Фрэнсис Ча

Будь у меня твое лицо

Ара

Суджин одержима карьерой в рум-салоне. Сегодня она пригласила живущую напротив Кьюри в нашу квартирку, и мы втроем, устроившись на полу треугольником, разглядываем из окна улицу. Она пестрит и сверкает барами. Мимо плетутся пьяные мужчины в деловых костюмах, размышляя, куда бы завернуть на следующий круг алкомарафона. Уже поздно, и из бумажных стаканчиков мы попиваем соджу[1].

Кьюри работает в «Аяксе», самом дорогом рум-салоне в Нонхене. Мужчины водят туда клиентов и партнеров, чтобы в темных продолговатых комнатах за мраморными столами обсудить дела. Я ушам не поверила, узнав от Суджин, сколько эти бизнесмены платят девушке вроде Кьюри за ночь – чтобы та просто сидела рядом и наполняла их стаканы спиртным!

До знакомства с Кьюри я даже не слышала о рум-салонах, но теперь, зная, на что обращать внимание, вижу их в каждом переулке. Снаружи они практически незаметны. Указатели прячутся над затемненными лестницами, ведущими в подземные миры. А в этих мирах мужчины платят за возможность побыть напыщенными королями.

Суджин хочет тоже найти работу в этой сфере – ради денег. Сейчас она выспрашивает, где Кьюри исправила себе форму глаз.

– Я сделала пластику в Чхонджу, – с сожалением говорит Суджин. – Роковая ошибка. Просто посмотри на меня.

Она широко открывает глаза. Да, слишком высоко пришитая складка правого века придает ее взгляду лукавости и раскосости. И даже если не обращать внимания на эту асимметрию, из-за чересчур квадратных черт лица Суджин сложно назвать красивой по чисто корейским канонам. К тому же ее нижняя челюсть чересчур выдается.

Кьюри же, напротив, добилась невероятной красоты. Швы на ее двойных веках естественно-незаметны, нос слегка вздернут, скулы сужены, а заостренный подбородок очарователен – благодаря реконструкции челюсти. Длинные перистые ресницы наклеены вдоль татуажных стрелок на глазах, а регулярная светотерапия делает кожу молочно-белой и сияющей. Совсем недавно Кьюри без умолку рассказывала о масках из листьев лотоса и керамидосодержащих добавках, улучшающих вид зоны декольте. Лишь одно в себе Кьюри, как ни странно, не тронула – волосы, темной рекой ниспадающие на спину.

– Какой я была глупой. Мне следовало подождать еще пару лет. – Бросив на идеальные черты Кьюри очередной завистливый взгляд, Суджин вздыхает, смотрится в маленькое зеркальце и добавляет: – Бесполезная трата денег.

Вот уже три года мы с Суджин снимаем квартиру на двоих. Мы вместе ходили в среднюю и старшую школу в Чхонджу. Старшая школа – профессиональное училище, потому учеба там длится всего два года, но Суджин не закончила даже ее. Она всегда рвалась в Сеул, лишь бы сбежать из детдома, где выросла, и после первого года учебы решила попытать счастья в академии парикмахерского искусства. Однако с ножницами она управлялась неважно, а портить парики оказалось затратно, потому Суджин ушла оттуда, предложив мне занять ее место.

Теперь я – полноправный стилист, и несколько раз в неделю, ровно в десять утра, Суджин приходит ко мне на мытье и сушку головы, а потом отправляется в свой маникюрный салон. Несколько недель назад она привела мне новую клиентку – Кьюри. Для маленьких парикмахерских ухватить девушку из рум-салона – большая удача и выгода: таким каждый день нужны профессиональная укладка и макияж. В Кьюри меня раздражает одно: иногда она разговаривает слишком громко, хотя Суджин объяснила ей, что у меня нет проблем со слухом. А еще за спиной я часто слышу, как она шепчется о моем «положении» в парикмахерской. Однако, мне кажется, она делает все это не со зла.

Суджин тем временем продолжает жаловаться. Она переживает из-за век, сколько я ее знаю, – и до, и после операции. Оперировавший ее доктор был супругом одной из наших преподавательниц и занимался мелкой пластической хирургией в Чхонджу. В тот год около половины учащихся школы сделали операции на веках, потому что преподавательница предложила скидку пятьдесят процентов. Другая половина, включая меня, не могла себе позволить даже этого.

– Я так рада, что мне больше не нужны операции, – признаётся Кьюри. – Я хожу только в одну клинику, лучшую и старейшую в «Поясе красоты» в Апгуджонге. Такие актрисы и певицы, как Юн Минджи, тоже часто там бывают.

– Юн Минджи! Обожаю ее! Она такая красивая. К тому же она очень приятный человек. – Суджин с восхищением смотрит на Кьюри.

– Эх. – На лице Кьюри читается досада. – Да уж, с ней точно все в порядке. Думаю, она ограничилась лазерной шлифовкой, когда после съемок нового шоу у нее появились веснушки. Эти съемки проходили в деревне, только представь, сколько там солнца!

– О да, нам нравится это шоу! – Суджин пихает меня локтем в бок. – Особенно Аре. Она с ума сходит по тому парню из бой-бенда «Краун», самому младшему! Видела бы ты, как она каждую неделю после окончания программы слоняется по комнате.

Делая вид, что хочу ее стукнуть, я качаю головой.

– Тэин? Я тоже считаю, что он милашка! – Кьюри снова говорит слишком громко, и Суджин с огорчением смотрит на нее, затем – на меня. – Его менеджер иногда ходит в «Аякс» с другими мужчинами. Эти типы носят самые облегающие костюмы, какие я когда-либо видела. Вероятно, они инвесторы: менеджер всегда распинается перед ними о том, насколько Тэин популярен в Китае.

– С ума сойти! В следующий раз напиши нам сообщение. Ара все бросит и побежит к тебе, – с улыбкой просит Суджин.

Я хмурюсь и достаю записную книжку с ручкой – их я предпочитаю телефону. Писать от руки – это же почти как говорить.

«Тэин слишком юн, чтобы ходить в такие места, как “Аякс”», – пишу я.

Кьюри наклоняется и смотрит на текст.

– Чунг Тэин? Он наш ровесник. Ему двадцать два.

«Это я и имею в виду».

Кьюри и Суджин смеются.

Суджин ласково называет меня «иногонджу», или «русалочка». Это потому, говорит она, что русалочка потеряла голос, а затем снова обрела его и жила счастливо. Я не уточняю, что это мультфильм, к тому же американская версия. В оригинальной истории героиня кончает жизнь самоубийством.

Мы с Суджин познакомились на первом году обучения в средней школе, когда нам поручили работать на тележке с бататом. Многие подростки в Чхонджу так зарабатывали себе зимой на карманные расходы: стояли на углах заснеженных улиц, жарили батат в маленьких жестяных бочках на углях и продавали на несколько тысяч вон каждый. Разумеется, этим занимались только плохиши, те, кого называют илджин – бандой; такие есть в каждой школе. Ботаники же были заняты подготовкой к вступительным экзаменам и ели ланчи из милых маленьких коробочек, которые по утрам собирали им мамы. Опять же, те, кто торговал бататом, были хорошими плохишами. По крайней мере, за деньги мы предлагали людям хоть что-то. Настоящие плохие ребята отнимали деньги просто так.

За лучшие уличные углы велись жестокие бои, и мне очень повезло оказаться в паре с Суджин: она умела быть безжалостной. Прежде всего она научила меня пользоваться ногтями. «Ты можешь выцарапать ими глаза кому угодно или пробить дыру в горле, если захочешь. Но твои ногти должны быть достаточно крепкими и длинными, чтобы не сломались в критический момент. – Она осмотрела мои и покачала головой. – О да, эти точно не сломаются». После этого она посоветовала мне укрепляющие витамины и уплотняющий лак.

В те времена я еще могла говорить. Мы с Суджин шутили, и пели, везя тележку, и во всю глотку кричали, заманивая прохожих: «Батат полезен для вашей кожи! Он делает вас здоровее и красивее! А еще он такой вкусный!»

Несколько раз в месяц старшеклассница Нана, уступившая нам свой завидный угол, забирала полагавшиеся ей пошлины. Она была популярным членом илджин и после серии легендарных драк отвоевала себе целый район. В последней она все же сломала мизинец и на время выздоровления передала нам свою территорию.

Нана периодически отвешивала оплеухи всем девочкам в школьных туалетах, но меня любила: я была единственной из банды, у кого не было парня. «Ты знаешь, что главное в жизни, – всегда говорила она мне. – А еще ты выглядишь невинной, и это здорово». Я благодарила ее и низко кланялась, а затем она отправляла меня за сигаретами. Хозяин магазина на углу не продавал их ей: ему просто не нравилось ее лицо.

Думаю, я знаю, почему Суджин так помешана на внешности. Она выросла в «Лоринг-центре», который все в округе считали цирком уродов. Здесь жили не только сироты, но также инвалиды и умственно отсталые. Суджин рассказывала, что ее родители погибли, когда она была совсем ребенком. Но недавно мне пришла в голову мысль, что ее вполне могла подбросить в приют какая-нибудь молоденькая девушка. Возможно, мама Суджин тоже работала в рум-салоне.

Я всегда говорила, что мне нравится навещать Суджин в «Центре»: там хотя бы никто за нами не следил. Мы могли пить любые просроченные напитки, пожертвованные продуктовыми магазинами, и без лишних вопросов припарковывать тележку с бататом. Но, по правде говоря, иногда мне становилось не по себе при виде ковыляющих по территории инвалидов и сиделок, бубнящих им что-то монотонными голосами.

– Не хочется говорить об этом, но Тэин делал реконструкцию там же. Мне проболталась менеджер клиники. – Кьюри бросает на меня лукавый взгляд. Я пристально смотрю в ответ, и она пожимает плечами. – Я к тому, что у них лучшее в мире хирургическое оборудование. Было бы глупо не исправить лицо там, если хочешь быть звездой. – Она медленно поднимается и по-кошачьи потягивается.

Мы с Суджин, не сводя с нее глаз, тоже начинаем зевать. Втайне я обижаюсь на Кьюри за сплетни о Тэине. Не верится, что он себе что-то исправлял – разве что вставил вини́ры[2]. У него даже нет двойных век.

– Подожди, ты ведь говоришь о клинике «Золушка»? Да? Я права? – Глаза Суджин сужаются.

Кьюри кивает.

– Я слышала, там работают лучшие выпускники Сеульского университета!

– Именно, там даже есть стена, увешанная фотографиями врачей, и в каждом описании указан Сеульский университет. Журналы называют это место «фабрикой красоты».

– И главврач очень именитый? Доктор Шин или как-то так?

– Доктор Шим Хек Санг. К нему всегда огромная очередь, люди записываются на месяцы вперед. Доктор понимает, что будет в моде, еще до того, как появится тренд, и знает, как девушки хотят выглядеть. Это так важно, понимаете?

– Точно, он! Я читала о нем в «Бьюти хакере». На прошлой неделе они написали про Шима большую статью.

– Он очень приятный человек. И талантливый!

Кьюри машет рукой перед своим лицом, подмигивает и пошатывается. Присмотревшись, я замечаю: она совершенно пьяна.

– Он правда твой доктор? – Суджин подается вперед. Я тут же понимаю, к чему все идет.

– Да. Одна подруга познакомила нас, и мне не пришлось платить столько, сколько он обычно берет. Сама она исправила себе линию роста волос и икры.

– Потрясающе! – Суджин скачет на месте. – А могла бы и ты порекомендовать меня? Мне очень нужно исправить челюсть, а в статье говорилось, что он как раз специализируется на челюстно-лицевой хирургии.

Суджин несколько недель планировала расспросить об этом Кьюри; скорее всего, даже с самого знакомства. Подруга часто говорила мне, что у нашей соседки самый красивый подбородок, который она когда-либо видела.

Кьюри долго не сводит с Суджин глаз. В неловкой тишине она тянется за очередной порцией соджу, и я наливаю ей еще стаканчик, добавив немного холодного, сладкого «Якульта»[3]. Увидев этот нехитрый коктейль, она морщится.

– Послушай, не хочу сказать, что сожалею о решении сделать челюстную хирургию, – она изменила мою жизнь. И не хочу сказать, что не изменит и твою, – наверняка изменит. Но я до сих пор не уверена, могу ли порекомендовать кому-то эту операцию. К тому же доктор Шим очень занят, и клиника невероятно дорогая. Слишком дорогая, даже без премиальных. Доктор берет только наличными. В клинике принимают и карты, но тебя заманивают такими скидками при оплате наличными, что выбора не остается. Как бы там ни было, процедуры дорогие, если только ты не актриса, подписавшая контракт с крупным агентством, – тогда оно может тебя спонсировать. – Кьюри ставит стаканчик с остатком соджу на место и хлопает ресницами. – Иначе придется взять где-нибудь деньги в долг, а проценты выплачивать всю жизнь.

– Что ж, пусть эта инвестиция станет самой крупной в моей жизни, к тому же я долго собирала деньги. – Суджин вскидывает голову и смотрит на меня.

За работу с ее волосами я не брала ничего – так она смогла подкопить денег. Это самое малое, что я могу для нее сделать.

– Я не знаю, какую сумму тебе удалось собрать, но ты поразишься, увидев итоговый счет. Одной операцией дело никогда не обходится, – говорит Кьюри.

Позднее мы с Суджин будем обсуждать, почему соседка отговаривает мою подругу от операции. Ей неудобно обращаться к доктору Шиму с просьбой? Или она опасается, что Суджин станет похожей на нее? Почему Кьюри не хочет, чтобы жизнь Суджин изменилась?

Кьюри со вздохом сетует, что вообще не может копить деньги. Суджин говорила, что работающим в рум-салонах девушкам это правда сложно: они постоянно ввязываются в долги, сливают заработок в барах, спускают деньги на салонных мальчиков. «Я бы могла оплатить две операции на сумму, которую большинство салонных девушек тратят на алкоголь за ночь, – сказала однажды Суджин. – Не представляешь, сколько они зарабатывают и бросают на ветер каждую неделю. Мне нужно попасть туда. Просто необходимо». Она говорит, что будет копить до тех пор, пока не перестанет беспокоиться, как прожить следующий день и месяц. И всякий раз, когда Суджин делится мыслями, я киваю и улыбаюсь – так она знает, что я верю ей.

Иногда люди спрашивают меня, как это произошло, и я отвечаю: из-за мальчика. Он разбил мне сердце, и я потеряла голос. Романтично, не правда ли? Я даже сделала небольшую распечатку с этой фразой и показывала ее, вместо того чтобы всякий раз писать одно и то же. И только потом осознала, что так же делают попрошайки в метро.

Время от времени я вру, что родилась такой. Но новым клиентам, если они мне нравятся, я открываю правду.

«Это цена за выживание. Жизнь за пределами Сеула немного другая».

На самом деле было бы логичнее, если бы я оглохла: большая часть ударов пришлась на мои уши. Но барабанные перепонки со временем практически восстановились, и слышу я хорошо. Иногда я спрашиваю себя, а не лучше ли у меня слух сейчас, чем раньше? Возьмем, к примеру, ветер. Не припомню, чтобы у него было столько оттенков звучания.

* * *

В понедельник Кьюри приходит в салон немного позже обычного. Она выглядит усталой, но машет мне, усевшись в кресло для макияжа, пока я подготавливаю свой уголок для укладки. Работающая рядом коллега использует слишком много спрея для волос, и я неоднократно писала ей записки с просьбой сбавить обороты: стена вонючих химических брызг регулярно вызывает у меня головную боль. В ответ она лишь хлопает глазами, и ничего не меняется.

Вымыв волосы Кьюри, я приношу ей холодный чай юджа[4], и она опускается в кресло.

– Ара, будь добра, как обычно. – Сделав глоток, Кьюри пристально смотрит на себя в зеркало. – Боже, только посмотри на мои круги под глазами. Я сегодня просто чудовище. Ночью я перебрала с выпивкой.

Я беру выпрямитель и показываю ей, вопросительно поднимая брови.

– Нет, только волны, пожалуйста. – С отсутствующим видом Кьюри проводит пальцами по волосам. – Я, кажется, не сказала тебе, но в «Аяксе» сейчас такое правило. В рум-салоне не может быть слишком много девушек с одинаковыми прическами, и на весь сезон за нами закрепляют определенный образ. Мне повезло: у меня волны. Они нравятся мужчинам. Ну, ты понимаешь.

Улыбнувшись и кивнув ей через отражение в зеркале, я откладываю выпрямитель и вместо него беру щипцы для завивки.

– Я взяла за правило спрашивать каждого мужчину – хочу знать наверняка. И все как один отвечают: им нравятся длинные волнистые волосы. Думаю, это из-за Чо Сехэ из фильма «Моя голубка». Она там такая красивая! А ты знала, что она десять лет не окрашивала и не выпрямляла волосы из-за своего контракта с «Шампурин»? Получилась естественная красота!

Кьюри, закрыв глаза, все болтает и болтает, пока я прикалываю небольшие прядки ее волос к голове. Затем я начинаю накручивать их с левой стороны.

– Девушки постарше должны больше заботиться о волосах. Старение – настоящая трагедия. Вот смотрю я на нашу Мадам и понимаю: это самое уродливое создание, какое я когда-либо видела. Я бы, наверное, убила себя, если бы так выглядела. Но знаешь, что? Думаю, мы единственный рум-салон с некрасивой Мадам, и это выделяет «Аякс». Мы, девушки, смотримся только лучше на фоне ее чудовищности. – Кьюри пожимает плечами. – Не могу перестать думать об ее уродстве. Я имею в виду, почему бы ей не сделать операцию? Ну почему? Я и правда не могу понять некрасивых людей. Особенно если у них есть деньги. Они совсем глупые? – Кьюри смотрит на себя в зеркало, наклонив голову, пока я снова не приподнимаю ее. – Или они извращенцы?

* * *

Я могу проводить время с Суджин только по воскресеньям – это мой единственный выходной. В будни я прихожу на работу к половине одиннадцатого утра, а ухожу в одиннадцать ночи. Так что по воскресеньям мы бездельничаем дома: едим банановые чипсы и рамен и смотрим что-нибудь на компьютере. Любимое шоу Суджин – «Из крайности в крайность», где каждую неделю участвуют сильно изуродованные (а иногда просто некрасивые от рождения) люди, и зрители путем телефонного голосования выбирают победителя. Ему дают возможность сделать пластическую операцию у лучших хирургов страны. Суджин нравится наблюдать за финальным преображением, когда избранный выходит из-за шторки и родственники, не видевшие его несколько месяцев, пока он восстанавливался после операции, вопят и падают на колени. О, прекрасный лебедь, в которого превратился гадкий утенок! Очень драматично. И ведущие крикливые.

Обычно Суджин смотрит этот момент снова и снова, но сегодня она слишком взволнована, чтобы спокойно сидеть на месте.

– Кьюри такая милая! Она обещала поговорить с теми, кому перепродает свои сумки, и попросить их одолжить мне денег на операцию. Кьюри сказала, что одалживать деньги салонным девушкам для них – обычное дело. А потом, встав на ноги, я через нее смогу найти работу. – Суджин дрожит от эмоций; я похлопываю ее по руке. – Жду не дождусь! Пока не выплачу всю сумму, буду есть один рамен. Проценты вырасти еще не успеют, а долг уже будет погашен.

Кажется, от восторга у нее кружится голова.

– Разве не здорово засыпать и просыпаться богатой? Но я не превращусь в транжиру, о нет. Я останусь бедной в душе. За счет этого и смогу разбогатеть.

«Что ты купишь мне?» – пишу я. Суджин смеется и ласково треплет меня по голове.

– Для русалочки – все, что пожелает ее сердце. – Она подходит к зеркалу и кончиками пальцев касается подбородка. – Только к тому времени определись точно со своим желанием.

* * *

В день операции Кьюри приходит в салон пораньше, чтобы отвести Суджин в клинику и заранее пообщаться с доктором Шимом. Я уйду с работы в пять вечера – чтобы быть в клинике, когда моя подруга проснется после анестезии.

«Спасибо, что познакомила ее с таким волшебником, – пишу я. – Она станет красавицей».

Лицо Кьюри становится растерянным, но тут же на нем появляется улыбка. Кьюри добавляет, что она рада принести в мир больше красоты.

– Разве не щедро с его стороны помочь ей за такие смешные деньги? Обычно он занят так, что на операцию можно попасть лишь после нескольких месяцев ожидания.

Я киваю. На консультации доктор Шим сказал Суджин, что исправить глаза не проблема, но ей придется делать и ортогнатическую хирургию, и операцию по исправлению квадратного подбородка. Других вариантов нет. Он сделает надрезы как на верхней, так и на нижней челюстях и расположит их по-новому, подправит с обеих сторон, и от ее мужеподобных черт лица не останется и следа. Также он порекомендовал уменьшить скулы и сделать легкую липосакцию подбородка. Вся операция займет от пяти до шести часов, а пробыть в клинике придется около четырех дней.

По поводу того, сколько Суджин понадобится на полное восстановление и когда она снова будет выглядеть естественно, доктор не был так красноречив. «Возможно, более полугода», – самый точный ответ, который нам дали. Время восстановления очень индивидуально. Например, одна коллега рассказала мне о своей кузине, которой потребовалось больше года. Эта кузина, добавила коллега, до сих пор не чувствует подбородок и пережевывает пищу с трудом, зато ей дали работу в отделе продаж в престижном конгломерате.

Я заканчиваю работать над прической Кьюри: взбиваю кудри и выдавливаю на руки немного самой дорогой сыворотки, придающей волосам сияние. Растираю ее в ладонях, легким движением наношу на локоны. Сыворотка чудесно пахнет перечной мятой и розой.

Я касаюсь плеча Кьюри, давая ей знак, что все готово. Она выпрямляется в кресле, хлопает ресницами и, глядя на свое отработанное зеркальное выражение лица, втягивает щеки. С каскадом локонов, с безупречным макияжем она умопомрачительна. На ее фоне я совсем блеклая. У меня непримечательная внешность и обычные волосы, которые ворчливый менеджер Квон вечно просит укладывать получше.

– Спасибо, Ара. – Кьюри медленно расплывается в благодарной улыбке и ловит в зеркале мой взгляд. – Мне очень нравится. Просто богиня!

Мы вместе смеемся, но мой смех беззвучен.

* * *

Единственное, что я могу делать в клинике, – держать Суджин за руку, пока она тихо плачет. Ее голова полностью забинтована, видны лишь одни ресницы, нос и губы.

А вечером, вернувшись домой, я нахожу на столе лист бумаги. Это завещание Суджин. Мы прочитали много статей о пациентах, задохнувшихся во сне от наполнившей горло крови из-за застрявших в артериях кусочков челюстных костей. Я остановила подругу после нескольких таких материалов, но сама втайне прочитала все.

«Все, что у меня есть, я оставляю моей соседке, Парк Аре», – говорилось в записке.

В оригинальной истории русалочка терпит неописуемую боль ради обретения человеческих ног. Морская ведьма предупреждает: русалочке будет казаться, что она ходит по раскаленным лезвиям. Зато потом она сможет танцевать так красиво, как никто никогда не танцевал. Русалочка решается выпить зелье. И каждый глоток похож на удар острого меча.

К чему я клоню. Да, на своих прекрасных ногах танцевала она божественно, превозмогая боль словно от тысячи острых ножей. Русалочка могла ходить, бегать и стоять рядом с ее возлюбленным принцем. Да, у них ничего не сложилось, но смысл истории не в этом.

В конце, когда она распрощалась с любимым и бросилась в море, чтобы превратиться в морскую пену, ее уносят дочери воздуха.

Разве не красивая история?

Кьюри

Около десяти вечера в нашу комнату в рум-салоне вошла девушка, миниатюрная и одетая очень дорого: в мягко ниспадающее шелковое платье с птичьим принтом и отороченные мехом туфли на высоком каблуке. Я видела такое платье в последней коллекции Women’s Love and Luxury, и стоило оно как годовая аренда жилья. И вот, утонченная незнакомка стоит на пороге с насмешливым видом.

За столом нас пятеро девушек – по одной на мужчину. Незнакомка по очереди рассматривает каждую из нас; в глазах пляшет огонек интереса. Большинство мужчин даже не заметили ее появления – они пьют и громко разговаривают. Мы же застыли. Остальные девушки немедленно отвернулись, опустив головы, и только я, пересилив себя, всё смотрю на незваную гостью в ответ.

Девушка внимательно оглядывает обстановку: темные мраморные стены, длинный стол, уставленный бутылками, стаканами и стеклянными тарелками с фруктами, свет, просачивающийся из угловой уборной, караоке, остановленное посреди песни, поскольку Брюсу позвонили по работе, а на улицу он выйти не мог. Факт, что девушку не сопровождали официанты, означает одно: кто-то объяснил ей, в какую точно комнату идти. Это не так-то просто, учитывая наш специально запутанный подземный лабиринт коридоров.

– Джи, сюда! – зовет Брюс, мой партнер. Он, повернувшись, смотрит в ту же сторону, куда и я, а затем грубо щиплет меня за внутреннюю часть бедра. – Ты пришла!

Девушка по имени Джи медленно направляется к нам и садится. Вблизи я могу разглядеть ее глаза без двойных складок и плоский нос. Никакой хирургии. Я бы даже мертвой не появилась на людях с таким лицом. Но по ее манере держаться очевидно: она из тех, у кого денег столько, что остальное неважно.

– Эй, ты, – набрасывается она на Брюса. – Ты что, пьян? Зачем ты позвал меня сюда?

Она выглядит раздраженной из-за того, что ее пригласили в подобное заведение. Но я не сомневалась: все наоборот. Джи вряд ли отказалась бы увидеть своими глазами рум-салон. Женщины здесь – редкие гости, а когда появляются, обычно сидят с разинутыми ртами, молча осуждая нас. Мысли читаются прямо на лицах: «Я бы никогда не пала так низко. И все это – чтобы купить себе сумочку?» Даже не знаю, кто хуже: эти моралистки или мужчины. Шутка. Мужчины куда хуже.

Напротив меня на стол ставят полупустую бутылку виски. Как всегда, Брюс забронировал самую большую комнату и заказал самый дорогой алкоголь. Но по сравнению с другими вечерами, сегодня они с друзьями пьют как-то вяло. Брюс – недавняя крупная рыба в нашем салоне: мало того, что он из известной семьи (отец – владелец клиники стволовых клеток в Чхондамдоне), так еще и сам основал игровую компанию. Мадам в восторге – уже два месяца он появляется здесь каждую неделю. «Все из-за тебя, Кьюри», – сказала она мне несколько ночей назад, и ее жабье лицо расплылось в улыбке. Я улыбнулась в ответ, хотя наш салон – просто ближайший к офису Брюса.

– Разумеется, я не пьян, – огрызается он. – Я позвал тебя, потому что Мие дуется на меня.

Впервые слышу о Мие. Впрочем, почему я должна была слышать о ней?

– Вы опять повздорили? – возмущается девушка.

Она вся дрожит и уже достает из сумки кардиган песочного цвета, чтобы накинуть на плечи. Вызывающий жест. Мадам поддерживает в комнате прохладную температуру, в которой мужчинам в костюмах было бы комфортно. А мы в наших мини-платьях просто стараемся прикрыть бегущие по коже мурашки.

– Поговори с ней. Пора ей спуститься на землю. – Брюс, сняв очки, протирает глаза.

Так он поступает, лишь когда расстроен. Без очков он словно маленький потерявшийся ребенок, и имя «Брюс» кажется нелепым. Я начала звать его так, когда он похвастался третьим даном[5] в тхэквондо, достигнутым еще до пятнадцати лет. Мы тогда были в отеле, и я дразнила его из-за тощих рук. В ту ночь я слишком устала для секса и надеялась, что если буду издеваться над Брюсом, он рассердится.

Я не знаю, во сколько лет мужчины становятся козлами. В детстве? В подростковом возрасте? Когда начинают зарабатывать деньги? Возможно, многое зависит от отцов и отцов их отцов. Как правило, самых больших ублюдков стоит поискать среди дедов, если судить по моим. На самом деле современные мужчины получше, чем представители предыдущих поколений – те самые, которые приводили домой любовниц и заставляли жен кормить и опекать их внебрачных детей. Еще до работы в рум-салоне я слышала много историй о собственных предках. Не осталась ни капли иллюзий: если мужчины и не умирают в расцвете сил, вешая на вашу шею детей и колоссальные расходы, то имеют вас другими – весьма скучными – способами.

Настоящих джентльменов я вижу лишь в дорамах по телевизору. Вот те-то добрые: оберегают вас, и плачут, и идут против семей во имя любви, хотя я бы, конечно, не хотела, чтобы они отказывались от семейного состояния. Бедный мужчина не сможет помочь мне, если не способен помочь даже себе. Я знаю, потому как однажды влюбилась в бедного. Он был не в состоянии заплатить за проведенное со мной время, а я не могла жертвовать ради него своим: оно слишком дорогое.

– Вы ругаетесь чаще, чем все знакомые мне пары, – ворчит Джи. – Либо уже порви с ней, либо женись.

Говоря, она то поднимает на меня глаза, то опускает. Сучка. Я борюсь с внезапным желанием одернуть край платья.

– Я знаю. – Брюс тянется за бутылкой. Пусть сам себе наливает, я даже не предлагаю ему помочь. Мадам, увидев меня сейчас, обязательно сделала бы замечание. – Мы ссоримся как раз из-за этого. Я не готов, мне всего тридцать три. Никто из наших друзей не женат, девушки не замужем. Хотя что они собираются делать, меня точно не касается. – Он хмурится и быстро добавляет: – Конечно же, за исключением тебя, Джи. Тебе определенно не о чем волноваться.

Девушка кривится.

– Уже тошно от моей семейки. Вечно запихивают меня на свидания вслепую в надежде выдать замуж. Они понимают хоть, в каком веке живут?

Брюс мрачнеет, обдумывая ее проблему. Я закатываю глаза. К счастью, никто этого не замечает.

– Бабушка уже назначила дату моей свадьбы, – продолжает Джи. – Пятого сентября будущего года или около того. Дело за малым – найти жениха. По ее словам, понадобится немало времени, чтобы выбрать отель для моей свадьбы – она ведь не хочет оскорбить владельцев других заведений, которым откажет в подобной чести.

Я достаю пудреницу и принимаюсь поправлять макияж. Смешно. О каком дерьме люди только не беспокоятся. В прошлом я бы сгорела от стыда при одном взгляде этой Джи на меня. Сейчас хочется просто дать ей в морду, и Брюсу – за компанию. Нечего было звать ее.

– В любом случае ты переживаешь из-за Мие, это хороший знак, – заявляет она и внезапно начинает тараторить по-английски, бурно жестикулируя. Я заметила, что это присуще всем англоговорящим: широко размахивать руками и вертеть башкой. Выглядит нелепо.

– Какого черта, Брюс? – Остальные мужчины резко поворачиваются в его сторону, услышав английскую речь. Только теперь они заметили, что среди них появилась особа из внешнего мира.

– Что за херня? – восклицает толстый потный тип, сидящий рядом со мной. Однажды я слышала, как он хвастался выбранной им девушке, Седжон, что он «топ-юрист в компании». Она никак не могла перестать смеяться над ним, и тот покраснел, словно подросток.

Сейчас он переводит сердитый взгляд с Брюса на Джи и обратно.

– Парни, это моя подруга Джихи, вы встречали ее на дне рождения Мие, помните? – Брюс лучезарно улыбается, невнятно произнося слова. Все таращатся на него. Возможно, Джи знает добрую часть их сестер, жен и коллег. А может, даже их родителей.

Джи откидывается назад, приняв самый невинный вид. Очевидно, уходить она и не думает. Повисает тяжелая тишина, которую никто не хочет нарушать. Брюс поступил не очень хорошо – пренебрег негласным правилом. Но друзья не могут злиться: во-первых, он слишком пьян, чтобы беспокоиться о чем-либо, во вторых – самое главное – он, как обычно, платит за всех. Счет за ночь, вероятно, равен половине их месячного заработка. Потому приятели просто поворачиваются к своим девушкам, хотя и ведут себя уже намного сдержаннее.

Если бы эта ночь ничем не отличалась от множества других, я бы встала и ушла. У меня ведь есть постоянные клиенты, мечтающие о моей компании, и обычно я хожу из комнаты в комнату. Но Брюс – исключение, да и вторник выдался ленивым. К тому же я здорово проголодалась, а к тарелкам с анджу[6] никто даже не прикоснулся. Хотя политика рум-салона не позволяет (да я и сама бы раньше так не поступила), я все-таки беру кусочек питайи и начинаю есть. Мякоть нежная, но практически безвкусная.

– И какой же был повод для ссоры? – интересуется Джи.

