердия: Ничего страшного. Такое иногда случается. Наверное, вы просто немного переутомились.

Ботвиник (садясь в кресло): Мне привиделся какой-то кошмар… Как будто меня хотят женить и при этом женить на женщине, у которой нет лица…

Доктор: Это всего лишь сон, господин Ботвиник.

Ботвиник: Вы бы так не говорили, если бы вам встретился такой кошмар, пусть даже он встретился во сне. (Озираясь по сторонам). Мне кажется, здесь что-то опять изменилось! (Поднимаясь с кресла и озираясь.) Нет, в самом деле…

Доктор: Уверяю вас, здесь все по-прежнему. (Жестом выпроваживает Сестру милосердия, которая поспешно покидает сцену.)

Ботвиник: И все же, я чувствую, чувствую… Возможно, это даже знак. Вот только вопрос – какой?.. (Идет по сцене, озираясь и заглядывая в темные углы.)

Короткая пауза.

(Остановившись возле двери в глубине.) Например, взгляните. Вот эта дверь. Прежде она была меньше, а теперь стала совсем другой… Что это за дверь, которая меняется, когда хочет и к тому же выглядит так, словно она знает о тебе все, что только можно? (Пытается открыть дверь.) Чертова деревяшка!

Доктор: Можете даже не пытаться. Она не откроется.

Ботвиник: Но почему?

Доктор: Во-первых, потому что, как я вам уже говорил, мы потеряли от нее ключи. А во-вторых, потому что вы уже пришли оттуда и с этим уже ничего не поделаешь, господин актер, потому что нельзя же, в самом деле, уйти тем же самым путем, которым вы пришли сюда сами… Таков закон.

Ботвиник: Глупости, глупости, господин доктор!… Во всем мире, как вам должно быть известно, не открывается только одна дверь. Та, про которую сказано – стучите и отворят вам… Слышали про такую? (Дергает за ручку, потом толкает дверь, которая не поддается, после чего громко стучит ногами.)

Короткая пауза.

Дура! (Отходит и тут же возвращается.) Дура! (Бьет дверь ногой.) Дура. Дура. Дура. (Бьет.)

Короткая пауза.

(Отходя, делает несколько шагов по сцене, нервно) Знаете, что? У меня такое ощущение, будто кто-то пишет про нас пьесу… Вы только представьте себе, как он сидит и пишет про вас, и про меня, и про все наши разговоры, реплики, паузы и замечания, от которых хочется повеситься…Маньяк, графоман, параноик – строчит, не переставая, безграмотная тварь… (Страстно кричит вдруг, остановившись посреди сцены). Ненавижу драматургов, демиургов, творцов, актеров, лауреатов, поэтов. Сучье племя, не имеющие ни стыда, ни совести!.. Но самое худшее, похоже, не это. Самое худшее случится потом, когда этому чертовому драматургу вдруг не понравится, что он пишет – а жена позовет его пить чай, а его собака скинет рукопись его пьесы на пол и будет драть ее своими когтями и зубами, пока от нее останутся одни только клочки. А он, попивая чай, скажет жене «ну, напишу другую, еще лучше», а эту швырнет в мусорное ведро и забудет… А? (Прислушивается.) Знаете, что это значит, уважаемый доктор?.. Это значит, что мы будем тогда без конца сидеть здесь и рассуждать обо всех этих репликах, мизансценах и паузах… Да. Представьте себе. Целую вечность. Потому что некому будет дописать нашу историю, дорассказать нашу жизнь, подвести итоги, взвесить все наши слова и поступки. Никто не придет, чтобы выслушать наши последние слова и закрыть нам глаза. Господь не позовет нас на последний суд и не скажет нам, что мы прощены. (Громко, с отвращением.) Мне кажется, я слышу, как скрипит его перо.

Прислушиваются. Небольшая пауза.

Доктор: Кажется, у вас портится настроение, господин Ботвиник.

Ботвиник (полный иронии): А как вы догадались, господин доктор?

Доктор: Ничего сложного, господин актер. Ведь я, в некотором роде, психоаналитик, с вашего позволения.

Ботвиник: Не обижайтесь, но мой папа учил меня держаться от психоаналитиков, по возможности, подальше. Поэтому я думаю, что мне было бы лучше уйти.

Доктор: И куда же, интересно?

Ботвиник (неопределенно): Ну…

Доктор: Вы забыли, дорогой мой, что, судя по всему, вы утратили местоположение, и поэтому, похоже, вам некуда идти.

Ботвиник: Боюсь, что это спорный вопрос, господин доктор.

Доктор: Ничуть не более спорный, чем та пьеса, которую вы читали каждую ночь в ваших снах, чтобы потом, утром, переписать подсмотренное, боясь забыть хотя бы одно слово.

Ботвиник: Что?.. Что такое?.. (С изумлением поворачивается к Доктору.) Вы знаете?

Доктор: Если вы о том, чтобы вместо того, чтобы спать, вы читаете по ночам пьесу, полученную во сне, то конечно мы кое-что об этом знаем…

Ботвиник (боязливо озираясь и прикладывая палец к губам): Тш-ш-ш-ш…

Доктор (снисходительно): Дорогой мой. Даже если я буду кричать об этом на всех перекрестках, мне все равно никто не поверит…Можете быть в этом совершенно уверены.

Ботвиник (негромко и тревожно): Но это чистая правда. Поверьте. Каждую ночь мне снился чертовый пакет, из которого я достаю рукопись этой пьесы, и каждую ночь я читаю ее во сне, чтобы утром поскорее, аккуратно записать все, что услышал ночью. (Помедлив, негромко.) Вот только одного я никак не могу понять, откуда вам-то это известно, господин доктор?.. Ведь вы, боюсь, не знаете даже, как называется эта пьеса, не говоря уже о чем-нибудь другом!

Доктор: Хотите, чтобы я сказал вам, как называется эта пьеса?.. Что ж, извольте…(Немного помедлив). Название вашего чертового шедевра, господин актер, «Разговор Разочарованного со своим Ба»… (Насмешливо.) Я угадал?..

Пауза. Пораженный Ботвиник молча и выразительно смотрит на Доктора.

Эпизод 6

Ботвиник (глухо): Черт бы вас побрал!.. Но откуда? Откуда?

Доктор неопределенно улыбается. Короткая пауза.

Черт вас возьми!.. (Глухо). Разговор Разочарованного со своим Ба. Именно так она и называется, эта пьеса. (Неуверенно.) Вы уверены, что мы говорим об одном и том же?

Доктор: Совершенно уверен, господин Ботвиник.

Ботвиник: То есть, об одном древнем египетским папирусе, который, если мне не изменяет память, был приобретен Прусским Королевским музеем в июне 1843 года на аукционе Сотбис?

Доктор: О том самом папирусе, получившем в дальнейшем коллекционный номер 3024, под которым его с тех пор знает весь научный мир?..

Ботвиник (перебивая, нетерпеливо): Да, да, да!.. Именно о нем, господин доктор!

Доктор (повышая голос): О папирусе, текст которого, по мнению многих египтологов, восходит к концу третьего тысячелетия до нашей эры, то есть ко времени правления девятой и десятой гераклеопольской династии, если мне, конечно, опять не изменяет память… (Стучит себе по лбу.)

Ботвиник (кричит): Да, да, да!..

Доктор (кричит): О том папирусе, у которого утрачено начало, а в самом тексте существует несколько лакун, пропусков и явных ошибок переписчика, что, в конечном счете, существенно затрудняет понимание этого опуса!.. (Смолкает, захлебнувшись собственным криком.)

Ботвиник с интересом смотрит на Доктора. Небольшая пауза.

(Придя в себя, обыкновенным голосом.) Кроме того, господин Ботвиник, в тексте находится множество неизвестных или малопонятных слов, которые, впрочем, не мешают читателю уловить сюжет этой истории, о котором следует сказать два слова отдельно…

Ботвиник (перебивая, с горькой иронией): Собираетесь пересказать мне сюжет, господин доктор?

Доктор: Всего только в двух словах.

Ботвиник: Вообще-то я его хорошо помню.

Доктор: Не сомневаюсь, господин актер. Вопрос только, хорошо ли вы действительно понимаете его смысл.

Ботвиник (оскорбленно): Черт возьми!

Доктор: А вы что думали, миленький мой?.. Во всем должен быть порядок, господин Ботвиник. В том числе, конечно, и в вашей голове.

Предводитель хора (появляясь на сцене): Как раз об этом я и собирался вам поведать.

Доктор (оборачиваясь): Что такое?

Предводитель хора: Время хора, господин доктор, время хора.

Доктор: А нельзя это было организовать так, чтобы не надо было узнавать об этом в последнюю минуту?

Предводитель хора: Мы делаем только то, что должны, господин доктор… Не больше и не меньше.

Доктор: Так начинайте тогда, начинайте!.. Чего вы ждете? (Уводит Ботвиника вглубь сцены, злобно.) Форменный идиот, но чуть не лопается от самомнения!

Короткая пауза. Предводитель хора выходит на авансцену.

Предводитель хора (обращаясь к зрителям): Вот история, от которой заплачут женщины, а сердца мужчин сожмутся, словно перед битвой. Послушайте ее и подумайте над моими словами. (Помедлив.) «Жил на свете один человек. Вспахал он свое поле, и собрал урожай, а потом погрузил он урожай свой на корабль и повел его, надеясь, что доберется благополучно. Вот увидел он наступление темноты, которая пришла вместе с северным ветром. Видел он восход и заход солнца вместе со своей женой и своими детьми. Но вот случилась беда на озере, переполненном крокодилами, беда случившаяся ночью, около берега с крокодилами, где не было спасения ни ему, ни его родным, потому что тьма и ветер мешали ему, делая спасение невозможным. Наконец, выплыл он и вышел на берег, и разрушил тишину вокруг, говоря: «Не обращаю я плач свой к богам, плача о рождавшей детей моих, которая уже никогда не выйдет с Запада к другому существованию, на землю. Печалюсь только о детях наших, погубленных в младенчестве, увидевших лицо Хентиу – крокодилового бога – прежде, чем начали они понимать, что такое жизнь». – Так говорил этот человек, чувствуя, как в сердце его разгорается незнакомое прежде пламя. Так, словно крики его детей доносились до него не откуда-то со стороны, а изнутри его сердца, которое само не знало, что ему теперь делать и как поступить. – Но почему именно он? – вот вопрос, который задает себе теперь каждый. А я спрошу на это, да разве не все ли равно, кто это? Он, или Иов, потерявший своих детей, или какой-нибудь еврей, попавшийся при ночной облаве? Боль всегда боль. Страх всегда страх. Смерть и утраты – всегда только смерть и утраты. Все остальное – только сны. Может быть, иногда приятные или даже поучительные, но они всегда всего только сны, которые не лечат, не оберегают и не защищают нас, когда реальность начинает дышать нам в затылок… Тогда ты понимаешь, что твоя боль обнимает собой весь мир, довеском которого ты получаешь взамен боль всего мира, от которой ты никогда уже не сумеешь отгородиться, как бы того ни хотел. (Поклонившись и повернувшись, быстро покидает сцену.)

Ботвиник: Эй… Эй… Мне кажется, он прав… (Кричит) Эй, Предводитель!.. Господин Предводитель!.. Это следовало бы уточнить!.. Постойте!

Не оборачиваясь, Предводитель хора скрывается за занавесом.

Доктор: Не слушайте его, господин актер. Ведь это всего только болтливый Хор. К тому же еще сильно урезанный за пьянство, хамство и лень… Лучше послушайте, что я вам сейчас скажу… Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но у меня есть к вам большая просьба.

Ботвиник: Хотите взять у меня автограф?

Доктор: Что-то вроде этого, с вашего позволения…(Понизив голос). Это касается нашей с вами пьесы, господин актер.

Ботвиник: Нашей с вами пьесы?.. Забавно.

Доктор: Вы ведь знаете, господин Ботвиник, что десятки исследователей давали этому тексту самые разные толкования. Одни одно, другие другое.

Ботвиник: А третьи – третье…

Доктор: Совершенно верно, господин актер… Вот почему, собрав все за и против и все взвесив, мы решили тоже дать свое толкование этому шедевру, для чего хотели бы просить вас принять участие в нашей постановке.

Короткая пауза. Ботвиник с театральным ужасом смотрит на Доктора.

Ботвиник: Пресвятая Магдалина!.. И вы хотите, чтобы я?.. На этих подмостках?.. Здесь? (Смеется.)

Доктор: Всего лишь небольшой набросок… Так сказать, общее представление, для нашего предварительного знакомства.

Ботвиник: Наверное, вы забыли, что я всего лишь актер, господин доктор… Всего лишь актер, у которого нет никаких режиссерских наклонностей и талантов… Надеюсь, вы понимаете разницу между режиссером и актером.

Доктор: С вашим опытом, господин Ботвиник, мы сдвинем горы… Скажите просто – «да», и мы немедленно начнем наше с вами представление.

Ботвиник (негромко и задумчиво, словно откуда-то из другого мира): Странно, но мне кажется, что все это я уже когда-то слышал… И это странное предложение, и рассказ Хора, и эта неизвестно откуда взявшаяся пьеса… (Глухо.) Может быть, это похоже на мост, идя по которому, ты придешь куда надо, а может быть, наоборот – на храм, где Бог протягивает к тебе руки и наставляет тебя, чтобы ты не заблудился в своем вынужденном путешествии, – кто знает?.. (Помедлив). Но больше всего это, пожалуй, все же похоже на солнце, которое по-прежнему встает и над добрыми, и над злыми, никак не комментируя при этом существования Ада и Рая…

Доктор (настойчиво): Скажите «да», господин Ботвиник… Скажите «да», и мы устроим такой спектакль, что станет жарко небу…

Ботвиник: Боюсь, что скоро станет жарко нам – тем, кто привык всегда спрашивать – «а что это значит» или «а как это понимать», тогда как на самом деле надо просто посмотреть на то, что взывает к тебе из своей глубины и тогда все становится понятным и легким, как прозрачный весенний день.

Доктор: Посудите сами, господин актер…В конце концов, если есть актеры, то есть и пьеса, а если есть пьеса, то есть и подмостки, на которых ее должны сыграть.. Скажите «да», господин Ботвиник. Скажите «да», и станьте, наконец, самим собой.

Ботвиник (не слушая): Потому что, в конце концов, в какую бы сторону ты ни пошел, все равно всегда останешься на том же самом месте – и тем же самым, что и был прежде. (Кричит). Да, да, да!

Доктор: Да! Да! Да!.. Я так и думал, господин Ботвиник, я так и думал, что вы примите правильное решение!

Ботвиник: О правильности того или другого решения пусть судят Небеса, тогда как нам достаточно того, что подсказывает твое сердце.

Доктор: Чтобы там ни было, господин Ботвиник, мы начинаем.

Ботвиник: Что, прямо сейчас?..

Доктор (идет к двери): И притом незамедлительно. (Взяв со стола колокольчик, звонит.) А зачем нам, господин Ботвиник, ждать?.. Сейчас я принесу нашу пьесу, и начнем.

Ботвиник (с неожиданной тревогой): Не уходите!

Доктор: Всего на пять минут. (Исчезает.)

Эпизод 7

Небольшая пауза. Ботвиник замирает в центре сцены.

Ботвиник (озираясь, негромко): Мне почему-то страшно… Конечно, если принять во внимание, что мертвому боятся нечего, потому что он все равно уже умер и ничего хуже этого с ним, пожалуй, уже не произойдет, – если принять это во внимание, то ничего страшного со мной произойти уже не может… Вот только почему-то меня это совсем не радует… (Идет по сцене.) К тому же это только гипотеза, да вдобавок, не очень убедительная, как, впрочем, и все гипотезы, с которыми мне приходилось сталкиваться… (Кричит). Черт! Черт! Дьявол!..

Предводитель хора (незаметно появляясь из-за занавеса): Он ушел.

Ботвиник: Что? (Озирается) Ушел?.. О, Господи!.. Это вы?.. Вы?.. Я узнал вас… Ну, конечно. Вы говорили о боли, которая не знает исключений. (Понизив голос.) Прекрасно сказано, господин Предводитель, хотя и несколько высокопарно, на первый взгляд… Надеюсь, я вас не обидел.

Предводитель хора: Возможно, вы еще не знаете, господин Ботвиник, но Истина не нуждается ни в нашем согласии, ни в нашем осуждении, сколько бы мы не уверяли себя в обратном…(Подходя.) В конце концов, она обходится с нами так, как мы того заслуживаем, о чем знали еще древние, говоря, что покорных Истина ведет, а непокорных тащит… (Помедлив, негромко.) Впрочем, случаются, конечно, и исключения.

Ботвиник: Исключения?.. У Истины?.. Это любопытно.

Предводитель хора: Тш-ш-ш…(Негромко). Тише, господин Ботвиник, тише… Сказать по правде, мне вообще категорически запрещено разговаривать с вами. Поэтому, не стоит афишировать вещи, в которых все считают себя большими специалистами. (Помедлив, почти шепотом.) А что если Истина, на самом деле, сама есть только великое исключение, тогда как все то, что мы принимаем за нее, это только жалкие потуги изобразить нечто на нее похожее?.. Что, если десять тысяч лет мы ищем совсем не там, где следовало бы, потому что то, что следовало бы искать, давно уже стоит у нас за спиной?.. (Помедлив, негромко, почти шепотом.) А теперь подумайте, господин Ботвиник, что было бы со всеми нами, если бы, допустим, сам Всемогущий приходил к нам только как великое исключение?.. Ведь это значило бы тогда, что все, что Он сотворил, есть тоже своего рода исключение, которое не знает никаких правил и обещает нам на каждом шагу все новые и новые чудеса!

Ботвиник: Господи, сколько загадок сразу!.. Боюсь, мне не осилить и четверти из них…

Предводитель хора: Никаких загадок, господин Ботвиник… Просто наш мир так странно устроен, что у каждого из нас есть своя собственная истина, которая ведет тебя по этой жизни, не подозревая о существовании других… Взять, вон хотя бы например, вашу истину, которая спешит сейчас сюда, спрятав лицо под маской, и собираясь уловить вас в свои хитрые силки, из которых вам не так-то просто будет выбраться… Надеюсь, вы не испугаетесь, господин актер?

Ботвиник: Моя истина? О чем вы?

Предводитель хора: Ну, конечно о вашей истине, господин Ботвиник. Той, которая приходит изнутри, из сердца, и которая будет терзать вас до тех пор, пока вы не сделаете все так, как требует от вас она.

Ботвиник: Моя истина?

Предводитель хора: Ваша, господин Ботвиник.

Ботвиник: Господи, час от часу не легче!.. И что мне теперь прикажите делать, господин Предводитель?.. Молиться?.. Петь псалмы?.. Или пойти и купить себе револьвер?

Предводитель хора: Насколько мне известно, есть только одно средство, господин Ботвиник… (Помедлив, негромко.). Бежать от самого себя.

Ботвиник: Бежать от самого себя?.. Очень мило… Вы шутите, должно быть?

Предводитель хора: Как видите, нисколько.

Ботвиник: Тогда скажите мне, что это значит?

Предводитель хора: Признаться, я и сам не слишком хорошо это знаю, господин Ботвиник. (Понизив голос.) Но от покойного отца я слышал как-то раз, что есть такое спасительное средство, бежать от самого себя и от своей истины, которая тебя оберегает… Бежать, не соглашаясь на уговоры, закрыв глаза, засунув в уши вату… Бежать, пока хватает сил.

Ботвиник: Но как это возможно?.. Черт возьми!.. Что, вот так вот взять и расстаться вдруг с самим собой?.. Да кто способен на такое?.. Бежать без опоры, без надежды, без проверенных карт?.. Бежать, не зная дороги?.. Не зная направления?.. Не имея надежного проводника? (Кричит Предводителю, который делает ему какие-то знаки.) Что?.. Что?.. Что?

Предводитель хора (отступая в тень): Она уже совсем близко.

Ботвиник (тревожно): Не уходите.

Предводитель хора (из тени): Все, что я могу, господин Ботвиник, это пожелать вам немного удачи. (Исчезает в глубине тени.)

Эпизод 8

Короткая пауза.

Из темноты возникает женская фигура, которая молча выходит на сцену и затем медленно идет в некотором отдалении сначала параллельно Ботвинику, затем ему вслед. Это Ба – душа Осипа Ботвиника, о чем он пока еще ничего не знает. Пока же в появившейся женщине можно было бы без труда узнать недавнюю Сестру милосердия, если бы ее лицо не украшала маска.

Ботвиник (резко повернувшись к женщине в маске): Господи, Боже мой… Кто вы?

Ба: А ты по-прежнему не очень-то вежлив, как я посмотрю.

Ботвиник: Вы меня знаете?

Ба: А ты как думал, милый? (Насмешливо.) Осип Ботвиник собственной персоной!.. Как уж тут ни узнать!

Ботвиник (слегка смущен): Вы так незаметно подошли… И потом эта маска…Я вас не узнаю.

Ба: Ах, бедный, бедный Осип Ботвиник…Что за нелепая судьба, взять и не узнать самого себя!.. (Нервно.) Тогда, быть может, ты вспомнишь хотя бы, как однажды в саду я попросила тебя нарвать мне красных роз, которые так подходили к моему платью?.. Неужели ты не помнишь?

Ботвиник: Боюсь, что я не слишком хорошо понимаю, о чем вы говорите, сударыня.

Ба: Прекрасные розы, от запаха которых кружилась голова… Но самым прекрасным было то, что ты полез рвать их безо всяких перчаток, просто голыми руками, так что через минуту был весь в крови, но при этом не издал ни единого звука… Я всегда говорила, что ты немного сумасшедший, Осип.

Ботвиник: Простите, но я ничего не помню.

Ба: Даже того, как потом мы пошли по набережной, и капли твоей крови падали за нами на горячий асфальт, а я дала тебе платок, который скоро превратился в кровавую тряпку?.. Ах, Ботвиник, Ботвиник… Далеко же ты забрался в твоих странствиях от самого себя… Но ничего, ничего… Все пройдет и ты уже никогда ни вспомнишь о том, что было прежде.

Ботвиник: (тревожно.): Кто вы?

Ба: Ах, Осип!.. Ты, правда, хочешь это знать? (Смеется). Смотри, не пожалей… (Негромко). Что скажешь, если вдруг окажется, что я твоя судьба, твоя истина, твоя удача, твой путь, твоя надежда и твое спасение?… Теперь узнал?

Ботвиник: Боюсь, что нет.

Ба: Какой ты стал скучный, Осип… Неужели, ты ничего не помнишь?.. Совсем ничего?.. А то, как мы встретили тот вечер в каком-то итальянском ресторанчике, где было чудесное красное вино с каким-то смешным названием?.. Не помнишь?..

Ботвиник молчит. Короткая пауза.

Что ж, очень жаль. Потому что потом мы поехали к морю, а по дороге у нашей брички сломалось колесо, и мы пошли пешком, под лучами заходящего солнца, а ты все время рассказывал какие-то смешные истории, так что я останавливалась и хохотала… А потом ты завел нас в какой-то песчаный карьер, где не было ни одной души, и стоило нам только присесть, как ты запустил мне под платье руку и быстро добился своего, ведь, в конце концов, я была уже почти готова к этому повороту.

Ботвиник (глухо): Я помню.

Ба: Ну, конечно, ты помнишь… Потому что потом ты стал приходить в наш дом почти каждый день, так что близкие стали вдруг заговаривать о скорой женитьбе…

Ботвиник: Это было тридцать пять лет назад.

Ба (смеясь): А мне почему-то показалось, что это было только вчера… Не знаешь, почему? (Смеется.)

Ботвиник: Этот смех… (Догадываясь). Не может быть…

Ба: А потом ты бросил меня и уехал куда-то в столицу, а потом наступил тот день, и вот с тех пор я скитаюсь в надежде вернуться в свой дом… Тридцать пять лет, Осип…

Ботвиник: Я вспомнил, вспомнил… Только не вздумай говорить мне, что я в чем-то виноват… Это был несчастный случай, стечение обстоятельств, все что угодно, но только не то, о чем ты думаешь.

Ба: Ах, Осип… Ты как всегда хочешь все переложить с больной головы на здоровую… Какая теперь разница как это называть?.. Разве дело в этом?