– Мие хотела пообедать сегодня с новой подружкой своего брата, – отвечает Брюс. – Но я сейчас в завале, работаю над первичным публичным предложением, так устаю, что к ночи обычно засыпаю на рабочем месте. И уж точно не собираюсь тратить вечер на какую-то деревенскую девицу только потому, что с ней встречается брат-идиот моей девушки в своем безымянном университете. Да мне насрать.

С отсутствующим видом он потягивает виски. Меня он полностью игнорирует – словно и не трахал на стуле две ночи назад.

– Ты же знаешь, она восприняла это как посыл «Мне плевать на твою семью». Будь аккуратнее.

Брюс фыркает и с отвращением мотает головой.

– Знаешь ли ты, что ее брат просит у меня деньги на карманные расходы? И, конечно же, он собирается устроиться ко мне на работу, хотя мы нанимаем только тех, кто получил образование в одном из трех лучших университетов страны. Или, по крайней мере, окончил Корейский институт передовых технологий. Ну или тех, чьи родители достаточно влиятельны, чтобы нам помочь.

– Еще раз: чем занимается ее отец? Кажется, я слышала, но забыла.

– Он простой адвокат. У него крошечная конторка в каком-то районе, который вроде даже и Сеулом не считается.

– Почему бы тебе тогда не порвать с ней? – Джи явно теряет терпение. – Мы сдружились, и я говорю это ради ее же блага. Не отнимай ее время – возможно, она встретит другого. Примерно за год она найдет кого-то; весь следующий год они будут встречаться, потом заговорят о свадьбе, несколько месяцев у них отнимут хлопоты, и еще год уйдет на рождение детей. А ведь ей уже тридцать!

– Да, я знаю, – уныло кивает Брюс. – Поэтому и согласился познакомить наших родителей. Поужинать вместе. И сейчас просто с ума схожу. Привычная жизнь закончится первого марта. В День независимости. В семь вечера. Идут даже все братья и сестры. – Его лицо принимает трагичное выражение.

– Что? – восклицаем мы с Джи в один голос.

Затем Брюс и девушка смотрят на меня. В его глазах отражается удивление, она же меня буквально испепеляет.

– Сангенрэ?[7] – уточняет Джи. – Да это же серьезнее, чем само предложение.

Я даже не знаю, почему новость так шокировала меня. На лице сама появляется дразнящая улыбка, и я шутливо заявляю:

– Так ты женишься? Думаю, теперь я буду видеть тебя еще чаще!

– Вот почему я был так зол, – продолжает Брюс, делая вид, будто не слышит меня. – Я не хочу, чтобы на этот ужин приходил ее братец со своей девушкой. Да маму удар хватит при одной мысли о возможности породниться с такой, как она. Будто и без нее проблем мало. Но Мие непреклонна. Она считает, что ее брат очень расстроится, если мы не пригласим его подружку.

– А почему так долго? – спрашивает Джи. – Только через три месяца? Где будет проходить знакомство?

– Я забронировал зал в ресторане «Сеул-кук» в отеле «Рейн». Мать Мие вела себя чертовски агрессивно все это время, так что мои родители, в конце концов, согласились. Просто это ближайший вечер, когда и папа, и мама свободны. Они откладывают встречу как можно дольше. И, честно говоря, знакомство состоится только благодаря моей матушке, которая пошла к гадалке. Мие, очевидно, будет прекрасной невесткой, женой и матерью. О боже! – Он качает головой. – Я не знаю, выдержу ли.

– Кончай страдать, – с упреком произносит Джи. – Рано или поздно твои родители должны познакомиться с семьей Мие.

Из груди Брюса, играющего с ремешком блестящих часов, вырывается стон.

– По крайней мере, они приличные люди, – после некоторой паузы утешает его Джи. – Могло бы быть и хуже.

По одному только тону я понимаю: она адресовала эти слова мне.

Между прочим, я тоже знаю все о приличиях. Моя старшая сестра вышла замуж в некотором смысле за кошелек.

Она окончила один из лучших женских университетов Сеула по специальности «дошкольная педагогика». Только благодаря этому ее брак и состоялся. Свадьба прошла в одном из самых дорогих отелей Сеула, со стороны жениха присутствовало более восьмисот человек, большинство гостей – мужчины в черных костюмах и при галстуках «Феррагамо» с анималистическим принтом, несущие в белых конвертах деньги. Его семья пригласила поддельных гостей, чтобы заполнить нашу сторону. Эта процессия и на свадьбу-то не была похожа.

Сестра уже как год в разводе, а наша мама все еще не в курсе.

Бывший муж сестры, Джесан, все это время подыгрывает нам, приходя в гости на большие праздники, Чхусок[8] и Лунный Новый год, но с недавнего времени отказывается присутствовать на свадьбах наших родственников, чем заставляет Хаэну паниковать. Гордость нашей овдовевшей матери – хвастаться богатым зятем. Родители Джесана знают о разводе и, скорее всего, разрываются на части, взвешивая все за и против публичного позора и немедленного поиска лучшей второй жены для сына. За два года брака они видели мою маму лишь дважды, потому с их стороны нет никакой опасности – они точно ничего не выболтают.

Хаэне по-прежнему живет в квартире в районе Каннам, принадлежащей Джесану. Там даже остались кое-какие его вещи – на случай, если мама соберется в гости и привезет корзинку с едой, приготовленной специально для ее любимого зятя.

– Это единственное, что я могу для него сделать, – говорит мама, когда Хаэна сопротивляется, поясняя, что Джесан практически не ест дома. – Только так я могу поддержать тебя.

И Хаэна молча принимает еду.

Случилось это в прошлом году, после очередного телефонного разговора с мамой о Хаэне («Кьюри-я[9], как думаешь, что мне купить Джесану на день рождения? Не забудь отправить ему подарок и открытку заранее»). Я пригласила в гости двух живших через коридор девушек, чтобы вместе выпить. Раньше у меня все не находилось времени на разговор. А тут захотелось пообщаться, в таком я пребывала расположении духа.

Соседки выглядели непримечательно, да и, судя по всему, ни занятной работы, ни необычных увлечений или чего-то подобного у них не имелось. Но всякий раз при встрече с ними меня поражало другое – их душевная близость, дружелюбие и царившее между ними чувство уюта. Легкомысленная девушка с квадратным лицом и скромная с бледной кожей – вот и все, что я могла сказать о них. Но когда они находились рядом, то всегда держались за руки. Я видела их в нашем районе: как они обедают в забегаловке на углу, как покупают соджу в продуктовом магазине. Девушка с квадратным лицом всегда вела себя шумно, но обе излучали нежность. Иногда они оставляли входную дверь настежь, чтобы проветрить квартиру, и я видела их, слоняющихся по дому в пижамах. Бледнолицая играла с волосами квадратолицей, когда они, устроившись на диване, сонно смотрели очередную дораму. «Прямо как сестры», – поймала я себя на меланхоличной мысли.

Моя родная сестра и я не очень-то близки, объединяет нас одно – мы обе делаем все возможное, чтобы беречь маму.

Мне известно: у Джесана та еще репутация в рум-салонах. О его подружке Хаэна узнала лишь спустя несколько лет. Три года назад я сама застала его за особо грязными развлечениями в рум-салоне в Кансогу, где раньше работала. Там наверху располагался смежный отель. Случилось это еще до моей ортогнатической операции.

Войдя в комнату вслед за другими девушками, я увидела в дальнем углу Джесана – и тут же выскочила, так что он меня не заметил. Той ночью Мадам отправила меня домой: я слишком распсиховалась, а скандалы ей были не нужны. Позже она лично познакомилась с Джесаном, побаловав его вниманием, – так он всю ночь чувствовал себя особенным. В итоге она вытрясла из него обещание звонить перед каждым визитом в салон – чтобы меня по ошибке не отправили к нему в комнату. «Я не допущу, чтобы кто-то из моих девочек расстраивался», – сказала Мадам, потрепав меня за щеку. Меня чуть не стошнило от этого притворства. Мадам ведь каждую ночь третировала меня на тему того, сколько денег я заработала.

Разумеется, я ничего не сказала Хаэне. Моя обычно рассудительная сестра сама узнала о его подружке, работавшей в рум-салоне в Самсон-доне, и повела себя как полная урра. Но развод случился не потому, что она подняла шум. Джесан не был влюблен в ту девушку. Просто в определенном смысле он разлюбил Хаэну и не хотел затягивать ее сердечные страдания. А наша семья явно не из тех, которые могли бы заставить его подумать о разводе дважды.

Сейчас мне приятно быть в «десятке» – в салоне, где предположительно работают десять процентов из всех самых красивых девушек индустрии и где Мадам откровенно не навязывает нам «второй раунд» – секс с клиентами. Да, давление из-за денег все еще есть, но выражается чуть более цивилизованно. Когда я злюсь на Мадам, другие девушки шепчут мне, что она вовсе не так плоха, и я вспоминаю тех, на кого мне доводилось работать в прошлом. Мы все изрядно настрадались из-за гораздо более коварных дам.

У нашей мамы тоже есть тайны, но намного безобиднее.

– Кьюри, секретный ингредиент, который я добавляю в каждый гарнир, – несколько капель китайского сливового соуса, – говорит она. В морщинках на ее лбу во время жарки анчоусов с измельченным арахисом и сливовым сиропом образуется пот. – Ты можешь добавить его во что угодно, к тому же он очень полезен для здоровья!

Всякий раз, приезжая домой в Чхонджу, я наблюдаю, как своими слабыми руками мама мешает в сковороде еду. Она не позволяет мне даже стоять рядом с плитой. В результате ни Хаэна, ни я не можем приготовить ни единого блюда, даже сварить рис в рисоварке.

– У вас обеих будет другая жизнь, лучше, чем у снохи-домохозяйки, – сказала однажды мама, когда мы уже немного подросли. – Я бы хотела, чтобы вы и вовсе не умели готовить.

Со смерти папы мама начала сдавать. Ей пришлось оставить уголок на рынке, где последние тридцать пять лет она продавала тофу. Два года назад в ее правой груди обнаружили две большие опухоли, которые тут же удалили. Они были доброкачественные, но пугающего размера. Мама еще и на грани диабета, кости ее начали разрушаться. После инфекции полугодичной давности ее левая рука до сих пор раздутая, словно губка. Всякий раз, приезжая к маме, я часами делаю ей массаж, а в следующем месяце мы идем на консультацию к хирургу – это ближайшее время, которое удается забронировать в «СеоЛим».

Суджин постоянно повторяет мне, что ни в ком еще не видела столько дочернего благородства, и Ара в знак согласия яростно кивает. «Кто бы мог подумать: салонная девушка – и обладательница звания “дочь столетия”», – сказала однажды Суджин. Я тогда призналась, что все мои сумки куплены не мной и что денег у меня нет, потому как всю выручку я отправляю маме.

Мама называет меня хайо-нье – «преданная дочь» – и гладит по волосам с такой любовью, что сердце разрывается. Но иногда на нее что-то находит, и тогда на меня выплескивается море гнева.

– Нет большего горя, чем не выйти замуж, – говорит мама. – Одна мысль о твоем одиночестве и бездетности меня старит и просто убивает.

Приходится отвечать, что в офисе, где, как она думает, я работаю секретарем, я встречаю десятки мужчин. Вопрос в одном – как выбрать подходящего.

– Разве для этого ты перенесла столько страданий? – говорит мама, касаясь пальцем моей щеки. – Какой смысл иметь красивое лицо, если ты не умеешь им пользоваться?

С детства я понимала: мой единственный шанс на другую жизнь – другое лицо. Смотрясь в зеркало, я знала каждую деталь, которую нужно изменить, еще до разговора с гадалкой.

И вот наконец я проснулась после операции на челюсть. Анестезия переставала действовать. От боли хотелось кричать, но крик получался немым: рот не открывался. Несколько мучительных часов я думала об одном – что хочу убить себя, лишь бы боль прекратилась. После неудачных попыток найти балкон и спрыгнуть с него я отчаянно принялась за поиски стекла или чего-то острого. Или ремня, чтобы повеситься в душе. Позже мне сказали, что у меня даже не вышло добраться до двери собственной палаты. Мама держала меня за руку всю ночь, пока я ревела, пропитывая слезами покрывавшие лицо повязки.

То, что она может умереть, – мой самый сильный страх. Когда я ни на чем не сконцентрирована, ко мне обязательно возвращаются мысли об опухолях, распространяющих по маминому телу яд.

* * *

В один из следующих дней в клинике я наконец-то вижу девушку, чье лицо выбрала в качестве модели для себя, – Кенди, ведущую вокалистку женской группы «Чарминг». Когда я вхожу, она сидит в комнате ожидания, сгорбившись в углу; черные волосы беспорядочно выбиваются из-под кепки.

Я сажусь рядом – хочу увидеть, насколько мы похожи. На первую консультацию с доктором Шимом я принесла фотографии Кенди. Кончик ее носа слегка вздернут, что делает ее такой уникальной и поразительно красивой. Ее оперировал сам Шим – потому-то я и выбрала его.

Вблизи мне удается разглядеть ее красные глаза, видимо, опухшие от слез, и страшные пятна на подбородке. Год у Кенди не задался: ходят слухи, что она травит Ксуну, новенькую в группе, и часто пропускает репетиции из-за свиданий со своим новым парнем. Комментарии в интернете резки и беспощадны.

Почувствовав мой взгляд, девушка еще ниже опускает кепку и начинает играть с кольцами – тонкие полоски золота красуются на каждом из десяти пальцев.

Медсестра называет ее имя. Кенди встает и направляется в кабинет врача. В этот момент, словно услышав мои мысли, она поворачивается и смотрит на меня. Наши глаза встречаются. Мне хочется протянуть руки и встряхнуть ее за плечи со словами: «Хватит быть дурой. У тебя есть многое, и ты можешь делать все что угодно. Я бы прожила твою жизнь лучше тебя, будь у меня твое лицо».

Вонна

Моя бабушка умерла в прошлом году в больнице для престарелых в Сувоне. Она уходила совершенно одна, никого из членов семьи рядом не оказалось – а потом пожилая соседка по палате просто попросила медсестру убрать тело, поскольку оно начало пахнуть.

Узнав об этом, я ушла с работы домой и просто легла. Мне было очень плохо.

О случившемся меня оповестил отец.

– Тебе необязательно присутствовать на похоронах, – сказал он, когда мы созванивались.

В детстве и подростковом возрасте я часто мечтала о бабушкиной смерти. И сказала, что правда не хочу провожать ее в последний путь.

Когда я была маленькой и жила у бабушки, мы с отцом не особо общались: он работал за границей. Но иногда кто-то из нас в разговоре вскользь упоминал ее добро: «Он похож на собаку, которую твоя бабушка принесла домой еще во времена моей учебы в средней школе» или «Этот сарай напоминает бабушкин сортир», но на эти остроты никто не ожидал получить ответа.

В тот день муж пришел с работы пораньше. Отец, должно быть, позвонил ему в офис. Он зашел в спальню, где я лежала с открытыми глазами, присел рядом и взял меня за руку. Что именно он думал о моих чувствах в тот момент, мне неведомо. Муж знал, что мое детство прошло под опекой бабушки, вот только я никогда не рассказывала о ней и ни разу ее не навестила. Он, должно быть, что-то понял. Я просто не в силах обсуждать с ним свои воспоминания. Могу представить, как его круглое лицо принимает благонамеренное, сочувствующее выражение, и мне придется встать и уйти.

– Я тоже пережил страшные моменты, ты же знаешь, – сказал он.

Это была первая попытка заговорить о моем детстве, и я молча уставилась в пол. Муж рассказывал о смерти матери. История была очень печальной и вызывающей сострадание, но вряд ли он мог понять, через что я прошла, живя с бабушкой. Большинство людей просто не могут осознать настоящую тьму, зато пытаются все уладить.

Мой муж из тех, кто ожидает от других добра просто потому, что сам добр к окружающим. Когда он выпивает или смотрит телевизор, то обязательно ляпнет что-нибудь сентиментальное, а мне потом будет стыдно. Я вышла за него замуж по одной причине – устала. К тому же часики пробили, несмотря на мои еще молодые годы.

* * *

Ночью, когда муж спит рядом, на меня часто находят приступы клаустрофобии. Приходится уходить вниз и садиться на верхнюю ступеньку переднего входа в офистель[10]. На нашей улице жизнь кипит даже ночью, и мысли будто очищаются.

В будни мои соседки сверху обычно приходят домой около одиннадцати ночи. Они мирные и спокойные в любую погоду, неизменно кивают мне и бормочут «Здравствуйте». Иногда я здороваюсь в ответ, а иногда – просто отворачиваюсь. Они не знают, что я всегда жду их возвращения. По выходным я иногда встречаю их, когда они уходят. А забавнее всего – слышать, как они стучатся друг к другу, чтобы одолжить косметику или заказать жареную курицу в самое немыслимое время суток.

Я сижу на крыльце и наблюдаю за прохожими до самого возвращения соседок. Днем наша улица очень некрасивая – обшарпанная, пыльная, всюду горы мусора, гудящие машины пытаются припарковаться как попало. Зато ночью ярко светятся неоновые вывески баров и сверкают телеэкраны. Летом заведения выставляют синие пластиковые столики и стулья, и до меня доносятся обрывки разговоров. Обычно выпивающие делятся анекдотами; иногда мужчины говорят о проходящих мимо женщинах – и наоборот. Но зачастую обсуждают телешоу. Поразительно, сколько людей говорят о телевизоре.

Быть может, дело в моем детстве без телевизора – в очередном припадке ярости бабушка разбила его, – но я до сих пор не понимаю, как можно обсуждать дорамы, актеров и шутки из реалити-шоу. Когда мы познакомились, мой будущий супруг считал это очаровательным и всякий раз старался упомянуть в разговоре, пока я не попросила его прекратить. Каждый, кто узнает этот маленький факт, считает, что мои родители были зациклены на образовании – ведь сейчас у многих молодых мам и пап нет телевизора. Я понимаю, какой вред мозгу могут нанести реалити-шоу – они воспроизводят одни и те же сюжеты с закадровым смехом, пока зрители не сходят с ума. Но слыша, какой провинциальный университет я окончила, люди переглядываются, как бы стараясь сказать: «Вот видишь, почему прогрессивное воспитание так опасно».

Вряд ли моя мысль нова, но думаю, люди так много смотрят телевизор, потому что без него жизнь совсем невыносима. Если ты не родилась в состоятельной семье или твои родители десятилетия назад не получили землю в Каннаме, то придется работать, работать и работать за зарплату, на которую просто невозможно купить дом или оплатить уход за детьми. И вот, ты сидишь за столом, пока спина не скрючится. Твой босс некомпетентен, но вместе с тем – страшный трудоголик, и после долгого трудового дня ты пьешь, чтобы не вскрыться от такой жизни.

Но я выросла, не имея ни малейшего представления о том, какая разница между сносной и несносной жизнью, а когда узнала об этом, было слишком поздно.

* * *

До восьми лет я жила с бабушкой в маленьком каменном доме в Намъянджу, на северо-востоке от Сеула. Дом был обнесен низкой оградой, во дворе стоял сортир с протекающей крышей, а у передней двери возвышалась пара сосудов, где бабушка держала золотых рыбок.

Бабушка спала в своей комнате, а я – в гостиной на полу, рядом с небольшой белой статуей Девы Марии, на щеках которой были нарисованы кровавые слезы. По ночам статуя, казалось, не сводила с меня глаз. При этом она светилась, и слезы выглядели черными. Однажды при помощи кухонной щетки я попыталась соскоблить слезы со щек статуи, и бабушке пришлось рисовать их заново. Когда молитвенная группа из церкви собиралась в нашем доме, бабушка иногда рассказывала эту историю. Прочие женщины усмехались и трепали меня по голове. Вот только бабушка умалчивала о том, как побила меня за тот поступок. Раны на моих ногах затягивались больше недели. Отлупили меня веткой, сорванной с растущего в саду дерева. А ведь раньше я очень любила то дерево.

Зимой в доме было так холодно, что я надевала три-четыре свитера одновременно и укутывалась бабушкиными пальто, на которых до сих пор висели бирки. Каждую осень мои тетя и дядя присылали бабушке в подарок новое зимнее пальто из Америки, но всякий раз они оказывались ей велики, хотя выбирался самый маленький размер. Когда приходили гости, она доставала пальто и хвасталась ими, а стоило людям выразить восторг, как бабушка пожимала плечами, говоря, что пальто не подходят ей по размеру, и предлагала купить их. Ведь кто-то может попасться на крючок, и от этой мысли мне становилось страшно. Но, полагаю, все думали одно и то же: вещи из Америки чересчур дорогие.

У нас не было богатых соседей, но в школе дети обычно носили опрятную одежду, имели схожие вещи и прически, как у братьев и сестер, и мелочь на траты в канцелярском магазине. Тогда я, конечно, ни о чем не догадывалась, но сейчас, разглядывая сохранившиеся фотографии, понимаю, какая бедная на мне одежда – старые бабушкины рубашки. Я не носила вещи детских цветов. Нет, я ничего не потеряла, я даже не замечала. Другие дети не дразнили меня, но и не искали моей компании. Играть одной после школы – у ручья или во дворе церкви, где одна монахиня выделила мне кусочек земли для садоводства, – казалось нормальным.

Монахини, видевшие мою бабушку каждую неделю на службе, знали ее истинное лицо куда лучше, чем другие люди.

Был прекрасный весенний день, когда из Америки пришло письмо. Помню, как в начале той недели пышно зацвел вишневый сад, и мы с бабушкой возвращались от колодца на горе, где каждые несколько дней набирали питьевую воду. Почтальон уже стоял у ворот.

– Письмо от вашего сына из Америки! – крикнул он и помахал конвертом, увидев нас.

– Правда? Он так часто пишет, – оживленно произнесла бабушка. Она не разговаривала со мной вот уже несколько дней, но прекрасно умела скрывать свое настроение от других.

Она явно желала похвастаться письмом: прямо на месте устроила шоу, открыв конверт, и медленно начала читать.

– Этим летом он приедет навестить нас. С женой и детьми.

– Боже мой, какое событие! Впервые с отъезда в Америку?

Почтальон, как и все на нашей улице, знал о моем дяде – гении, которому предложили работу в «мозговом центре»[11] в Америке после женитьбы на моей тете – единственном драгоценном ребенке из богатой семьи. Бабушка поджала губы.

– Да, – ответила она и резко вошла во двор, оставив почтальона в растерянности.

Я помчалась за ней. Приезжают мои двоюродные сестра и брат! От одной мысли закружилась голова. Мои кузены, Сомин и Хенсик. Из писем дяди и тети я знала о них все. Им было шесть и три соответственно (а мне восемь), они жили в Вашингтоне, на улице, где не найдешь других азиатов. Сомин ходила в школу с американскими детьми и обучалась удивительным вещам – балету, соккеру и игре на скрипке, а Хенсик начал заниматься гимнастикой для малышей.

Всякий раз, когда приходило письмо, бабушка впадала в мрачную ярость, а я внимательно изучала изящный почерк тети. Она часто присылала мне небольшие подарки, а на каждый день рождения отправляла американскую поздравительную открытку с цветами или животными. Еще она присылала фотографии с вечеринок по случаю дня рождения Сомин – там девочка в кружевном платье и шляпе задувала свечи в окружении других детей. У некоторых были золотистые или оранжевые волосы и кожа цвета бумаги.

– Такая нелепая расточительность на ребенка! – сердито говорила бабушка и бросала фотографии в мусорное ведро, а в особо мрачном настроении резала ножницами на мелкие кусочки.

На младшего кузена, Хенсика, я не возлагала надежд – у меня было смутное представление о детях трех с половиной лет. Он говорить-то хотя бы умеет? Я не знала, да и не интересовалась. Скорее всего, он не даст нам с Сомин играть. Мечтала я о другом – отвести Сомин на мой участок на территории церкви и показать ей цветущие огурцы. Даже бабушка сказала, что из них получатся хорошие оиджи[12].

Если все сложится хорошо, еще я отведу Сомин в канцелярский магазин рядом с рынком. На лавочках перед ним соседские дети собираются вместе, чтобы поиграть. Я представляла, как они будут перешептываться о том, какая красивая и интересная у Вонны двоюродная сестра, девочка из Америки.

Вот о чем я тогда мечтала.

Мой отец был в семье средним сыном, а в большом доме в Америке жил младший. Говоря о тете, бабушка неизменно ее принижала, зато, когда приходили гости, всегда выставляла дядины американские подарки на видное место. Блестящая черная камера красовалась на кухонном столе, а из сумочки прямо на пол гостиной случайно могла высыпаться косметика.

Однажды, после того как гости разошлись, она порылась в косметичке и, не найдя свой крем, заявила, что его, должно быть, кто-то унес. В то время самой ценной вещью бабушки был тяжелый тюбик крема для лица с золотой крышкой – его тетя прислала месяц назад. Назывался он «И-су-те Ру-да». Проверив мой шкафчик, она убедилась в невиновности собственной внучки и заявила, что его, должно быть, забрала миссис Джу, чью дочь когда-то отвергли все бабушкины сыновья. Бабушка несколько дней проклинала бедную женщину словами, каких с тех пор мне слышать не доводилось. Больше миссис Джу в нашем доме не появлялась, что меня очень огорчило, ведь она всегда держала для меня в сумочке леденец и одна из немногих относилась ко мне по-матерински. Однажды она увидела меня через дорогу – я стояла напротив канцелярского магазина – и, неожиданно подойдя и обняв, дала мне купюру в пять тысяч вон.

Бабушка всегда яростно сражалась за деньги: иногда с владельцем магазина, который, по ее мнению, обсчитал ее, иногда – с собственными сестрами. Они выглядели, как она, разговаривали, как она, и были такими же скверными. Ее брат – младший из четверых детей – женился на бедной девушке, и брань, посыпавшаяся на нее из уст бабушки и ее сестер, привела к тому, что через несколько лет молодая семья сбежала в Китай.

А вот мой дядя, живший в Америке, не только женился на богатой, но и сумел заработать крупные деньги. С остальными же сыновьями бабушка обращалась как с идиотами – я до сих пор не знаю, чем занимается мой старший дядя. Но больше всего она презирала отца, который окончил хороший колледж, но работал в сфере санитарных услуг. Бабушка всегда говорила мне: величайшая ирония судьбы, что из всех сыновей она приютила ребенка того, который больше всего ее унизил, буквально надругался. По ее мнению, мой отец неудачно выбрал не только работу, но и жену. «Наглая, самодовольная сучка, – отзывалась бабушка о моей маме. – Мне следовало столкнуть ее в реку, еще когда она была беременна тобой».

Лишь спустя долгие годы я узнала, какую непростительную ошибку совершила мамина семья – не отправила бабушке в качестве приданого норковую шубу и сумку, на которые та намекала с момента помолвки. Также мама носила на лице «высокомерное, недопустимое» выражение весь первый год замужества, когда молодая семья была вынуждена жить с ней в одном доме.

На вопросы, почему с ней живу я, бабушка всегда отвечала, что мои родители попросили ее на несколько лет приютить меня, пока отец в Южной Америке. «Понимаете, он менеджер международных проектов, – говорила она. – Они же не могут взять с собой маленькую девочку в полные диких зверей джунгли!»

И вот я подросла и совсем испортилась. Тогда бабушка заявила, что отправит меня в детский дом в другом городе и никто – ни она, ни мои родители – даже не заметит моего отсутствия. «Когда рождается мальчик, девочка становится как холодный рис, – объясняла она. – Пора выбрасывать».

Глаза ее смеялись.

За неделю до приезда моих кузенов бабушка спрятала все подарки тети и дяди. Представить не могу, куда она дела все это добро – должно быть, отнесла в дома своих сестер. Не знаю, родилась ли она такой или ранняя смерть моего дедушки свела ее с ума.

Зато меня восторг накрыл с головой! Мурашки так и бегали по телу, когда я проснулась в день предполагаемого приезда родни. Коротая утренние часы в саду, я представляла себе, как услышу шаги. Но только после обеда, уже сидя дома, я различила за оградой шум машины.

В окно я видела, как они открыли ворота и пошли к дому по каменной дорожке – моя стильно одетая тетя, державшая Хенсика на руках так, словно он младенец, и Сомин в ярко-солнечном платье, прыгавшая с плиты на плиту. Все трое – моя тетя, Хенсик и Сомин – буквально светились, это было видно даже из дома. В счастливых людях есть что-то особенное – их глаза ясны, а плечи расслаблены.

С дядей же все было иначе. Когда он закрыл ворота и посмотрел в сторону дома, по его лицу я тут же осознала: он один из нас. С минуту он стоял на месте, и мне вдруг стало ясно: он не хочет идти дальше.

До сих пор помню солнечное платье моей двоюродной сестры. Оно цветком распускалось от талии – пышно, как ни один виденный мной в жизни наряд, и под стать ему голову Сомин украшал желто-красный ободок с крошечным подсолнухом. А золотые туфельки! Наверное, впервые в жизни я потеряла дар речи от силы одежды.

Пока тетя открывала чемодан с привезенными подарками, бабушка прожигала ее таким взглядом, что сомнений не оставалось: быть беде.

– Можно я покажу Сомин мой огород на территории церкви? – спросила я. Дядя согласился и погладил меня по голове. Он сочувствовал мне – это было написано на лице.

– Он ведь не очень далеко? – спросила тетя, слегка обеспокоившись. – Они сами справятся?

– Это вам не Америка, – стальным голосом отрезала бабушка. – Здесь нет сумасшедших с пистолетами. С детьми все будет хорошо.

– Я тоже пойду! – сказал Хенсик, хватая Сомин за руку.

– Да, вперед, – сказал дядя, глядя на него с такой нежностью, что я отвернулась. Затем дядя встретился со мной глазами, и мы оба всё поняли. Он хотел, чтобы его дети ушли из дома до того, как грянет буря.

– Пойдемте же, – сказала я, подпрыгнув на месте.

К церкви мы направились длинной дорогой, через небольшой холм за домом и несколько магазинов в конце улицы. Я надеялась провести как можно больше времени вне дома – и чтобы как можно больше людей увидели моих дорого одетых двоюродных брата и сестру. Вероятно, подобные мысли я переняла от бабушки. Увы, мы встретили только двоих или троих незнакомых людей, не тех, кого я бы хотела увидеть. Да еще и Хенсик устал.

– У меня ножки болят, – скулил он, пиная обочину. – Я хочу назад к папе. Мне скучно.

Я взглянула на него почти с ненавистью. Все шло не так, как я мечтала! Сомин не очень поддерживала разговор, когда я оживленно рассказывала о монахинях – особенно о своей любимой сестре Марии. Ее больше занимало поведение Хенсика. Он дурачился, то отклоняясь куда-то вбок, то шатаясь из стороны в сторону. «Смотрите, я мертвый слон», – хихикал он, а затем снова начинал ныть.

Вместо того чтобы повысить голос, Сомин тоже смеялась. Я никак не могла понять, почему она все это терпит. Она не выпускала руку Хенсика и, даже когда он вырывался, умудрялась превращать это в игру: «Поймала!» – восклицала она.

Я бросила попытки поговорить с ней и просто угрюмо шла к церкви. Когда мы наконец добрались до сада, я чуть не расплакалась от облегчения. Мой маленький огород находился в дальнем углу, справа от ручья, и у меня ушло все лето на то, чтобы привести его в порядок, правильно подвязав огурцы, зеленый перец и патиссоны.

– Вот он, – произнесла я, картинно махнув рукой в сторону огорода. Неделю назад сестра Мария добродушно сказала мне, что никогда прежде не видела столько огурцов на одном растении.

– Это и есть твой сад? – Сомин вскинула брови. – И ради этого мы прошли весь путь? Мой сад в Вашингтоне в двадцать раз больше!

Она засмеялась, но, увидев мое лицо, похоже, почувствовала себя неудобно и замолчала. Зато Хенсик рассмеялся вслед за ней и, вырвав руку, помчался в сторону моих огурцов.

– Уи-и-и! – Вопя, он подбежал прямо к самому большому, с которого вот уже несколько дней я не спускала глаз, и схватился за него.

Хенсик не заметил, что огурец колючий. Больно, должно быть, стало не сразу; завизжал мой кузен лишь несколько секунд спустя. Злосчастный огурец он сжимал в ладони все крепче.

Мы с Сомин рванули на помощь. Я оказалась рядом первой и, высвободив руку кузена, потянула его к себе за спинку рубашки. Но Хенсик завизжал громче – и я в испуге выпустила его. Мальчик, споткнувшись, упал лицом прямо на мой огурец.