Ботвиник: И все же небольшая разница есть. Или я ошибаюсь, и это не ты умерла в тот день, о котором я мечтал забыть все эти годы?

Ба: А что насчет тебя, дурачок?.. Разве эта не на твоей история болезни написано – «убыл»?.. Нет?

Ботвиник (почти кричит): Черт!.. Черт!.. Черт!.. Да кто ты, наконец, дьявол тебя возьми!

Ба: Неужели, ты все еще сомневаешься, милый?.. (Смеется). Да, посмотри же повнимательней!.. Я – Ба, твоя душа, изгнанная тобой много лет назад, а теперь мечтающая вернуться в свой дом и обрести новое счастие… Разве ты не читал пьесу, которую мы сегодня ставим?

Ботвиник: К черту пьесу!.. При чем тут пьеса?… Или ты действительно думаешь – я поверю, что ты крошка Ба из этой чертовой постановки?.. (Смеется). Та самая, которая звалась когда-то у египтян «душой», и без которой человек – всего лишь жалкая и смешная плоть?.. (Сквозь зубы.) Знаешь, если ты хотела меня насмешить, то это тебе удалось… Не понимаю только, чего ты теперь от меня хочешь?

Ба: Ах, бедненький, ничего не понимающий Ботвиник!.. Разве ты еще не догадался, что мы здесь только для того, чтобы вернуть назад это прошлое, которое устало ждать нашего возвращения?.. Если бы ты только знал, сколько раз я приходила к тебе в твоих снах и сколько раз ты проходил мимо, не обращая на меня внимания! Что же делать, мой миленький? Пока мы мертвы, любой прохожий не поленится плюнуть в нашу сторону, но стоит нам соединиться в нашей волшебной пьесе, как мы вновь оживем и на этот раз уже навсегда!

Ботвиник: Сумасшедшая дура, которая называет себя «Ба» и сумасшедший доктор, который ставит пьесу, о которой никто не знал последние четыре тысячи лет!.. В хорошую компанию, черт возьми, я попал, в самом деле!.. Тогда, может, ты снимешь заодно и эту чертову маску, хотя бы для того, чтобы я убедился, не пора ли уже вести тебя в психиатрическую лечебницу?

Ба: Хочешь, чтобы я сняла маску, дурачок?.. Что ж, изволь. (Быстро снимает маску, под которой оказалась Сестра Милосердия, ставшая теперь «Ба»). Надеюсь, я не очень тебя разочаровала, милый?

Ботвиник (изумленно): Это вы!?.. Сестра милосердия?.. Час от часу не легче… Но как? Как?.. А главное – зачем?.. Для чего?.. Ей-богу, мне кажется, что еще немного – и моя голова разлетится на тысячу осколков!

Ба: Ах, сколько же ненужных вопросов в твоей голове, Осип.

Ботвиник: Постой, постой… Посмотри на меня. (Внимательно рассматривает лицо Ба, помедлив, глухо). Теперь я понимаю, почему ты показалась мне знакомой…(Подходит ближе.) Так это ты? Ты?.. Вместе с этими окровавленными розами, вечерним морем и песчаными дюнами, оберегающими тебя от чужих глаз?.. (Сквозь зубы, злобно.) Чертова дура! Шлюха. Дешевая подстилка!.. (Кричит.) Какого дьявола ты таскаешься за мной столько лет, словно приблудная собачонка, вечно голодная и грязная?.. Или ты думаешь, что я сам не устал от этих снов и этой чертовой памяти, которая как убийца подстерегает тебя на каждом шагу?.. (Кричит.) Дура!.. Дура!.. Дура!..

Короткая пауза. Какое-то время Ба молча стоит, глядя на Осипа, затем, закрыв лицо руками, убегает.

Ба (прежде чем исчезнуть со сцены): Дурак!.. Ах, какой же ты все-таки дурак, Осип!

Предводитель хора (появляясь на сцене): Поберегите свои силы, господин Ботвиник. Они вам еще пригодятся.

Ботвиник: Драная приживалка!

Предводитель хора: Вспомните лучше, что через несколько минут вам предстоит сыграть с этой, как вы изволили выражаться, шлюхой, всю вашу пьесу, а это непростая задача, можете мне поверить.

Ботвиник: К дьяволу пьесу!.. Скажи мне лучше, почему именно она?.. Почему не какая-нибудь другая?.. Слава Богу, у меня, было достаточно женщин, которые могли бы не хуже нее украсить эти чертовы подмостки!

Предводитель хора: Какая теперь разница, господин Ботвиник, эта ли, или другая? Важен, как вы понимаете, принцип… В конце концов, любая женщина носит в себе изначальное коварство, оглядку и предательство, которые они унаследовала от матери своей Евы, так же как и любой мужчина несет в себе кровь, жестокость и глупость, которые он унаследовали от отца своего Адама… (Оглядываясь, негромко). Я мог бы рассказать вам и кое что еще, но думаю будет лучше, если вы все увидите сами… Тем более, что пришло время Хора, господин актер… Прощайте, господин Ботвиник… И помните то, что я вам сказал. (Понизив голос). Расстаньтесь с самим с собой – и Небеса, возможно, помогут вам устоять… Пока еще не поздно, господин Ботвиник…(Громко.) А сейчас опять приходит время хора… (Идет по сцене, держа в руке колокольчик, негромко звоня.) Время хора…Время хора…Время хора… Мы все готовы.

Короткая пауза, в продолжение которой Предводитель хора выходит на авансцену и останавливается, обращаясь к зрителям, одновременно прося жестом отойти в сторону Ботвиника, который быстро скрывается в тени.

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда все молчат – говори, а когда все говорят – молчи…

Голос Дьявола за сценой: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда все вокруг благословляют – проклинай, и когда все проклинают – благословляй!

Голос: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда все опускают глаза в землю – широко открывай свои. А когда все хлопают – спрячься во мраке, и пусть ни один образ не просочится к тебе через мрак!

Голос: Браво!

Предводитель: Вот истина на все времена – когда все лгут – говори правду, а когда все говорят правду – лги.

Голос: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда все бегут – замедли свой шаг, а когда все стоят на месте – беги, догоняя ветер.

Голос: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда все слушают друг друга – залей свои уши воском, а когда все ничего не слышат – внимай тому, что скажут тебе Небеса.

Голос: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда идет дождь, не проси снега, а когда идет снег – забудь о дожде.

Голос: Браво!

Предводитель хора: Вот истина на все времена – когда кричат «Осанна», заткни твой рот тряпкой, а когда все будут кричать «Распни его» – беги и прячься, чтобы не попасть тебе случайно в руки Бога Живого, как это случалось много раз с теми, кто считал себя достойным.

Голос: Браво!

Предводитель хора: А вот еще одна истина на все времена – истина, которая только о том и мечтает, чтобы освободится от всех прочих истин, подобно тому, как освобождается от своей кожи змея, как освобождается от облаков небосвод, как освобождается от всего лишнего затаившаяся до времени память…Истина на все времена… (Исчезает в тени.)

Голос: Браво!

Эпизод 9

На сцене появляются из темноты Доктор и Ба.

Доктор (держа в руке пьесу): Как жаль, что все эти благие пожелания так и останутся навсегда только благими пожеланиями. (Озираясь вокруг) Нет. Нет. Нет… Что-то у нас тут чересчур мрачно… Так, словно мы кого-то провожаем в последний путь… А ведь это не так, господин Ботвиник, верно?

Ба (сердито): Он сказал мне «убирайся».

Доктор: Это он так пошутил, прелесть моя… Верно, господин актер?.. Вы ведь всегда так шутите, не правда ли?

Ба: А еще он назвал меня «потаскушкой».

Ботвиник: Врешь!

Ба: И «шлюхой».

Доктор: Господа, господа…Я не перестаю вам удивляться!.. Вам предстоит сейчас вжиться на этих подмостках в замечательную пьесу, а вместо этого вы ведете себя как непослушные дети…(Укоризненно). Господин Ботвиник.

Ботвиник: Обыкновенно, когда на меня нападают, я защищаюсь.

Ба: Особенно, если эта нападающая – женщина.

Доктор: Будьте снисходительны друг к другу, господа. Будьте снисходительны. Жизнь быстротечна и прожить ее следует так, чтобы не было обидно за бесцельно прожитые годы. (Подходя, щиплет Ба) К вам это тоже относится, сударыня.

Ба: Ай!..

Доктор: Что такое?

Ба: Вы меня ущипнули, доктор.

Доктор: Неужели? (Щиплет Ба еще раз)

Ба: Ай!

Доктор: Все пройдет, радость моя. Все пройдет… Обиды, гнев, печаль и даже этот прекрасный щипок, который может рассказать о себе так много. (Что есть силы щиплет Ба.)

Ба (громко): Ай!..

Доктор: Тш-ш-ш… (Ботвинику) Может быть, вы хотите?

Ботвиник: Кто?.. Я?.. Нет уж, спасибо.

Доктор (протягивая ему текст пьесы). Тогда хочу попросить вас начинать, господин актер.

Ботвиник: Что, прямо сейчас? С этой вашей фальшивой медсестрой?.. Мне кажется, вы чего-то не понимаете, господин доктор.

Доктор: А мне почему-то показалось, что вы хотели поскорее покинуть это место, разве нет?.. Должно быть, я ошибался, господин Ботвиник.

Ботвиник: Постойте, постойте…Я, конечно, сыграю этот чертов текст вместе с этой сумасшедшей дурой, но только в том случае, если вы поможете мне отсюда выбраться… Надеюсь, это не слишком вас обременит?

Доктор: Совершенно напротив, господин Ботвиник… Не слишком.

Ботвиник: Значит по рукам?

Доктор: По рукам, господин актер.

Ба (негромко): Между прочим, он назвал меня чертовой подстилкой!

Доктор: Отложим все разбирательства до вечера. А сейчас – вперед!.. (Ботвинику). Начинайте, начинайте, господин актер… Время начинать. (Звенит в колокольчик).

Небольшая пауза. Взяв текст пьесы, Ботвиник подходит к правой кулисе, тогда как Ба подходит к левой.

Ботвиник (откашлявшись, неуверенно): «Отверз я уста мои, дабы отвечать моей Ба на сказанное ей…»

Доктор (шепотом): Громче, громче, господин Ботвиник… Вы же актер, да к тому же еще и первоклассный… Уж сделайте такое одолжение!

Ботвиник (сквозь зубы): Вот и играли бы сами, если вы все так хорошо знаете.

Доктор: Ах, господин Ботвиник, господин Ботвиник… Встаньте сюда… Сюда. (Схватив Ботвиника за руку, отводит его еще ближе к правой кулисе). А теперь соберитесь и начинайте… И не забывайте, что вы потрясены и еще плохо понимаете, что происходит…В конце концов, у вас только что погибла в озере вся семья, и вот вы выходите вперед и проклинаете весь этот мир, готовясь уйти из этой нелепой жизни… (Отступает в тень). Ну, давайте же, давайте же, господин Ботвиник, покажите всем нам, что такое настоящее искусство!

Ботвиник (откашлявшись, начинает читать): «Отверз я уста мои, чтобы отвечать моей Ба на сказанное ею. Это больше меня сегодня. Моя Ба не говорит со мной. Не слишком ли это? Не стало ли это подобно тому, как если бы кто-нибудь презирал меня перед всеми? Пусть не отдаляется Ба моя далеко, чтобы она всегда могла заботиться обо мне. Разве была она виновна в том, что иногда удаляется от меня, словно лодка, плывущая по течению? Разве случалось прежде, чтобы покидала она меня в день печали? А вот теперь противится мне Ба моя, но не слушаю я ее, стремясь к смерти прежде, чем разгорится огонь для самосожжения… Приближается она ко мне в день печали, вставая к той далекой стороне, как делают это плакальщики, чтобы привести себя к далекому Западу… Что сказать мне, что я знаю лучше прочего? Должно быть то, что Ба моя не способна облегчить боль этой жизни. И хоть и неспособна она на это, однако удерживает меня от смерти, предостерегает от могилы, наставляет не думать о смерти. Я же прошу о другом. Сделай сладким для меня Запад, вот что ищу я. Трудно ли это? Разве не эта жизнь проходит быстро, не успеешь и оглянуться, как приходит твой час? Посмотри, вот деревья, даже они падают. Вот и друзья твои, сегодня они хохочут, а завтра упадут, как эти деревья. Попри же зло! Прекрати мое страдание! Да судит меня великий Тот, умиротворяющий богов. Защищает меня Хонсу, писец правдивый. Пусть слушает Ра речи мои, кормчий солнечной Барки. Защищает меня Исдес в чертоге святом. Ибо несчастие мое столь тяжело, что зачтется мне это на суде, которого не избежит ни один смертный».