Развернувшуюся сцену я запомнила на всю жизнь, каждую мелочь – небо, сад, глаза Хенсика, страшные порезы. Эта картина меня преследует. Никак не могу от нее избавиться. Вот Хенсик встает и, безудержно плача, поднимает на нас свое окровавленное лицо: он упал прямо на проволоку, которую я подвязала для огуречных усиков. Вот он касается руками лица и видит кровь на ладонях. Я снова пытаюсь подойти. А он, не переставая кричать, бежит прочь.

* * *

Несколько лет назад, когда я училась на третьем курсе, папа отвел меня в клинику душевного здоровья. Она располагалась в небольшом офисе на втором этаже в Итэвоне, а через дорогу, за густо растущими деревьями, стояла американская база. Тогда в том районе еще можно было встретить проституток и торговцев-лоточников, а ночью случались и убийства. Но только здесь работала горстка психиатров, принимавших наличные прямо на месте и не задававших лишних вопросов о страховке или именах пациентов.

Покружив на машине в поисках парковочного места, отец все-таки остановился на стоянке отеля – нетипично для него. Это означало одно: он смирился с фактом, что ему придется прилично раскошелиться.

Незадолго до этого он узнал, что я прогуливаю занятия, а вместо них провожу все время в комикс-кафе, баррикадируясь от внешнего мира выдуманными историями. Работавшая в супермаркете по соседству дама выдала меня – она жила в нашем офистеле и рассказала отцу, что я постоянно ошивалась на улице, словно бездомная.

У меня не было ответов на вопросы родителей. В итоге на меня просто накричали. «Ты прекрасно знаешь, сколько стоит обучение! – заикаясь от злости, воскликнул отец. – Ты думаешь, у нас деньги лишние, чтобы выкидывать их на ветер?» Моя мачеха лишь раскачивалась взад-вперед с немым укором.

У меня пропало всякое желание заниматься. Моя специальность была несерьезной, как и место обучения. Я не сомневалась, что не смогу найти работу – в пятьдесят пять отцу пришлось уволиться из компании и оставить меня без блата. Так в чем смысл?

«Оставь меня в покое, – хотелось сказать. – К тому же ты мне должен». Но я не проронила ни слова, даже когда он ударил меня по лицу и пригрозил побрить налысо.

Ночью я услышала, как они в спальне тихо обсуждают меня. А спустя неделю отец сообщил, что отведет меня в Итэвон.

– Мне нужно будет говорить по-английски? – спросила я, запаниковав при виде иностранных букв на здании и крупной американки, выглядывавшей из-за двери с надписью: «ДОСТУПНАЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ».

– Она говорит по-корейски, – ответил отец. – Я буду ждать тебя здесь. – Он указал на ресторан быстрой еды через дорогу. – Сообщи мне, когда придет время платить.

Я сначала думала удрать, но затем любопытство победило. Ни раньше, ни потом мне не доводилось встречаться с психотерапевтами, и было интересно, на какое волшебство способны такие цены.

Итак, терапевт и я уселись, и целый час она доблестно, ласково парировала. С первого же мгновения, войдя в маленькую комнату в дешевом нейлоновом свитере и выцветших брюках, специалист меня разочаровала – воображение рисовало ее внешность и речь совершенно другими. Ее образ не мог ни вызвать уважение, ни тем более расположить к разговору по душам.

– Поговорим об учебе? Почему тебе не хочется на занятия?

– Я не знаю.

Она заглянула в свою записную книжку за помощью.

– Как думаешь, ты могла бы рассказать мне о том, как ослепила в детстве своего двоюродного брата? Понимаю, это был чудовищный несчастный случай.

– Что? Нет.

Отец заплатил за час консультации наличными. Сияя так, будто у него гора свалилась с плеч, он отдал пачку купюр суммой в десять тысяч вон, а я невольно вздрогнула. За такие деньги можно было пройти полный техосмотр. Я слышала, как позднее отец советовал друзьям обратиться за профессиональной помощью: мгновенное решение! Терапевт с американским образованием!

Он не ответил на вопрос секретаря, когда нас ждать на вторую консультацию. Я сказала, что мы позвоним на неделе и выберем время.

* * *

Если спросить, почему я вышла замуж за моего супруга, я отвечу следующее: потому что у него умерла мама.

Я узнала об этом уже на втором свидании (первое было вслепую, там мы и познакомились). Рассказывая о мамином раке мозга, о ежедневной радиотерапии, о метастазах и, наконец, о смерти на больничной койке в окружении детей, будущий муж даже не заметил, как, должно быть, сверкнули мои глаза. Он склонился над тарелкой с пастой, его лицо омрачилось горем. Он говорил мне о ее боли и о своей. А я, словно наэлектризованная, слушала.

На самом деле мое решение предопределило кое-что еще: он выбрал ресторан рядом с моим домом, позаботившись о моем комфорте. Я была уже на множестве свиданиях вслепую, и вечно мужчины выбирали рестораны рядом со своей работой, или свои любимые бары, или, что еще хуже, места рядом со своим домом. Я поняла: чем лучше кто-то выглядит на бумаге, тем эгоистичнее оказывается на деле.

А этот парень не только был добр, но и потерял маму. Если у нас будет ребенок – а я хочу ребенка, крошечное создание, которое бы полностью принадлежало мне, – она нам не помешает своими советами и нравоучениями. И никогда не сможет отнять его у меня. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Видите ли, я давно поняла то, что большинство узнает только после свадьбы: ненависть свекровей к невесткам встроена в гены всех женщин нашей страны. Желчь копится внутри них, кипит, но не выходит наружу, пока сыну не взбредет в голову жениться. Тогда и приходит материнская обида – ее ведь бросили. И злость – она ведь теперь не на первом месте для сына. Я видела это по собственной бабушке, но на самом деле подобное случается вечно. У всех корейских дорам один сюжет, который я прекрасно понимаю, даже если не понимаю больше ничего. Так я переросла свою тупость и воспользовалась выпавшим мне шансом избежать подобного сценария.

Вот что было для меня важно. По крайней мере, тогда.

Михо

Я просыпаюсь от шума молотящих по крыше капель. После стольких лет жизни в звуконепроницаемых студенческих квартирах в Нью-Йорке, построенных еще в довоенные времена, этот шум напоминает мне о детстве, проведенном в многоместных комнатах в «Лоринг-центре». Там моя кровать стояла у окна, и я часто ложилась спать под мелодию дождя, барабанившего по тротуару.

Сейчас я живу в маленьком четырехэтажном офистеле, на строительстве которого явно сэкономили. Здание называется «Цветной дом», хотя выкрашено в серый цвет, а надпись белая. Нигде ни пятнышка другой краски, зато аренда дешевле грязи… но только на нашем этаже. Я не знала, что антипатия к числу «4» – лишь азиатский предрассудок, пока не переехала в Америку: там не любят число «13» из-за какого-то клоуна из фильма ужасов. Или вампира – не помню. В любом случае домовладелец не может спрятать в четырехэтажном здании четвертый этаж так же легко, как, например, в высотках: там просто выкидывают одну кнопку лифта, и тот с третьего едет сразу на пятый. Так что группка девушек, включая меня, живет в двух крошечных квартирках на несчастливом этаже. И все мы благодарим судьбу за почтовый индекс и метро в двух кварталах от дома.

В детстве я не могла даже вообразить, что однажды буду жить в деловой части Сеула с ее мерцающим горизонтом и причудливыми скульптурами, стоящими на страже у каждого небоскреба. Меня все еще удивляет, как спокойно люди моего возраста расхаживают по мраморным лобби с одноразовыми стаканчиками кофе в руках и болтающимися на шее рабочими пропусками.

До переезда в Нью-Йорк моей жизнью был маленький ресторанчик в цветочном поле, а затем – детский дом в лесу. И провинциальная художественная школа в горах.

Однажды Суджин в письме предложила мне жить вместе, и после окончания нью-йоркской стипендии я ухватилась за эту возможность. Подруга покинула «Лоринг-центр» незадолго до меня, и несколько лет мы жадно переписывались, обмениваясь историями о жизни в Сеуле и Нью-Йорке. О прошлом мы почти не говорили.

Суджин сказала мне, что, как и во всех офистелях, у нее тесновато. Обычно офистели – это компактные многоэтажки с сотнями квартир. В ответ я попросила следить, когда освободится какая-нибудь комната. Как только это случится, я тут же забронирую билет на самолет.

Суджин переживала, что после блистательного Нью-Йорка я разочаруюсь, но я ответила ей правду: здание мне очень нравится. Оно словно создано для тех, кто ничем не ограничен.

Здесь в основном живут девушки – за исключением женатой пары прямо под нами. С утра до вечера мои соседки носят чистую, красивую одежду. Думаю, я единственная во всем офистеле не накладываю полный макияж, не окрашиваю и не завиваю волосы. Когда Ара впервые увидела меня, она широко открыла рот и с тех пор при каждой встрече не может не коснуться рукой моих прядей. Я воспринимала это как лесть (обычно люди в Штатах восклицали, что завидуют моим волосам), прежде чем заметила, с каким сожалением она смотрит на Суджин и качает головой, проводя по ним пальцами. «Такие жесткие», – написала она в своем маленьком блокноте.

Моя комната находится вплотную к входной двери, а рядом – лестница. По ней разносится громкое эхо, так что я каждое утро слышу разговоры живущей внизу четы. Они старше меня – им около тридцати, муж до безумия любит жену. А вот она, кажется, всегда где-то там, далеко. «Вонна, мне купить сегодня что-нибудь? – с нетерпением спрашивает он. – Тебе хочется чего-нибудь особенного?» Жена отвечает лишь секунды через три: «Что? Ах, да что угодно», – и тут же по самой громкой в мире лестнице раздаются шаги.

Иногда, поздно ночью возвращаясь из студии, я встречаю сидящую на ступеньках соседку. Она никогда не поднимает голову, пока я прохожу мимо. Хамство, но я уже привыкла.

Я еще немного слушаю звуки дождя, пытаясь вспомнить, почему этим утром так волнуюсь. Меня осеняет: я же сегодня обедаю со своим молодым человеком, Ханбином, в доме его родителей. Это знаменательное событие. Грядут грандиозные последствия.

На обеде будет его мама, и, возможно – я не могу тратить много времени на тревожные мысли, – папа тоже. Обычно он занят игрой в гольф или встречами с известными людьми из других стран.

– Я хочу показать тебе работу Ищии: на той неделе наконец-то пришла доставка, – сказал Ханбин прошлой ночью, когда забирал меня из университетской студии.

Кажется даже неприличным, что у кого-то дома стоит скульптура рыбы, выполненная Ищии, и этот кто-то может трогать ее, если захочет. Я видела его работу лишь пару раз в жизни, с большого расстояния: в галерее Гагосяна в Нью-Йорке и в Национальной галерее в Вашингтоне. Туда мы смогли попасть, отстояв кошмарную двухчасовую очередь с полным мочевым пузырем. Но Руби захотелось увидеть скульптуру своими глазами.

– Не беспокойся, мистер Чой тоже будет там, – сказал Ханбин, увидев мое лицо.

Он имел в виду водителя матери, который забирал нас несколько раз и всегда был очень вежлив. Я посмотрела на Ханбина с раздражением – на моего привлекательного, уверенного, наивного мальчика, думающего, будто пожилой водитель, который возится с национальным достоянием семьи, станет для меня моральной поддержкой.

– Мне нужно идти работать. – Я поднялась.

Мы сидели в пустом кафе внизу, потому что я не пускаю Ханбина в свою студию. Он не видел ни одной из работ, над которыми я трудилась целый год, вернувшись в Корею.

– Могу я посмотреть? – спросил он. – Глупость, что ты ничего мне не показываешь.

Нахмурившись, я покачала головой и ответила:

– Нет, только не сейчас. К тому же в студии работает еще и моя коллега. Она рассердится, если кто-то посторонний войдет.

Это была ложь. Делившая со мной студию девушка несколько месяцев назад ушла. Да даже будь она здесь, пришла бы в восторг от возможности пообщаться с симпатичным и любопытным парнем чуть старше нас. За работой коллега слишком много болтала (обычно она трудилась над флуоресцентными репродукциями корон и поясов династии Силла, что, по-видимому, не требовало особых умственных усилий), и я была на грани жалобы главе департамента. И вдруг она сообщила, что в другом университете ей предлагают стипендию, превышающую нашу на миллион вон. Девушка хвасталась, явно стараясь уколоть меня. Но едва осознав, что она уходит, я обняла ее от всего сердца. Наверняка такая искренность доставила ей дискомфорт.

– Увидимся завтра, – твердо ответила я Ханбину.

– Я заеду за тобой домой? – спросил он. Он знал, что мне не нравится пускать его в офистель. Я не хочу видеть своего парня в компании других девушек, особенно – соседки.

– Нет, это глупо. Давай встретимся сразу у Кенбоккуна[13] – там ты меня и заберешь. Зачем тебе ехать на юг? Пустая трата времени.

Вздохнув, Ханбин взял меня за руку и ответил:

– Ты сводишь меня с ума. Я, должно быть, больной мазохист.

Я ничего не ответила, потому что это, скорее всего, правда. Он вел себя точно так же и с Руби, еще до меня.

* * *

В гостиной моя полностью сделанная из пластика соседка Кьюри смотрит любимую дораму. По макияжу и укладке ясно: со вчерашней ночи она не ложилась. На коленях – гигантская красная сумка «Шанель» из овечьей кожи, и Кьюри гладит ее так, словно это щенок. Взгляд пустых, воспаленных глаз устремлен на телеэкран. Странно: обычно Кьюри хранит свои сумки, словно святыни: надежно завернутыми, в шкафу, и достает только в крайнем случае.

– Красивая, – говорю я про сумку, пока наливаю себе чашечку кофе. – Еще один подарок?

– Да, от моего директора игровой компании, – отвечает Кьюри, не отводя глаз от телевизора. – Разве она не замечательная?

Кьюри ведет подробный журнал подарков. Там она записывает суммы, за которые их продает, и никогда не теряет след дарителя. У нее есть договоренность с одним комиссионным магазином вещей класса люкс на углу Родео-Драйв в Апгучжоне. Там уверены: она отдаст сумки новыми, а Кьюри, в свою очередь, знает, что ей предложат за них лучшую цену в районе. Если вдруг клиент спрашивает о своем подарке, она бежит в магазин и одалживает сумку на ночь – у них в наличии всегда есть идентичные модели. Обычно у мужчин Кьюри просит одни и те же сумки – так легче их отслеживать, да и хранить дома можно лишь одну, продав остальные.

Знаю, любой хоть сколько-нибудь уважаемый человек умрет от ужаса, если будет пойман в компании с ней. Но, в отличие от других салонных девушек, да и от наших ровесниц в целом, она зарабатывает много, и в то же время ей удается много скопить. Потому ее сложно не уважать. Кьюри, например, ничего не покупает в «Старбаксе».

Ладим мы хорошо – возможно, потому, что редко пересекаемся. Днем я обычно в студии, а она в салоне, работает до позднего вечера. Когда она возвращается, я зачастую или еще в студии, или уже сплю. Правда, один раз, несколько месяцев назад, мы чуть не поругались. Как-то в выходной мы выпивали вместе, и Кьюри обвинила меня в том, что я ставлю себя выше ее – я красива и без операции.

– Знаешь, просто тебе повезло, что твое лицо сейчас в тренде, – сказала она. Глаза ее затуманились – от злости и количества выпитого. – Но не нужно быть таким снобом касательно операций.

Я возразила, сказав, что не понимаю ее, и тогда Кьюри припомнила то, что я высказала во время совместного просмотра дорам.

– Речь шла о Чон Сеул! И ты сама же согласилась со мной! – воскликнула я. – Ты сказала, что ее новый нос как у Майкла Джексона!

– Нет, я знаю, – ответила Кьюри, упав на бок. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты высокомерная сучка.

Она уснула прямо на столе, а я так обиделась, что не отволокла Кьюри в ее кровать. Наутро она даже не помнила нашу ссору и, зайдя ко мне в комнату, спросила, нет ли у меня льда – ночью она упала со стула, заработав на своем дорогом лице шишку.

Но должна признаться: я все-таки чувствую гордость, когда кто-то спрашивает, делали ли мне операцию, а я отвечаю «нет». Глава нашего департамента зашел так далеко, что стряс с меня обещание не отрезать волосы, и теперь я испытываю самое настоящее мучение, когда они бьют меня по талии. Всякий раз, когда я заикаюсь о желании состричь их (да чтоб тебя, глава департамента!), Ханбин собирает мои волосы в руку и начинает говорить о них, словно о находящемся в опасности ребенке. «Я не позволю ей, не переживайте», – тягучим голосом произносит он. А Кьюри даже не читала статьи и обзоры о моей работе, где говорится обо мне как о «художнице с естественной красотой».

– Сегодня запланирован обед с мамой Ханбина у них дома, – вопреки здравому смыслу говорю я Кьюри. – Не знаю, что надеть.

Соседка выпрямляется, и в ее красных глазах неожиданно появляется блеск.

– Правда? Я думала, она ненавидит тебя!

Я строю гримасу.

– Что ж, может, все и сорвется, но таков план. Как думаешь, мое черное платье с длинным рукавом слишком… черное? – спрашиваю я, потягивая кофе.

Кьюри качает головой.

– Не факт, что оно черное. Разве ты купила его не на рынке в Итэвоне? Тебе нужно что-то по-настоящему дорогое. Хотя речь скорее о том, как ты держишься в той или иной вещи. Тебе нужна уверенность, что она стоит очень дорого. – Кьюри встает и вешает сумку «Шанель» на плечо так, словно собирается уходить. – Можешь взять что-нибудь у меня! Дай-ка мне посмотреть, что у нас имеется.

Рабочую одежду Кьюри выбирает в магазине, специализирующемся на прокате вещей для салонных девушек. Речь идет о множестве коротких юбок и облегающих платьев из полиэстера. Сомневаюсь, что у нее найдется что-то, что я бы надела. Но едва я вхожу в комнату соседки, она тут же достает из шкафа три платья в сдержанном стиле. На них все еще висят бирки универмага «Джой».

Я с восхищением провожу пальцами по платью-футляру кобальтового цвета с высоким воротом. Чей это вкус? Явно же не Кьюри. Она ничего не объясняет, а я и не спрашиваю.

– Думаю, это то, что нужно, – говорит она, держа в руке шелковое платье оливкового цвета с короткими рукавами и шифоновым поясом. – Тут и цвет, и фасон.

Взяв платье в руки, я прикладываю его на себя и гляжусь в зеркало. Да, должна признаться, эта вещь прекрасна. Но от цены на ярлычке меня охватывает дрожь.

– Нет уж. А если я на него что-нибудь разолью?

Кьюри морщит свой прекрасный вздернутый носик.

– Ничего, это и правда важное событие! Хочу, чтобы ты вышла замуж за сына Им Га-йун, а затем все время знакомила меня с известными людьми. – Не замечая ужаса на моем лице, она протягивает мне платье. – Примерь его, а я пока пойду умоюсь. Я должна уже готовиться к кожным процедурам.

С этими словами Кьюри направляется в ванную. Я смеюсь, потому что знаю: она на все лицо нанесет макияж, чтобы медсестры его смывали. Соседка вечно ужасается из-за моих веснушек, отсутствия ухода за кожей и отказа следовать ее десятиступенчатому режиму дважды в день. Суджин нравится сравнивать свои последние купленные маски и сыворотки с ее – у Кьюри в шкафчике для косметики сотня разных баночек и пузырьков. А я даже и вспомнить-то не могу, когда последний раз умывалась перед сном.

Сняв пижаму, я надеваю платье и застегиваю его сзади, когда возвращается Кьюри с поблескивающим от воды лицом. Она помогает мне застегнуться до конца и, садясь за свой столик, спрашивает:

– Ну разве не прелесть? На тебе оно выглядит потрясающе! – Она разглядывает меня через зеркало, под которым размещается коллекция флаконов и масок для лица.

Затем, при помощи пушистой повязки убрав волосы назад, Кьюри начинает обычный ритуал: наносит кончиками пальцев на кожу несколько капель сыворотки. Когда она берет пипетку и наливает на лицо немного жидкости медового цвета, я спрашиваю:

– Что это? – Меня не перестает удивлять, сколько времени она тратит на уход за кожей.

– Ампула с экстрактом стволовых клеток, – небрежно поясняет Кьюри. – Моя кожа этим утром слишком сухая, вчера я перепила. Это средство поможет мне дотянуть до полноценной процедуры в клинике. Может, сходишь сегодня со мной? Так ты будешь выглядеть на все сто. Наверняка у меня получится тебя пристроить, я там любимый клиент.

Искушение велико: кожа Кьюри сияет как настоящее стекло, но одна мысль, что придется неподвижно лежать на столике для процедур, будоражит меня. Я качаю головой. Кьюри вздыхает, бросает взгляд на мое лицо и, безымянным пальцем нанося капельки крема на область вокруг глаз, говорит:

– Так вот почему ты такая нервная эти дни. Знаешь, я хотела предложить тебе выпить на выходных, просто чтобы взбодриться. Из-за твоей негативной энергетики здесь как-то… депрессивно! Так, а что насчет вот этой «Боттега» к платью? – Она достает из шкафа хитро сплетенную сумочку и протягивает ее мне.

* * *

Мама Ханбина, Им Га-йун, всем известна как одна из «Триумвирата» 1970-х: три мисс Корея стали актрисами, снявшись в большинстве фильмов, дорам и реклам того десятилетия. Она была старшей и самой успешной, сыграла знаменательную роль монахини, превратившейся в роковую женщину в известном сериале «Мое имя Стар[14]». Говорили, что во время трансляции сериала на дорогах страны не оставалось ни одной машины. После короткого, но разрушительного романа с партнером по фильму она на несколько лет исчезла с телеэкранов, и лишь со временем выяснилась правда: Им Га-йун тайно вышла замуж за младшего сына основателя «КС Групп», второсортного конгломерата, производившего водосборники и нагреватели. А десять лет спустя открыла собственную художественную галерею рядом с дворцом Кенбоккун и заявила о себе как дилер, соединяющий звездный мир Кореи с искусством. Знаменитости шли к ней толпой, желая украсить свои дома. Предполагалось, что Им Га-йун зарабатывала больше, чем ее тесть.

Все это я узнала из интернета и женских журналов, жадно читая статьи и сплетни о семье Ханбина. Заголовки варьировались от «Им Га-йун с супругом купили землю на острове Чеджу» до «Им Га-йун завышает знаменитостям цены» или «Обвинения со стороны осведомителя “КС Групп”: посадят ли шурина Им Га-йун за решетку?» Обычно статьи сопровождались снимками папарацци, где Им Га-йун в зимних шубах и очках выходила из машины рядом с галереей.

Я видела ее уже несколько раз. Впервые – в Нью-Йорке, в день выпуска Ханбина из Колумбийского университета. После возвращения в Корею Ханбин дважды заманил меня в ловушку: в первый раз взял меня в аэропорт встречать ее после бизнес-поездки в Гонконг, а во второй на свой день рождения устроил нам обед втроем в ресторане отеля «Рейн». В первый раз она сказала мне лишь «Здравствуй» и «До свидания», односложно отвечая на вопросы Ханбина в машине. Во второй, за обедом, Им Га-йун мягко задавала мне вопросы о семье, давая понять, что уже все знает сама и мне не нужно даже пытаться облагородить себя. «Итак, сколько лет тебе было, когда ты в последний раз видела родителей?», «А твой дядя, он владел… фуд-холлом для таксистов?» (здесь она содрогнулась) и козырь: «Как же здорово, что в наше время появилось столько возможностей для людей вроде тебя. Эта страна начала подавать большие надежды».

Знаю, можно было бы обидеться или разозлиться, но в качестве привычной маски некоторое время назад я выбрала веселость. Там, в Нью-Йорке, Руби как-то сказала мне одну фразу:

– Богатые люди очарованы счастьем. Оно сводит их с ума.

* * *

Я останавливаюсь возле универмага «Джой», чтобы купить миниатюрные орхидеи в цветочном отделе на первом этаже. Здесь они в десять раз дороже, чем на рынке рядом с моим домом, зато горшочек украшает логотип «Джой». Когда мы с Ханбином встречаемся возле ближайшей к нему станции метро, он видит у меня сумку из магазина и говорит, что не стоило покупать подарок. Но судя по глазам, одобряет.

Изумительный современный дом Ханбина – с наклонной крышей, весь из серого сланца и стекла – стоит за высокой каменной стеной на вершине живописного холма в Сунбукдоне. Когда открываются ворота, мое сердце замирает, а дух захватывает. Ханбин рассказывал мне лишь о неудобствах – что зимой внутри холодно, что туристы и журналисты бродят вокруг, стараясь заглянуть за ворота, и что друзья известного голландского архитектора, которому этот дом заказали, названивают с целью узнать подробности. Дом напоминает о японских музеях, которые я изучала в школе, с их строгими линиями и приглушенной красотой. Но только стоя на лужайке – покажите мне хоть один дом в Сеуле, вокруг которого растет настоящая зеленая трава? – я понимаю, что сейчас почти презираю Ханбина. А уж его маму – и подавно.

Кажется, в доме белых цветов больше, чем в саду. Множество необычных сосудов с орхидеями и пионами украшают все вокруг, и я печально смотрю на свой жалкий горшочек.

– Я доложу вашей маме, что вы уже пришли, – говорит мужчина, открывший нам дверь. Он кланяется, берет мое пальто и протягивает мне пару кожаных тапочек из мраморного шкафчика для обуви. Несмотря на формальную речь «дворецкого», он одет довольно просто – в футболку с длинным рукавом (в полосочку!) и помятые брюки цвета хаки. Я-то ожидала увидеть костюм или форму.

– Все в порядке, я сам поднимусь и скажу ей, – отвечает Ханбин, просит меня подождать в гостиной слева от фойе, а сам направляется по коридору направо.

Высотой потолков и размером – с баскетбольное поле – гостиная напоминает пещеру. В каждом углу громоздятся стулья и журнальные столики. В центре переливается скульптура рыбы Ищии высотой со слоненка – она прекрасна. На стенах – работы современных японских художников: Цунода, Охира, Сакураи. Я сажусь в дальнем углу, рядом с еще одной, крошечной скульптурой Ищии цвета грозового облака.

Открывший нам мужчина приносит чай на подносе. В чашке – маленький лилово-розовый цветок, который при погружении в воду раскрывается. Мужчина молча поправляет цветы на кофейном столике, и я осознаю, что Ханбин не ошибся: мистер Чой, водитель, стал бы для меня хорошей моральной поддержкой, будь он здесь. Но его нет.

– Мама не очень хорошо чувствует себя сегодня, потому будем только мы, – сообщает Ханбин, направляясь ко мне. – У нее ужасно болит голова, и она не может встать с постели.

Говоря, Ханбин смотрит слишком серьезно, словно заставляя себя не отводить глаз. Либо он лжет, либо думает, что лжет мать. Мое сердце начинает бешено колотиться, по венам будто разливается яд. Ханбин не уточняет, что его мать извиняется за свое отсутствие.

– Какой кошмар. Надеюсь, скоро ей станет лучше. – Ну а что еще тут можно сказать?

Мы смотрим на остывающий чай, потом Ханбин прочищает горло.

– Пока готовят обед, я покажу тебе сады. Если ты, конечно, не хочешь торт или тток. Ты голодна?

Я качаю головой. Ханбин, взяв мою руку, ведет меня на улицу через фойе. Заметив двух одетых в форму женщин, смотрящих на меня из дверного проема, я резко отворачиваюсь. Вот мы уже у двери, и мужчина, который впустил нас, словно из ниоткуда появляется с нашими пальто.

Сады вокруг дома – это целая серия миниатюрных пейзажей. Больше всего мне нравится притаившаяся в глубине роща, тщательно продуманный лабиринт из подстриженных сосен. Хвойный аромат успокаивает мои нервы. Сквозь деревья открывается другой вид – на разбросанные по холму особняки. Под ними простирается целый город.

Ханбин идет впереди, наклоняясь под низкими ветвями. Мое сердце горит. Это уж слишком: их дом, его мать, искусство на каждом шагу. Да о чем он думал, приглашая меня сюда?

– Вон там живет бабушка. – Ханбин указывает на белый двухэтажный дом вдалеке. Он в западном стиле, вокруг розарии и хвойные деревья. Его бабушка по отцовской линии находится на грани слабоумия и все чаще обвиняет слуг в кражах. – А там дом отца Руби…

Я поворачиваюсь в указанную сторону. Их дом – справа от особняка бабушки Ханбина. Даже издалека он кажется темной, угрюмой крепостью, а сады напоминают зловещий ров. Но, возможно, этот образ всплывает в моей голове вместе с шепотом Руби.

Мы стоим, не произнося ни слова. Наконец, Ханбин первым разворачивается и направляется назад.

После мучительного обеда, поданного двумя безмолвными мужчинами в эффектной, залитой солнцем столовой, я прошу Ханбина подбросить меня до студии. Он не возражает, хотя знаю: ему хотелось бы посмотреть фильм. В машине мы едем молча.

– Могу я войти? – снова спрашивает он, останавливаясь напротив арт-студий университетского кампуса.

– Однозначно нет, – отвечаю я, быстро целую его и выхожу из машины. – Даже не знаю, почему ты все время спрашиваешь.

Нахмурившись, Ханбин уезжает.

* * *

В студии меня охватывает огромное облегчение – как всегда, стоит лишь перешагнуть порог. Завязав волосы, я иду в уборную, чтобы надеть рабочую одежду и аккуратно повесить платье Кьюри на дверь.

Бешеный стук сердца стихает, едва я беру свои маленькие стамески и сажусь на рабочее место. Я пытаюсь воплотить сцену, которую так отчетливо вижу в воображении. В ночном море в лодке сидит девушка. Она склонилась над водой, ее лицо закрывают длинные волосы, на ней прозрачное ночное платье, а безымянный палец левой руки украшает кольцо с кроваво-красным рубином. Что-то в воде приковало ее взгляд.

На прошлой неделе я начала вырезать ее из гипса. Лицо оказалось самым простым; больше всего времени займет работа над волосами. Думаю, море я сделаю из страусиных перьев, а лодка будет настоящей, деревянной, скорее всего, с выцветшей красной краской.

После нескольких часов резьбы приходится отложить стамеску – нужно поработать над акварелью. Хочу передать то, что у меня в голове, прежде чем забуду какую-то деталь, хотя такую потерю трудно даже представить. Это будет шестая работа из моей серии, посвященной Руби. Другие пять – картины и скульптуры – хранятся в дальнем уголке студии, в густой тени. Конечно, это жалкие отголоски того, что творилось тогда у меня в голове. Но они закончены настолько, насколько позволяет сегодняшний день.

Под моей кроватью, в коробке из-под обуви, прячется стопка черно-белых фотографий – моя первая серия работ о Руби, если можно так выразиться. Больше всего мне нравятся ее фото в белой меховой шубе – забавной, из стриженой норки, с шелковой подкладкой кремового цвета. Образ дополняет соответствующая шапка. Руби стоит на ступенях университетской библиотеки (как же я скучаю по зиме в Нью-Йорке!), вся в кружащемся снегу, а в окнах мерцают огоньки. Под шубой – угольно-черное платье до колен, чулки и опасные высокие каблуки. Руби выглядит счастливой, и в ее глазах отражается редкая, такая странная улыбка.

Мы тогда направлялись в галерею на вечер-открытие и решили заглянуть в библиотеку: узнать, есть ли у них книги об известном немецком художнике, рисующем березы в неоновых цветах. «Все, что нам нужно, – это введение», – властно сказала Руби, проводя пальцем по корешку книги, которую мы нашли в европейском крыле. Она дважды пробежала введение глазами и заставила меня запомнить три самых известных картины художника.

Той ночью Ханбин зашел за нами в библиотеку. Или мы встретились в галерее? Неважно, он все равно забирал нас в основном ночами и однозначно присутствовал на той выставке. Он купил картину для Руби и удивил ее месяц спустя, в день рождения. На вечеринке он прошептал мне на ухо, что это была самая дешевая из представленных на выставке работ. Но Руби очень любила ту флуоресцентную березовую рощу, пронизанную шокирующими розовыми и желтыми линиями, в толстой золотой рамке и с ее подписью. РУБИ СО-ВОН ЛИ.

Интересно, где сейчас эта картина? Быть может, висит в доме ее отца? Или припрятана где-нибудь в шкафу, вместе со скелетами?

Как-то раз о младшем брате Руби написали статью – в американских новостях, не корейских. Его стартап, связанный с арендой необычных авто, только-только получил финансирование от второй по величине фирмы по венчурному капиталу в Сан-Франциско. Все это до сих пор кажется мне загадочным: зачем вообще Му-чеону понадобилось финансирование, почему он работал в Америке над чем-то столь несерьезным и что случилось с юридической школой? Но когда я задала эти вопросы Ханбину, он пожал плечами, ответив: «А почему бы и нет?» По мнению Ханбина, финансирование было необходимо скорее для привлечения внимания, да и инвесторы Силиконовой долины, возможно, нуждались в связях Му-чеона больше, чем он нуждался в них. Незаконнорожденный сын остается наследником – сильным и опасным; это приз, за который будут сражаться еще долгие годы.

Лучше всего я помню, как Руби бездельничала на своем белом диване, в квартире в Трайбека. Она гладила пальцами украшение, купленное в тот день, а окружало ее множество невероятных вещей. Прирожденный коллекционер с невообразимым вкусом, она способна была создать гармонию из несочетаемых мелочей. Мы ходили в антикварные магазины, и домой она тащила нелепые, экстравагантные, интригующие безделушки – то вековую шкатулку для драгоценностей из черного дерева, то чайные чашки с золотой каемкой из России, то угрюмую куклу девятнадцатого века с кудрявыми волосами оттенка «пепельный блонд» и целый гардероб изысканных миниатюрных платьев. Но оказавшись у Руби в квартире, все эти вещицы тут же преображались, словно здесь и выросли из некогда посеянных семян красоты. Коллекция подпитывала часть меня – ту, о которой я даже не подозревала. Меня охватывало страстное желание прикасаться к этим предметам, любоваться и наслаждаться ими. Руби замечала это и не возражала. В ее голове уже сложилось твердое мнение обо мне как о художнице, создательнице, поклоннице красоты. Я преклонялась, теша таким образом ее коллекционерское тщеславие.

– Покупка кучи дорогущих вещей еще не делает тебя коллекционером, – высокомерно произнесла она, читая однажды статью в «Таймс» об актуальных потребительских привычках «новых богатых» в Китае.

Я понимаю, что она имела в виду. Ее вкус был не совсем даром свыше – скорее, он походил на инстинкт, такой же естественный, как ее меланхолия или подозрительность.

С ними – с Руби, Ханбином и их друзьями – я познакомилась в США. Отправиться на учебу в Школу изобразительных искусств в Нью-Йорк было для меня чем-то немыслимым. Первый полет на самолете, первые выезд за пределы страны, первый выход из-под безопасного крова «Лоринг-центра», первая звезда на моем пути. Потрясений ждало немало, но больше всего меня поразило количество корейцев, чувствующих себя как дома на улицах, в кафе и магазинах Нью-Йорка, в коридорах и кабинетах Школы изобразительных искусств. Для них обучение за границей и самостоятельные путешествия были обычным делом. А некоторые вели такой образ жизни с самого детства.

Я попала туда по стипендии от Школы изобразительных искусств при «СеоЛим». Собеседуя меня при приеме на работу в свою галерею, Руби нашла это удивительным. Я не понимала, почему она смеялась, пока другая приехавшая по той же стипендии девушка несколько месяцев спустя не поделилась интересной информацией: отец Руби – Лим Цзунь Мен – генеральный директор «СеоЛим Групп» и один из самых известных в стране людей. Руби и Му-чеон младше других его отпрысков на два десятка лет и, по слухам, незаконнорожденные; их мать – кто-то из секретарш Лим Цзунь Мена.

На вакансию я откликнулась по объявлению, найденному на доске в нашем здании. Этот заброшенный стенд лишь изредка обновлялся предложениями услуг няни – их прикрепляли наши преподаватели, испытывавшие нехватку денег. Мне нужна была работа: стипендия покрывала мое обучение, проживание и билет на самолет, но не больше. Объявление на корейском языке стало для меня лучом надежды. Я сорвала его и ушла в комнату, чтобы изучить детали.

Оно привлекало внимание не только текстом, но и внешним видом – плотная бумага оливкового цвета, золотое тиснение. Больше напоминало приглашение на свадьбу, чем студенческую листовку.

«Для открытия новой галереи требуется арт-ассистент, – говорилось в заголовке, а ниже маленькими буквами значилось: Глубокие знания в области современного искусства и свободное владение корейским и английским языками будут преимуществом».

Вряд ли на должность было много претендентов, но как же я радовалась, когда наряду с четырьмя другими студентками из разных университетов Руби выбрала и меня. В мои обязанности входила разработка дизайна каталогов, листовок и открыток для галереи. Меня напугали затраты на одну только печать, но Руби оплатила их, даже не взглянув на счета, которые я нервно ей предоставила.

Около трех недель наша маленькая группа работала по ночам. Руби и я оставались обычно до последнего – я помогала ей со срочными делами, вплоть до того, что бегала за кофе и круассанами, которые, конечно же, покупала на кредитную карту Руби. Другие девушки старались с ней подружиться, но вне работы она держалась холодно и отвечала односложно. Девушки негодовали. Я не замечала всего этого, пока не узнала, что эти трое – из богатых семей и деньги им не нужны. Они устроились в галерею, чтобы только познакомиться с Руби.

Иногда во время работы я просто не отрывала от нее глаз. Неважно, чем Руби занималась, – выглядела она ошеломительно. Из макияжа она наносила лишь губную помаду, хотя я подозревала, что ее стрелки – татуаж. Одежда поражала прекрасным сочетанием стиля и необычных цветовых комбинаций. Голос у Руби был низкий, а странная улыбка возникала на лице лишь иногда, словно всполох кометы.

– Декан любит ее за все пожертвования папочки, – сказала одна из учениц Школы дизайна Парсонс после просьбы Руби поработать в одно воскресное утро. – А сделал он их только из-за того, что она не прошла в Стэнфорд, как остальные члены ее семьи.

– Слышала, это стало величайшим позором. Туда поступали даже родственники знакомых семьи «СеоЛим», – ответила другая, учившаяся в Школе искусств Тиш. – Тогда она собралась в Йельский университет, но там учится бывшая ее парня, и Руби со злости поступила сюда.

– Нет-нет, это из-за скандала с наркотиками в Эшби, – сообщила первая, махнув волосами. – Руби должны были выпереть, но ее отец отстроил им новый тренажерный зал, и ей позволили окончить учебу. Моя двоюродная сестра учится в Эшби. Она сказала, что зал обошелся в двадцать миллионов долларов, к тому же он оснащен последними технологиями «СеоЛим».

Руби зашла в комнату и, осмотревшись, заметила меня.

– Михо, могла бы ты помочь мне с листовками? – Больше никому не сказав ни слова, она удалилась, и я с некоторым удовлетворением заметила досаду на лицах других девушек.

Все это время они игнорировали меня, узнав о моей стипендии. К тому же я не оканчивала американскую школу. «Никогда не слышала, – ответила другая ученица Школы изобразительных искусств, когда я сообщила ей название средней общеобразовательной школы в Корее, где училась. – Что, снова связи?» А когда я сказала ей, что моя школа находится в Чхонджу, ее брови поползли высоко вверх, и затем она снова уставилась в телефон. Но мне было все равно, и я не лгала о местах, где училась. Для миллионов людей Корея размером с аквариум, и всегда найдется кто-то, кто будет смотреть на тебя свысока. Просто так все устроено: почему-то в первую минуту знакомства люди задают серию одинаковых вопросов. В каком районе ты живешь? В какой школе учился? Где ты работаешь? Ты знаком с тем или иным человеком? Так и определяется, на какой ступени иерархии ты находишься.

И в одно мгновение ты уже пустое место.

Не только я и другие корейцы находили Руби очаровательной. Всякий раз, когда мы сидели в кафе или в библиотеках, люди украдкой бросали на нее взгляды. Я не могла понять, что именно привлекает их – блеск ли ее кожи и изысканная эклектичная одежда или, может быть, каменное лицо. Вот только заговорить с ней вечно пытались самые нерадивые представители противоположного пола.

Однажды мы с Руби ужинали в одном из недавно открывшихся местечек рядом с ее домом. К нам подошел очередной молодой человек, похожий на иностранца, – итальянец? Он был одет с иголочки, в хороший костюм – явно работал в какой-нибудь финансовой конторе и просто вышел купить ужин, чтобы поесть на рабочем месте. Стоя в очереди, он то и дело посматривал на нас, а забрав свой пакет с едой, подошел к нашему столику.

– Прошу прошения, что беспокою, – с легким акцентом произнес он, что выглядело весьма мило и уверенно. – Должен сказать, что ты очень красивая.

Руби даже не оторвала взгляда от тарелки, продолжая молча, медленно есть.

– Могу ли я узнать, ты живешь в этом районе? Я вот живу и работаю здесь, за углом, – сказал молодой человек и указал на здание, очевидно, подумав, что оно нам знакомо.

Никто из нас не проронил ни слова. Его улыбка начала меркнуть.

– Хорошо, что ж, приятного аппетита, – проговорил молодой человек, слегка опечалившись, и направился к выходу. Он открыл дверь, и до меня донеслось слово «сучка», сорвавшееся с его губ.

– Какая нелепость! – едва слышно сказала я Руби.

– Может, убить его? – Она прищурилась.

Я засмеялась, но тут она взглянула на меня, и сразу стало не до смеха.

– Следующего такого парня сфотографируй! Как он смеет считать, что может вот так подойти ко мне и заговорить? – Щелкнув челюстью, Руби продолжила есть. Теперь ее глаза дико сверкали.

Я кивнула, прошептав что-то в знак согласия. Мне еще многому предстояло научиться – что отвечать и как вести себя в ее присутствии.

Несколько месяцев спустя, после открытия галереи, когда другие девушки уволились и нам пришлось искать им замены среди некорейцев, Руби сказала, что я прошла проверку.

Мы выпивали в баре в Ки-тауне[15] в ожидании Ханбина и одного из его приятелей. Руби протянула мне явно поддельное удостоверение личности с моей рабочей фотографией. Я была в какой-то эйфории от первого настоящего спиртного напитка, заказанного в Нью-Йорке. Этот мир значительно отличался от корейской реальности, где алкоголь свободно распространялся среди несовершеннолетних, а хоть какие-то ограничения соблюдались лишь вполсилы.

– Знаешь, мне нравится, как быстро ты обучаешьься, – сказала Руби с ухмылкой.

– О чем ты? – спросила я.

Она слегка повела рукой в мою же сторону. На мне были черный кашемировый свитер и длинная обтягивающая кожаная юбка. Все это я купила в комиссионном магазине в Бруклине. Я слышала, что дизайнеры передают туда нераспроданные модели из прошлых сезонов, и часами выискивала вещи с еще не оторванными бирками.

– Помнишь времена, когда ты носила розовую поддельную замшу? – Руби звонко засмеялась.

Я покраснела и притворилась, будто хочу стукнуть ее по руке.

– И что? Многие дизайнеры используют розовый! Перестань быть такой занудой.

– А тебя так легко дразнить! – От смеха она даже подавилась.

Ханбин пришел с симпатичным однокурсником, и мы, к счастью, отвлеклись. Но позже я словно услышала отголоски смеха Руби. Посреди ночи я внезапно очнулась и села на кровати. Щеки горели.

К тому времени Ханбин стал третьим в нашей компании. Неизменно он шагал где-то позади, а мы с Руби – на несколько метров впереди. Он был тихим и внимательным парнем Руби, подвозил нас куда нужно, водил в клубы, минуя очереди, доставал лучшие билеты на спектакли, выставки и показы мод. Он выполнял все желания Руби.

Двое никогда не проявляли чувств на публике, а еще у них не было совместных фотографий. Это казалось мне странным. Лишь однажды я видела, как они обнимались. Как-то, уходя от Руби после совместного киновечера, я обернулась на пороге. Руби лежала, опустив голову на грудь Ханбина, а тот обвил ее руками. Они, казалось, дополняли друг друга и выглядели такими спокойными и довольными, что по моей коже пробежали мурашки. Наконец, дверь медленно захлопнулась. С тех пор я не видела, чтобы они прикасались друг к другу.

Всякий раз, когда у меня было шоу – одним из требований к стипендии являлось проведение многочисленных выставок, – Руби с Ханбином приходили и оставались со мной до последнего. Это многое значило для меня. Они даже пришли на шоу какого-то первокурсника, где я представила всего две работы. Руби не отличалась многословностью – лишь задавала вопросы о творениях других студентов, зато Ханбин, на удивление, интересовался именно моим творчеством. Он всегда спрашивал: «Сколько времени у тебя ушло на это?» или «Что тебя вдохновило?» Он выглядел таким милым, не зная, о чем бы спросить, что у меня возникало желание протянуть руку и коснуться еле видимых морщинок, всякий раз появлявшихся на его лбу.

Иногда Руби опаздывала или вообще отменяла встречи, сообщая об этом, когда мы уже ждали ее. Этими моментами я и жила. Ханбин всегда хмурился и вздыхал – переживал, что она пренебрегала им, бывало это нередко. Но затем, пожимая плечами, он обращался ко мне: «Ну а ты все еще хочешь есть?» Мое сердце начинало бешено колотиться, и я с энтузиазмом кивала, втайне ненавидя себя.

– В моей семье ни у кого нет творческой жилки. Даже у мамы, хотя она держит галерею, – признался однажды Ханбин, когда они с Руби пришли ко мне в студию посмотреть финальный проект.

Я показывала им отдельные наброски, которые позже планировала превратить в серию.

– Особенно мне нравится этот, – восхищенно произнес он, взяв эскиз девушки в колодце. Она тянула руки и глядела вверх. Набросок лежал под грудой других, но Ханбин просмотрел все. – Очень необычно.

– Больная фантазия, – смутившись, пробормотала я. Взгляд девушки я себе представляла совершенно не так, как он получился. У меня вылетело из головы, что скетч лежит в общей куче: он появился, когда нам задали нарисовать наши представления о семье, но работу я так и не сдала.

– Вот почему ты нам нравишься, – раздался из-за угла голос Руби. Она изучала мою скульптуру – слепых детей. – Вот почему ты нравишься мне. У тебя удивительно ясный, незамутненный взгляд на мир. Других слишком легко отвлечь.

Я не поняла, что Руби имела в виду, но улыбнулась, чтобы ненароком ее не разочаровать.

Зимой у богатых корейских студентов было обычным делом забронировать номер в гостинице, собраться там и выпить, хотя жили они все в красивых квартирах. Однажды мы отправились в Бостон – потому что Руби захотелось. «Мне здесь скучно», – заявила она.

Она пригласила и Му-чеона. Тот учился с Ханбином и жил в центре города. К компании присоединилось еще несколько ее друзей из школы. Мы решили остановиться в «Коришн Хотел» на Бойлстон-стрит, поближе к магазинам и клубам.

Руби настояла, что сама поведет красный мазерати. Ханбин сел с ней, а мы с Му-чеоном – на заднем сиденье. Он отключился: похмелье после гулянки еще давало о себе знать, а я молча глядела в окно, на проносящиеся мимо деревья, покрытые снегом.

Мне не давала покоя сцена, свидетелем которой я стала на прошлой неделе. Выходя из библиотеки и размышляя, почему Руби не общается со мной вот уже дней семь, я увидела ее в компании другой кореянки, Дженни. Они смеялись – у них никак не получалось достать из такси большие сумки для шопинга, и водителю пришлось выйти и помочь им. По логотипу на покупках я догадалась, что день они провели на Пятой авеню. А несколькими неделями ранее Руби организовала у себя в квартире обед с друзьями, вот только меня не позвала. Об этом я узнала случайно, из разговора двух девочек, возбужденно обсуждавших шеф-повара, которого пригласила Руби.

За всю дорогу Руби остановилась всего два раза, и наконец мы приехали в ресторанчик в Коритауне в Бостоне. Поужинав, мы принялись за напитки. Владелец знал Ханбина и не приставал к нам с просьбами предъявить удостоверения личности. Заведение заполнялось пьяными студентами, становилось все шумнее и шумнее. Вначале нас было шестеро, по вскоре все уже созванивались с друзьями из Бостона и звали их присоединиться к вечеринке. Около часа ночи мы заказали еще соджу с собой и, получив наши пластиковые емкости, удалились. Руби вела медленно и неровно.

В отеле мы включили музыку и продолжили пить. Нам выдали номер класса люкс недалеко от ресторана, и по двое-трое начали подтягиваться люди. Каждый приносил спиртное; кто-то забронировал номера на нашем этаже, и мы бродили из комнаты в комнату с напитками в руках, смеясь и шепчась в коридорах. Я никого не знала, зато все мы были пьяны и счастливы. Шутки вызывали улыбку, и я все пила и пила. В углу Му-чеон уже ласкал какую-то студентку из Уэллсли.

Не знаю, сколько пробили часы – три или четыре утра, когда я легла на кровать в одном из наших номеров. Голова болела, тело будто качалось на волнах, то поднимаясь, то снова погружаясь в воду. До меня доносились говор и музыка, но, просто закрыв глаза, я почувствовала себя легче. Вдруг дверь открылась и закрылась, и моего лба коснулась чья-то ладонь. Приоткрыв глаза, я смутно разглядела Ханбина.

– Голова болит, – простонала я. – У тебя есть тайленол?

Он покачал головой.

– Тогда помассируй мне немного виски, вот так. – Я положила пальцы на голову, туда, где пульсировала боль.

Ханбин неуклюже попытался повторить мои движения своими немаленькими руками, но вскоре уже просто гладил мои волосы. Я пододвинулась чуть ближе, он наклонился, и вдруг… я осознала, что он меня целует. Все произошло слишком быстро, но мне ужасно понравилось ощущение его сильного тела вплотную к моему. Его широкие плечи, его обжигающие губы… Ханбин резко встал и, посмотрев на меня сверху вниз, ушел. Мы никогда не говорили о случившемся, но я помню каждую деталь.

Два месяца спустя Руби покончила с собой. Я не могла ни с кем говорить, перестала ходить на занятия, была не в силах выйти из комнаты. Я не знала, как жить дальше.

Я бы хотела, чтобы она рассказала мне подробнее о семье, о горе, которое отец ей ежедневно причинял, о демонах, которых она унаследовала. Она лишь намекала на все это, а о большем я не просила. Этим я и подвела ее – не расспрашивала, не напоминала о том, как прекрасна ее жизнь. Я думала, она знает все и так, думала, будто Руби чувствует себя счастливчиком по сравнению со мной и только потому со мной подружилась. Мне стоило больше рассказывать ей о своих бедах. А я что делала? Подло предавала ее, любя и уводя Ханбина. Знаю: в следующей жизни мне придется платить. Но сейчас я ничего не могу поделать и все иду по выбранному пути, хотя и осознаю, в каких руинах останется мое сердце. Ханбин, работа, бешеная продуктивность – все это временно. Взамен я могу предложить Руби лишь одно – доказательства того, что она до сих пор меня преследует.

Каждый день.

Ара

Перед сном я всегда заглядываю в «СвитчБокс» послушать ежедневное сообщение от группы «Краун». Каждый раз я надеюсь услышать Тэина: теоретически пятая часть записей за день должна делаться им. В «Краун» всего пять членов, и на пресс-конференции, посвященной запуску «СвитчБокс», – той самой, где Тэин появился в высоких кроссовках из лимитированной коллекции «Луи Виттон», распроданной по всему миру за сутки, – пообещали, что каждый день голосовые сообщения будут от разных участников группы. На деле же всего десятая часть записей принадлежит Тэину. Вполне логично: он самый популярный, а значит, и самый занятой – подписал контракты с двумя реалити-шоу. Тэин очень активен в рекламных кампаниях.

Как итог – большинство сообщений записывает Бести, который нравится мне меньше всех. Он неприятный, в группе он наименее популярен, но, кажется, не понимает этого. Он постоянно говорит, что все девочки страны от него без ума, а на деле они мечтают лишь о Тэине, ну, может, еще о Джей Би, а вот Бести нужен просто для массовки. Как он этого не видит – не представляю, и ведь продолжает забирать у ток-шоу и интервью драгоценное время. На фан-форумах Тэина я часто возмущаюсь из-за Бести, и меня тут же закидывают просьбами не флудить. Но все ненавидят Бести – он прилипала и подражатель. На последних трех красных ковровых дорожках он появлялся в черном чокере и золотом браслете-цепочке. Тэин надевал такие же на премьеру последних «Людей Икс». Там он состязался с Хью Джекманом в армрестлинге, и Джекман дал Тэину выиграть.

Из всех сообщений на «СвитчБоксе» мое любимое – рассказ Тэина о том, что он делает, когда остается один.

– Думаю, большинство людей не осознают этого – внешне наши жизни выглядят как глянец и гламур. На самом деле мы дни и ночи напролет репетируем в концертных залах, а затем возвращаемся в наши отели. Каждый идет в свой номер, где смотрит телевизор и ложится спать, – говорил он своим глубоким, притягательным голосом. – Немного неловко признаваться, но в отеле я пересмотрел столько исторических дорам, что они мне даже снились по ночам. Бести как-то раз заметил: я говорю, словно герой исторического фильма!

Мне безумно нравится слышать его голос в своем телефоне. И неважно, что я ничего не могу сказать в ответ.

* * *

На работе у меня проблемы с ассистентками. В их обязанности входят подготовка места, мытье, уборка и сушка феном, пока я занимаюсь с другим клиентом. Они должны быть незаметны, словно фоновая музыка, – поэтому салон выделяет для них одинаковую одежду, похожую на школьную форму: белые рубашки на пуговицах и короткие красные юбки в клеточку.

Все началось с появления новенькой. Девушки-ассистентки постоянно приходят и уходят – одни дерзкие, другим скучно, а третьи не могут нормально разговаривать: если у них что-нибудь спросишь, в ответ они лишь бормочут что-то. Но Черри отличается от остальных злым блеском в глазах. И ее поставили ко мне.

Еще до появления Черри я выполняла больше черной работы, чем другие стилисты. Я ведь не могу попросить о чем-то голосом, мне приходится искать девушек, трогать их за плечо и жестами показывать, что мне нужно. Не находя их, я сама делаю все необходимое. Обычно это не проблема, но бывают дни, когда несколько клиентов приходят одновременно и злятся, если меня на всех не хватает. Черри пропадает в самые неподходящие моменты, и я, выходя из терпения, на пару минут зову ассистентов других стилистов. Потом они жалуются господину Квону, хотя в глаза мне мило улыбаются.

Понедельник выдался особенно трудным. Ко мне на укладку пришла одна из важнейших клиенток – продюсер KBC, а с ней – самая давнишняя посетительница, миссис О, которой нужны были окрашивание волос и завивка. Миссис О оставляет чаевые в размере не менее тридцати тысяч вон – неслыханная сумма для нашего салона. А у продюсера KBC я надеюсь однажды вымолить разрешение попасть на запись Music Pop или даже побывать за кулисами на одной из церемоний вручения музыкальных наград, проходящих в конце года.

Черри нигде не оказалось, и я разрывалась между двумя креслами, стараясь высушить волосы и смешать краску одновременно. Капля холодного красителя упала на шею продюсера KBC, и та поморщилась, хотя я тут же все вытерла.

А еще очень сложно ругать кого-то на бумаге.

«Где ты была?» – написала я в блокноте вечером, когда Черри подметала полы. Текст не передал и капли моей ярости.

– О чем ты? – Черри сделала невинное лицо. – Я работала. – Она перевела взгляд на других ассистенток, закатив глаза.

«Тебя нигде не было целых двадцать минут!» – Слова «двадцать минут» я подчеркнула тремя линиями.

– Наверное, я выполняла какое-то очередное твое поручение, – ответила Черри. – Я все время находилась в салоне, можешь спросить кого угодно. – Она снова посмотрела на других девушек, и те закивали.

Вот ведьма, она всех заставила плясать под свою дудку!

Можно было бы сделать так, чтобы ее уволили, но всего три месяца назад я уже просила господина Квона дать мне другую ассистентку. Та не была негодяйкой, но отличалась тупостью и неуклюжестью. После того как девушка в третий раз пролила горячий кофе на клиента, я попросила о замене. Тогда господин Квон отнесся к ситуации с пониманием, но вряд ли будет в восторге во второй раз. К тому же Черри осторожна, бдительна и всячески виляет перед ним хвостом. Я не хочу прослыть человеком, с которым трудно сработаться, ведь найти работу в другом месте будет проблематично. Меня приняли сюда по одной причине – Суджин изводила руководство несколько месяцев, упрашивая дать мне шанс. Я три месяца работала бесплатно за одну лишь возможность остаться. Если мне и выпадет что-то в другом месте, где гарантия, что там я не столкнусь с подобной ассистенткой?

Я ведь помню себя юной: когда у меня были голос и уверенность в себе, я вела себя похлеще Черри. Мы с друзьями не знали страха и держали жителей улиц в ужасе. Деньги, будущее – на все было плевать. Я знаю, почему Черри такая. В этом-то и проблема. Кроме времени и поджидающих на пути несчастий, ничто не изменит Черри. Многие девушки, с которыми мы шатались вместе, сейчас живут ужасно. Остается надеяться лишь на одно: какое бы несчастье ни ожидало Черри впереди, пусть оно лучше придет раньше, чем позже. Ради ее же блага.

* * *

Пробежавший на этой неделе слух, что Тэин встречается с вокалисткой группы «Чарминг», Кенди, не способствовал поднятию моего настроения.

Конечно, о личной жизни Тэина каждый месяц появляются нелепые слухи, но в последние два года на фотографиях папарацци вокруг него постоянно крутилась какая-то безымянная японская модель. По языку тела было очевидно: это она бегает за ним, а не он за ней, потому поклонницы ее терпели. К тому же внешность у той девушки довольно странная: глаза слишком широко расставлены, а губы больше, чем у иглобрюха. А вот Кенди… Кенди – совершенно другая история. Она до неприличия красива, а еще всем известно, что она издевалась над новенькой участницей своей группы. Люди ненавидели ее и раньше, а фан-порталы «Краун» мечутся в тревожных сомнениях. «Тэин не может встречаться с Кенди – он всегда говорил, что не станет выбирать пару из других звездных кумиров!» «Я встретила ее в одном из ресторанов в Итэвоне, и со своим менеджером она вела себя как настоящая сучка». «Кто еще собирается пойти сегодня вечером в “ИНУ Энтертейнмент Эйч Кью” и дождаться ее выхода? У “Чарминг” репетиция до самого эфира на “Стар Плюс Радио”, где они появятся как гости в десять часов».

Общих фотографий Тэина и Кенди пока нет, но портал «Последние новости» уже несколько недель намекает на самый крупный светский скандал за последнее время. Люди на разных сайтах говорят, что Тэин и Кенди так долго не публикуют общие фото из-за переговоров со звездными агентствами о том, какие выбрать. Чем скандальнее снимок, тем больше денег можно сорвать. Обычно публикуют самые банальные кадры, где звезды просто держатся за руки или едут вместе в машине.

Ни одно агентство пока ничего не заявляло, но уже есть анонс, что на этой неделе «Краун» сворачивает кампанию по продвижению диска и начинает готовиться к мировому турне. «Мы очень воодушевлены поездкой в Лос-Анджелес!» – написал Бести на страничке в социальных сетях, и на порталах началась перепалка о том, что фанаты будут делать на последнем шоу. Президент клуба предлагал скандировать «До скорой встречи, Краун» и подбирал подходящие фразы для лент с цветами, которые доставят за кулисы. Решили также сделать пять пожертвований благотворительным организациям от имени каждого из участников группы. Случилось недопонимание (фанаты Тэина настаивали, чтобы сумма нашего пожертвования превышала другие – просто потому, что нас больше), но решение приняли быстро (одинаковые суммы от всех), и комментарии стихли за ночь.

Один комментарий меня поверг в шок – фанатка Тэина написала, как будет по нему скучать, поскольку на турне понадобится как минимум год, затем еще один – на запись нового альбома. Годы? Как я могу столько ждать? Ради чего я буду жить? Мне нужно видеть его. Необходимо.

* * *

В следующие дни я подскакиваю всякий раз, когда господин Квон зовет меня принять клиента. Но продюсер KBC приходит лишь в пятницу утром. При виде ее я улыбаюсь так широко, как только могу, и слегка сжимаю ее плечо. Черри с задумчивым видом наблюдает за мной.

– Кое-кто сегодня в хорошем настроении, мисс Ара. – Продюсер улыбается мне в ответ. Я киваю и касаюсь ее волос с вопросительным выражением лица.

Она всегда носит темные волосы и за три года работы со мной лишь один раз слегка сменила образ. Мои клиенты не из тех, у кого много запросов, – они полностью доверяют мне свой имидж. Но сегодня продюсер кажется взволнованной и, с неудовольствием глядя на свое отражение в зеркале, слегка постукивает ботинком по полу.

– Думаю, мне хочется осветлиться, – говорит она, застенчиво касаясь пальцами своих волос. – Знаешь, уже так надоел черный…

Я киваю, улыбаюсь и приношу ей книгу с образцами цветов. Она выбирает средний каштан с медным оттенком. Это смело. Я пишу свое мнение в записной книжке и показываю ей.

– Знаю, но на выходных у меня свидание вслепую, и я хочу преобразиться. – Она откидывает голову.

Многие меняют образ перед свиданиями вслепую, и иногда это работает, а иногда нет. Бывает, новый цвет их вдохновляет, а бывает, что они впадают в панику и просят вернуть прежний облик. Тогда приходится срочно переносить прочих клиентов на другое время.

Я снова киваю и, улыбнувшись, удаляюсь к шкафчику с красителями. Мысленно я пишу и переписываю вопросы, которые хочу задать, и от волнения руки дрожат. Сегодня мой единственный шанс.

Я смешиваю краску в миске, как вдруг раздается голос господина Квона – он зовет меня. Я бросаю все и бегу смотреть, кто пришел. Одна из подруг миссис О хочет сегодня окрасить корни волос. Черри, конечно же, нет; я сажаю новую клиентку рядом с креслом продюсера и снова отправляюсь за краской. На пути вижу еще одну из постоянных посетительниц. Миссис Чин заходит в салон с дочерью, и господин Квон, махнув рукой с целью привлечь мое внимание, просит их присесть и подождать минутку. Пока я в отчаянии ношусь по кругу, стараясь найти хоть какую-то помощь, ассистентки разлетаются, избегая моего взгляда. Пульс учащается. Я глубоко дышу, силясь успокоить нервы, но запахи краски и других химикатов лишь усугубляют мою тревогу. За столько лет я научилась контролировать реакцию на всю эту косметическую вонь, но сегодня меня, кажется, накрывает удушье.

Я не могу упустить шанс. На следующей неделе Тэина здесь уже не будет; возможно, он уедет не на один год, чтобы петь и танцевать в других странах, для тех, кто может ездить за ним по свету и присутствовать на его концертах.

Я достаю блокнот и трясущимися руками начинаю писать просьбу, но господин Квон появляется прямо передо мной.

– Что ты делаешь? – шипит он, хватая меня за локоть. – Ты заставляешь трех клиенток ждать тебя, они уже начинают жаловаться, видя, как ты здесь рисуешь! Иди к ним немедленно!

Я виновато кланяюсь и бегу проводить миссис Чин до свободных кресел. К этому времени она уже заканчивает объяснять мне, что нужно ее дочери – не слишком мрачный, мягкий оттенок и многослойная стрижка от скул. Раздается высокий жалобный голос подруги миссис О. «Сколько еще ждать? Это возмутительно!» Выбирая с ней оттенки, вижу в зеркале, как продюсер KBC встает с кресла. Судя по виду, она в бешенстве.

– Послушайте, мисс Ара, – произносит она холодным, стальным голосом, когда я подхожу. – А не чересчур ли? Обычно я не жалуюсь, когда вы заставляете меня ждать, поскольку знаю: вы разрываетесь между клиентами. Но всему есть предел! Я вам сказала, насколько сегодняшний визит в салон важен для меня, и я решила пожертвовать ради этого драгоценным рабочим временем, поскольку мое свидание уже завтра в полдень. Я все жду и жду, когда вы наконец обслужите других, хотя они, кстати, пришли позже меня. Но до сих пор не готова даже краска! Я не могу больше ждать, я ухожу. – Она снимает черную накидку для стрижки и начинает собирать оставленные на столике вещи.

Я качаю головой, кланяюсь и ищу блокнот, чтобы написать извинения. Но продюсер уже идет прочь. Стеклянные двери закрываются за ней, и я в шоке смотрю вслед.

– Это не твое? – раздается голос за моей спиной.

Развернувшись, я вижу Черри. Она протягивает мне мой блокнот и миску с краской и улыбается злой, хитрой улыбкой. Ее глаза издевательски сверкают. Она держит блокнот так, что нам обеим отчетливо виден текст.

«Позволили ли бы Вы мне поприсутствовать на записи музыкального шоу KBC, которое состоится на этих выходных? Я большая поклонница “Краун” и была бы Вам очень признательна, если бы Вы позволили мне увидеть их перед турне», – написано моим неровным почерком, слова-паучки словно дрожат в надежде.