Короткая пауза. Доктор с радостным выражением лица пробегает по сцене, жестом подбадривая играющих.

Ба (выступая вперед): «Сказала мне Ба моя: человек ли ты?.. Поистине, ты же живой! Но что в итоге?.. Заботишься ты о жизни, подобно богатому властителю, а она не делает тебя счастливым, а только множит твои страдания и скорби и делает еще больше несчастным среди твоих счастливых друзей».

Ботвиник: «Сказал я ей: «Все равно уйду я туда, где земля соединяется с небом, потому что скоро никто не позаботится о тебе. Любой преступник скажет: «Возьму я тебя». Следует успокоиться и стать мертвым, позабыв имя свое живое. Там найдется место, где отдохнуть, потому что жизнь на Западе притягательна для сердца. Если бы слушала меня Ба, сестра моя, то согласилась бы она со мной и была бы счастлива после смерти. Я дал бы ей достигнуть Запада, подобно тому, кто в своей пирамиде, около погребения своего вкушает чистую воду. Сделал бы я убежище для тела твоего, чтобы завидовала бы тебе другой Ба, проходя мимо, уставший и одинокий. Сделаю я убежище, чтобы не было тебе слишком холодно, и чтобы завидовала тебе другая Ба, не знающая, что такое горячо. Пью я воду из источника, поднимаю растение Шуи, чтобы завидовал тебе другой Ба, остающийся голодным. Если же удержишь ты меня от смерти, то таким образом, не найти тебе будет места успокоения на Западе. Лучше будь согласна, Ба моя, сестра моя, с тем, что обязательно произойдет, так что моя наследница будет приносить жертвы и стоять у могилы в день погребения, приготовив ложе для Некрополя». (Отступает в тень)

Короткая пауза в продолжение которой Ба выходит из тени и останавливается возле правой кулисы

Ба: «Но вот, Ба моя отверзла уста свои, чтобы отвечать мне на сказанное мной и сказала: «Если вспомнишь погребение, огорчено сердце этим. Это воспоминание вызывает слезы, это делает человека несчастным и одиноким, забирает его из дома и гонит, не разбирая дороги, куда глядят его глаза. Так говорит эта память – никогда не выйдешь ты наверх, чтобы увидеть солнце. Никогда не увидишь, как взойдет над разлившимся Нилом ночное божество, которое лучше не упоминать. Никогда больше счастье не коснется твоего лба, а горячая похлебка с сыром не для тебя. Люди, строившие из гранита, построившие залы в пирамидах прекрасных с превосходной работой, когда стали богами, так же мечтали вернуться, как и последний бедняк, не имеющий, где преклонить голову. Поэтому послушай меня, ибо действительно хорошо слушать для людей, что говорю я тебе. Проводи хороший день, не заботься о будущем, потому что оно само позаботится о тебе, когда сочтет нужным, и пусть ночь твоя будет наполнена наслаждением, так, чтобы тебе завидовали звезды».

Доктор (выбегая на сцену): Перерыв!.. Перерыв!.. Перерыв!.. (Звенит в стоящий на столе колокольчик).

Ботвиник: Только я разыгрался…

Ба: (кокетливо, Доктору): И как я тебе, милый?

Доктор: Умопомрачительно… В смысле, многообещающе. (Быстро сажает подошедшую Ба к себе на колени и привычно щиплет ее).

Ба: Ай!.. Господин Доктор…

Доктор: Просто замечательно… Не правда ли, господин Ботвиник?..

А какое чувство сцены!

Ботвиник: Я лучше помолчу…

Ба: Видишь, какой он грубиян. (В сторону Ботвиника). Фу, господин Ботвиник!

Доктор: Ну, будет, будет вам… А вы, господин актер, могли бы по случаю спектакля быть сегодня немного повежливее.

Ботвиник: Даже и не подумаю. Тем более что от этого вашего спектакля мне что-то нехорошо. (Опускается в кресло)… Такое чувство, словно тебя спеленали, и ты не можешь пошевелить даже мизинцем.

Доктор: Это пройдет, господин Ботвиник. Стоит вам только ступить на подмостки, как, я уверен, они снова вернут вас к жизни.

Ботвиник: Такое чувство, словно где-то открывают старую заржавленную дверь, которую не открывали уже сто лет. А за этой дверью притаился какой-нибудь отвратительный кошмар, не имеющий даже имени.

Ба: Между прочим, насчет кошмаров. Когда я была маленькой, мама водила меня в Ботанический сад. И однажды, когда мы пришли туда, мама оторвала от одного куста маленький листик, пожевала его и сразу умерла. А кустик оказался ядовитым африканским растением, от которого не было спасения. Кажется, его звали «волчий чай».

Доктор: А меня мама водила в крематорий. Уж не знаю, зачем она это делала. Но зато там всегда было тепло и тихо. (щиплет Ба).

Ба: Ай!..

Доктор: Не притворяйся.

Ботвиник: Может быть, мы все-таки продолжим?.. Мне почему-то страшно хочется попасть сегодня домой.

Доктор (поднимаясь): Всему свое время, господин Ботвиник. (Взяв колокольчик, позвонив): Начинаем, начинаем!.. Конец перерыва…

Небольшая пауза. Ботвиник и Ба возвращаются на свои места возле правой и левой кулисы.

Здесь, как вы, должно быть, помните, Разочарованный выложил все свои карты. Вопрос только в том, достаточно ли этого для того, чтобы повернуть время вспять?… (Отступая в тень). Вот вопрос, от которого стынут руки и память превращается в кружащий ветром пепел… Начинайте!.. Начинайте!.. (Звонит последний раз в колокольчик, после чего исчезает в тени).

Эпизод 10

Ботвиник (заглядывая в текст): «Смотри!.. Отвратительно имя мое более чем запах помета птичьего в летний день под небом горячим!»

Ба смеется, негромко и с издевкой.

«Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах улова рыбы в день ловли под небом горячим…»

Ба смеется.

«Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах птичьего помета, более чем заросли тростника под птицами…»

Ба смеется.

(Повышая голос) «Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах рыболовов, более чем болотные заводи, в которых они ловят свою рыбу…»

Ба смеется.

(Отбрасывает текст пьесы) «Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах крокодила, более чем сидение на песчаном берегу с плывущими к тебе крокодилами…»

Ба смеется громче.

(Кричит) «Смотри! Отвратительно имя мое более чем жена, о которой говорят ложь мужу… Смотри! Отвратительно имя мое более чем сильный и умный ребенок, о котором говорят: принадлежит он сопернику твоему!..»

Ба смеется.

(Кричит) «Смотри!.. Отвратительно имя мое более чем лежбище крокодила, проклинающего и возмущающегося, когда видят его спину…»

Ба громко смеется.

«С кем говорить мне сегодня?.. Братья плохи… Мы, сегодняшние друзья, не любим друг друга… (Повышая голос) С кем говорить мне сегодня? Развратились сердца. Так, что всяк человек обирает ближнего своего…»

Ба смеется.

«С кем говорить мне сегодня?.. Доброе всё погибло. Ярость обуяла каждого, подстерегает за углом… С кем говорить мне сегодня?»

Ба смеется.

«С кем говорить мне сегодня?.. Все примирились со злом. И из-за этого добром пренебрегают повсюду… С кем говорить мне сегодня? Отчаялся человек из-за поступков своих злых. Но у всех вызывают лишь смех его ужасные злодеяния…»

Ба хохочет.

(Кричит) «С кем говорить мне сегодня..? Грабят, всяк обирает ближнего своего… С кем говорить мне сегодня?.. Злодей в облике близкого друга, а брат, с которым вместе трудился, обернулся врагом…»

Ба хохочет.

«С кем говорить мне сегодня?.. Не помнят прошлого. Не помогает никто делающему добро…».

Ба хохочет.

«С кем говорить мне сегодня?.. Братья плохи, да к тому же привели в дом чужого, чтобы любить его… С кем говорить мне сегодня? Нет человеческих лиц вокруг…»

Ба смеется.

«Всяк человек искоса смотрит на брата своего… С кем говорить мне сегодня? Нет больше сердца, на которое ты мог положиться…»

Ба хохочет.

«С кем говорить мне сегодня?.. Нет ныне делающих по правде, а на земле остались лишь творящие зло…»

Ба хохочет.

«С кем говорить мне сегодня, в отсутствие близкого друга?.. Кто-то привел незнакомца, чтоб жаловаться ему?.. С кем говорить мне сегодня?.. Нет рядом того, кто был прежде, и с кем гулял ты по берегу речному».

Ба хохочет.

(Кричит) «С кем говорить мне сегодня?.. Я переполнился горем из-за отсутствия близкого друга… С кем говорить мне сегодня? Зло поразило землю. Нет конца ему и нет края». (Закрыв лицо руками, опускается на стул.)

Короткая пауза.

Доктор (из тьмы, шепотом): Давай!.. Давай!.. Давай!..

Ба отходит назад и становится в тени.

Ботвиник (с трудом, глухо): «Смерть для меня сегодня подобна выздоровлению больного, подобна выходу после заключения на волю, подобна тому, как если бы перевалил, наконец, через гору…»

Короткая пауза.

«Смерть для меня сегодня подобна запаху мирры, подобна сидению под навесом в ветреный день».

Короткая пауза.

«Смерть для меня сегодня подобна запаху лотоса, подобна сидению на Берегу Опьянения».

Короткая пауза. Ба негромко смеется.

«Смерть для меня сегодня подобна дороге дождливой, подобна возвращению человека из похода в дом свой».

Короткая пауза. Ба смеется и вместе с ней, кажется, негромко смеется Доктор.

«Смерть для меня сегодня подобна очищению неба, подобна человеку, охотящемуся там на зверя, неизвестного прежде.»

Короткая пауза. Ба смеется громче.

«Смерть для меня сегодня подобна желанию человека видеть дом свой, после того как провел он долгие годы в плену». (Кричит). Чему вы смеетесь, чему вы смеетесь, едва сдерживая ваш чертов смех, разве это смешно?

Короткая пауза. Ба и Доктор перестают смеяться.

Ба: Ты что же, действительно хочешь умереть, дурачок?.. Вот так вот, взять и умереть?.. Лежать в гробу, не видеть, не слышать, не понимать?

Ботвиник: Именно так. Не слышать, не видеть, не понимать.

Ба: Думаешь, наверное, что сам станешь этим пониманием, видением, слышаньем?

Ботвиник: Ничего я не думаю, потаскуха.

Ба: Неужели?.. А как насчет того, чтобы видеть сны?

Ботвиник: Что?

Ба (настойчиво): Я говорю – и видеть сны?

Ботвиник: Да, что это такое, черт возьми!..

Ба: Я только сказала – и видеть сны.

Ботвиник: Я слышал.

Ба: Так да или нет?

Доктор (из тьмы, громким шепотом): Скажи ей, наконец!

Ботвиник: О чем?.. Уж не о том ли, что есть на свете предметы, которых лучше не касаться, пропуская их мимо ушей?.. Взгляни!.. Взгляни на этот свод небес!.. Поистине тот, кто живет там, пребывает в облике Бога Живого, карающего за грехи и заботящегося о тех, кто не знает непослушания, глядя на него с надеждой и упованием!..

Доктор: Браво! (Бесшумно аплодирует.)

Ботвиник: Поистине тот, который стоит в Солнечной Барке, увидит тебя, потому что жизнь твоя полна мук и страданий, которые заставляют его видеть тебя и сострадать тебе, показывая тебе сладкий путь на Запад…

Доктор: Браво!

Ботвиник: Поистине, тот, который, пребывает на Небесах в облике Знающего, не оставляет тебя своими советами и наставлениями, хранит тебя своей мудростью, давая возможность тебе знать то, что скрыто от остальных и подбадривая тебя перед тем, как вознестись в своей солнечной барке на небеса.