– Я уже сообщила твоим клиентам, что ты не очень расторопна. – Черри не сводит с меня глаз. – И попыталась успокоить господина Квона. Но он все равно желает видеть тебя. Он в бешенстве. Тебе это больше не нужно, верно? Пойду помою. – Ассистентка скачущей походкой уносит миску с краской обратно в каморку. Для всех она выглядит просто счастливой школьницей в короткой клетчатой юбке, с подпрыгивающим хвостиком на голове.

* * *

Несколько часов спустя, во время обеда, интернет взрывается новостью. Десять самых популярных поисковых запросов связаны с Тэином и Кенди. «Тэин и Кенди фотографии», «Тэин и Кенди в машине», «Тэин и Кенди встречаются», а час спустя появились другие запросы: «Управляющее агентство Тэина подтверждает отношения звезды с Кенди и просит поклонников отнестись с пониманием», «Официальное заявление Тэина».

На фото мало что видно: парочка прячется за шапками и масками, но долговязый силуэт Тэина сложно не узнать, как и высветленные волосы Кенди, выглядывающие из-под капюшона толстовки. Есть фото, где они вместе направляются к машине Тэина, на небольшом расстоянии друг от друга, но очевидно вместе; на другом снимке Кенди покидает парковку возле дома Тэина, а на третьем, сделанном несколько минут спустя, появляется и сам он. Сплетни в комментариях кружатся вихрем. Якобы кто-то сфотографировал пару во время регистрации в одном из отелей Японии, но агентство Кенди заплатило космическую сумму, чтобы эти снимки не публиковали.

Я принесла с собой жареные пельмени и обедаю в комнате отдыха, читая и все время обновляя страничку «Последних новостей». Там публикуют все новые и новые статьи с одними и теми же фотографиями.

Черри и других ассистентки кучкуются и хихикают в дальнем уголке, но я, игнорируя их, продолжаю читать. «Чарминг» тоже придется свернуть все кампании по продвижению, пока буря не стихнет. Фанаты Тэина уже толпой ломятся на выступление «Чарминг» сегодня вечером на KBC и BCN. Мягко говоря, они не одобряют происходящее. Возможно, Кенди даже придется на несколько дней покинуть страну, пока какой-нибудь новый скандал не захватит СМИ.

Я заканчиваю есть пельмени и, выбросив коробку, иду искать господина Квона.

«Я все уберу и закрою сегодня салон, – пишу я в блокноте, улыбаясь. – Отправьте других помощниц домой – всех, кроме Черри».

Господин Квон смотрит на меня и вздыхает.

– Хорошо, мисс Ара. Знаю, как вы стараетесь, и я не бессердечен.

Я киваю в знак благодарности и иду чистить зубы. По пути вижу, как менеджер разговаривает с девушками и дает им указания. Черри провожает меня взглядом.

* * *

В десять вечера уходят последние клиенты. Стилисты от них не отстают: уже подправили прически и макияж в предвкушении пятничных вечеринок. «Спасибо, мисс Ара!» – кричат некоторые коллеги, спеша к выходу. Ассистентки должны подождать некоторое время, прежде чем тоже уйти. На прощание девушки мне ничего не говорят – просто нерешительно кланяются и что-то бормочут. Они все никак не могут ретироваться. «Увидимся завтра, Черри!» – кричит кто-то, но Черри моет двери туалета, поэтому не слышит. Она начала бешено убираться еще полчаса назад – должно быть, у нее на сегодня планы.

Перед тем как взять пальто и ключи, убеждаюсь, что полы хорошо вымыты, а столы и зеркала безупречно чисты. Черри выбегает с тряпкой в руках, когда я начинаю гасить свет.

– Я закончила мыть уборные, комнату ожидания и шкафы, – задыхаясь, говорит она. – Будешь проверять?

Я качаю головой и жестами велю ей взять вещи, затем встаю у входа, дожидаясь, когда Черри выключит свет и закроет двойную дверь.

– Что ж, довольно быстро справились, – весело улыбаясь, говорит Черри и поворачивается в сторону лестницы.

В этот момент я вытягиваю руку и дергаю ее за хвостик так, что она падает на спину. Уши пронзает удивленный визг:

– Что за херня?

Черри продолжает визжать, когда я с силой пинаю ее в живот. Я заранее переобулась в ботинки с железными вставками. Черри корчится на полу от боли, но я снова вытягиваю руку, поднимаю ее за хвост и тащу в туалет, располагающийся в коридоре. Она тяжелее, чем кажется, но плевать. Подняв крышку, я прикладываю ее лицом об унитаз и окунаю туда головой. Как я рада, что он грязный. Черри сопротивляется, но все еще оглушена болью от падения и удара, потому ничего не может сделать. Вода пузырится, и я успокаиваюсь, лишь заставив эту девчонку сделать несколько глотков. Мы с друзьями часто использовали этот прием, когда учились в средней школе.

Я в последний раз проволакиваю Черри за хвост и тыкаю лицом в пол в туалете. Наклонившись, выуживаю телефон из ее кармана и бросаю в унитаз. Брызги покрывают волосы девчонки. Затем я снимаю с нее туфли и ухожу с ними, захлопнув дверь. Пройдя несколько кварталов, швыряю их в переулок – так далеко, насколько способна.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Суджин ждет меня с моим любимым тортом из зеленого чая – его она покупает в пекарне рядом с работой.

Суджин все еще закрывает нижнюю часть лица темно-коричневым шарфом, несмотря на мои уверения, что дома лучше его снимать. Она собирается прятаться под маской, пока опухоль не спадет.

– Дорогая, мне так жаль. Тэин… – Голос под шарфом звучит приглушенно. Суджин крепко обнимает меня, а затем отстраняется и вглядывается в лицо. – Подожди, ты почему такая взволнованная?

В тоне сквозит подозрение. Я, пожав плечами, лезу в кухонный ящик и беру две вилки. Меня трясет, мне нужно успокоиться.

– Я хотела отложить до дня рождения, но, кажется, тебе нужно взбодриться, поэтому… – Она открывает сумку и достает маленький белый конверт. Внутри – билет на последнее перед мировым турне шоу «Краун» в Сеуле. – Я выпросила его у одной из клиенток, которая работает в компании по распространению билетов! Вероятно, его трудно достать, но она работает со мной уже несколько лет и взяла с меня всего десять процентов от стоимости, что очень мило с ее стороны. Хотя… Как ты думаешь, из-за этого скандала люди не начнут возвращать билеты?

Суджин все болтает и болтает, открывая холодильник и доставая оттуда пиво. А я смотрю на билет, не отрывая глаз, – слишком невероятно, чтобы быть правдой. С недоверием провожу пальцем по толстой бумаге зеленого цвета и… начинаю плакать. Суджин наклоняется, разливая пиво, и машинально начинает гладить мои плечи.

– Что случилось, Ара? Что не так? – Теперь она запаниковала. Я сажусь. Слезы падают мне на ладони и на драгоценный билет. – В чем дело? Ты можешь поделиться со мной, – утешает она меня.

Так, как всегда утешала, с самого детства.

Кьюри

Я снова выпиваю с моей юной подругой Нами и избегаю встреч с Суджин, которая уже скоро вернется домой и опять начнет барабанить в мою дверь.

Мы сидим в моем любимом ресторанчике «Поча». Здесь подают рыбные котлеты в супе одэн – прекрасное сочетание соленого и сытного. А еще владелец всегда угощает нас бесплатными закусками к соджу. Он влюблен в меня. На прошлых выходных он выпил с нами и съел немного жареной курочки, доставленной из другого ресторана – просто потому, что я захотела крылышки под соусом кочхуджан[16]. Он из тех тощих, неуклюжих типов, которые знают, что у них нет шансов и это единственный способ понравиться мне.

Мы с Нами выпиваем вместе минимум раз в две недели. Пить самим – не то же самое, что пить на работе. Когда мы пьем, это по определению означает «игра окончена». Никому не поспеть за нами, и никто нам не нужен; мужчины иногда пытаются присоединиться, но быстро сдаются, видя, как мы опрокидываем шот за шотом, не обращая на них внимания. Нам с Нами хватает мужчин и на работе, на выходных им лучше оставить нас в покое. На нас мешковатые свитшоты, кепки закрывают глаза, губы не накрашены – лишь стрелки на глазах, но к нам все равно подходят познакомиться. «Вы слишком красивы, чтобы пить в одиночку. Можно к вам присоединиться?» А когда мы игнорируем всех этих типов, они начинают вести себя скверно. «Вот херня, – по-настоящему мужественно бормочут они себе под нос, уходя. – Высокомерные шлюхи».

Нами – единственная, с кем я общаюсь со времен квартала красных фонарей. Никто из девушек «Аякса» не знает, что когда-то я работала в Миари, а если бы и узнали, то наверняка многие больше никогда бы со мной не разговаривали. Нелепость: мы все занимаемся одним и тем же, даже если ты входишь в «десятку самых красивых» и не обязана спать с клиентами. Но они все равно осудили бы меня. Это человеческая натура – чтобы чувствовать себя лучше, нужно смотреть на кого-то сверху вниз. И нет смысла расстраиваться из-за этого.

Я бы очень хотела рассказать все Суджин, но пока предпочитаю избегать ее. Эти дни у нее глаза бешеные – ее маникюрный салон трещит по швам, и начальница сказала, что, возможно, скоро ей придется ее рассчитать. Прошло всего два месяца после операции, и ее лицо до сих пор восстанавливается. Суджин все еще смешно разговаривает из-за невозможности широко открыть рот, но уже преследует меня, мечтая устроиться в рум-салон. Я ответила, что сейчас ей лучше поискать работу маникюрши, чтобы спокойно прятаться за маской от пыли, к тому же там на ее лицо никто не обратит внимания.

Проблема в том, что Суджин чувствует себя обязанной заботиться об Аре. Да, Ара – инвалид, но у нее есть работа, пусть и не очень высоко оплачиваемая. Когда я прошу Суджин позаботиться сначала о себе, а уже затем о ком-то еще, та начинает сетовать, что Ара не выживет в реальном мире и ее нужно защищать. Потому Суджин должна зарабатывать столько, чтобы им хватало на двоих.

Она не понимает одного – я пытаюсь ее спасти. Там, где вращаются большие деньги, начинается другой мир. В нем все меняется очень стремительно, и дела могут вмиг пойти из рук вон плохо.

Вот ты хочешь сделать операцию на лицо и берешь деньги в долг у мадам, сутенеров и кровососущих ростовщиков. Ты моргнуть не успела – а задолженность уже выросла до ошеломляющей, непосильной суммы. Ты работаешь, работаешь и работаешь, пока тело не износится. Даже если кажется, что уже начала зарабатывать много, никогда ничего не скопишь из-за процентов, которые ты обязана выплатить. Тебе уже не вылезти из этой ямы. Сколько угодно меняй рум-салоны и города, мадам и правила, время и ожидания, но ничего не изменится. Выхода нет.

Я бы никогда не выбралась из Мияри, если бы мне не помог мой самый пожилой клиент – лысеющий, сутулый дедушка. Влюбившись, он выплатил все мои долги – пятьдесят миллионов вон наличными. Владельцы заведения даже после этого пытались меня обмануть и оставить у себя, но дедуля – бывший юрист – заставил их подписать бумаги, подтверждающие, что мои обязательства выполнены. Большие деньги и страх перед законом – вот благодаря чему я обрела свободу.

Мой спаситель до сих пор заходит ко мне раз в несколько месяцев – когда Михо нет дома. Все, чего он просит, – устроить ему маленькое шоу со стриптизом и побыть некоторое время обнаженной, чтобы он мог любоваться мной и трогать меня. Ему не нужно секса, даже орального. Он, по его словам, слишком стар для подобного и добавляет, что не хочет умереть прямо на мне. Я не знаю, ведет ли он себя так из благородства или ради того, чтобы сохранить лицо перед своей семьей. Приятно ловить его теплый взгляд и слышать, как он называет меня «произведением искусства», а я ведь даже ничего и не делаю.

Он не знает, что я снова погрязла в долгах из-за недавней корректирующей хирургии. Они вроде небольшие, но растут и растут. Я решила не рассказывать. Он думает, что я собираюсь стать учительницей, и гордится тем, что ему якобы удалось изменить мою жизнь. Когда он смотрит на меня, его глаза часто наполняются слезами. Ему нравится история, в которой он меня спасает.

Когда Нами пришла в мое заведение в Миари, я пыталась уговорить ее не брать взаймы у сутенеров. Эти деньги только выглядели подарком. Но она уже начала и, как и многие, остановиться не могла.

Нами была самой юной из работниц рум-салона, а из-за круглых щечек и выступающих верхних зубов выглядела еще моложе. Думаю, когда она впервые появилась там, ей было тринадцать или четырнадцать. Привлекательной тогда она вовсе не была – просто пухлый ребенок без груди. Но мужчины выбирали ее снова и снова.

Даже не знаю, почему она вдруг мне понравилась. Обычно я не сближаюсь с девушками, с которыми работаю, но Нами выглядела такой уютной и юной, что сложно было оставаться равнодушной. Она сидела и просто смотрела на нас, девушек и мужчин, так строго, что даже меня это задевало. И, возможно, клиенты, которые выбирали Нами, были из тех, кто хотел наказать ее за этот взгляд.

Теперь мы с Нами выглядим совершенно иначе. Иногда она говорит, что хотела бы иметь нашу совместную фотографию с тех времен. «Ты шутишь? Зачем тебе доказательства?» – ужасаюсь я. Я скорее убила бы любого и сгнила потом в тюрьме, чем позволила бы увидеть себя до операции.

Сейчас, спустя несколько лет работы в районе Каннам, где все стремится к шику и утонченности, а главная цель – выглядеть максимально естественно, я ежусь при виде свежих перемен во внешности Нами. Например, ее груди выглядят мультяшно: напоминают грейпфруты на почти мальчишеском теле. Из-за этого люди либо откровенно кокетничают с моей подругой, либо смущенно отворачиваются, особенно когда на ее лице появляется виноватое выражение, рот слегка приоткрыт, а взгляд блуждает.

– Пусть люди считают меня глупой, – сказала она однажды. – Здорово, когда от тебя ничего не ждут. Появляется время подумать.

Так и хотелось ответить ей: «Что ж, ты однозначно всех убедила».

* * *

Михо присоединяется к нам в десять вечера. Изначально наши комнаты представляли собой большие аппартаменты, одна часть которых была офисом, а другая – жилыми помещениями. Соединяла их запертая на замок дверь. В итоге пространство разделили на маленькие квартирки. До Михо моим соседом был мужчина лет тридцати, который вечно мастурбировал по ночам и будил меня своими стонами. Как же я обрадовалась, когда он съехал и через пару недель заселилась Михо. Я пару раз пригласила ее к себе выпить, а она позвала меня посмотреть свои картины. Конечно, мне ее творчество не близко: мир и без того жесток, зачем привносить в него еще больше мрачности? В свою очередь, Михо считает всю мою погоню за красотой пустой тратой времени и денег. Но порой, чтобы избежать одиночества, достаточно просто что-нибудь сказать – и из-за стены получить ответ. Потому через несколько месяцев мы попросили домовладельца открыть соединяющую наши квартиры дверь.

Нами очень робеет перед Михо: та до недавнего времени жила в Америке, и у нее есть настоящая работа – она художник в университете. Ей платят за то, что она целыми днями трахается с краской, деревом и глиной! Однако большую часть времени Михо, кажется, просто таращится на стену.

Подойдя к нам, она с глубоким вздохом опускается в кресло и начинает барабанить пальцами по столику. Ее руки просто жуткие: волдыри, пятна краски, старые порезы! А ногти-то какие! Думаю, она ни разу не делала маникюр с гель-лаком. Я вздрагиваю, а Нами смотрит на нее в изумлении.

– Я так голодна, – накручивая свой хвост на запястье, словно веревку, говорит Михо. – Вы заказали еще чего-нибудь?

– Когда ты в последний раз ела? – спрашиваю я. Михо может забыть о еде, когда работает. Даже завидно: мне каждый раз так тяжело сесть на диету, а она ни капли не заботится о весе и остается стройной.

– Кажется, утром. А весь день я заряжалась кофе.

Я двигаю к ней свою тарелку с оставшимися рыбными котлетками и машу владельцу «Поча». Он тут же бросает стойку и бежит к нам.

– Можно нам еще порцию кимчичжон?[17] – Затем я обращаюсь к соседке: – А тебе чего еще хочется?

– На твой выбор, что-нибудь самое вкусное в меню, – говорит Михо владельцу. Почесывая голову, тот спешит на кухню. Михо поворачивается ко мне. – Ханбин уже в пути, но с этими пробками приедет минимум через час. Ни слова про его мать, ладно?

Тон звучит предупреждающе. Михо становится очень нервной, когда дело касается ее парня.

– Конечно, – понизив голос, обещаю я. – Я что, ненормальная?

– Как поживаешь? – Михо обращается к Нами, приветливо глядя на нее.

Они виделись уже три или четыре раза, и Михо постоянно говорит, что Нами слишком юна для стольких операций. «Она не пожалеет, когда станет старше?» Для детдомовки Михо наивна. Как будто Нами думает о будущем! Она не видела родителей с двенадцати лет, когда сбежала из дома, и живет сегодняшним днем, а точнее, ночью. Любой, у кого наберется хотя бы немного реального жизненного опыта, сразу заметил бы это. Еще Михо думает, будто я работаю в рум-салоне только из-за жажды легких денег. Она не представляет, где мы с Нами начали свой путь. И хотя Нами перебралась из Миари в рум-салон третьего уровня, она останется там, либо пока сама не наложит на себя руки, либо пока ее не выбросят, как использованную тряпку.

Меня поражает, насколько наивны многие женщины этой страны, особенно замужние. Что, по их мнению, делают их супруги с восьми вечера до полуночи каждые выходные? Кто обогащает десятки тысяч рум-салонов? Даже догадывающиеся о чем-то женщины притворяются слепыми и предпочитают не замечать, как мужья каждую неделю выбирают себе новую девочку, чтобы потрахаться. И они так хорошо входят в роль, что порой забывают реальность.

Я смотрю на Михо. Она выглядит обеспокоенной. После свадьбы она наверняка превратится в одну из таких вот бестолковых куриц.

– Парень Михо – настоящий чеболь[18], – говорю я Нами.

Ее глаза округляются, затем снова стекленеют. Нами даже не спрашивает, какой именно компанией владеет его семья.

– Как думаешь, почему ты ему нравишься? – спрашиваю я Михо.

Мне правда интересно. Да, она красива, но не мисс Совершенство. Ни операций, ни семьи, ни денег. И все же парень из очень уважаемой и богатой семьи встречается именно с ней. Почему? Это тайна.

– Что ты имеешь в виду? – Михо улыбается, как бы давая понять, что не обижается.

– Ну, не знаю. Порой мне кажется, будто я разбираюсь в мужчинах, но иногда – ни капельки их не понимаю.

– Да, кстати, если что – мы знакомы с тобой еще со средней школы и ты работаешь бортпроводницей, – сообщает Михо, виновато глядя на меня. – Можешь просто попросить его сменить тему о работе. Не хочу, чтобы тебе пришлось много врать.

– А почему бортпроводница? Это оригинально.

Разумеется, никто не может просто представить меня как сотрудницу рум-салона. Михо единственная знает обо мне правду – ну, кроме девушек, с которыми я работаю, и мужчин, которые мне платят.

– Просто… ты работаешь в нестандартное время и такая красивая… – Она замялась. – Мне больше ничего в голову не пришло. Но сейчас я задумалась и поняла, что лгать придется виртуозно. – Михо выглядит расстроенной. – Например, что, если он спросит тебя о твоих направлениях и любимых странах? Он очень много путешествовал.

Я пожимаю плечами и отвечаю:

– Я не против бортпроводницы. Просто сменю тему, если вдруг он задаст вопрос, на который не смогу ответить.

После ухода из Миари, но до прихода в «Аякс» я и правда некоторое время мечтала о такой карьере и даже записалась на двухнедельное обучение в одну из академий бортпроводниц, на станции «Каннам». Там объясняли, «как сгибать колени, чтобы при походке не вилять бедрами» и прочую чушь. Потом я выяснила, сколько им платят – а у тех, кто летает международными рейсами, зарплата вдвое выше, чем у стюардесс, летающих внутри страны, – и сбежала. Я пошла в «Аякс», где без всяких курсов делаю свою работу хорошо. Я умею смотреть на мужчин с обожанием и попивать их спиртное.

– А почему бы тебе не сказать, что ты уволилась и теперь пытаешься стать актрисой? – предлагает Нами и тут же прикрывает рот, словно сделала что-то не так.

Михо всплескивает руками.

– Прекрасно! Почему я и сама не додумалась? – Она лучезарно смотрит на Нами. – А что насчет тебя? Напомни-ка, чем ты занимаешься?

– Да тем же, – со смехом отвечает Нами и даже бровью не ведет. – Мы обе – отчаявшиеся актрисы!

Нами и правда гораздо хитрее, чем кажется.

– Как пожелаешь, Михо. – Я закатываю глаза.

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. Поэтому да, пусть будет так – ты мечтаешь стать актрисой.

– Ладно. Мне все равно.

* * *

Наконец, приезжает Ханбин. На часах почти полночь, и все столики заняты. Люди еще не пьяны, но уже счастливо шумят.

Парень что надо – выглядит хорошо, ростом намного выше, чем я полагала, крепкий, загорелый и с аккуратной стрижкой. На нем дорогая и стильная одежда, но не чересчур – узорчатая рубашка «Пол Смит», темные джинсы и кожаные кроссовки карамельного цвета. Особенно мне нравится его фигура. При виде Ханбина Михо тут же оживляется и расправляет плечи, а Нами еще больше прячется за рюмку. Я же, продолжая холодно и отстраненно улыбаться, просто говорю:

– Привет!

– Привет, – отвечает молодой человек. – Знаете, я волнуюсь. Я впервые встречаюсь с друзьями Михо, хотя мы столько времени вместе!

Владелец приносит пластиковый стул, и Ханбин слегка задевает его ногой, прежде чем сесть.

– Занятное местечко… – Он бодро озирается. Его энергичность – как глоток свежего воздуха: остальные в этом баре выглядят так, словно всю неделю жизнь их жестоко пинала.

Мы быстро знакомимся – имена, ничего больше. Молодой человек заказывает еще соджу и спрашивает у Михо:

– Над чем ты работала сегодня?

Она рассказывает, как целый день рисовала на стекле. Ханбин слушает действительно увлеченно, и мне это нравится. Даже не вспомню, когда в последний раз мужчина спрашивал меня, как прошел мой день, а потом внимательно слушал ответ, пусть даже и не очень интересный. Нами тоже смотрит на Михо и Ханбина искоса, но с очевидной жадностью. Только ее привлекают не слова, а то, как за разговором двое повернулись друг к другу и слегка подались навстречу.

– Знаешь, у мамы есть очень хороший знакомый художник, у которого своя студия по росписи стекла в Пхаджу, – говорит он Михо. – Я был там. Тебе бы понравилось. Почему бы нам на следующей неделе не поехать туда? Посмотришь его работы… Он так хочет произвести на маму впечатление, что будет рад поводить тебя по студии.

– Но что скажет твоя мама? – Михо выглядит смущенной. – Мне бы не хотелось, чтобы она думала, будто я пытаюсь воспользоваться связями твоей семьи.

– Все нормально, я попрошу ее помощницу все устроить. Положись на меня. Она знает, что мне там очень понравилось.

– Может быть, – взволнованно отвечает Михо, затем зевает, потирая глаза, и темные круги под ними становятся еще темнее.

– Ты же голодна, – спохватывается Ханбин. – Эй, ты ведь ничего не ела, уверен. – Он оборачивается и машет владельцу. Тот немедленно подбегает к столику. – Поторопитесь с едой, пожалуйста!

Владелец кланяется, улетает на кухню и тут же возвращается с кимчичжоном. Ханбин своими палочками кладет Михо порцию на тарелку. Нами в восторге: она не отрывает от пары глаз, продолжая сосать свой леденец темно-красного цвета.

– Ты не знаешь меры. Ты просто надорвешься, если не будешь есть. Невозможно работать на пределе сил.

Его голос звучит мягко и нежно, и он продолжает наполнять ее тарелку. Очевидно, что ему нравится роль мистера Заботы. Затем Ханбин поворачивается и обращается ко мне:

– Она – ходячая реклама «Сникерса», тебе не кажется?

– Зато я завидую, что она может сидеть на диете, даже не замечая голода, – легкомысленно отвечаю я. На самом деле я вполне серьезна.

Он смеется и, взяв телефон, с минуту с кем-то переписывается.

– Сон и Уджин хотят пойти в караоке, – наконец сообщает он Михо. – Они недалеко, скажу им, чтобы ждали нас в «Чемпионе».

Михо кивает, продолжая с элегантной свирепостью есть.

– Вы ведь тоже пойдете? – Ханбин обращается к нам с Нами.

Мы киваем. Ура, нас ждет бесплатная пьянка. Этот парень вряд ли догадывается, каким будет его счет, но он из тех, кто способен отдать кредитку не глядя. А Михо столько не пьет. Какая потеря.

* * *

В караоке к нам присоединяются друзья Ханбина, и начинается веселье. Они оба юхаксен – богатые детки, которые учились в Америке в старшей школе и колледже. Мне нравятся юхаксен – обычно эти ребята любят экспериментировать в сексе, ведь они насмотрелись американского порно. Порой оно вызывает смех, порой впечатляет, а в центре внимания часто – удовольствие женщины, которое измеряется громкостью ее стонов.

Нами дурачится: сняла свитер, и сквозь белую блузку с короткими рукавами видны груди. Они подскакивают, стоит ей засмеяться. Разумеется, мальчикам такое шоу по вкусу, и они нарочно выбирают быстрые песни, чтобы потанцевать с ней. А спиртное льется рекой.

Михо уже спит в углу, от двух стаканов ее щеки порозовели. Думаю, из-за этого Нами и почувствовала себя свободнее. Она хватает микрофон и заказывает самую горячую песню года в женском исполнении – конечно, она помнит каждую деталь, да еще и танцует. Забавно, как блестят ее глаза. Уверена: исполняя эту песню на работе, она не выглядит такой счастливой.

Около трех часов ночи мне начинает хотеться домой. Ханбин давно уснул на своем стуле, поэтому я машу рукой Нами с мальчиками и тащу Михо в такси. На следующий день я сплю до обеда и просыпаюсь с головной болью.

* * *

Рабочая неделя проходит как в тумане. Не знаю, почему, но в последнее время я страдаю от диких похмелий, хотя раньше переживала их легко. А еще Брюс перестал заходить – возможно, из-за приближающейся помолвки, а может, я просто ему надоела. Нет, у меня не было иллюзий насчет наших отношений. Случаются клиенты и поприкольнее, и побогаче, и я не идиотка. Да, всякий раз он выбирал именно меня. Да, в хорошем настроении давал мне приличные суммы, чтобы я «купила себе что-нибудь красивое». Но все это явно не из-за каких-то особенных чувств. Даже когда мы ужинали при свечах, он мне не улыбался. А добираясь до номера, мы зачастую уже были слишком пьяны, и потому просто смотрели телевизор, и затем засыпали вместе. Думаю, это я в нем больше всего и ценила – мне нравилось спать, когда он клал на меня руку.

Я молюсь хоть о парочке легких ночей, но мне не везет: что ни клиент, то безумный пьяница, заставляющий девушек пить за компанию, вместо того чтобы просто подливать ему спиртное. Достается не только мне – в наихудший вечер к десяти часам другие девушки тоже уже никакие. Клиент, который заставляет всех напиваться, обычно даже не платит – или это не особо желанный гость на вечеринке. Меня такие бесят: если ты не тратишь деньги и тебе не лижут задницу, лучше закрой рот и слейся со стеной. Я едва сдерживаюсь, когда какой-нибудь страшный дохляк из толпы прилипал заставляет меня пить. «Зачем тратить на меня такие дорогие напитки?» – говорю я, изображая смех. Но он с бешеными глазами настаивает: «Пей! Пей! Пей! Пей!» и я растягиваю губы в улыбке, прежде чем с глубоким выдохом опрокинуть в себя спиртное за его здоровье.

Так что когда Нами приглашает меня выпить в субботу, я отвечаю, что не хочу никуда идти из-за головной боли. Зато она может заявиться сама, если только захочет.

«Михо-унни[19] дома?» – пишет она.

«Нет».

«А скоро будет?»

«Она вышла сегодня из дома довольно поздно, поэтому, скорее всего, нет», – пишу я ей в ответ с небольшим раздражением.

Несмотря на уверения, что я не буду пить, Нами приносит несколько бутылок соджу и коробку жареных куриных крылышек – со словами, что если я не хочу, могу не пить, соджу она взяла для себя. Нами продолжает нервно озираться, пока я не срываюсь на нее и не прошу наконец перестать меня раздражать.

Мы набрасываемся на крылышки. По телевизору идет очередной выпуск K-pop. Количество групп, дебютирующих каждую неделю, противоречит логике. На сцене то плавно двигаются, то неистово скачут девочки в мини-юбках и гольфах. Нами встает и, повторяя за ними, поет в воображаемый микрофон из куриного крылышка. Ее глаза бешено сверкают, словно два стеклянных шара, когда она мотает головой из стороны в сторону.

– Ты разбрызгиваешь по полу куриный жир, – делаю замечание я. Сегодня похмелье не такое сильное, на неделе случалось и похуже, но в висках все еще пульсирует.

Нами садится, когда на сцену выходит какой-то потасканный певец и затягивает балладу о любви. Ему под сорок – совсем уже старик.

– Мне нужно скоро идти. – Нами опрокидывает в себя стакан соджу и поглядывает на дверь.

– Что? Ты же только пришла. Да что с тобой сегодня творится?

Она ерзает и что-то бормочет, запинаясь. Постепенно мне все же удается вытянуть правду. Нами переспала с Ханбином. Она рассказывает мне, как так вышло, а я лишь недоуменно хлопаю ресницами.

Той ночью, когда мы с Михо уехали домой, Ханбин проснулся, и вся компания еще немного выпила. По словам Нами, она рано отключилась, но единственное, что помнит, – как они почему-то остались вдвоем и она стояла перед Ханбином на коленях – делала ему минет. Он не кончил и уломал ее снять номер в отеле неподалеку. Там все продолжилось, и после зверского секса Нами с Ханбином уснули. Утро тоже началось с секса, а на прощание Ханбин попросил у Нами номер телефона. Он писал ей всю неделю, приглашая встретиться. Вчера, наконец, свидание состоялось и снова кончилось в отеле.

Я слушаю Нами молча и после долгой паузы спрашиваю:

– Он платит тебе?

Она качает головой, печальными глазами смотря на меня. Я тянусь за соджу, делаю глоток прямо из бутылки и сдаюсь:

– Что ж, думаю, сегодня я пью.

Нами выбрасывает куриные косточки в помойное ведро, садится напротив меня и достает другую бутылку.

– Знаешь, я впервые в жизни спала не с клиентом, – делая глоток, нерешительно говорит она. – Но я словно во сне или в телике. В смысле осознаю, что происходит, вот только проснуться не могу.

Я кручу в руках стакан. Может, выпивка избавит меня от головной боли?

– Вы хотя бы разговариваете и все такое? Или только трахаетесь? – Если честно, мне интересно, какой он в постели, мальчик-чеболь. Михо никогда не говорит об этом.

– Да, немного, – отвечает Нами. – Он, кстати, очень милый. Водит меня в хорошие рестораны, смеется, когда я слишком много ем. – Она хмурит брови. – А еще он очень много переживает.

– О чем, например? – Не могу скрыть сарказма. – Как спать с девушками, при этом не платя им?

– Вчера он сказал мне, что внутри его отца сидит демон, – признается Нами.

– Демон? Что он имеет в виду?

– Не знаю, Ханбин просто повторят это. Он считает, что тут поможет только шаман. И еще рассказал, как отец загнал мать в подвал. – Нами не отрывает от пола глаз.

– Он знает тебя две секунды и уже откровенничает? Странно…

Михо говорила, что Ханбин вообще не рассказывает ей об отце. Но опять же, все богатенькие детки по-своему психи. Когда я работала в Миари, один наш клиент, вполне обычный парень, вовсю соривший деньгами, как-то бросил пачку купюр на кровать, толкнул меня в них лицом, а потом трахал сзади – увидел такую сцену в каком-то фильме. Тогда я подумала, что, может, он вовсе и не так богат? Но он таскался к нам несколько раз в неделю, значит, мог себе это позволить.

– Тебе лучше не спрашивать моего совета, – вздыхаю я.

– Я и не спрашиваю. Просто хочу быть честной. – Нами открывает очередную бутылку и наливает себе еще рюмку, даже не предложив мне.

– Это ты-то честная? – хлопаю я глазами. – Теперь у меня одной головной болью больше!

Похоже, я ее обидела. Какое-то время мы сидим молча, затем я прижимаю ее к себе и обнимаю. Нами пахнет миндальным шампунем и дешевым парфюмом.

– Он говорил что-нибудь о Михо? – спрашиваю я.

– Нет. – Нами берет прядь моих волос и наматывает себе на палец. – Ни разу не заикнулся.

Вскоре она уходит, забрав весь свой мусор в маленьком пластиковом пакете из-под курочки. Я вне себя одновременно и от тревоги, и от усталости. Отвратительные эмоции буквально давят на плечи. Неважно, какую дораму или реалити-шоу показывают по телевизору, – мои мысли далеко. Невыносимо осознавать, как я впустую трачу день на плохое настроение.

Пытаюсь поймать это гадкое ощущение за хвост. Насчет Ханбина я ведь не удивлена: я ожидала, что он такой же мудак, как и все богатенькие мальчики на мамином мазерати и с папиной кредиткой. Разве нет? Мы с Михо никогда не были близкими подругами и ни разу не беседовали о личном. Не думаю, что когда-нибудь смогу рассказать ей о моем отце или сестре.

Определенно, Ханбин вряд ли собирается жениться на Михо. Но причина моего плохого настроения – скорее Нами, которую я очень хочу защитить. Не помню, чтобы она хоть раз говорила мне о парне – вне работы, разумеется. Работа не в счет, неважно, насколько ласков с тобой клиент, это ничего не значит. Нами, несмотря на юный возраст, уже поняла это.

Открывается дверь – вернулась Михо. Я сижу тихо в надежде, что она не зайдет ко мне. Но нет – соседка просовывает голову в мою комнату, а я притворяюсь, что очень увлечена телефоном.

– Что делаешь? Ты уже поела? – интересуется Михо.

Заплетенные в косы волосы туго обвивают ее голову, на шее и руках виднеются пятна бирюзовой краски. Простодушный и счастливый вид Михо – настоящая пытка.

– Ты опять целый день не ела? – резко спрашиваю я.

– Знаешь, сегодня я попыталась – и на завтрак даже купила йогурт и ролл в новой булочной на углу Техранро. Но, похоже, я где-то оставила пакет с едой, потому что, когда вечером спохватилась, нигде его не нашла. Какая-то тайна.

Она входит, не замечая, в каком я настроении, и садится на кровать. Затем указывает пальцем на платье, которое я надевала прошлой ночью, и мечтательно произносит:

– Классный цвет. – Пальцы проводят по подолу.

Платье дешевое и узкое, но цвет нравится и мне – мрачный синевато-серый. Никто в рум-салоне не хочет его носить, и я чувствую себя созданием с морских глубин.

– Не хочешь со мной в океанариум? – вдруг спрашивает Михо.

– В океанариум? Зачем?

– Мне нужно посмотреть на рыб.

– Ты имеешь в виду для работы?

В прошлый раз с этой же целью она хотела посмотреть, как в пекинском ресторане вешают утку.

Михо кивает.

– Я начинаю новый проект со стеклом и подумываю о рыбах. Ханбин не может пойти со мной, у него какое-то семейное мероприятие.

В ярости я закатываю глаза, но она не замечает.

– Океанариум на выходных будет забит визжащими детьми, – нахожу я хорошую отговорку. – Сотни детей в закрытом темном пространстве. – Я содрогаюсь. – Звучит, словно фильм ужасов.

Михо выглядит раздосадованной, и я мгновенно добавляю:

– Но тебе нужно сходить. Подпитай мозг. И, может, все эти дети тоже вдохновят тебя. Я слышала, что иногда такое случается.

Она смотрит на меня.

– Ты знаешь, что родильные дома, акушерские и послеродовые центры терпят огромные убытки из-за того, что никто не рожает? Я слышала это сегодня по радио.

– Туда им и дорога, – отвечаю я. – Зачем приводить в этот мир еще больше детей? Чтобы они всю жизнь страдали? В конце концов они разочаруют тебя, и ты захочешь умереть. К тому же будешь бедной.

– Я хочу четверых, – с улыбкой признается Михо.

«Это потому, что ты встречаешься с богатеньким мальчиком, – хочется сказать мне. – Который не собирается жениться на тебе».

– Да после такого никакая операция не спасет твое влагалище, – произношу я вслух. – Ты правда хочешь ссаться всякий раз, когда чихаешь?

Вообще, все это похоже на правду. Никто из моих знакомых, кроме Михо, не хочет детей, и уж тем более я. При одной мысли о беременности мое давление подскакивает.

Когда маме было столько же, сколько мне, Хаэне уже исполнилось шесть, а мне три – об этом матушка во время наших встреч не забывает напомнить. «Вам не нужно быть готовыми для рождения детей. Они у вас просто появятся и так или иначе вырастут, – умоляет она нас, особенно Хаэну, поскольку считает, что та все еще замужем. – Кто о вас позаботится в старости? Посмотрите на меня – что со мной стало бы без вас?» Она не понимает одного: я никогда не решусь взять ответственность за чужую жизнь, когда не могу разобраться даже с собственной. Вот почему в аптеке я покупаю по десять коробок противозачаточных за раз.

Михо рассказывала мне, что в Америке не продают оральные контрацептивы без рецепта и нужно предписание врача. А чтобы попасть к доктору, нужно записываться заранее, за несколько дней или даже недель. Она рассказывает об Америке вещи, большинство из которых вводят меня в ступор. Там же совсем другая жизнь! Подозреваю, что Михо там было сложновато. Я слышала, как она говорит по-английски – свободным владением это не назовешь.

Михо не принимает таблетки: во-первых, они, по ее словам, слишком сказываются на настроении и работе, а во-вторых, она боится, что в будущем контрацептивы помешают ей забеременеть. «Надеюсь, это правда», – призналась я как-то. По крайней мере, в моем случае. Мне очень повезло, что еще не приходилось делать аборт – я максимально аккуратно принимаю противозачаточные. Неважно, как я напилась прошлой ночью или сколько выпью сегодня. Я установила на телефоне напоминание, и, даже если батарейка сдохла, мое тело помнит о необходимости принять препараты. Даже если я сплю как убитая, то просыпаюсь именно тогда, когда пора пить таблетку.

Я знаю одну девушку – она на несколько лет старше меня и работала когда-то в «Аяксе», но ушла: так захотел ее спонсор. Он подарил ей шикарную квартиру, и она родила двоих детей. Но в последний раз я слышала, что она сошла с ума и теперь лежит в больнице для душевнобольных.

Я думаю о ней, о Михо и о Нами с Хаэной, а потом иду к холодильнику. Достаю уксусный виноградный напиток, беру соджу. Смешиваю их в рюмке и начинаю пить, сев прямо на пол напротив окна.

Может, переехать в Гонконг или Нью-Йорк, как некоторые, с кем я когда-то работала? Они говорили, что нашли работу в местных рум-салонах. Видимо, стандарты красоты там довольно низкие, и люди разгуливают с самыми разнообразными уродливыми лицами – на вкус и цвет. «Тебе тоже нужно переехать!» – говорили девушки, словно это приключение, а не вынужденный выход на пенсию. Они оставили мне контакты, но так ни разу и не ответили на сообщения, в которых я спрашивала, как жизнь.

Кто знает? Может, если я перееду, какой-нибудь иностранец на мне женится? Он будет думать, что я так красива от природы.

Потому что неспособен увидеть разницу.

Вонна

Эта беременность уже четвертая за год, и я знаю: снова ничего не получится. Я пока не говорила мужу о своей убежденности – он ответит что-то вроде «Мысли – семена невезения!» или еще какую-нибудь глупость и попытается сменить тему.

У меня не было никакого зловещего сновидения – я просто знаю. Материнская интуиция, если хотите. Или наоборот.

В приемной моего доктора три другие беременные неуклюже меняют позы из-за раздутых животов. Никто из них не «сияет», они выглядят оплывшими и уставшими. Две притащили и мужей – не понимаю, к чему так тратить время мужчин. Я ни за что не позволю своему прийти сюда, хотя он со мной просился. «Лучше займись зарабатыванием денег», – вежливо попросила я, и он замолк, словно рыба. Сложно быть сотрудником среднего звена со средней зарплатой и при этом таскаться к акушеру на пару с супругой. «Не понимаю, почему ты хочешь ребенка, если мы не потянем его воспитание, – повторяла я и до того, как начались отчаянные попытки забеременеть. – Я не смогу позволить себе работать. Или не работать».

В светлой голове моего супруга – лишь неизменный и глупый ответ: «Все, что нам нужно, это родить ребенка, а дальше разберемся! Родители помогут нам!»

Иногда я вижу его бесхитростную, беззаботную улыбку – и сердце выворачивается наизнанку от болезненной неприязни. Приходится опускать глаза, чтобы он не заметил выражение моего лица. По крайней мере, он добр – и я всегда напоминаю себе, что сама за него вышла. Всю взрослую жизнь – и замужество – я борюсь со своей жестокостью, но знаю: то, что дремлет в моей крови, рано или поздно проснется. Это лишь вопрос времени.

– Мисс Кан Вонна, – произносит медсестра.

Я захожу в розовый кабинет. Всюду на стенах – черно-белые фотографии детей и изображения матки. За столом сидит доктор – маленькая толстенькая кудрявая женщина средних лет в круглых очках.

– Это ваш первый визит к нам? В вашей медицинской карте значится, что вы на четвертой неделе беременности? – интересуется она, крутя очки и читая мою историю. – Как вы себя чувствуете?

Подумав, я отвечаю:

– У меня плохое предчувствие. – И замолкаю.

– Вы имеете в виду, что вас беспокоят боли? – Доктор выглядит весьма встревоженной.

– Пока нет. Но знаю, что они появятся.

Она поднимает бровь, и я пытаюсь развить мысль:

– Чувствую, что с ребенком что-то случится. Это просто ощущение – я словно погружаюсь в него. Мой прежний доктор не слушал меня, поэтому я здесь.

Последнее звучит как предупреждение: «Будьте осторожнее со словами». Но не уверена, понимают ли меня. Доктор снова опускает глаза и продолжает изучать мою карту.

– Вижу, что вы были беременны уж трижды?

– Да.

– И все три – выкидыши?

– Да.

Доктор пишет что-то.

– Я понимаю ваши опасения, – медленно произносит она, – но хочу сказать, что выкидыши случаются часто и вы не должны чувствовать себя так, будто это происходит с вами одной. Многие женщины теряют детей, и вины в этом нет. Разумеется, если желаете, мы можем сделать некоторые тесты – просто убедиться, что все в порядке. Но прежде я бы хотела задать вам еще несколько вопросов.

Она продолжает расспрашивать меня о моем эмоциональном состоянии и прошлом. Я отвечаю на автомате.

– Учитывая все, через что вам пришлось пройти, не хотите ли вы пообщаться с психотерапевтом? – спрашивает доктор.

Моя очередь поднимать бровь.

– Разве я не потеряю после этого страховку? Я слышала, что если пациенту оказывают психологическую помощь, то ни одна страховая компания с ним уже связываться не будет.

– Ох, не думаю, что это до сих пор актуально, – неопределенно отвечает врач. – Но ничего гарантировать, увы, не могу. Полагаю, вам следует позвонить в свою страховую компанию.

– Да. Нет, – произношу я.

У меня нет лишних денег, да и суицидальных мыслей или чего-то подобного не возникает. Знала же, что не стоит рассказывать о своем предчувствии. Не знаю, чего еще я ожидала от этого доктора.

Она смотрит на часы, а затем поворачивается к медсестре.

– Почему бы нам не сделать ультразвуковое исследование?

Меня провожают до диагностического стола. Там я быстро снимаю нижнее белье и кладу ноги на стремена. Доктор надевает презерватив на ультразвуковой датчик и вводит внутрь. Мы обе смотрим на экран.

– Свет, пожалуйста. – Медсестра гасит лампы, и доктор продолжает обследование, повторяя мне «расслабьтесь». Лишь спустя минут пять женщина, вынув датчик, снимает перчатки.

– Что ж, пока сложно что-либо понять. Почему бы вам не прийти на следующей неделе? Мы еще раз взглянем на желточный мешок и проверим сердцебиение. Сегодня мы возьмем на анализ вашу кровь и проведем несколько тестов. А пока не переживайте. Все будет хорошо.

– Да, конечно.

Я одеваюсь так быстро, как только могу, и, не произнося больше ни слова, выхожу. Я стараюсь не смотреть на раздутых женщин в зале ожидания.

Знаю: это безумие, но я взяла отгул, чтобы пойти к доктору. Когда на прошлой неделе я отпрашивалась, Ли, глава департамента, своим резким голосом спросил: «Боже, что на этот раз?» Он долго меня пытал, но я держалась до последнего. «Это личное», – ответила я, глядя на его блестящие коричневые туфли. И тут он слегка стукнул меня по голове свернутыми листами бумаги. «Вот поэтому женщины и не могут сделать карьеру», – заявил он так громко, чтобы наверняка услышали все мои коллеги. А потом он велел мне убираться с глаз долой.

Я бы отпросилась и на полдня, но мысль о полутора часах езды все решила. Поэтому теперь я в гордом одиночестве сижу в кафе-булочной в Гаросугиле, наслаждаясь миндальным круассаном и стряхивая крошки с платка, только что купленного в бутике на углу. Даже не знаю, что заставило меня купить его – мы ограничены в деньгах. Но я так давно ничего себе не покупала, а на манекене платок смотрелся шикарно. Только сейчас, когда он уже на мне, я вижу, что ткань дешевая, а концы растрепаны. У меня всегда так: импульсивный выбор – неправильный выбор.

Я наконец проверяю телефон и вижу три сообщения от супруга. «Все в порядке?», «От тебя давно не слышно новостей, что-то не так?», «Как ты себя чувствуешь?». Я быстро пишу: «Прости, занята на работе. Позвоню позже». Совсем забыла, что он найдет способ испортить любую счастливую прогулку.

* * *

На пути к станции метро я стараюсь не приглядываться, но кажется, что меня окружают одни лишь дети в колясках. Сколько малышей в этом городе? Разве государство и масс-медиа не жалуются, что индекс рождаемости здесь самый низкий во всем мире?

Все коляски высоченные – это скандинавское производство, такие сейчас повсюду. Я хочу наорать на матерей – кажется, что дети вот-вот выпадут! Хватит сидеть в телефоне, когда ты гуляешь с ребенком!

Один малыш хмуро смотрит на меня, пока его мама разглядывает аксессуары на уличном прилавке. Он завернут в двухцветное кашемировое покрывало с вышивкой. Такое я видела в европейских блогах детской одежды – должно быть, моей месячной зарплаты не хватит, чтобы купить его. Я пристально смотрю на маму – даже под плотным слоем макияжа она выглядит изможденной.

Мальчик мне не нужен, я хочу крохотную девочку – чтобы наряжать ее в роскошные бежевые, розовые и серые платья, сажать на коленки и играть. Я бы не стала покупать высоченную и тяжеленную коляску, а выбрала бы что-нибудь надежное, с большой корзинкой внизу. Буду класть туда детское питание – натуральную овсяную кашу с небольшим количеством мяса, грибов, бобов и моркови. Ни соли, ни сахара моя дочь не увидит как минимум до двух лет. И, конечно же, никаких соков, печенья и телевизора.

Иногда, среди ночи, я просыпаюсь в холодном поту. Мне снится, что рядом спит мой ребенок, а я неосторожно перевернулась, придавила ее, и она задыхается. Разумеется, я не рассказываю об этом мужу. Никому вообще.

* * *

Уже на подходе к ступеням офистеля я чуть не сталкиваюсь с кем-то, несущимся на бешеной скорости. Когда мы шарахаемся друг от друга, я узнаю девушку, живущую этажом выше. Это одна из бывших воспитанниц «Лоринг-центра», любительница заказывать еду на ночь глядя. Она недавно сделала операцию на лицо и до сих пор ходит в повязках вокруг челюсти.

Девушка извиняется и кланяется. «Все в порядке», – шепчу я. Она кланяется еще раз и соскакивает со ступенек. Несмотря на состояние ее лица, походка легкая и бодрая. Куда она так спешит?

Я оборачиваюсь ей вслед. Соседка мчится вниз по улице. Она кажется такой свободной – как и вся живущая наверху стайка девчонок. Если бы я только знала, что однажды буду завидовать детям из детдома, то не жила бы столько лет в страхе быть брошенной бабушкой.

Из-за этой девушки мы и заселились именно сюда. Еще до свадьбы мы побывали у нескольких риелторов в Йоксаме, недалеко от работы мужа. Вместе с агентом мы сидели и изучали карту района, как вдруг за спиной я услышала голоса. Говорили о «Лоринг-центре». Затаив дыхание, я попыталась подслушать разговор.

Давным-давно бабушка отвела меня в одно из отделений «Лоринг-центра» – оно находилось в квартале от нас. Бабушка посадила меня на ступени и приказала подумать, что в тот день я сделала не так и заслуживаю ли возвращения домой, либо она оставит меня здесь, как другие родители бросают ненужных детей. Она показала на торчащий из стены длинный ящик и сказала, что ей нужно всего лишь позвонить в колокольчик, висящий рядом, и кто-то выйдет и заберет меня.

Девчонки, сидящие у нас за спинами в офисе недвижимости, вспоминали свою спальню в «Лоринг-центре» в Чхонджу. Как здорово, говорили они, жить снова вместе. Вот ведь наивные, обсуждать подобное в присутствии риелтора! Но, к моему удивлению, агент назвал им не только разумную, но даже низкую цену и пообещал, что офистель будет чистым и новым. Когда девочки пошли с ним посмотреть комнату, я спросила нашего риелтора, о каком офистеле речь. «Уж не смогла не зацепиться за их разговор», – сказала я.

– Он, на самом деле, не очень подходит женатым парам. – Агент нахмурился: он явно планировал предложить нам нечто подороже, зная, где работает мой муж.

– Чем дешевле, тем лучше, – ответила я. – Пожалуйста, покажите мне этот офистель.

Так мы и заселились в Цветной Дом, довольные низкой арендной платой. Я привыкла видеть, как девчонки приходят и уходят. Возможно, в прошлом я могла бы быть одной из них. Тогда я бы, вероятно, чувствовала себя такой же свободной, мне бы нравилось быть самостоятельной, жить с соседкой, заказывая лапшу в два часа ночи. И просыпаться одной. И чтобы никто не спрашивал, что я собираюсь делать сегодня.

Вот бы пригласить одну или нескольких девчонок к себе. Но для этого я должна быть кем-то другим. Жаль, я не в силах признаться, что я понимаю их, что у нас много общего. Я бы хотела поделиться с ними своей историей – ведь моя мать тоже бросила меня. Хотя, наверное, мысли о матери и ухудшают мои проблемы со здоровьем.

Забеременеть – не проблема, но все дети внутри меня погибают. Я где-то читала, что выкидыши – это покончившие с собой дети, которые предчувствуют, какое ужасное их ждет будущее. Меня выворачивает наизнанку: они правда скорее предпочтут покончить с собой, чем родиться у меня?

Когда я думаю о матери, то представляю ее богатой непобедимой женщиной, которая всего добилась сама. А еще представляю, как она страдает от одиночества и сожалеет, что однажды бросила своего ребенка. Иногда в людных местах я оглядываюсь в попытках отыскать печальную, хорошо одетую даму в дорогих солнцезащитных очках.

«Я оставила тебя и с тех пор не знала счастья», – говорит она, набравшись смелости и подойдя ко мне.

С другой стороны, вспоминая бабушку, я понимаю, почему мама ушла. Если бы у меня в детстве был твердый характер, я бы тоже сбежала. Но вдруг моя мать где-то здесь? И всякий раз, видя ребенка, вспоминает обо мне?

Я не знала, что все ядовитые слова бабушки – правда. Мне казалось, мама была с папой, когда он работал за границей. А потом он вернулся и признался, что она оставила нас обоих.

Вскоре после несчастного случая с кузеном отец забрал меня у бабушки. Несколько недель она не разговаривала со мной, к тому же перестала кормить. Днями она где-то пропадала, потому что, по ее словам, не могла находиться со мной в одном доме. Я сама варила рис и ела его полусырым.

Но когда приехал отец – нужно отдать ему должное: услышав о несчастном случае, он тут же собрал вещи и оставил как Южную Америку, так и женщину, с которой жил, – бабушка подняла шум. Она визжала, и не давала никому говорить, и прижимала меня к себе, впиваясь ногтями в мою шею. Я вырвалась от нее и побежала к отцу, которого даже не знала, с криками: «Папа, папа».

Он забрал меня в свою новую квартиру в Сеуле и пообещал, что мы оба начнем все сначала. И теперь будем счастливы.

* * *

Перевалило за час ночи, и я снова склоняюсь над унитазом.

Моя утренняя тошнота приходит почему-то ночью – когда муж уже спит. Горло сжимается; то и дело кажется, что меня вот-вот вырвет, но нет. Затем я ощущаю голод, но стоит мне увидеть имеющиеся в доме продукты, как снова подкатывает тошнота.

«Что-то не так, детка? – хочу спросить я, прикасаясь к нижней части живота. – Тебе не нравится мороженое? Лапша?»

Это единственные продукты, которые я могу есть сейчас. Потому-то и выгляжу так, словно я на пятом месяце, а не на втором. Я ношу драпированные, бесформенные платья, пытаясь спрятать живот, но уверена: совсем скоро острые глаза коллег все заметят. Кулаки сжимаются при одной мысли о том, что они скажут, – а еще хуже будет, если я опять потеряю ребенка. Коллеги, конечно, не знали о моих предыдущих выкидышах, но устроили мне настоящий ад за то, что в последний раз я «заболела» на целых три дня.

По профессии я – разработчик нового продукта. Моя непосредственная начальница – незамужняя женщина тридцати семи лет, которой я почти сочувствую всякий раз, когда мы устраиваем тим-билдинги. Что ни ужин – вечно разговоры сводятся к одной теме: почему на ней никто до сих пор не женился?

– А давайте проанализируем несколько теорий о том, почему мисс Чун еще не замужем? – предлагает глава департамента Ли, как только шеф Чо ставит на стол мясо. – Господин Чо, что вы думаете по этому поводу?

И вот, мужчины начинают обсуждать ее рост (слишком высокая), образование (слишком пугающее), личность (слишком сильная), одежду (слишком темная). Они осыпают ее советами о том, как стать привлекательнее (например, «говорить более мило»). Все это время она хихикает и шутит вместе с ними о своих недостатках: «Знаю-знаю, мне и правда нужно смягчить первое впечатление о себе». При этом мисс Чун печально, но широко улыбается. А затем весь вечер отчаянно притворяется, будто все в порядке.

За эту бомбардировку расплачиваемся мы – ее подчиненные. На следующий день она неизменно кричит на нас и заставляет оставаться с ней в офисе до ночи. Она тут вполне счастлива: дома ее никто не ждет. Но даже если бы мисс Чун и не была такой сучкой, ее полная некомпетентность все равно мешала бы мне по-настоящему ей сочувствовать. Она поднимается по карьерной лестнице только по одной причине – вечно торчит в офисе до одиннадцати, а наутро громко афиширует это при всех. Руководство считает ее «преданным сотрудником». У меня же нет ни малейшего желания перерабатывать в офисе компании, относящейся ко мне как к муравью, которого можно легко раздавить каблуком. Но трудоголики и те, у кого нет семей, как раз так и делают карьеру. Возможно, и моя мать из таких?

Знаю, что срок еще слишком маленький и ребенок не может толкаться – или я не могу чувствовать его толчки, – но готова поклясться: под пупком ощущается слабое движение. Положив на живот ладонь, я прислушиваюсь и жду. Вот только чего – не знаю.

– Пожалуйста, останься, – шепчу я. – Прошу тебя, останься.

Михо

Я часто задаюсь вопросом: где бы я сейчас находилась, если бы дядя и тетя не решили, что больше не могут меня содержать?

Они, возможно, оставили бы меня в семье, если бы моя кузина Кенхи не была такой умной. Она старше на пять лет, и с пятого класса у нее проявились признаки гениальности. Даже в нашей захудалой школе, построенной среди тростниковых полей, учителя быстро обнаружили это и начали восхвалять Кенхи. Она осуществляла невероятные вычисления в уме. Она рисовала поразительные натюрморты без натуры. Она помнила всех правителей Кореи. Я тоже гордилась одаренной двоюродной сестрой; обожала сидеть под деревом, растущим возле ресторана дяди и тети, и рисовать в альбоме, пока Кенхи рядом делала домашнюю работу. Читая учебник, она сосредоточенно поджимала губы. «Не пачкай свои пальцы», – иногда велела она мне, отрываясь от уроков, ведь уже тогда я полюбила размазывать края рисунков. Больше карандашами я не работаю, но если вдруг берусь за них, то вспоминаю о Кенхи.

Кузина не очень-то уделяла мне внимание. Ее мозг всегда был занят чем-то умным, в друзьях она не нуждалась. Тетю с дядей я тоже мало заботила: они владели фуд-холлом «Такси» для водителей. В ассортименте там были три «антипохмельных» супа и несколько простеньких гарниров. Ресторанчик, возможно, самый дешевый в городе, располагался на краю пестрого цветочного поля. Жили мы в двух комнатах в задней части здания.

Я не знаю, откуда в Кенхи взялось столько рвения, но она жила ради похвалы и неустанно училась. Пока я бездельничала и смотрела работающий в зале телевизор, она, едва вернувшаяся с уроков, сидела в углу и заканчивала домашнюю работу. А если Кенхи не могла что-то решить, то шла пораньше в школу и пытала учителей, пока не находила ответ. Не нужно уточнять, что взрослые ее за это обожали. Тетя с дядей не знали, как помочь Кенхи, но радовались, что она такая целеустремленная и самодостаточная.

«Даже не представляю, в кого она пошла», – говорили они, качая головами, когда кто-нибудь из посетителей замечал Кенхи за книгами и указывал на это.

А вот я училась ужасно. Единственным уроком, который мне хоть немного нравился, было рисование, но и там я все время бунтовала: не хотела в точности выполнять задания. Математика и корейский меня пугали, естественные науки сбивали с толку, а обществознание я считала абсурдом. Тетя часто говорила дяде: «Это у нее от матери». Она даже не пыталась скрыть неприязнь к моей маме, из-за которой отец якобы спился. Мои родители играли в азартные игры, пили, ругались и, в конце концов, заняв у дяди и тети денег, куда-то сбежали. Вместе или порознь – никто не знает. При этом отношение тети и дяди ко мне не было попыткой отыграться. Если бы у них родилась вторая дочка, ее, наверное, ждала бы моя судьба. Кенхи просто была для своих мамы и папы словно солнце, что вполне естественно.

Когда я училась в четвертом классе, а моя двоюродная сестра – в третьем классе средней школы, однажды ее учительница пришла к нам домой и сказала, что Кенхи лучше подать заявку в старшую школу с продвинутой программой и ускоренным обучением. «Ее наверняка примут, если только направить и дать маленький толчок, – убежденно говорила учительница, серьезная молодая женщина с челкой и совиными глазами. – Но готовиться к вступительным лучше уже сейчас».

Подготовка подразумевала репетиторов, а репетиторы – это деньги. Ресторан переживал трудные времена. Все реже и реже я могла смотреть телевизор, потому что без клиентов тетя с дядей выключали его, чтобы сберечь электричество.

– Тогда-то они и сдали тебя в детский дом? – не веря своим ушам, спросила Руби.

Все очень удивились, услышав мою историю. Руби, Ханбин, их общий друг Минву и я сидели в маленькой, забитой людьми идзакае[20] на Площади Святого Марка, ели якитори[21] и пили сетю[22]. Руби и Минву выглядели пораженными. А вот Ханбин никак не выражал эмоций.

– Что ж, звучит и правда не очень, если так говорить, – ответила я.

Впервые в жизни я делилась с кем-то из друзей своей историей. Я писала эссе о себе, подавая заявку на школьную стипендию, и мне пришлось упомянуть несколько моментов из биографии во время собеседования с комиссией, в конечном итоге отправившей меня в Нью-Йорк, но это другое. Тогда я чувствовала себя, словно принимаю душ посреди комнаты, и все смотрят на меня.

– А как еще это можно назвать? – спросила Руби.

Не помню, как именно мне сообщили, что я переселяюсь в «Лоринг-центр». Наверное, я и не протестовала. Скорее всего, вначале мне пришлось непросто – не помню, а точнее, я приложила все усилия, чтобы забыть. И теперь я искренне считаю: со мной все было в порядке.

На первых порах тетя и дядя навещали меня раз в несколько недель. Кенхи однажды пришла с ними, но только осматривалась и молчала. Потом она была слишком занята, чтобы прийти еще хотя бы раз. Тетя приносила огромные контейнеры с едой, иногда даже мороженое. Порой они возили меня куда-нибудь на машине – чаще всего в магазин канцтоваров, где мне разрешалось выбрать все, что захочу. Обычно я просила флуоресцентные гелевые ручки японского производства – они стоили больше двух тысяч вон каждая, зато их кончики не ломались. Я знала, что дяде и тете не по себе, поэтому старалась показывать им только лучшие места «Лоринг-центра». Классная комната для малышей была светлой и опрятной, и дети, если не плакали, выглядели милыми. У нас даже имелась небольшая библиотека англоязычных книг, которую мисс Лоринг собрала сама. Кроме детей и младенцев в «Лоринг-центре» жили только девочки. Мальчиков постарше отправляли в другие приюты, а старшим воспитанницам – нас было четверо примерно одного возраста – выделили большую комнату, где у каждой были свой уголок, кровать, стол и один телевизор на всех, за который мы всегда сражались. Мисс Лоринг, узнав о моей страсти к рисованию, решила выделить место для творчества. В зале собраний на полках появились железные ведерки с цветными карандашами, краски и большие листы переработанной бумаги. Когда пришло время поступать в среднюю школу, другие девочки пошли в местную – общественную, а меня мисс Лоринг пристроила в маленькую школу экспериментальных искусств.

– Ты скучала по дому? – спросила Руби. – Когда я впервые приехала в школу-интернат, несколько недель мне кусок в горло не лез.

– Это потому, что тебе еда там не нравилась, – отозвался Минву, откусывая от аппетитного куриного крылышка. – Помню, как твоему водителю приходилось раз в несколько дней привозить тебе из Бостона блюда японской кухни.

– Даже они там были невкусными. – Руби закатила глаза. – Ненавижу азиатскую кухню в Бостоне. Но не суть.

Думаю, я не сильно скучала: не по чему было скучать. В последние несколько месяцев моей «домашней» жизни тетя днями и ночами переживала, что в ресторан никто не приходит. Волосы закрывали ее лицо; нарезая овощи, она все плакала и плакала над разделочной доской, и слезы солили морковь и кабачки. Кенхи, стараясь пореже бывать дома, прожигала вечера над науками в арендованной учебной комнате. И дядя тоже часто пропадал, ссылаясь на какие-то дела. В воздухе витало напряжение. И до недавнего времени я не понимала, что плаксивость тети могла быть вызвана ее положением.

Осенью, через пять месяцев после моего «переезда» в «Лоринг-центр», тетя родила мальчика, которого назвали Хван. Я не знала о ее беременности, пока однажды она не появилась в «Лоринг-центре» в рубашке, плотно обтягивавшей большой живот. Своего двоюродного брата я не видела, потому что после родов тетя больше ни разу ко мне не пришла, и дядя тоже. Но к тому времени центр уже стал для меня домом, а девочки-соседки – сестрами: я их прикрывала, плакалась им и обменивалась с ними одеждой.

В «Лоринг-центре» мое сердце не обливалось кровью так, как когда я видела отчаивающихся тетю и дядю или замечала раздражение Кенхи: порой я просила ее помочь с домашней работой, но объяснений просто не понимала. Как бы мы с девочками ни ссорились в центре, в школе мы оставались нерушимым целым. Мы вставали друг за друга стеной при любом намеке на презрение или жалость «домашних» детей. Мы вели себя нагло и не сомневались в нашем единстве; учителя нас не трогали, понимая, что последствия непредсказуемы. Однажды Суджин ударила одноклассницу за слова «Твоя мать нищая». Тогда мисс Лоринг, специально надев норковую шубу до пола и великолепную шляпку, пришла в школу. Мистер Киль даже вспотел, пытаясь говорить с ней по-английски (а ведь он преподавал английский!), и еще несколько дней после этой сцены нас разрывало от смеха.