Доктор: Браво!

Ботвиник (громко кричит): Поистине, говорю я вам, нет под солнцем такого места, где можно было бы сказать – «вот место, разгуливающееся само по себе, там, где оно пожелает!..»

Доктор: Браво!

Ботвиник (кричит): Поистине, нет под солнцем такого места, где можно было бы сказать – «вот место, которое не освещало присутствие Ра, всходящего на небо в свой черед».

Доктор: Браво!

Ботвиник (кричит): Потому что, поистине, человек, который взял билет до Парижа, доедет до Парижа, а человек взявший билет до Соммершира утром, будет пить чай вечером в Соммершире, ибо таков порядок, установленный богами – тот, о котором знают все от мала и до велика! (Опускается на пол и замирает.)

Доктор (выбегает из глубины сцены): Пьеса сыграна!.. Пьеса сыграна!.. Пьеса сыграна!.. Поздравляю. (Смеется и аплодирует.)

Ботвиник: Ни черта она не сыграна!.. Не знаю, как вы, а я чувствую, как будто меня похоронили заживо и теперь читают надо мной отходную.

Доктор: Все кончено, господин Ботвиник. Все кончено… Посмотрите на Небо и поблагодарите Бога за удачное окончание нашего дела.

Ботвиник: Мне кажется, вы что-то мне обещали мне, господин доктор.

Доктор: Ах, господин Ботвиник, господин Ботвиник!.. Если вы имеете в виду, что я обещал показать вам путь, то тут, к сожалению, есть одно небольшое обстоятельство, господин Ботвиник… Посудите сами, дорогой мой, ведь путь, как вы понимаете, это всегда не самоцель, а всего только средство, о котором мы немедленно забываем, стоит нам только добраться до цели. И когда мы это понимаем, что-то подсказывает нам, что пути дальше нет, и тогда мы понимаем, что, наконец, пришли… (Помедлив, негромко.) Мы пришли, господин актер… Слышите меня?.. Мы пришли, господин Ботвиник.

Ба (из тьмы): Мы пришли, неудачник. (Хихикает, обнимая Доктора.)

Доктор (кричит победно и торжественно): Мы пришли!..

Эпизод 11

Небольшая пауза, в продолжение которой Доктор и Ба стоят какое-то время обнявшись, а затем начинают танцевать в центре сцены невообразимый и откровенный танец.

Ба (проходя в танце мимо Ботвиника): Неудачник…

Ботвиник: Дура.

Ба (кружась в танце): Неудачник.

Ботвиник: Дура!.. Дура!.. Дура!.. (Почти бредит). Меня знает весь мир… Вся Вселенная, вся ойкумена… Ну, пусть не вся… Пусть только здесь, в этой поганой стране, в этом чертовом городе, все-таки меня знают, потому что я – Осип Ботвиник, актер божьей милостью, вызывающий из небытия давно забытые тени… А ты?.. Кто такая ты?.. Жалкая плоть, о которой завтра никто уже не вспомнит? Или пар, который исчезнет, стоит только выглянуть первым солнечным лучам?

Ба (заливается смехом, продолжая танцевать, Доктору): Ты слышал?.. Он назвал меня «жалкой плотью»!

Доктор: Это он так шутит, радость моя… Лучше подайте друг другу руки и скрепите ваш союз искренним рукопожатием.

Ботвиник: И не подумаю.

Доктор: Умейте проигрывать, господин Ботвиник… (Останавливаясь и оставляя Ба.) Ты видел сам – хаос отступает перед божественным порядком, а тот, кто этого еще не понял, тот остается в одиночестве, ибо на сей раз его противником станут сами Небеса и его порядок… (Помедлив, негромко) В конце концов, это совсем не самый плохой вариант, который вам предлагают… Обзавестись семьей, повесить на стене грамоты и дипломы, и рассказывать внукам о своем славном прошлом.. Да кто бы отказался, господин Ботвиник?

Ботвиник (кричит): Эта пьеса не о том!..

Доктор: Нет, нет… Эта пьеса как раз о том…Не правда ли, красавица? (Быстро щиплет стоящую рядом Ба.)

Ба: Ой!

Ботвиник (глухо): И все-таки она не о том.

Доктор: Тогда о чем же, господин актер? Просветите нас, если вы знаете что-то такое, чего не видим мы.

Ботвиник (глухо): Я понял… Понял… Эта пьеса о том, что не следует бояться утратить свое местоположение, потому что, на самом деле, мы всегда стоим не перед вещами, фактами и событиями, а перед взглядом смотрящего на нас и испытывающего нас солнечного бога, не ведающего неправды и не знающего унижений.

Доктор (полон иронии): Какая новость!.. Но к счастью, вы заблуждаетесь, господин актер… (Сердито.) Эта пьеса, к счастию, о том, что человек всегда привязан к своему местоположению или даже о том, что он сам есть это местоположение, так что вряд ли найдется под Небесами такая сила, которая могла бы повернуть все это вспять… Вот почему Бог легко отпускает своих овец, не боясь, что они потеряются или разбегутся – местоположение держит их на привязи получше всех запоров и замков, так что попавший сюда скоро забывает свое глупое прошлое и больше не обременяет себя ни пустыми вопросами, ни ненужными фантазиями, – ничем, что может увести нас прочь от Истины.

Ботвиник: Так это была ловушка?

Доктор: Я ведь сказал тебе, милый – в той же мере, в которой можно считать ловушкой весь мир… Во всяком случае, боюсь, что у тебя не найдется против этого никаких подходящих аргументов. (Посмеиваясь.) Ведь ты же не забыл, надеюсь, тайну, которую с гордостью носит за пазухой каждый мало-мальски понимающий актер?.. (Кричит) Что бы ты ни сыграл, на какие бы подмостки тебя не вынесло, это сыгранное всегда рано или поздно станет твоей реальностью!.. И это в полной мере относится к тебе, любитель глупых вопросов!

Ба визжит, прыгает в восторге и хлопает в ладоши.

Ботвиник (глухо): Проклятье!.. Ты обманул меня!..

Доктор: Ну, разве что в том смысле, в котором обманывают непослушного ребенка, рассказывая, какие хорошие игрушки он найдет в кабинете зубного врача.

Доктор и Ба откровенно смеются, глядя на сидящего Ботвиника. Короткая пауза.

(Подводя Ба к дивану и садясь рядом с ней): Нет, вы только посмотрите на этого, с позволения сказать, человечка… (К Ба) Ты видишь? Прелесть моя, видишь?.. О, что за дивное создание этот самый Осип Ботвиник! Как благороден разумом! Как бесконечен способностью… В обличии и движении – как выразителен и чудесен! В действии – как сходен с ангелом! В постижении – как сходен с Божеством! Краса вселенной! А?.. Нет, в самом деле. Ты только погляди на него! Венец всего живущего! (Подходя ближе, понизив голос.) А что для нас эта квинтэссенция праха?.. Эта, мягко выражаясь, навозная куча, которая возомнила, что может летать словно фея?.. Нет, нет, нет. И не уговаривай меня… Из людей меня не радует ни один… (Поспешно.) Нет, также и не одна… (Обнимая Ба, мурлыкающим голосом.) Хотя, может быть, факты говорят об обратном… Факты, фактики, фактушечки, фактуозы… (Ласкает и целует Ба.) Ах, эти факты… (Целует Ба и затем щиплет ее.)

Ба: Ай!

Ботвиник (тревожно): Кто ты?.. Ведь ты не доктор?

Доктор (не отпуская Ба): Слышала? Похоже, он догадался… Ну, наконец-то. (Смеется вместе с Ба.)

Короткая пауза.

Оставив Ба, Доктор выходит на авансцену.

Ах, господин Ботвиник, господин Ботвиник…Ты спрашиваешь, кто я? (Смеется.) Хочешь знать… (Смеется, затем с нарастающим холодом, который в конце реплики становится почти ледяным.) Что ж, слушай. Слушай… Я тот, кто знает все, что есть под солнцем. Кто видит весь замысел Божий о мире и целиком, и в частностях, не упуская из виду ничего. Тот, кто исследовал земную ширь и морские глубины, кто измерил бездну и под ногами, и над головой, кто открыл истоки моря и основания земли. Кто знает, из чего состоит цветок, из чего небесная твердь, а из чего клятвы влюбленного. Тот, кто пропоет без подсказки устав неба, кто с легкостью исчислит движение планет и созвездий, не хуже, чем путь перелетных птиц, когда они снимаются с места по весне. Тот, кто может назвать по имени все атомы, из которых сложено сущее. Тот, кто может пронумеровать все, что есть во Вселенной, а потом повторить это с начала и до конца, а потом вновь, но уже с конца до начала. Тот, кому достаточно знать одну причину, чтобы выстроить всю Вселенную… Слушай, слушай, Ботвиник! Я тот, у кого не отнимется язык, если его спросят: каков путь молнии? есть ли отец у дождя? кто рождает капли росы? сколько весит ветер? кто посылает ворону добычу? что движет рукою убийцы? кто ибиса сделал мудрым, а петуху дал разум? где обитель тьмы, а где жилище света? где искать врата Жизни, а где врата сестры ее, Смерти?.. Потому что я тот, чей взор достигает края земли, кто видит все, что под небесами и что за ними так же хорошо, как и то, что происходит в человеческом сердце и человеческой душе, прячущихся от солнечных лучей… Я тот, кто не делает различия между левым и правым, большим и малым, прямым и кривым, злым и добрым, справедливым и несправедливым, красивым и безобразным, между утром и ночью, между вчера и сегодня, мужчиной и женщиной, жизнью и смертью…

Ботвиник: Я понял… понял…

Доктор (кричит): Я тот, кто в одной и той же книге записывает и движение Галактик, и скрип подмостков под ногами посредственного актера, чье имя Осип Ботвиник…

Ботвиник: Да, да, да… Я понял…

Доктор (равнодушно): Неужели? (Обращаясь к Ба) Немного напыщенно, возможно, но в целом, как мне кажется, правдиво отражает суть происходящего…

Ба: Прекрасная речь, милый.

Доктор (слегка кокетливо): Я старался… (Ботвиник.) Надеюсь, она не показалось тебе чересчур обидной?

Ботвиник (хрипло): Я узнал тебя…

Доктор: Ну, слава Богу. А то мы уже стали думать, что этого никогда не произойдет.

Ботвиник: (хрипло, в ужасе от того, что произносит его язык): Ты – Дьявол… Дьявол… Мелкий, грязный пакостник, который живет в Океане и топит корабли, меняя им курс… (Помедлив.) Дьявол, вечно занятый подсчетами, похожий на бухгалтера, у которого никогда ничего не сходится, так что ему все время приходится врать, чтобы его ни поймали и не наказали…

Дьявол и Ба, посмотрев друг на друга, весело хохочут.

Дьявол: К вашим услугам, господин актер, к вашим услугам…

Ба хохочет.

Ботвиник: Ты Дьявол, нет сомнений… Теперь я понял…Ты все это подстроил, чтобы загнать меня в угол, в ловушку, из которой не убежать… И эти пустые разговоры, и эта несчастная пьеса – все для того, чтобы заманить меня в ловушку, связать, окутать ложью, лишить мужества и заставить смириться с тем, что произошло!

Дьявол: В ловушку? В угол?.. (Укоризненно.) Опомнись, неблагодарный… (Ба.) Ты слышала? (Смеясь, к Ботвинику.) Пора бы тебе уже знать, Ботвиник, что во Вселенной не бывает ничего случайного, тем более, не бывает случайных ловушек, потому что каждый расставляет здесь ловушки на самого себя сам… Ты ведь не станешь, в самом деле, пенять на то, что умудрился завести себя туда, откуда уже нет выхода?.. Наверное, ты просто забыл, что место, куда ты попал, называется «жизнь» и каждый здесь отвечает сам за себя.

Ботвиник: Несносный врун! (Кричит). Я мертв!.. Или ты уже забыл об этом?

Дьявол: Конечно, я не забыл… Ты мертв, потому что выбился из божественного порядка, дурачок. Других причин не существует. Но стоит тебе вернуться, как все вернется вместе с тобой. Солнце вновь будет слепить глаза, луна светить влюбленным, а море петь свою вечную песню, гипнотизируя всплывающих из глубины рыб!.. Давай, будь паинькой, протяни свои руки твоей Ба и ты увидишь такие чудеса, о которых только можно мечтать.

Ботвиник (опускаясь на колени): И что же вы теперь хотите от меня?.. (Ползет на коленях к двери.) Если душу, то у меня ее больше нет. Если прошлое, то его я проклял. Если же будущее, то не надо большого ума, чтобы догадаться, что оно уже никогда не наступит, потому что Дьявол знает одно только прошлое…

Дьявол (идет позади ползущего Ботвинику, с горечью): И это ты говоришь тому, кто стоит на страже закона, словно верный пес, охраняя божественный порядок, как тот Херувим с пылающим мечом, который защищает от профанов и дураков вечные божественные истины?…Ах, Ботвиник, Ботвиник!..

Доползя до двери, Ботвиник безрезультатно пытается ее открыть.

А ведь все, что я хочу, это вернуть тебе твою душу, которую ты так неосмотрительно огорчил сегодня своим отказом. (Взяв руку Ба, вновь подводит ее к сидящему на полу Ботвинику.) Посмотри, как трепещет ее плоть, как легкое дыхание ее подобно ангельскому шелесту крыльев!.. Придет час и мы зарежем в твою честь тучного тельца, а музыканты сыграют нам песни к твоему возвращению… Вот она, твоя душа, твоя Ба, твой птенчик…(Выталкивая Ба вперед). Разве она не прекрасна, Ботвиник?.. (Сердито.) В конце концов, из вас все равно получится чудесная пара. Надо только немного поработать над вашим имиджем, и тогда, уверяю тебя, все встанет на свои места и мы скажем все вместе: с возвращением, господин актер, с возвращением в чудесный мир порядка и разума из бегства в никуда!..

Ба хихикает вместе с Дьяволом. Небольшая пауза.

Ботвиник (оставив дверь в покое, к Ба): Так значит, это все-таки правда?.. И ты действительно моя душа?

Дьявол: Ты напрасно сомневаешься, друг мой.

Ботвиник: А весь этот дурацкий спектакль, который вы тут учинили, был нужен только затем, чтобы поймать меня в свою ловушку?

Дьявол: Мы только немного изменили акценты, милый. И все это для твоей же пользы, дурачок… Ты ведь знаешь, как мы все хотим помочь тебе.

Ботвиник: О, да!.. Боюсь только, что от вашей заботы начинает со временем пахнуть мертвечиной…

Короткая пауза. Ба негромко хихикает.

Что хихикаешь, шлюшка?

Ба: Ты слышал?.. Он назвал меня шлюшкой.

Дьявол: Ну, в каком-то смысле…

Ба: Противный. (Шутливо бьет Дьявола, а тот, в свою очередь, щиплет, щекочет и целует ее).

Ба: Ай!..

Дьявол: Не претворяйся… (Целует Ба.)

Долгая пауза.

(Оторвавшись от Ба и вытирая губы). В конце концов, ты прекрасно знаешь и без меня, Ботвиник, что нельзя безнаказанно пренебрегать порядком вещей… (Снисходительно). Человеку надлежит иметь душу, таков замысел о нем нашего Творца и об этом вы можете прочитать в любом учебнике теологии… Потому что, что он такое без души?.. Ничто. Кусок праха. Дождь, который прошел утром, и о котором никто уже не вспомнит вечером. Загадка, у которой нет отгадки… А теперь представьте себе, господин актер, что вслед за вами кому-то тоже захотелось распрощаться со своей душой, а за ним и еще одному, а потом двадцатому, сотому, тысячному… Подумай, какой бы хаос воцарился бы тогда на земле, страшно даже представить. (Вышедшему из тени Предводителю хора, сердито). Ну, что еще у тебя?

Предводитель хора: Время хора, господа… Время хора…

Дьявол: И как всегда, не вовремя.

Предводитель хора: Пожалуйста, освободите сцену, господа… (Идет по сцене, звеня колокольчиком). Госпожа Ба…Господин Дьявол…Господин Ботвиник… Время хора… Время хора… Время хора…

Дьявол (сквозь зубы, отходя в тень): Дурак. (Подхватив под руку Ба, тянет ее за собой). Пойдем, прелесть моя, у нас еще есть немного времени. (Со смехом, исчезает вместе с Ба)

Вслед за ними исчезает и Ботвиник. Небольшая пауза.

Предводитель хора (подойдя к авансцене и обращаясь к зрителям): А теперь послушайте, что я хотел бы сказать вам напоследок, друзья мои… Древняя египетская легенда гласит, что каждый вечер бог-солнце Ра спускается в подземное царство, чтобы сразиться с чудовищным змеем Апопом и каждое утро он поднимается над землей, чтобы свидетельствовать миру о своей победе над силами тьмы… Однако, дело, возможно, обстоит не совсем так, как оно дошло до нас, на что, во всяком случае, намекает наша история, история Осипа Ботвиника, которая по всем признакам, уже подходит к концу.

Конечно, все истории, рано или поздно, подходят к концу, в том числе и история нашего мира, который Всемогущий сотворил, чтобы посмотреть, на что мы способны и в какую сторону смотрят наши сердца.

Все истории, сказал я. Но есть истории, которые никогда не заканчиваются, потому что они повторяются снова и снова, и все уже давно забыли, что надо сделать для того, чтобы остановить этот безнадежный бег.

Вот одна такая история, на которой – кто знает – не держится ли наш бессмысленный, одинокий и печальный мир.

Жила была молодая женщина, которая любила бога-солнце Ра, а он, в свою очередь, любил эту женщину, наполнив для нее каждый день светом и теплом и катая ее на своей солнечной барке, которая никогда не заходила.

Так они жили, радуя друг друга, пока, наконец, не пришло время испытаний, и было это время горьким, как полынь и тоскливым, как жалобы умирающего.

А дело было в том, что эта женщина вдруг испугалась, что ее ослепительный возлюбленный вдруг покинет ее ради славы или ради другой женщины, и чтобы этого не случилось, она отправилась к одной колдунье, рассчитывая, что та даст ей волшебный напиток, после которого предмет любви перестает быть свободным, ибо его местоположение уже не могло отпустить его. И только потому, что он был богом, волшебные чары не смогли овладеть им в полную силу.

И все же это было ужасно – связанный заклятьями бог, который потерял почти все прежние силы и теперь, опутанный с ног до головы магическими заклинаниями, страдал от боли, болезней и бессилия, от которых не было защиты. Но хуже всего было то, что стоило этому произойти, как из всех щелей заклубилось темное зло, которое прежде боялось о себе даже напомнить, а теперь выглядывало отовсюду, постепенно превращаясь из мрака, грязи и лжи в страшного змея Апопа, на чьей шкуре мерцало отражение Млечного пути и чей голос валил старые деревья и гнал на берег огромную морскую волну, от которой не было спасения. Вот почему богу-солнцу Ра волей-неволей пришлось взяться за оружие и сражаться с Апопом, и эта битва длилась каждую ночь, от начала ужасной битвы до победы изнемогающего светлого бога Ра и поражения Апопа, который уползал с появлением света, зализывая свои раны и обещая отомстить.

Все истории когда-нибудь заканчиваются, но к нашей истории, похоже, это не относится. Тяжкая служба, которую несет бог-солнце, продолжается каждый день, стоит лишь Апопу напомнить из глубины Преисподней своим ворчание о себе. И то, что недавно было местом радости и свободы, давно уже стало местоположением нашего мира, который не то позабыли, не то бросили где-то у обочины, чтобы не мешался под ногами – кто знает?

И повинуясь этой тяжелой службе, каждый день бог-солнце Ра спускается в Преисподнюю и, обливаясь потом, сражается с огромным Апопом, проклиная свою судьбу, которая не знала ни сострадания, ни милосердия, но зато хорошо знала свое местоположение, которое лучше всякой тюрьмы держит тебя на привязи и не дает уйти. И с каждым ударом его меча, оковы его местоположения делаются еще крепче, еще безнадежней, еще непобедимей.

Быть может, вы спросите меня, а что же случилось с той женщиной, которая начала всю эту историю? И тогда я тоже спрошу вас в свою очередь – при чем здесь она, эта женщина, про которую все уже давным-давно позабыли?

В конце концов, все что случается, случается всегда только с тобой, а жизнь, которую ты проживаешь, всегда только твоя и ничья больше.

Эпизод 12

Закончив, Предводитель хора с поклоном собирается отступить в тень.

Ботвиник (Предводителю, не поднимаясь с пола.): Постой… Эй, Предводитель!.. Погоди!

Предводитель хора останавливается.

Скажи мне, наконец, – кто эта женщина?.. Ну, та, о которой ты только что рассказывал?

Предводитель хора: Если тебя еще интересует мое мнение, то я думаю, что эта женщина – твоя душа, господин Ботвиник. Хотя, конечно, возможны и другие толкования.

Ботвиник: Моя душа?.. Ты, верно, шутишь?

Предводитель хора: Нисколько.

Ботвиник: Постой, постой, постой… (В смятении). Но ведь это значит… Не может быть! (Изумленно смолкает).

Предводитель хора: Это значит, что ты – бог солнца Ра. Первый среди сонма богов, не знающий поражения и раздаривающий милосердие всем, кто это заслужил… Я верно излагаю?

Ботвиник: Хотите, чтобы я поверил в эту чушь?

Предводитель хора: Думайте, что хотите, господин Ботвиник, думайте что хотите… (Неожиданно сердито). В конце концов, я ведь не Бог, чтобы миловать, спасать и сострадать невинным… Если вы еще не забыли, я всего лишь Предводитель хора, призванный следить за порядком вещей и доносить о поведении, которое почему-то кажется сомнительным… Прощай. (Уходит).

Ботвиник (вслед уходящему): Постой!.. Постой!..

Не отвечая, Предводитель хора уходит и исчезает в тени.

(Нервно). Ушел…(Сквозь зубы). Проклятый выскочка… (Ползет на четвереньках по сцене).

Небольшая пауза.

(Остановившись, негромко). Ну, что ж. Тогда за дело… Попробуем все с самого начала… (Загибая палец). Смешно, но факт. Есть Дьявол, желающий чтобы в мире воцарился порядок и закон… Это раз.

Короткая пауза.

(Ползет, затем, остановившись) Есть сумасшедшая, которая уверяет, что она моя душа, и с чем я уже почти готов согласиться. Это два… (Загибает палец, потом ползет.)

Короткая пауза.

(Остановившись). Есть Предводитель хора, которого нельзя подкупить и который дал мне совет бежать прочь от самого себя. Это три… (Ползет).

Короткая пауза.

(Остановившись). А ко всему этому, еще и я – актер Осип Ботвиник, который знает все, за исключением того, кто он такой на самом деле…

Короткая пауза.

(Ползет, затем остановившись). А значит, чтобы все понять и сделать все понятным, мне остается лишь узнать, кто я действительно такой… (Негромко). Прекрасная задача, в самом деле… Вот только непонятно, как ее решить.

Небольшая пауза.

(Кричит в темноту, неожиданно и громко). Кто я такой?.. (Прислушивается к уносящемуся эху.) Кто знает, пусть ответит!.. Эй!..

Дьявол (появляясь из тени вместе с Ба): Ты бог, чье имя повергает в ужас и города, и страны, и богов. Кто знает наперед движение звезд и пение цикады. Кто прошлое читает, словно книгу… (С поклоном). Мои поздравления, господин актер, мои поздравления.

Ба (опускаясь в поклоне): Повелитель…

Ботвиник (негромко): Так это правда?

Дьявол: Да еще какая.

Ботвиник: И я не умер?

Дьявол: Сколько мне известно, боги не умирают, господин Ботвинник. Они царствуют и повелевают.

Ботвиник: Звучит неплохо. Только как это возможно?.. Разве может бог что-то позабыть, а потом вдруг вспомнить, словно пробудившийся после попойки пьянчуга?

Дьявол (с поклоном): Еще немного – и ты перестанешь задавать все эти смешные вопросы, потому что скоро ты сам окажешься своим собственным ответом, который зависит только от твоей мудрости и прозорливости.