А вот после каждого визита тети и дяди, когда я провожала их взглядом до автобусной остановки, на меня накатывала боль. Живот тети с каждым приездом становился все больше, и шла она вперевалку.

Знаю: она опасалась не совсем здоровых детей, живущих в центре. В отдельном здании жили несколько мальчиков моего возраста. Двое из них вели себя нормально, но третий в плохом настроении мог на кого-то накинуться, а четвертый был не в состоянии долго концентрироваться на одной вещи. Мы, невежественные и жестокие девочки, не общались с ними – но знали их семьи, и под какими деревьями этим мальчишкам нравилось сидеть, и в какое время они приходили. Потому мы могли избегать встреч. Мои родные не говорили ни слова, встречая инвалидов и их сиделок, но тетя инстинктивно клала руку на свой круглый живот.

Когда тетя в последний раз навещала меня, ей постоянно приходилось делать глубокие вдохи. Она сказала, что чувствует ребенка и при каждом шаге он бьет ее головой по тазовым костям.

Вскоре после ее ухода мисс Лоринг подошла ко мне и рассказала о конверте с деньгами, который тетя с дядей оставили ей на сохранение, раньше они ничего подобного не делали. Я была в шоке, когда она показала мне сумму – больше я в жизни не видела. Должно быть, они где-то взяли в долг, не могли же столько заработать.

Но даже знай я тогда, что это наша последняя встреча, я была бы рада. Я очень благодарна, что прощаться с семьей мне не пришлось.

– Да мне все равно, в какой ситуации оказалась твоя тетя, – отрезала Руби. – Кто так поступает?

К тому моменту мы сидели в идзакае уже около часа, но никто не собирался сбавлять обороты. Стол ломился от тарелочек с жареным мясом и овощами, официанты бешено носились мимо от клиента к клиенту. Как обычно, я думала о счете: сколько придется заплатить за все это? Язык стоил особенно дорого. Сетю лился рекой, сумма росла, и я старалась не пить слишком много – так я чувствовала себя немного легче, когда Ханбин или Минву (чаще – Ханбин) расплачивался. А вот Руби ни разу не предложила заплатить. Когда мы только познакомились, я предложила скинуться. Ханбин лишь рассмеялся, погладив меня по голове, а Руби посмотрела на него с удивлением.

Лицо Руби горело. Сняв свою меховую куртку верблюжьего цвета, она положила ее на стул, но та соскользнула на пол. Я наклонилась, аккуратно подняла ее и повесила на спинку. До чего мягким был мех!

– Значит, с тех пор ты больше их не видела? – спросила Руби, снимая с шампура куриные сердечки. – Они тебе не звонили? Ты знаешь, где они живут сейчас?

Она взяла бутылку сетю и встряхнула, как бы показывая, что там ничего не осталось. Минву позвал официанта и заказал еще, а затем, заметив за соседним столиком своего друга, пошел к нему пообщаться.

– Может, если Михо чувствует себя неудобно, нам лучше сменить тему? – предложил Ханбин, потянувшись за стаканчиком Руби. Тот был пуст только наполовину, но Ханбин наполнил его до краев и поставил на своей половине стола. – И еще мне кажется, ты пьешь слишком быстро.

Я смотрела на него и восхищалась этими широкими плечами. В толстом ребристом свитере по фигуре он выглядел словно модель из каталога «Нью Ингланд» – не хватало только заснеженного шале на заднем плане. Лицо оставалось бесстрастным – слушая меня, Ханбин не проронил ни слова. Я заметила лишь проблески осуждения в его глазах, но кого он осуждал – непонятно.

– Да брось, – осадила его Руби. – Если бы она чувствовала себя неудобно, то вряд ли стала бы нам рассказывать. Разве ты не хочешь послушать, что было потом? – Она произносила это, даже не глядя на Ханбина.

Если мне и было отчего-то «неудобно», то только от звериной манеры Руби обращаться со своим парнем. Я опустила глаза на тарелку в надежде, что они заметят, как мало я ела. Перед общими посиделками я всегда съедала пару йогуртов или кусок тофу с рынка, чтобы быть сытой.

– Конечно, я хочу знать продолжение. – Ханбин глянул на меня, а я уставилась на его волосы, переливающиеся под светом лампы, – лишь бы не смотреть в глаза. – Но только если рассказ не навевает плохих воспоминаний. Мне правда очень грустно от этой истории. Должно быть, тебе было непросто. – Он нахмурился сильнее, и морщинка на лбу стала глубже.

Смутившись, я что-то пробормотала в ответ. Мне не хотелось сочувствия, и я пожалела, что поделилась своей историей. Я знала: теперь их отношение ко мне изменится. Тревога темной летучей мышью билась в груди.

– Финал таков: все обернулось к лучшему, – произнесла Руби. Ее голос звучал упорно и торжественно. – Она бы не была сейчас здесь, если бы осталась с тетей и дядей.

Руби сказала правду. У меня не было бы шанса выиграть стипендию на обучение в Америке, просто потому что я бы даже не знала о ее существовании. Но у фонда Лоринга было немало связей, и мисс Лоринг заставляла меня практиковать английский каждую неделю со словами: «Он тебе когда-нибудь пригодится». Некоторую часть из бюджета она выделяла на творчество, а после внезапной смерти оставила все деньги центру. Стоило попросить, как мне тут же спонсировали покупку гипса, краски, бумаги, стамесок и ножей.

Несколько лет назад случился большой скандал: пошли массовые разговоры о том, что все стипендии получают только дети политиков, прокуроров и прочих влиятельных людей. И тогда фонды занялись поиском детей, которые действительно нуждались в помощи. Сироты из детских домов оказались на первом месте; «Лоринг-центр», старейшее и крупнейшее учреждение, – в начале списка. Когда я пришла на встречу со стипендиальной комиссией, ответственной за программы обмена со Школой изобразительных искусств, члены ее чуть не упали в обморок от волнения. «Мы прочитали о вас все! – говорили они. – Мы так рады, что кто-то вроде вас сможет воспользоваться этой стипендией!» В моем портфолио были только учебные брошюры, информационные бюллетени для доноров и пара дизайнов газетных полос.

Закончив учебу и вернувшись в Корею, я даже не пыталась найти тетю и дядю. Иногда я думаю о них с некоторым любопытством: что бы они сказали, увидев меня сейчас; попросили бы вернуть им деньги? И куда пошла учиться Кенхи, поступила ли она в SKY[23], как когда-то мечтала? Тогда она хотела стать врачом. Но, думаю, только потому, что в те времена мы не знали, какая еще работа может приносить деньги.

* * *

После идзакаи мы направились в Сохо, в квартиру одного из друзей Минву и Ханбина. Музыка так гремела, что ее было слышно у лифта, находившегося в противоположной стороне коридора. Жесткие биты хип-хопа не подготовили меня к тому, как квартира выглядит. Темный коридор вел прямо в парящий лофт с пятиметровыми потолками. Диваны и кресла были обиты бирюзовым бархатом, что резко контрастировало с огромной люстрой, украшенной красными каплями-кристаллами. Я до сих пор не привыкла к интерьерам этого мира – мира богатых корейцев в Америке. Обилие странных цветовых сочетаний сбивало меня с толку и ошеломляло, даже аромат в доме казался тяжелым и необычным – сгоревшие корни с нотками цветов и пряностей. Я раньше не сталкивалась с подобным запахом, однако сразу догадалась: это запах больших денег.

Белокурый бармен в униформе был единственным некорейцем на вечеринке. Он смешивал напитки на кухонном столе. Кроме нас присутствовало еще человек десять, некоторые намного старше – им уже перевалило за тридцать. Пока Руби, Ханбин и Минву здоровались с друзьями, я отправилась искать ванную комнату. Это оказалась темная пещера, освещенная призрачными сферами и белыми дизайнерскими мини-свечами. Глядя на себя в зеркало в позолоченной раме, я мыла руки и переживала, как пройдет вечер.

Мне показалось, что прилипнуть к Руби и ни с кем больше не общаться будет невежливо. Так что я решила походить какое-то время самостоятельно и потом присоединиться к Руби с Ханбином. Народ уже немного опьянеет, и никто не будет обращать на меня внимания.

Выйдя из уборной, я направилась в кухню и попросила бармена сделать мне клюквенный коктейль.

– И один «Олд фэшн», пожалуйста.

Обернувшись, я увидела за спиной высокого стройного парня в кожаной куртке, с острым треугольным лицом и впалыми щеками. Мне показалось, что я видела его раньше.

– Ты случайно не в Школе изобразительных искусств учишься? – спросил он, глядя на меня сверху вниз. От него пахло американским мылом.

Я кивнула и спросила в ответ:

– И ты тоже?

– Да, я второкурсник.

– А я первокурсница.

Бармен дал нам напитки, я взяла оба и протянула парню его стакан.

– Как ты познакомилась с Бен-джуном? – Он повернул голову в сторону гостиной, откуда доносились радостные голоса.

– Я никого здесь не знаю, кроме друзей, которые привели меня. Он тут живет?

– Да, это квартира Бен-джуна. – Парень сделал глоток виски. – С кем ты пришла?

– С Руби, Ханбином и Минву. Ты знаком с ними?

– Да, я их знаю. В средней школе учился с Минву, а в начальной – с Ханбином. Они снова встречаются, так? Ханбин и Руби?

– Да, снова. – Я уставилась на свой стакан и сделала глоток.

– Эти двое постоянно то сходятся, то расходятся, – с улыбкой сказал парень, так, словно это была шутка только между нами. Его лицо изменилось – стало теплее, как у прекрасного вампира, выпившего немного крови. Он поинтересовался: – Итак, в какой старшей школе ты училась?

Сердце екнуло. Пожалуй, это самый популярный вопрос, который мне задавали в Нью-Йорке ребята-корейцы. В их кругах допустимы лишь несколько вариантов ответов. Сказанное помогает определить твое происхождение и выбрать манеру общения. Большинство местных учились в интернатах на Восточном побережье, и лишь немногие окончили высшие школы иностранных языков в Корее. Первые богаче и лучше владеют английским, а вторые умнее. Выпускники интернатов обычно не общаются с ребятами из корейских школ. Ну а я не принадлежала ни к тем, ни к другим. У меня был вариант сказать название моей старшей школы, а значит, и провинции, откуда я родом, но на меня бы тут же повесили ярлык «занятная простушка». Потому я выбрала более расплывчатый ответ:

– Я училась в маленькой школе искусств в Корее.

Я надеялась, что этого будет достаточно. Не то чтобы меня волновало мнение незнакомого парня, просто я начала уже побаиваться ползущих вверх бровей и открытой насмешки. Слишком поздно я осознала, что мой собеседник учится в Школе изобразительных искусств – и, разумеется, спросит что-то поконкретнее.

– Центр искусств Сеула? – со знанием дела уточнил парень.

– Нет. – После некоторой паузы я продолжила: – Я училась в Чхонджу.

– Чхонджу? Ого! Я никогда не встречал никого из Чхонджу. Ну, кроме дальних родственников. – Он посмотрел на меня с неподдельным интересом и повторил: – Чхонджу…

Я слабо усмехнулась.

– У тебя нет даже акцента! На самом деле я не имею представления, есть ли у жителей Чхонджу акцент. Извини, я груб?

Он снова улыбнулся и снял куртку. По его покрасневшей шее, контрастирующей с белым лицом, я поняла: должно быть, выпил он уже немало.

– Какая у тебя специальность? – спросила я. Судя по всему, не изящные искусства.

– Дизайн. Но в этом семестре я посещаю много занятий по кинематографии. Вот спрашиваю себя, а не перейти ли туда. А как ты здесь оказалась?

– Эй, Чжэ, какая встреча!

Мы оба повернулись. Рядом со мной на барный стул сел Ханбин. Он кивнул Чжэ. У того на лице появилось сначала удивленное, а затем довольное выражение.

– Ханбин! Да уж, давно не виделись. С той самой игры в покер в Бостоне, так? Это там я в последний раз видел тебя?

– Точно. – Ханбин жестом позвал бармена и попросил виски.

– Я вот общался с твоей подругой. Она, оказывается, тоже учится в Школе изобразительных искусств. Кстати, я Чжэ Кон.

– Михо, – представилась я.

– Вас Руби познакомила? – предположил он, и я кивнула.

– Да, Михо – наш очень хороший друг, – произнес Ханбин. Может, мне показалось, но его голос звучал словно сталь. – И одна из лучших подруг Руби.

– Ого! – Молодой человек снова посмотрел на меня. – Круто!

Ханбин начал обсуждать со мной японский фильм, который мы смотрели у Руби на прошлой неделе. Я недоумевала: фильм был не очень-то интересным, и где-то на середине Ханбин уснул. Несколько минут спустя скучающий Чжэ увидел другого приятеля и ушел к нему.

– Мне очень жаль, если он донимал тебя, – резко произнес Ханбин, качнув бокалом с виски. – Он немного надоедливый. Кажется, Руби училась с ним в одной школе в Корее.

Я покачала головой.

– Он меня не донимал.

– Знаешь, даже до твоего рассказа про детский дом я знал: ты другая. – Ханбин отвел глаза. – Но не понимал, почему. Должно быть, тяжело пережить подобное. Ты воспринимаешь мир иначе. Все, кого я знаю, почти на одно лицо: они растут в похожих условиях. Знакомство с тобой особенное. Понимаешь, о чем я?

Ханбин рассеянно провел рукой по своим волосам, и я снова подумала, какой же он симпатичный.

– Но ты тоже нормальная, – добавил он.

– Что это значит? – Я в недоумении нахмурилась. Голос Ханбина звучал так, словно он ждал поздравлений за свое наблюдение.

– Не знаю, мне кажется, в моей голове был бы хаос, если бы я прошел через то, что пережила ты. Без обид! – выпалил он.

Внутри меня вспыхнуло смущение, и я быстро сделала глоток коктейля. Ханбин разговаривал со мной намного откровеннее, чем когда-либо, поэтому у меня не было выбора, кроме как продолжать вести себя естественно. Ханбин протянул руку и коснулся моего плеча. На несколько мгновений пальцы сжались. Я словно оцепенела. Наконец он отпустил меня и произнес:

– Я хочу сказать лишь одно: я рад, что ты здесь, а не где-то еще.

По правде говоря, я не знала, заслуживаю ли этого. Вовремя случившийся скандал с чебольскими стипендиями и история моей жизни открыли мне двери. Но вот насчет таланта я не была уверена.

Только-только познакомившись с Руби и Ханбином, я призналась им в этом; рассказала и о том, какой панический ужас наводит на меня чуждый мир Нью-Йорка. Прежде друзьям не приходилось встречать кого-то настолько неопытного. Должно быть, они очень удивились. Сами ребята здорово прятались под яркими масками уверенной элегантности.

– Что ж, спасибо, – ответила я Ханбину самым ровным, скучающим тоном. – Думаю, Руби ищет тебя.

Она сидела в углу и махала нам. Ханбин на секунду задержал на мне взгляд, а затем, повернувшись, направился к ней.

Вокруг уже собралась группа ребят. Руби не рассказывала им ничего необычного – просто потягивала коктейль и, казалось, даже не слушала разговор. Но все равно она опять стала центром вселенной. Она со своими вишневыми губами, меховой курткой и смеющимися глазами могла оживить любую вечеринку, просто придя туда.

Попивая коктейль, я отвернулась и пошла разыскивать парня, с которым прежде болтала. На вечеринке, где ты чужой, нет ничего лучше, чем притвориться, будто ты ищешь кого-то. Я прошла по первому этажу, прислушиваясь к обрывкам разговоров, затем поднялась на второй. Стены там были пурпурными, а светильники – черными. Я представила, как здорово красить стены в такой цвет, и задумалась, подошла ли бы мне работа дизайнера интерьеров. Сколько времени понадобится, чтобы освоить такую профессию? Мне бы понравилось покрывать стены густыми, насыщенными цветами и изысканными, причудливыми росписями. А сколько жители Нью-Йорка платят за подобное…

Услышав голоса в конце коридора, я пошла на звук и вскоре оказалась возле приоткрытой двери. Не раздумывая, я толкнула ее.

Взгляду открылся кабинет словно из какого-то фильма: напротив окна стоял стол из красного дерева, а полки от пола до потолка были забиты книгами. В центре комнаты на стоящих друг против друга диванах оливкового цвета сидели четверо или пятеро ребят. Они общались и выпивали, а на ковре фыркал и возился карликовый пудель.

– Эй! Заходи! – Парень, с которым я общалась внизу, помахал мне.

Пока я шла к компании, стараясь скрыть робость, повисла недолгая тишина: все разглядывали меня.

– Садись сюда! – Чжэ направился к столу, принес мне стул и сказал: – Это Бен-джун, который живет здесь. – Он кивком указал на парня, сидящего на диване. Тот приподнял подбородок и слегка кивнул. – А это… прости, как тебя зовут? – уточнил он, обращаясь ко мне.

– Что за… – начала сидящая справа от него девушка, но смех заглушил ее вопрос. У нее были обесцвеченные волосы до плеч и очки в форме кошачьих глаз. – Ты даже не знаешь, кто это? Ну ты даешь!

– Мы общались внизу, – произнес Чжэ, притворяясь, что оскорблен. – Она пришла с Руби, это ее лучшая подруга.

При этих словах ленивый интерес компании перерос в откровенное любопытство.

– Откуда ты знаешь Руби?

– Вы учились вместе?

– На каком курсе в Школе изобразительных искусств?

Я улыбнулась и ответила то же, что однажды сказала Руби, когда ей задали нежеланный вопрос: «Не надо так волноваться». Все засмеялись и отстали от меня: ситуация правда выглядела глуповато. Затем все вернулись к прерванному моим появлением разговору.

– Как тебя зовут, напомни, пожалуйста? – обратилась я к парню.

– Чжэ, – ответил он и пошутил: – Я, вообще-то, старше тебя, так что эй, побольше уважения!

Я издевательски поклонилась:

– Конечно, сонбэним[24]. Меня зовут Михо. – Я повернулась к Бен-джуну: – Ты тоже учишься в художественной школе?

– Кто, я? – изумился он. – Нет, в Нью-Йоркском университете.

– Просто цветовая гамма этой квартиры поразительна, – пояснила я. Сердце бешено колотилось. – Потому-то у меня и возник вопрос, а не студент-художник ли ты, как мы.

– Нет-нет, – прозвучало едва ли не презрительно. – Это работа декоратора. Она прилетела из Португалии и привезла с собой и художника, а он – краски.

Телефон Бен-джуна зазвонил. Парень ответил по-английски:

– Хорошо, пусть пройдет. – Затем, поднявшись, он объявил: – Пицца приехала! Я заказал «Папа Джонс»!

Все завопили и зашумели.

– Чувак, в последний раз я ел «Папа Джонс» в Корее!

– Прекрасно!

– Я умираю с голоду!

Я все еще не до конца понимала, как и на что принято реагировать в этом странном мире. Когда не стоит ничего выказывать, когда, наоборот, нужно… Почему я не должна удивляться необычной красоте квартиры, зато пицца с толстой корочкой требует неистового восторга?

Большинство ребят встали и пошли за Бен-джуном. Пудель, тявкая, тоже затрусил следом. Я осталась сидеть и бросила мимолетный взгляд на Чжэ. Если он пойдет, то я последую его примеру.

– Ты не голодна? – спросил он, не вставая, и я покачала головой.

– Нет, в общем-то. Мы только поужинали.

– Я тоже, но уверен: через минуту-другую вновь проголодаюсь.

– Почему бы тогда тебе не спуститься к остальным?

– Зачем? Он заказывает тонны, хватит на всех. – Чжэ закатил глаза. – А потом жалуется, как пицца негативно сказывается на его низкоуглеводной диете. На ужин он заставил нас съесть сашими в своем любимом суши-ресторане, и вот, через два часа уже проголодался.

Я засмеялась. Было здорово разговаривать с парнем так, словно для меня это – обычное дело. Как жаль, что с Ханбином не получалось.

– А как ты познакомился с Бен-джуном? – поинтересовалась я.

– Ах, да мы дружим семьями. Наши отцы учились одной старшей школе и колледже. В детстве мы много времени проводили вместе. А ты? У тебя здесь есть друзья из Чхонджу?

– Нет. – Хотелось добавить «Конечно», но я промолчала. – Они все в Корее. Большинство из-за учебы в университетах переехали в Сеул.

– Логично. Чхонджу ведь очень маленький, так?

– Да, – подтвердила я. – Очень.

Настолько маленький, что, казалось, все здесь знают нас, детей из «Лоринг-центра» – сирот, инвалидов и преступников. Наш выпуск так напугал местных, словно расползлась какая-то зараза. Увидев нас впервые, люди очень удивились, что мы вполне обычные и у большинства даже есть все конечности. Нас избегали. В нашем городе даже само слово «Лоринг» имело второе значение – «умственно отсталый». «Разве он не лоринг?» или «Ты выглядишь полным лорингом!» К тому времени, как мы поступили в старшую школу, слово уже настолько укоренилось в языке, что большинство детей даже не задумывалось о его английском происхождении!

«Жду не дождусь, когда мы наконец выберемся из этой сраной дыры!» – брюзжала Суджин всякий раз, когда получала взбучку от своих учителей. Мне повезло: преподаватели художественной школы любили меня, а вот Суджин во время учебы слыла ходячей проблемой, и поддержки с тыла в лице мисс Лоринг у нас уже не было. Она ушла в мир иной до нашего выпуска. С тех пор директора центра менялись практически ежегодно.

Я и подумать не могла, что Суджин умчится в свободное плавание, но она воспользовалась первым же выпавшим шансом. Шаг за шагом она строила новую жизнь в Сеуле, в каждом письме сообщая нам, что слово «лоринг» здесь ни о чем людям не говорит. Две другие девочки вскоре последовали ее примеру и тоже отправились в Сеул. А я первой добралась до Америки – в смысле не будучи удочеренной.

– Хочешь еще? – Чжэ указал на мой пустой стакан, почему-то кажущийся сейчас очень тяжелым.

– Не откажусь.

– Здесь полно спиртного, тебе не придется спускаться!

Чжэ направился к одной из полок позади меня. Она служила баром: там стояли хрустальные бокалы и графины с напитками янтарного цвета. Остановившись, Чжэ вопросительно глянул на меня:

– Ну, если только ты не хочешь опять клюквенного коктейля…

– Нет, все в порядке. Виски подойдет.

– Вот, – ответил Чжэ, наполнив стакан и протянув его мне, затем вновь развернулся и налил себе. – В ведре на столе лед.

Мы разговорились о школе. Чжэ рассказал, какие преподаватели ему нравятся, а каких лучше остерегаться; в каких кафе можно спокойно позаниматься и где покупать все для творчества. Голос звучал приятно: Чжэ оживился, болтая об интересных ему вещах. Мне он казался намного более живым, чем другие знакомые студенты. Воодушевленный, он вел себя так открыто и просто, что я, отвыкшая от подобного в Нью-Йорке, была тронута.

– А еще я слышал, что в библиотеке неплохо платят, – добавил он. – Если ты, конечно, ищешь подработку. Не думаю, что ты… – Тут он смущенно запнулся. И даже это показалось мне милым.

– На самом деле, у меня уже есть работа, в одной из галерей. – Я решила не говорить, что это галерея Руби и что там-то мы и познакомились.

– О, круто! – сказал Чжэ с облегчением. Он явно беспокоился, не обидел ли меня, и это еще больше расположило меня к нему.

Не успев опомниться, я подалась вперед и поцеловала его в щеку. Это был просто чмок, и тут же я откинулась на спинку стула – мой поступок удивил нас обоих. Чжэ улыбнулся и, нежно и плавно взяв мои руки в свои, потянул меня к дивану, а затем начал целовать. Его холодные влажные губы пахли виски.

– Ты такая красивая, – прошептал Чжэ. – Твои волосы словно с картины. Я рад, что заговорил с тобой там, внизу…

Я рассмеялась совершенно без причины и прижалась к нему. Мягкий диван, окружавшие нас книги, жар, ощутимый даже сквозь свитер Чжэ… меня охватило волнение. Щеки горели, а хип-хоп, который внизу казался оглушительным, сейчас звучал успокаивающе тихо.

Я не знала, куда бежать, и мне было невероятно хорошо.

Вдруг дверь открылась, и в комнату вошел Бен-джун, а за ним – Ханбин. Увидев нас в объятиях, они остолбенели. Бен-джун произнес:

– Привет, это еще что? Я думал, ты даже имени ее не помнишь!

Я покраснела, но Чжэ лишь засмеялся и невозмутимо парировал:

– Я просто притворялся, что мне она неинтересна.

Бен-джун тоже рассмеялся, но вид у него был озадаченный, словно он уже думал о чем-то другом. Я взглянула на Ханбина. Тот смотрел на нас сверху вниз ледяным взглядом.

– Мы разговаривали о работе Михо в галерее, – произнес Чжэ. – Тебе нужно заглянуть туда, Бен-джун. Разве ты не говорил, что хотел приобрести что-нибудь для кухни?

Бен-джун поморщился, будто у него заныли зубы, и ответил:

– Да, но я думаю о весьма специфичной детали, поэтому, скорее всего, обращусь за советом к моему декоратору…

Тут меня охватил ужас: а вдруг Ханбин подумает, будто я что-нибудь о себе приврала для красного словца?

– Я работаю в галерее Руби, – ответила я, отведя глаза. – У нее очень красивые подборки, хоть это и студенческая галерея.

– Ого, в галерее Руби? – Бен-джун смутился. – Да, точно, я слышал о ней… там лишь студенческие работы?

– Пока да, – кивнул Ханбин. Он смотрел на книги, водя пальцем по корешкам. – Это практика для нее.

– Конечно, – зачастил Бен-джун. – Что ж, надо пойти для дружеской помощи. Посмотреть работы юных художников, которые достойно заменят нынешних! – Он хохотнул, глянул на Ханбина и спешно добавил: – В смысле не то чтобы Руби нуждалась в помощи…

– Это небольшой проект, который она затеяла для развлечения, – отчеканил Ханбин. – Михо может рассказать поподробнее.

Он даже не взглянул на меня, и от этого мне стало дурно. Сердце прыгало, замирало и падало одновременно. А что творилось с моим лицом! Оно пылало. Может, и хорошо, что Ханбин смотрел в сторону.

– Вот. – Чжэ подлил в мой стакан виски и протянул мне. – Кто-нибудь хочет еще?

Бен-джун согласился. Чжэ налил и ему.

– Ты вся красная, – резко сказал Ханбин. Подняв глаза, я поняла: он обращается ко мне. – Ярко-красная.

Я коснулась ладонями щек и удивилась, какие они горячие.

– Возможно, тебе лучше перестать пить, если не хочешь выглядеть так дико, – закончил Ханбин.

– Просто принимай фамотидин, – посоветовал Чжэ. – Им и я пользуюсь, потому что тоже жутко краснею. Вот. – Достав из кармана кошелек, он вытащил упаковку белых пилюль и протянул мне.

– Уже не поможет, их нужно принимать до выпивки, – заметил Ханбин.

Я не знала, что такое фамотидин. Лекарство или вообще наркотик? Но мне было не до вопросов. Я взяла таблетки и убрала в сумочку.

– В следующий раз попробую, – слабым голосом произнесла я. – Мне нужно в уборную.

Мне было необходимо увидеть себя в зеркале – так ли дико я выглядела? Выходя из кабинета и минуя Ханбина, я услышала его тихий голос:

– Тебе лучше уйти, Михо. Не позорься. Это очень неловко.

Едва дверь закрылась, по моим щекам потекли слезы. Я поспешила в ванную, которая располагалась прямо по коридору. Запершись там, я разрыдалась по-настоящему, но, увидев себя в зеркале, в ужасе остановилась. Мое лицо, покрытое красными пятнами, исказилось. Оно правда выглядело дико. Понурив голову, я закрыла глаза.

Я сгорала от стыда. «Разве ты не лоринг?» – сказали бы девочки из центра, увидь они меня сейчас. «Перестань быть таким лорингом», – я прямо слышала, как они глумились. Ведь даже мы втайне использовали это слово – и по отношению друг к другу, и по отношению к себе.

Ара

Я не люблю возвращаться в Чхонджу. Из-за этого я переживаю, ведь мои родители не виноваты, что единственная дочь не видела их три года. Знаю, другая прислуга Большого Дома сочувствует им вдвое сильнее: во-первых, их дочь немая, а во-вторых, неблагодарная. Она лучше проведет праздники одна, чем отправится домой, как вся страна.

Может, поэтому с Суджин и Михо я чувствую себя как дома. Никто из них не тоскует по семье. И только они не обвиняют меня в том, что я плохая дочь, и не удивляются, почему я, не нашедшая счастья в неспокойном городе, не возвращаюсь на родину.

Мои родители пожилые. Им бы добрую, щедрую дочку, посылающую проценты с каждой зарплаты и регулярно приезжающую в гости с новостями о повышении и романтических победах. Дорамы пестрят такими образами – испуганные героини морщатся от боли, отказывая сказочно богатым ухажерам ради любимых обездоленных родителей, ведь невозможно жить в двух мирах. В реальности я не встречала таких дочерей – возможно, они все дома и по уши в творении добрых дел? Кьюри вот дорожит семьей, но у нее свои проблемы, которые погубили бы маму и сестру, если бы те узнали правду.

Лишь ради Суджин я думаю поехать домой на Лунный Новый год и взять ее с собой. Всю неделю она снова расстраивается и нервничает, глядя на себя в зеркало. Я задалась вопросом, как отвлечь подругу от мыслей о состоянии ее лица. Прошло немало времени, но оно упорно опухает. Суджин на грани отчаяния.

– Девушки в блогах писали, что опухоли у них спали гораздо быстрее. Прошло два месяца! Это ведь ненормально, так? Мне нужно связаться с доктором Шимом, верно? Ты так не считаешь, Ара? И когда я иду, то слышу, как щелкает моя челюсть. Так быть не должно, иначе в клинике меня бы предупредили, разве нет?

Это правда: ее челюсть выглядит распухшей. В то же время рот словно бы стал слишком впалым, и если раньше Суджин немного походила на рыбу, то теперь кажется беззубой. Хотя я пытаюсь убедить подругу, что по красоте она обойдет всех блогеров на свете – из-за длительного восстановления превращение будет более эффектным, – она отодвигает блокнот всякий раз, когда я пишу эти строки.

Еще на поездку меня вдохновил Тэин. В последнем сообщении на «Свитчбоксе» он сказал, что перед туром «Краун» обязательно заглянет домой в Кванджу. С его дебюта это возвращение станет первым. Тэин добавил, что именно корни делают нас теми, кто мы есть, и он бы не променял трудности прошлого ни на что на свете, ведь именно на этом опыте выросли его лирика, музыка и даже танцы. И если Тэин нашел в сердце желание навестить одинокую мать и четырех старших братьев, которые все это время игнорировали его, а затем потребовали долю с его заработков, то я тоже смогу съездить домой. Должна признаться: то, что моя поездка совпадает по времени с поездкой Тэина, согревает меня.

Уверена: поначалу Суджин откажется и спросит: «А как же наша традиция?» Каждый большой праздник мы ходим в новую баню на целый день, кочуя из одной тематической комнаты в другую, из одной каменной ванной в другую, а ночью засыпаем перед телевизором с улиточными масками на лицах и маслом цветка чеджу на ломких волосах. И все эти годы мы не переставали удивляться количеству людей в банях. Приятно осознавать, что не мы одни не рвемся домой.

Я тоже невероятно люблю нашу традицию, но где-то я читала, что после операции лучше месяц не посещать сауны: можно подцепить инфекцию. И хотя Суджин перенесла хирургию более двух месяцев назад, я бы все равно не хотела, чтобы она парилась. Да и взгляды незнакомых людей ее расстроят.

Поэтому, когда мама присылает мне свое обычное сообщение, в котором робко интересуется о планах на Лунный Новый год, надеется на мой приезд и намекает, что у нее ко мне важный разговор, я соглашаюсь. Тут же я добавляю, что Суджин приедет со мной. «Она восстанавливается после трудной операции, ей нужно сменить обстановку», – так я предупреждаю маму, чтобы она не решила, будто визиты станут обычным делом. Представляю, как она, получив такой неожиданный ответ, в поисках моего отца несется в гараж Большого Дома.

В поездке Суджин придется приложить все силы, чтобы не дать мне загрустить и разнообразить мои скудные впечатления. И это точно ее отвлечет. Так что все для ее же блага.

* * *

Мы выезжаем в день празднования Нового года, поскольку билеты на другие даты давно распроданы. Михо с нами – она узнала, что мы собираемся в Чхонджу, и присоединилась, чтобы навестить могилу своего учителя из «Лоринг-центра». Я чувствовала, что должна позвать ее, и она согласилась, несмотря на формальность приглашения. Кьюри несколько дней назад уже уехала к маме, и я выдохнула с облегчением, что не нужно звать и ее.