Ботвиник (схватившись за голову): Безумие!.. Безумие!.. Безумие…Я чувствую, как земля ворочается у меня под ногами, словно не желая больше служить опорой небесам… Я – бог!.. (Смеется). И что теперь?

Дьявол: Все, как обычно. Не отступая ни на йоту. Сначала ты вспомнишь все, что забыл. А потом увидишь, как меняется вокруг тебя мир и божество твое обретает мощь и силу, готовясь вершить суд и наказывать виновных.

Ботвиник: Выходит, все это уже не в первый раз?

Дьявол: Можешь не сомневаться, повелитель – в бесчисленный.

Ботвиник: Тогда зачем все это?.. Я не понимаю…

Дьявол: Есть сорт вопросов, которые лучше всего задавать после обеда или не задавать вовсе.

Ботвиник (глухо, прислушиваясь): Постой…Мне кажется, я что-то припоминаю…

Дьявол: Вот видишь!

Ботвиник: Какой-то пляж… Фонарь, решетка, два шезлонга… (Внезапно, громко, в сторону Ба). Эй, шлюшка, ты здесь? Я вспомнил твое имя.

Ба: Ты слышал? Он опять назвал меню «шлюшкой»…

Дьявол (негромко): Терпи. Он бог.

Ботвиник (медленно поднимаясь с пола): Тогда играл оркестр, и пары танцевали, словно ночные бабочки, слетевшиеся на огонь. А мир вокруг был так легок и понятен, что хотелось плакать. (Внезапно повернувшись к Дьяволу, резко). Ты был там тоже.

Дьявол: Я не отрицаю.

Ботвиник (не спеша обходит стоящего Дьявола): Похоже, ты знаком мне ближе, чем я думал… (Всматриваясь в Дьявола, негромко и медленно). Так это ты?.. Тот, вечно приносящий зло и видящий в творении одно лишь только место, в котором царствует бессмысленный, пустой и мертвый распорядок?.. (Негромко). Готов побиться об заклад, тебя зовут Апоп, что значит – «Смерть, не знающая надежды».

Дьявол: Ты вспомнил. Наконец-то.

Ботвиник (пытаясь обойти Дьявола и зайти к нему за спину): Похоже, я действительно, помню все, как будто это было вчера… Все эти лица, слезы, разговоры, – бесчисленная череда событий, и утрат, и возвращений.

Дьявол (кружит вслед Ботвиником): Тогда оставим учтивость и обходительность тому, кто в них нуждается…

Ботвиник: Согласен. Мне тоже кажется – они нам больше не понадобятся… Во всяком случае, в ближайшее время.

Дьявол (кружит вслед Ботвинику): Тогда приступим. (Остановившись вместе с Ботвиником). Ты помнишь уговор?.. Лишь наступает вечер, как светлый бог, оставив мир впотьмах, уходит в преисподний мрак, чтоб там сразится с тем, кто ненавидит хаос и от кого больше добра, чем зла.

Ботвиник: Я помню.

Дьявол: Что ж. Тогда готовься к битве… (К Ба). Эй, женщина, неси скорей оружье.

Ба: Сию минуту. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Ботвиник: Постой, не торопись.

Ба останавливается.

Дьявол: В чем дело, повелитель?

Ботвиник: Оставь оружье, женщина. Мне кажется, оно нам больше не понадобится.

Дьявол: Но как же без оружия, повелитель? (Делает знаки Ба, чтобы она отправлялась за оружием). Ты шутишь, верно?

Ба быстро исчезает.

Ботвиник: Не больше тебя, когда ты склоняешься перед местоположением, полагая, что оно спасет тебя от всех бед, тогда как, на самом деле, оно, скорее, похоже на железные цепи, которые позволяют тебе видеть ровно столько, сколько пожелает этот чертов порядок, от которого вы все теряете голову, словно от настойки белены.

Дьявол: Побойся Бога, повелитель, о чем ты говоришь!

Ботвиник: Я – бог, и мне пристало говорить одну лишь правду, если ты до сих пор еще этого не понял.

Дьявол: Тогда зачем ты нападаешь на божественный порядок, которому мы обязаны всем, что имеем?.. Или это не он спасал нас всякий раз, когда казалось, что отчаянье отнимает последнюю надежду?.. Или это не он охлаждал твои безумные порывы, когда ты чувствовал, как мужество пылает в твоем сердце перед лицом бесчисленных врагов?.. Или это не он оберегал тебя, когда твоя мысль поднималась так высоко, что ты уже не мог назвать ее «своею» и благодарил Небеса за возможность увидеть то, что видел не каждый?.. (Негромко). И разве не этот порядок начертан на Небесах и повторен миллионы раз, когда наши мечи, столкнувшись, выбивают сотни искр, каждая из которых свидетельствует о великом порядке, которому подчиняется и самая маленькая птичка, и самая далекая Галактика?

Ботвиник: Странно, что ты еще ничего не сказал о добре и зле, путаник… Сейчас это было бы весьма кстати, мне кажется.

Дьявол: Я снова слышу в твоих словах иронию, господин… Знаешь, как будто ты признаешь одно только добро и не желаешь признавать зла, выражением которого ты, должно быть, считаешь меня… А между тем, что бы ты делал со всем своим добром, не будь меня?.. Разве не так устроен мир, что там, где побеждает добро, приходит черед зла, а там где случается перевес зла, жди добра?.. Разве не в этом смысл нашей вечной битвы с тобой, когда мир обретает зримое местоположение, так что, куда бы ты не шел и куда бы ни ехал, он по-прежнему будет дышать у тебя за спиной, а истина всегда будет одной и той же и для богов, и для людей, и даже для лежащих у обочины камней…

Появляется Ба, держащая в руках два меча.

А вот и истина. Легка на помине, отлитая в железе, заточенная и готовая залить весь мир кровью, лишь бы порядок не переставал властвовать над миром. (Забирает у Ба мечи, Ботвинику). Ну?.. Что ты ждешь?.. Бери оружие и начинай… Ты бог, и мы должны сразиться, оставив в стороне все сомнения. На этом стоит мир, потому что так начертано всевидящей судьбой. (Швыряет Ботвинику меч, который втыкается в сцену).

Ботвиник (отступая): Сказать по правде, мне больше по душе другие развлеченья.

Дьявол (наступая): Не сомневаюсь. Вот только жаль, что все они имели бы смысл, только если бы у вас был выбор, повелитель…

Ботвиник: Как?.. У меня нет даже выбора?.. Святые Небеса!.. Боюсь, моему Божеству это может не понравиться.

Дьявол: И снова ты не прав… Как раз Божество-то твое всем довольно в своем стремлении поскорее нанести мне удар, как требует того опыт и вечное стеченье обстоятельств. Тогда душа твоя вновь вернется к тебе и обретет покой, а мир погрузится в великий порядок, подкрепленный нашей великой битвой, которая поставила все на свои места… О, я прямо-таки чувствую, как ты весь изошелся от злости. Глаза горят. Пальцы сжались в кулаки. Дыхание прерывисто, как брачная песня трясогузки. Но погоди, не торопись. Спокойно нанеси удар, расчетливо и верно, как и подобает тому, чье время пришло. Ударь меня, чтобы порядок снова стал незыблем… Такой, который обнимал бы собою весь мир. Ударь, чтобы я воскрес и понял непреложный смысл своего места. Чтобы из точки А в точку Б вел бы только один путь, а атом кислорода мирно соседствовал бы с двумя атомами водорода. Чтобы, купив билет до Соммершира, ты бы не оказался в Бристоле или Праге! Чтоб завтра снова мы сошлись бы в этой битве, которая легко превращает весь мир в цветущий сад, а кровь и пот – в гармонию, которой нет конца!.. Давай!.. Ну чего ты ждешь?.. Осталось уже совсем немного… Возьми свой меч и нападай…(Резко поворачивается, привлеченный чьими-то шагами). В чем дело?

Из тьмы появляется Предводитель хора.

Предводитель хора: Время хора, господа… Начинаем… Попрошу всех покинуть сцену. (Звонит в колокольчик).

Дьявол: Что?.. Что?.. Что?.. Опять?.. Мне кажется, вы просто болтун, господин Предводитель. Болтун и графоман, у которого, к тому же, не все в порядке с головой. (Кричит). История закончилась!

Предводитель хора: А я почему-то подумал, что она только начинается… Впрочем, что бы там ни было, мое дело маленькое, господин Дьявол… В конце концов, я только доношу до всех волю Небес, надеясь, что рано или поздно, всем это пойдет на пользу.

Дьявол: Надеюсь, этого никогда не случится, черт бы вас всех подрал вместе с вашими нравоучениями. (Обращаясь к Ба). Пойдем, красавица! (Исчезает вместе с Ба и Ботвиником в тени).

Предводитель хора (вслед ушедшему): Как знать, герр Дьявол, как знать… (После чего, повернувшись, медленно идет к авансцене).

Короткая пауза.

(Остановившись на авансцене и обращаясь к зрителям) Возможно, вы заметили, что сегодня на наших подмостках заканчивается история господина Ботвиника и начинается совсем другая история, у которой нет имени, и которая вряд ли станет для большинства людей близкой и понятной… Что же, как говориться, каждому свое, ведь даже солнце, говорят, встает и над добрыми, и над злыми, а ведь это значит, что каждый из нас должен сам выбирать свою дорогу к истине, не оглядываясь на других и уповая только на божественное милосердие и свои слабые силы, которые одни только делают из тебя настоящего человека…

«Настоящего человека», сказал я, возможно, несколько опрометчиво, потому что никто пока еще не ответил на этот вопрос, – что он такое, этот самый настоящий человек, о котором мы говорим сегодня так смело и уверено?.. Кто он, вечно ускользающий, исчезающий, как только мы к нему приближаемся, и дающий о себе знать, когда мы его не просим об этом?.. Что, если он не это и не то, а кто-то всегда стоящий в отдалении, там, где невозможно опереться ни на что прочное и достоверное, и где истины так же быстро меняют свою истинность, как хамелеон меняет свою окраску?

Однако стоять в отдалении от всего – значит еще, наверное, и что-то другое. Оно значит, в первую очередь, пройти сквозь истину и заблуждения, отказавшись от всего, что ценит на земле большинство людей, надеясь в результате стать самим собой. Не о том ли скажем мы тогда про человека: «он тот, кто проходит сквозь вещи, события, и людей, сквозь время и смерть, теряющих свою силу, сквозь страх и отчаянье, которые уходят прочь, а еще от прошлого и будущего, доброго и злого, последнего и первого, и здесь он становился подобен Богу и богам, ибо только Бог и боги в состоянии потерять все, что можно и при этом оставаться самими собой, – только одни они без труда в состоянии пройти сквозь истину, ложь и смерть, как проходят сквозь сон, сквозь ночь, сквозь измену и предательство, не желая больше никакого возвращения и глядя только вперед.

Что же ждет того, кто преодолел все препятствия и отбросил все, что годится для того, чтобы быть отброшенным?.. Не настанет ли тогда время великой пустоты, где все вещи, события, истины и судьбы возвращаются к своим первоистокам, а сам человек становится своим собственным местоположением, и это значит, конечно, что он обрел высшую свободу и ничего при этом не утратил?… Не станет ли тогда человек хранителем и распорядителем всех этих вещей, событий и судеб, утративших над ним свою вечную власть?

Дьявол (выходя из тени): Ты врешь, Предводитель!..

Предводитель хора (оборачиваясь): Что такое?

Дьявол: Ты врешь всем в лицо, и тебе это почему-то сходит с рук. (Кричит). Человек никогда не будет повелителем вещей, событий, судеб и истин, потому что все, что он умеет, это занимать свое место в своем местоположении и быть примером для других!

Предводитель хора: Он умеет и еще кое-что.

Дьявол: Только не говори мне, что он умеет легко проходить сквозь никому не нужные страдания, отчаянье и смерть, и при этом умудряется не сломать себе шею… Это я уже слышал.

Предводитель хора: Ты так кричишь, как будто это касается самого тебя. А ведь я только хотел сказать, что, похоже, именно это и называется бежать прочь от самого себя… Разве не это?

Дьявол: Ты снова лжешь, Предводитель. Потому что даже маленький ребенок знает, что нельзя убежать от самого себя, как невозможно убежать от своей собственной тени.

Предводитель хора: За исключением того, я полагаю, когда все земное и все небесное поглотила та великая Пустота, не знающая ни начала, ни конца, о которой мы только что говорили.

Дьявол (кричит): К черту эти глупости!.. Только трусы бегут прочь, придумывая для этого нелепые причины, тогда как настоящий герой не спрашивает, что ему следует делать, – он просто берет в руки меч и сражается, зная, что от него зависит покой и судьба мира… Потому что всем прекрасно известно, что ни один из нас не может обойтись без другого, так что при каждом ударе меча мир становится все крепче, а наш вечный порядок на земле все прекрасней…

Между тем, никто из присутствующих, за исключением Предводителя хора, не замечает, как Ботвиник медленно опускается на колени, а затем ползет на четвереньках по сцене, направляясь к двери. Пока Дьявол говорит, Ботвиник бесшумно открывает дверь и так же бесшумно исчезает за ней. Дверь за ним медленно закрывается.

Предводитель хора: Мне кажется, ты чего-то боишься, повелитель Преисподней.

Дьявол: Глупости. Глупости… Чего мне бояться, фокусник? Уж не твоих ли вечных предостережений, которые никогда вовремя не исполняются?

Предводитель хора: И все-таки я вижу страх, который застыл в твоих глазах, словно ночной лед, сковавший вдруг зимнюю реку… Ты боишься, повелитель тьмы.

Дьявол: Если я чего и боюсь, то только твоих утомительных нравоучений, от которых меня тошнит всякий раз, когда ты открываешь свой рот (Обращаясь к Ба). Не слушай его, радость моя!

Предводитель хора: Ты боишься, что в один прекрасный день твой противник откажется сражаться с тобой, и бросит прочь свой меч, и тогда весь мир погрузится в хаос, а Небо станет черным и упадет на землю, выпуская из ледяных пещер Преисподней ее обитателей… (Не давая Дьяволу возразить). А между тем – все это только напрасные страхи, которые рассказывают своим непослушным детям их пугливые матери… Только напрасные страхи, в которых нет ни капли правды, но которые все же заставляют сжиматься твое сердце и оглядываться назад. И в этом нет ничего ни странного, ни опасного, потому что куда бы ты ни шел и что бы ни делал, ты всегда должен помнить, что в нашем мире все уже давным-давно решено, так что, сколько не пытайся что-нибудь изменить, сколько не выдумывай что-нибудь новое, сколько не швыряйся своим мечом, а результат всегда будет один и тот же. (Неожиданно и громко кричит). Небо не упадет на землю, а земля не разверзнется под нашими ногами, и Великий Океан никогда не обрушит на нас свои волны!.. И сколько бы не наступало звездных ночей, и сколько бы не поднималась над горизонтом луна, все будет идти так же, как и прежде. Страх будет всегда править миром, ложь будет всегда идти на полшага впереди правды, истина по-прежнему не будет различать наших лиц, а любое местоположение навсегда останется таким же, как и в первый день творения…

Дьявол: Жалкий червяк!.. Похоже, ты осмелился намекнуть, что наши кровавые битвы – это всего только ничтожный и ни на что не годный фарс?.. Не много ли ты о себе мнишь, Предводитель слепых?

Предводитель хора: Все, что я хотел сказать, это то, что в этом мире ничего не меняется.

Дьявол: Какая свежая мысль!

Предводитель хора (кивая в сторону Двери.) Не веришь мне, тогда спроси вон хотя бы у нашего нового помазанника…(Негромко). Если, конечно, сумеешь до него докричаться.

Дьявол: Что такое? (Резко поворачиваясь в сторону, где сидел недавно Ботвиник, и с изумлением обнаруживая его отсутствие). Постой!.. А где же… (Беспомощно озираясь). Как это прикажешь понимать, Предводитель?

Предводитель хора: Как и все прочее, я думаю – с достоинством и мужеством.

Дьявол (догадываясь): А-а-а…Ты знал!.. Даю голову на отсечение, ты все знал заранее!

Предводитель хора: Скорее, все-таки, подозревал. Да и то только в меру своих слабых сил.

Ба медленно опускается на колени. На лицо ее – ужас и растерянность.

Дьявол: Чертов неудачник!.. И где же он теперь?

Предводитель хора: Наверное, уже далеко.

Дьявол: Черт!.. Черт!.. Черт!.. Он обставил меня, а потом сбежал, а ты не ударил даже пальцем о палец, чтобы его остановить… (Опускаясь в кресло, безнадежно). Я буду жаловаться, Предводитель хора…

Предводитель хора: Мы оба знаем, что ты говоришь глупости.

Дьявол: Проклятый выродок… (Помедлив). Но как ему это удалось?

Предводитель хора: Минуя дверь, я полагаю.

Дьявол: Ты, верно, шутишь?.. Эту дверь не могут открыть с первого дня творения.

Предводитель хора: Иногда двери открываются сами.

Дьявол: Но как, как? (Быстро подойдя к Двери и пытаясь ее открыть). Проклятие!.. (Трясет дверь, затем, отходя, идет по сцене, оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть прячущегося Ботвиника, остановившись перед Ба). А ты-то, куда смотрела, чертова шлюха?

Ба: Я думала, повелитель, что это ты ему позволил… (Жалобно.) Простите меня. (Плачет.)

Подняв на ноги Ба резким движением, Дьявол неожиданно запрокидывает ей голову и впивается в нее долгим и грубым поцелуем. Долгая пауза.

Дьявол (отрываясь, наконец, от Ба и переводя дух): Позволил!.. Как же…Старая дура!.. (Кричит). Тебе следовало вцепится в его поганое горло, выцарапать ему глаза, порвать аорту, заставить визжать, звать на помощь, выть и вопить… В конце концов, это ведь не моя история, черт бы тебя взял вместе с ней!

Ба: Но повелитель… (Негромко, почти шепотом). Что же теперь будет, повелитель?

Дьявол: Откуда мне знать? (Нервно идет по сцене, негромко бормоча). Самодовольный дурак!.. Разве плохо нам бывает, скрестив оружие, знать, что все, что мы делаем, делается нами ради величия нашего творения?.. Всё, что ему надо было сделать, это взять в руки меч и исполнить то, что предписано законом и судьбой!.. (Столкнувшись с Предводителем, кричит). Что?.. Что?.. Что?

Предводитель хора: Я думаю, пришло время объявить о том, что спектакль подошел к концу и обещанная битва сегодня не состоится…(Делая жест, словно звонит в колокольчик). Дзинь, динь, динь…

Дьявол (машинально): Динь-динь…

Предводитель хора: Динь, динь…

Дьявол: Динь, динь. (Быстро). Но как же тогда все эти прочие?.. Все, кто платил за билет и гадал о содержании пьесы?.. Кто хрустел попкорном, свистел или зевал во весь рот, упустив что-то в действии или не умея связать последующее с предыдущим, так что в их головах образовалась форменная каша?.. Разве не станут они теперь смеяться над нами? Разве не станут свистеть, топать ногами и швыряться в нас гнилыми мандаринами, требуя, чтобы мы показывали им уже известное, не отступая ни на шаг от первоначального сценария?

Предводитель хора: Уверяю тебя, они мирно отправятся по домам, как только услышат знакомый звон колокольчика… (Изображает) Динь, динь, динь… К тому же, не забывай, что каждый из них, несмотря ни на что, прекрасно знает в глубине сердца, что он тоже призван к великой ежедневной битве, которая, к слову сказать, сама делает его всякий раз великим, мудрым, сострадательным и милосердным.

Дьявол: Каждый из них?.. Ты, наверное, спятил, Предводитель?.. Как может кто-то, кроме избранных, вершить суд над этим миром и указывать ему верный путь?.. Или это не нас избрали Небеса, чтобы мы были их глазами и ушами?

Предводитель хора: А почему бы и нет, повелитель?…Разве не награждает Великий Бог бессмертием того, кто отбросил свою душу прочь и больше не цепляется за эту жалкую жизнь?

Дьявол: Остановись пока не поздно, Предводитель!.. (Опасливо озираясь, и понизив голос). Я посмотрю на тебя, когда зашатается небосвод, и звезды посыплются в великий Океан. Когда Великий Бог отвернется от своего творения, потому что оно не выполнило то, что обещало и вместо порядка расплодило это чудовище, чье имя – человек… (Отступая в тень). А сейчас мне надо немного пройтись… Боюсь, мне вдруг стало что-то душно здесь.

Ба: Постой!

Дьявол: Всего на одну минуту, радость моя… (Исчезает).

Короткая, напряженная пауза, в продолжение которой все присутствующие остаются на своих местах.

Предводитель хора: Он не вернется.

Ба: Вздор. Вздор… (Медленно опускается на колени, с плохо скрываемым ужасом). Конечно , он вернется… Даже смешно.

Предводитель хора: Он не вернется, женщина. Тем более что спектакль уже закончен, и наступает время последнего хора… (Взяв колокольчик, звенит, медленно обходя сцену). Время хора, время хора, время хора… Попрошу посторонних покинуть сцену…

Небольшая пауза, в продолжение которой Ба начинает негромко рыдать, тогда как Предводитель хора занимает место на авансцене, лицом к зрителям.

(Негромко). Даже если бы в этом зале не было бы никого, мне все равно пришлось бы, по примеру Мейстера Экхарта, сказать то, что я собираюсь сейчас сказать… Древняя египетская легенда гласит, что каждый вечер бог-солнце Ра спускается в подземное царство, чтобы сражаться с чудовищным змеем Апопом, и каждое утро он поднимается над землей, чтобы вновь засвидетельствовать миру о своей победе над силами тьмы… Однако, возможно, обстоит не совсем так, как о нем рассказывают, потому что на самом деле все это рассказанное свершается не где-нибудь в точке А или в точке Б, а в том самом капризном человеческом сердце, которое всегда, – если это потребуется, – оказывается больше, чем сама эта Вселенная, вместе со всеми своими пустыми надеждами и сомнительными чудесами… Сердце, которое на самом деле не умеет лгать даже себе, и которому поэтому не страшны никакие местоположения, над которыми оно властвует, как властвует над миром солнечный или лунный свет… Жаль только – оно само не часто догадывается об этом, пытаясь поскорее отгородиться от всего неизвестного, странного, нового, чувствуя страх перед своим собственным могуществом и делая вид, что ужасный Апоп находится где-то еще очень далеко, тогда как, на самом деле, он по-прежнему празднует над тобой победу, оставаясь внутри твоей души и сам постепенно превращаясь в эту душу, готовую всегда загородить тебе дорогу или обрушить на твою голову расхожие рассуждения о Божьем милосердии и небесной справедливости, но чаще всего вынуждающий тебя принять твой собственный вызов, так что тебе остается только пустить в ход все свое умение, чтобы ускользнуть от самого себя, чувствуя всякий раз сладкое желание броситься под этот сверкающий меч, чтобы тот указал тебе верный и надежный путь в Западную страну, так хорошо укрывающую своих беглецов, что никто из живущих до сих пор никогда не осмеливался потребовать их назад.

Впрочем, это была бы уже совсем другая история. Та, которую и без нас, рано или поздно, расскажет каждому сама эта нелепая, смешная и безнадежная жизнь. (Скрывается в тени.)

Свет медленно гаснет, уступая место все более густеющему мраку, из которого доносятся глухие рыдания Ба.

Занавес

В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0, Simplified Pixabay License, автор LittleVisuals.

Content

Поповский Константин Маркович Местоположение, или Новый разговор Разочарованного со своим Ба

Следствие по делу о смерти принца Г.

Действие первое

1.

2.

3.

4.

Действие второе

5.

6.

7.

8.

Действие третье

9.

10.

11.

12.

13.

Лютер

Часть первая

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

Часть вторая

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

Фауст

Эпизод 1

Эпизод 2

Эпизод 3

Эпизод 4

Эпизод 5

Эпизод 6

Эпизод 7

Эпизод 8

Эпизод 9

Эпизод 10

Эпизод 11

Местоположение или Новый разговор Разочарованного со своим Ба

Эпизод 1

Эпизод 2

Эпизод 3

Эпизод 4

Эпизод 5

Эпизод 6

Эпизод 7

Эпизод 8

Эпизод 9

Эпизод 10

Эпизод 11

Эпизод 12