«Будет очень неудобно, – предупредила я Михо, несколько раз подчеркнув слово “очень”. – Тебе придется спать на полу, и не на матрасе, а на тонкой простыне. Горячая вода заканчивается уже к полудню – ну или когда работает слишком много душевых кабинок. И в туалет ходить придется на корточках».

– Все в порядке, – спокойно ответила Михо, накручивая на тонкое запястье свои длинные волнистые волосы, убранные в конский хвост. – Я мою голову всего два раза в неделю, к тому же я слышала, что дом твоих родителей – огромный ханок[25], которому уже несколько веков, так? Кажется, Суджин говорила мне об этом, когда мы были помладше. Я и правда хочу его увидеть. – На ее живом привлекательном лице появилось выражение ожидания.

Я покачала головой.

– Подожди, ты живешь не в ханоке? – спросила она.

Я вздохнула и задумалась: как описать ей невероятные условия жизни моих родителей? К тому же зачем бы я до изнеможения работала в салоне, если бы была наследницей многовекового ханока? Удивительно, как Михо выживает в этом мире, не располагая здравым смыслом в достаточном объеме.

Я отправилась искать Суджин. Та была в ванной и снова смотрелась в зеркало; спутанные волосы закрывали ее лицо и опускались на плечи, делая подругу похожей на призрака.

– Ох, просто оставь меня, – раздраженно отмахнулась она.

Я снова постучала ей по плечу, но уже сильнее.

«Ты можешь помочь мне? – написала я и показала ей. – Михо думает, будто я из богатой семьи, и мне нужно, чтобы ты объяснила ей, каково это – жить в моем доме». Суджин не оставалась у меня, но несколько раз заходила в гости, когда мы учились в средней школе, еще до несчастного случая.

– С чего она это решила? – спросила Суджин; в ее глазах появился проблеск осознанности, и она ринулась мимо меня к Михо.

«Благодаря тебе и решила», – хотелось добавить мне вслед.

– Тебе определенно нужно уяснить некоторые моменты, – услышала я властный голос Суджин, обращавшейся к Михо, и, зайдя в комнату, закрыла за собой дверь.

И вот мы втроем – Суджин, Михо и я – сидим в хвосте грохочущего автобуса со сложенными в высокую кучу сумками. Даже в центре Чхонджу – не говоря уже об окраинных холмах, где живут мои родители, – мы будем выделяться: бодрая, шумная Суджин, прячущаяся за солнцезащитными очками и пестрым шарфом; воздушная Михо, укутанная в изумрудное пальто, словно в кокон; и я, боязливая мышка с яркими волосами. В приступе паники, охватившем меня десять дней назад, после покупки билетов домой, я покрасила их в цвет фуксии. Корни уже показались и выглядят круто, надеюсь. Господину Квону понравилась моя идея, и он даже сам решил сделать обесцвечивание. Он вообще всегда подталкивает нас к экспериментам с внешностью, чем безумнее, тем лучше. Он говорит, что клиенты намного охотнее доверяют волосы людям с воображением. Знаю, что к следующей неделе цвет потускнеет, но сейчас я счастлива и будто посылаю миру какие-то сигналы. Я уже заметила, что люди с большей осторожностью реагируют на человека с волосами цвета фуксии, пусть даже он и немой.

К счастью, автобус наполовину пуст: многие уехали в свои провинции еще несколько дней назад. Путь займет не больше трех часов.

Подруги спорят о том, стоит ли Суджин навестить вместе с Михо «Лоринг-центр» и могилу мисс Лоринг. Суджин не была там с самого отъезда в Сеул.

– Не понимаю, я думала, что мисс Лоринг тебе нравилась, – с горечью говорит Михо.

– Да ты бредишь. – Суджин глядит на меня дикими глазами. – Спроси у Ары. Разве мне хоть кто-то нравился в «Лоринг-центре»? Особенно белая женщина! Не могу поверить, что ты так считала!

Я глажу ее по спине и пишу в блокноте: «Она всех ненавидела». Суджин протягивает написанное Михо.

– Но мисс Лоринг была такой доброй! Она оставила все свои деньги нам! Наши школьные и художественные принадлежности, одежда – все за ее счет. Ты должна это ценить, разве нет? – Михо в ужасе. Суджин сердито надувает губы и, помедлив, возражает:

– Она любила тебя за красоту и талант. А я даже ни разу не зашла в комнату для творчества. Ей нравились только особенные дети – так она чувствовала себя лучше, возясь с нами. Помнишь Енми – девчонку на год младше нас? Мисс Лоринг и ее обожала: такая красавица, да еще и умела петь. Потому-то и отдала ее в музыкальную школу. – Суджин пожимает плечами и уточняет: – Я не имею в виду, что она не любила всех остальных, просто… Ах, да неважно, ты все равно не поймешь. К тому же я не спорю, что принесла ей кучу проблем. Естественно, меня-то она и недолюбливала.

– «Я не имею в виду, что она не любила всех остальных» – твои же слова, – напоминает Михо.

– Все, хватит об этом, – отрезает Суджин.

Михо хмурится и, яростно ерзая на сиденье, толкает кучу сложенных рядом с ней сумок. Лежавшая на самом верху – ее собственная – падает с оглушительным стуком.

– Вот дерьмо, – шипит сквозь зубы Михо, уставившись на нее.

Мы недоуменно смотрим на подругу.

– Это был мой подарок твоим родителям, – жалобно поясняет она, наклоняется и кладет сумку на колени. Расстегнув молнию, Михо достает большую черную коробку. На ней выгравированы паутинная дизайнерская надпись и логотип магазина «Джой».

– Что там было? – шепчет Суджин.

Я им обеим говорила, что не нужно покупать моим родителям подарки, деньги на ветер. Но подруги проигнорировали мою просьбу. Суджин купила огромный кремовый торт с зеленым чаем в новой пекарне, открывшейся в «Шиньян плаза», – ради этого она отстояла очередь длиною в квартал. «Ну, если твоим родителям не понравится, сама съешь», – ответила подруга, когда я раздраженно сообщила ей правду: мои родители не едят западных сладостей и никогда не узнают, что десерт обошелся ей в сто тысяч вон. А если вдруг узнают, их головы взорвутся. Они сочтут Суджин не только транжирой, но и вообще конченым человеком.

Михо заглядывает под крышку и радостно вздыхает. Высокая квадратная коробка заполнена стоящими в ряд невероятными алыми розами. Их чарующий аромат заполняет спертый воздух автобуса. Мы с Суджин переглядываемся. Я никогда не видела такой красоты; без сомнений, они безумно дорогие. И да, цветы – худший подарок таким людям, как мы! Михо не стоило тратить деньги! Я снова тяжело вздыхаю, но Суджин толкает меня локтем и говорит:

– Они прекрасны. И при падении ни капли не пострадали.

– Они должны продержаться целый год, представляете? – сообщает Михо. – В прошлом году мама Ханбина запатентовала новую химическую технологию в Корее.

Я снова вздыхаю и улыбаюсь ей. Надеюсь, она хотя бы получила скидку от своего парня, хотя сомневаюсь.

Делать нечего, и я отворачиваюсь к окну. Мы уже едем по шоссе. Трудно поверить глазам: сколько всего строится, хотя мы отъезжаем все дальше и дальше от Каннама. Всюду возвышаются гигантские оранжевые краны, переносящие по воздуху балки и доски. От масштаба новых жилых комплексов захватывает дух – не могу себе представить, что все они будут заселены людьми, заставлены мебелью, а в окнах будет гореть свет. Сотни, нет, тысячи квартир! Они расположены так далеко от сердца столицы, но я не смогу приобрести ни одной, и неважно, сколько мне удастся скопить за всю свою жизнь. В каком-то смысле я буду даже рада, когда мы подъедем ближе к дому и городские пейзажи сменятся рисовыми полями и фермерскими участками. Это будет напоминать мне о том, как многого я добилась, а не о том, чего не добьюсь никогда.

* * *

На станции «Чхонджу» приходится отстоять получасовую очередь в ожидании такси – в Новый год их мало. Я где-то вычитала, что большинство водителей, работающих в праздничные дни, – бывшие заключенные, которым стыдно отправиться домой к семьям. К счастью, возле стоянки есть скамейка, и здесь мы столпились в кучу, чтобы согреться. Суджин и Михо хихикают от бросаемых прохожими враждебных взглядов.

– Дом, родной дом, – театрально произносит Суджин.

В Каннаме никто бы даже не взглянул на нас: зеленые пальто, розовые волосы и все такое. Сам факт, что мы стоим на стоянке, уже выделяет нас – остальных пассажиров автобуса ожидали на обочине машины и члены семей с нетерпеливыми улыбками на лицах.

После трех лет отсутствия сложно поверить, что жалкая двухэтажка размером с продуктовый магазин – один из главных транспортных узлов в городе. Это в детстве мне казалось, будто весь мир умещается в тесной автостанции, откуда люди быстрыми шагами, таща огромные сумки, отправляются навстречу страшно красивой жизни.

На пустынной улице появляется одинокое такси, и мы со вздохом облегчения садимся в салон; Суджин сообщает водителю адрес.

– Это большой ханок недалеко отсюда, так? – уточняет он, еще раз посмотрев на нас через зеркало. – Я слышал, там снимают много ТВ-шоу. Несколько месяцев назад туда приезжал актер Ли Хунки, мой напарник подвозил его. Вы живете здесь?

– Нет-нет, – отвечает Суджин. – Мы просто остановимся в этом доме на пару дней, там живут наши знакомые.

Повисает тишина, и вдруг Суджин начинает болтать с водителем, что ей несвойственно. Возможно, она, как и я, вспомнила одну важную деталь. Чтобы попасть в мой дом, нужно пройти ту самую арку.

Хорошенько задумавшись, я наверняка приду к простому выводу: три года я не возвращалась сюда именно из-за нежелания приближаться к месту, где это случилось. Но к Большому Дому ведет только один путь, и нет возможности его избежать.

Уверена: большинство людей, проходя или проезжая мимо, даже не замечают маленькую каменную арку – она выцвела и находится далеко от грунтовой дорожки. Я, должно быть, единственная, кто о ней помнит. Когда мы учились в средней школе, дети любили тусоваться там вечерами – каждая щель была забита окурками, жвачками и сломанными зажигалками. Но спустя годы после того дня никто больше там не задерживается. Слухи о пятнах крови и дурная слава быстро облетели местные школы.

До того как я потеряла голос, родители копили деньги на маленькую квартиру в городе. Предполагалось, что ее стоимость в следующем десятилетии удвоится: сын одного из управляющих Большого Дома работал агентом по недвижимости и имел связи в совете по установлению зональных тарифов. Он-то и делал такие прогнозы.

Поэтому в тот день под откос пошла не только моя жизнь, но и жизнь моих родителей. Поэтому я уехала. Невыносимо видеть маму и папу, до сих пор живущих в пристройке Большого Дома, ведь они должны уходить на ночь в новую блестящую квартиру, которая теперь, благодаря построенной железнодорожной станции, стоит в четыре раза дороже! Судя по тому, что пишут в соцсетях бывшие одноклассники, некогда захолустный район запа́х новой жизнью и деньгами. Но все накопленное родители отдали разным специалистам, которые сказали мне то, что я знала и так: я потеряла голос и маловероятно, что смогу когда-либо вернуть его.

Самым сложным для меня было видеть, как случившееся ударило по маме и папе. Они буквально сходили с ума. Не знаю, как они представляли себе мое будущее и на что надеялись: у меня ведь нет академического образования, да и амбициями я никогда не отличалась. Но от горя мама теперь страдает кататонией[26]; однажды ее даже госпитализировали.

Только недавно я осознала, что теперь они беспокоятся еще кое о чем: ни один нормальный мужчина не женится на мне. Мысль, что я никогда не заведу семью, причинила им еще больше боли и вызвала новую волну вины – за то, что у меня нет братьев и сестер. «Мы думали, что уже слишком старые, – сказала мне однажды мама. – И теперь после нашей смерти ты останешься совсем одна. Мы эгоисты».

Часто, оказавшись в шумном, многолюдном месте, я оглядываюсь и смотрю на всех этих разговаривающих людей. В голову лезут разные мысли: что такое жизнь без голоса? Лишь полужизнь. Затем я начинаю играть с собой в бессмысленную игру – гадаю, не лучше ли было бы потерять слух или зрение? Болезненная жалость к себе обостряется, когда я понимаю, о чем люди говорят.

* * *

Когда такси подъезжает к главным воротам Большого Дома, я показываю водителю, что нам дальше.

– Разве это не парадный вход? – удивляется он. Суджин сообщает ему: за углом – еще один. Михо, прилипнув носом к окну, старается получше разглядеть особняк, пока мы проезжаем мимо.

Нет, мои родные не вынуждены пользоваться лишь задним входом – за день они не раз входят и выходят через передние ворота. Но второй путь – самый короткий, да и не очень хочется встречаться сейчас с обитателями Большого Дома. Снаружи припаркована черная машина – громоздкий экус, которому уже не менее пятнадцати лет, но благодаря моему отцу он зеркально блестит как новенький.

Моего папу все в округе знают под именем Чханджи. Он работает водителем в Большом Доме с тех пор, как вернулся из армии, – тогда ему только исполнилось двадцать с небольшим. Он, младший сын слуги хозяина, женился на моей матери – дочери горничной. Я родилась очень поздно. Мой папа тихий и спокойный, явно пошел не в своего отца – не интересовался оружием. Я слышала, как однажды Джун – младший сын владельцев Большого Дома – рассказывал школьным друзьям о моем дедушке. Они осматривали огромный деревянный агрегат, выставленный в комнате для медитации его отца.

– Это соорудил Сео-ши, слуга моего деда, – болтал Джун. – Говорят, с помощью этой штуковины он убил несколько человек.

– А он может и нам что-нибудь сделать? Он все еще здесь? – спросил один из его друзей. Я тогда мыла окна в гостиной и наклонилась немного вперед, чтобы хоть мельком увидеть ребят.

– Хм-м, у нас работает Чханджи, сын Сео-ши, но он просто водитель. Не думаю, что он умеет делать оружие. Но, может, я попрошу его подучиться и изобрести для меня одно, – ответил тот.

Я как раз набиралась смелости, чтобы рассказать им все, что знала об этом агрегате, – как его использовали для борьбы с местной бандой на рынке и как какой-то иностранец предлагал за него большие деньги. Но, услышав слова Джуна, я бросила на пол мокрую тряпку – самый мятежный жест, на который я была способна. Поклявшись больше никогда не переступать порог этого дома, я побежала к пристройке, но мама тут же отправила меня обратно с просьбой отнести в кухню рисовые пироги для Джуна и компании.

Когда родители поженились, мама переехала в наспех сооруженную в качестве свадебного подарка пристройку на отшибе поместья, вдали от жилищ других слуг. Постройка выделялась на фоне выполненного в традиционном стиле ханока. К тому же домик был самым маленьким и некрасивым – просто бетонная продолговатая коробка с синей крышей, двумя тесными комнатами и кухней. Портрет сурового деда всю жизнь красовался в моей комнате. Именно там Суджин и Михо будут спать вместе со мной.

Несколько дней назад я написала маме вопрос, можно ли одолжить у хозяев Большого Дома несколько матрасов. Мне ответили: «Об этом даже спрашивать нельзя. Как тебе такое только в голову пришло?» В раздражении я закрыла глаза. В нескольких крыльях ханока никто не жил – они просто пустовали, и уж конечно там нашлись бы десятки роскошных, толстых, расшитых узорами матрасов. В детстве леди Чанг всегда баловала меня, и, если бы я спросила, мне бы вряд ли отказали. Но вместо этого мои друзья и я будем спать на тонких одеялах.

* * *

Мы проходим через задний вход, и Михо драматично останавливается прямо посреди дорожки.

– Так красиво, – произносит она мечтательно. Я ощущаю волну раздражения. – Сколько ему лет? Должно быть, несколько веков, так?

Я пожимаю плечами. Как минимум лет сто. Хозяева Большого Дома одержимы своим происхождением.

– Ты даже не спрашивала? – удивляется Михо.

Ее взгляд жадно пробегает по пруду с лотосами, пагоде, аккуратно подстриженным сосенкам и стоящему вдалеке Большому Дому с искусной деревянной резьбой и наклонной остроконечной крышей. Огромные каменные лягушки охраняют каждый вход. Трава идеально скошена – заслуга моего отца, еще одна его обязанность в этом доме.

– Это же не семья Ары. Почему ее должно это волновать? – одергивает ее Суджин. Я усмехаюсь в знак согласия.

– Если бы я жила здесь, то никогда бы не уехала. – Михо все не отрывает взгляда от дома.

Неудивительно, что она остается при своем мнении, даже когда мы наконец добираемся до пристройки. Ставя сумки на пол в темной гостиной, Михо говорит, что рада видеть, где я выросла, и как мне повезло иметь собственную комнату.

Родителей, конечно же, нет, хотя я сообщила им, на каком автобусе мы приедем. Неважно, что сегодня праздник, – наоборот, это всегда особенно трудные дни с нескончаемой готовкой, уборкой, покупками и прочими делами.

Я пытаюсь увидеть обстановку глазами Михо и Суджин. Как я и полагала, картина печальная: края обоев завернулись и пожелтели, а в дальнем углу треугольная липучка усеяна телами насекомых – некоторые даже до сих пор живы. Надеюсь, Михо хотя бы не заметит обувь моих родителей марки «Адидис» в прихожей.

Михо, не переставая улыбаться, спрашивает, где здесь туалет. Я показываю направо и иду на кухню. Суджин уже налила себе ячменного чая из кувшина в холодильнике и ест рисовый пирог, который мама оставила на столе в тарелке.

– Даже жутковато осознавать, что ничего не изменилось. – Она жестом обводит окружающее пространство. – Я будто снова в средней школе. Это мама пекла, да? Ты такой часто приносила… – Суджин двигает тарелку в мою сторону, но я качаю головой. Еще ребенком я видела, сколько труда уходит на этот пирог, потому мне не нравилось его есть.

Вскоре в поисках мамы мы направляемся в кухню Большого Дома. За круглым столом они с миссис Янгжа и миссис Сукхян лепят пельмени. Увидев меня, миссис Янгжа и миссис Сукхян в удивлении машут покрытыми мукой ладонями.

– Смотрите, кто здесь! Это же Ара! С розовыми волосами! Боже мой! И поправилась немного!

– Нет, не поправилась – наоборот, похудела!

Женщины тут же начинают спорить, а мама жестом просит меня подойти. Не говоря ни слова, она крепко обнимает меня, и мое сердце подпрыгивает от чувства вины. Сколько же морщин появилось на ее лице! Кожа стала рыхлой и тонкой, по волосам рассыпались серебристые пряди. Разве могла она так постареть за такое короткое время?

Я пишу новогоднее поздравление и показываю ей, потом вывожу имена Суджин и Михо и кивком прошу их поздороваться. Они застенчиво входят, опустив головы. Они стесняются взрослых.

– Давно я тебя не видела, – обращается мама к Суджин. Я выдыхаю: в ее голосе ни печали, ни укора. Она кажется слишком измученной и не в силах злиться на девушку, которую когда-то недолюбливала за то, что та якобы сбивала ее дочь с пути.

– Так здорово снова оказаться здесь! – восклицает Суджин.

Я жду каких-нибудь замечаний о лице подруги – после операции она выглядит совершенно иначе. Но мама не произносит ни слова.

– Ты была здесь раньше? – спрашивает миссис Янгжа, роясь в холодильнике в поисках легкого перекуса для нас. – Ты школьная подруга Ары?

Эта женщина относительно недавно работает в Большом Доме – со времен моей учебы в старшей школе. Миссис Сукхян же старше моей матери на десяток лет точно, но выглядит примерно на тот же возраст – возможно, благодаря иссиня-черному оттенку волос.

– Ара дружит с ней еще со средней школы, – отвечает мама и выдает нечто, что выбивает меня из колеи. – Ну, сами понимаете, детдомовская…

Горло сжимается, я резко поворачиваюсь к Михо и Суджин. Миссис Янгжа и миссис Сукхян также переводят на них взгляд. Подруги, наверное, не слышали подобного обращения и тона уже давно.

– Я тоже там выросла, – решительно произносит Михо.

Женщины сочувственно кудахчут что-то вроде «бедняжки, без матерей». Но мы-то знаем: стоит нам покинуть кухню, как от этого благодушия и следа не останется. Я знаками прошу у Суджин прощения, она в ответ быстро моргает, как бы говоря: все в порядке, не переживай.

– Идите же сюда, вам нужно поесть после долгого путешествия, – говорит миссис Сукхян. Она открывает крышку одной из кастрюль на плите и аккуратно опускает туда пельмешки.

– Они живут в Каннаме! – со знанием дела говорит миссис Янгжа.

Без пробок на дорогу уходит меньше двух часов на автобусе, но я-то знаю: ни одна из них и близко не была от места, где мы сейчас живем. Все их дети живут в Чхонджу, а некоторые уехали и дальше, в Дэчон.

Мама ставит на стол кимчхи и соус для пельменей и жестом приглашает нас сесть. Михо тихо благодарит ее, Суджин повторяет.

– Она здорово похорошела, – говорит маме миссис Сукхян.

– И такая стильная, – добавляет миссис Янгжа.

– В стиле Каннам, – вместе хохочут они.

– Девочки, когда вы уезжаете? – спрашивает миссис Янгжа.

– Послезавтра, – отвечает Суджин.

– Что? Так скоро! Что ж, времени-то вовсе и нет, – произносит миссис Сукхян. – Лучше спроси-ка ты Ару прямо сейчас.

– Спросить ее о чем? – интересуется Суджин.

Женщины смотрят на нее, и я точно знаю, что они думают: ну и манеры, должно быть, последствия детского дома. В ушах звенит, но Суджин лишь ободряюще подмигивает мне.

Мама выглядит расстроенной, но, кажется, собирается с силами. В присутствии чужих людей, здесь, прямо на кухне, ничего серьезного она обсуждать не готова.

– Как дела в салоне? – медленно спрашивает она.

– Все у нее замечательно, – сообщает ей Суджин. – Теперь Ара может подстричь меня с закрытыми глазами. У нее так много постоянных клиентов, что им нужно записываться примерно за неделю. Столько богатых дам мечтают о завивке именно у нее! И они очень любят разговаривать с ней! Говорят, что Ара умеет утешать.

– Это правда? – Мама расцветает от гордости. Я хочу пожать плечами, но Суджин толкает меня под столом, и я с улыбкой киваю.

«О чем ты хотела поговорить со мной?» – пишу я.

Мама берет записную книжку, подносит ее ближе и, прочитав, вздыхает.

– Теперь, когда ты дома, я бы очень хотела, чтобы ты уделила этому некоторое время. Ты становишься старше, и многие из твоих друзей женятся.

«О чем ты? – с раздражением пишу я. – Никто не женится. Разве ты новости не смотришь? Это национальная проблема».

Она ждет, когда я закончу, и затем читает написанное.

– Ладно, здесь все женятся. Ты знаешь Хехву? Из пекарни?

Хехва училась со мной в старшей школе. Мы с Суджин киваем.

– Она выходит замуж в следующем месяце! Я встречаю ее каждую неделю, когда иду за хлебом. Может, зайдете и поздравите ее, пока вы здесь?

Я думала, родители уже отказались от мысли кому-либо сосватать свою немую, своенравную, одержимую певцами дочь. Хехва-то всегда была паинькой в школе. Возможно, Суджин и толкнула ее за время учебы пару раз – не помню. Я смотрю на подругу, но она с самым невинным видом зачерпывает ложкой бульон из миски.

– Парикмахер Мун, кстати, ищет помощника, – сообщает мама. – Ты помнишь его?

Ну конечно, помню – лохматый, бородатый мистер Мун с хриплым голосом. Летом в старшей школе я подметала для него полы и иногда присматривала за его сыном. Он бесплатно давал мне образцы краски для волос, которые я передаривала Суджин.

«Значит, у них все в порядке, если он ищет помощника», – пишу я. Его жена и ее сестра-близнец тоже работали в салоне – я помню. Но мама не может считать, что ради работы в крошечном салоне мистера Муна я перееду сюда.

– Его жена уехала, – продолжает мама. – Вместе с сестрой. Они вернулись в Дэчон.

«Что ж, грустно».

– Его сын очень привязался к тебе…

Что? Я никак не могла нравиться сынишке мистера Муна с крошечными глазками. Он всегда орал как резаный, когда я брала его на прогулку в коляске.

– Мы разговаривали о тебе, и мистер Мун вспоминает тебя с теплом, – не унимается мама. Две другие женщины смотрят на меня совиными глазами. – Он часто спрашивает о тебе.

– Он хороший человек, этот мистер Мун, – добавляет миссис Сукхян, кивая. – И не заслужил, чтобы его жена так с ним поступила.

Мы с Суджин обмениваемся удивленными взглядами, а Михо наклоняется вперед и уточняет:

– Сколько ему лет?

– В расцвете сил, – отвечает миссис Янгжа. – Я тут видела на днях, как он помогал врачу-фармацевту переносить огромные медицинские шкафы. Мун нес их на плечах, словно маленькие мешочки с рисом!

– Интересно, будет ли его зарплата соответствовать зарплате Ары в Каннаме, – серьезно произносит Михо, потупившись.

– Зарплата? – вспыхивает миссис Сукхян. – Речь не о деньгах. – Она замолкает, становясь в позу, и наконец с торжественным видом произносит: – Скорее о том, какой мужчина оценит розовые волосы!

– Тебе нужно трезво смотреть на мир, Ара. – Мама глядит на меня. – Ему бы хотелось встретиться с тобой, пока ты здесь.

– Ну конечно, ему бы хотелось, – мрачно хмыкает Суджин. – Она на десять лет младше его и так молодой жены!

– Почему она уехала? – любопытствует Михо.

– Мне она никогда не нравилась, – многозначительно замечает миссис Сукхян. – Когда они только открылись, она так жутко меня подстригла, что мистеру Муну пришлось все потом исправлять. Думаю, она была пьяна.

Какое-то время висит тишина.

– Встреться с ним один раз, – умоляет мама. – Ну хотя бы разок. Разве я много прошу? Шанс на удачную жизнь для своей дочери? В Каннаме люди ненормальные – они ненормально живут. А здесь о тебе позаботятся. Ты будешь в комфорте. Всего один разговор – больше я ни о чем не прошу.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох. Чувствую, как от Суджин исходит гнев, почти до истерики. Похоже, у меня правда получилось отвлечь ее. Ради Суджин я закрываю глаза, будто мне больно. На самом деле мне смешно. Мистер Мун! И кроха Мун!

– Оставьте это дело нам, – успокаивающе мурлычет Михо. – Будьте уверены: мы будем разговаривать с ней всю ночь.

* * *

Я в полном отчаянии. Мы выходим из кухни – мама попросила нас спуститься в погреб и принести ей несколько посудин белого кимчи.

– Вау, – шепчет Михо, когда мы бесшумно шагаем по главному коридору в сторону лестницы. Не знаю, почему она охает, – это просто старый дом со старой западной мебелью, которая никак не вписывается в архитектурные традиции Кореи. Он заметно отличается от красивых гостевых ханоков с инкрустированной перламутром мебелью и расшитыми шелковыми ширмами.

В подвале все заставлено тарами. Я направляюсь в угол с кимчи и выбираю самую маленькую посудину. Слева от меня Михо открывает один из самых больших кувшинов, и пряный, острый аромат наполняет затхлое помещение.

– Чудесно пахнет, – восхищается Михо.

Суджин хлопает ее по руке и закрывает крышку.

«Зачем ты сказала моей матери, что попытаешься меня уговорить?» – пишу я и показываю Михо.

– А почему бы тебе не встретиться с ним? – говорит она.

– Что ты несешь, ненормальная? – встревает Суджин.

– Я даже не беру во внимание факт, что ты порадуешь свою пожилую маму и заставишь ее замолчать – и это всего за десять минут! Но почему бы тебе самой не пойти и не взглянуть на свою альтернативную судьбу? – Михо поднимает крышку другого кувшина, макает палец в содержимое и облизывает его. Затем, повернувшись ко мне лицом, подруга пожимает плечами. – Я бы на твоем месте рассматривала каждый выпадающий вариант и оценивала бы, что мне подходит. Так ты будешь более уверена при принятии решений.

Я качаю головой. Возможно, этот подход работает в ее случае, но мне не нужно встречаться с мистером Муном, чтобы понять, какой будет моя жизнь здесь. И неважно, насколько он добр как человек и хорош как супруг, речь о другом – что будет читаться в глазах местных при виде меня. «Немая дочь слуги Большого Дома» просто станет по совместительству «второй женой господина Муна». Я скорее умру одна в центре большого города, слушая голос Тэина в своем телефоне. Но по-настоящему мне грустно от другого – мама думает, что для меня это лучший вариант.

– Что ж, – подает голос Суджин. – Михо вроде как и права.

Я сердито смотрю на нее.

– Твоя мама будет очень рада, если мы сходим и встретимся с ним. К тому же повеселимся!

Я яростно качаю головой.

– Ох, да перестань! Здесь все равно больше нечем заняться.

«Ты можешь с Михо навестить “Лоринг-центр”», – пишу я.

– Зачем мне туда? – сверкнув глазами, спрашивает Суджин.

* * *

«Сегодня Новый год. Возможно, его нет в этом дурацком салоне», – пишу я и показываю надпись Суджин, прежде чем направиться к гаражу с велосипедами. Ни у кого из нас нет перчаток, и по пути в город мы точно отморозим все пальцы.

– Ну ладно, тогда просто можем зайти в булочную, взять кофе и поздравить Хехву, – предлагает Суджин и расплывается в злорадной улыбке. – Пусть она нам сделает скидку!

Мы поворачиваем за угол, и Суджин ведет нас через один из внутренних входов. У нее хорошая память. Мы ездили на велосипедах совсем мало, и это было давно. Папа все еще держит велосипеды чистыми и смазанными, хотя сомневаюсь, что кто-то пользуется ими – все дети Большого Дома покинули свое гнездо.

На дорожке перед гаражом мы сталкиваемся с парнем в плотном черном пальто. Джун – младший сын семейства – удивленно смотрит на нас, держа руки в карманах, затем его лицо оживляет улыбка. Я не видела его уже много лет, с тех самых пор, как он ушел на обязательную военную службу. Мама рассказывала, что сейчас он – физик-ядерщик в правительственном аналитическом центре. Из всех детей Большого Дома он единственный до сих пор не женат.

– Привет, а вы кто? – Голос звучит дружелюбно, Джун с интересом рассматривает нас. Особенно Михо: она очень выделяется из-за изумрудного пальто и собранных в высокий хвост волос.

Подруги немного отступают. Я кланяюсь, ловя на себе его взгляд.

– Ничего себе! Ара! – изумленно восклицает он. – Это твои подруги? – Его тон становится веселым и участливым. Это семейное у большинства жителей Большого Дома. Я киваю.

– Здравствуй, – отвечает Суджин. – Мы приехали навестить родителей Ары на Новый год.

– Понятно. – Молодой человек проводит пальцами по волосам. – Новые друзья из Сеула.

– Счастливого Нового года, – поздравляет Суджин, решив не спорить, хотя в прошлом они несколько раз пересекалась.

– Счастливого Нового года, – кивает Джун.

Я снова кланяюсь и, минуя его, направляюсь в гараж; подруги следуют за мной. Я беру свой старый велосипед и ищу, на каких могут поехать Суджин и Михо. Подняв глаза, вижу, что Джун все еще стоит на дорожке, наблюдая за нами. Он замечает мой взгляд и машет, но я отворачиваюсь, делая вид, что не обратила на него внимание.

В детстве я видела Джуна лишь мельком. После уроков я помогала маме в Большом Доме, поэтому могла потихоньку сидеть на его стуле и даже лежать на его кровати. Если бы моя жизнь была дорамой, Джун влюбился бы в меня и поссорился бы с родными ради наших чувств. Но нет – и вот мы с подругами едем на ржавых, скрипучих велосипедах в город, чтобы посмотреть на одинокого стареющего чудака, брошенного женой и хватающегося за соломинку. Едем, конечно же, забавы ради. Я бы сейчас волновалась, если бы несколько лет назад не потеряла голос. С тех пор я ко всему равнодушна.

На поездку у нас уходит двадцать минут, потому что Михо очень осторожна за рулем. К тому же она постоянно останавливается поглазеть на деревья. И плевать ей на наши с Суджин крики о холоде и просьбы сделать фотографии, чтобы любоваться ими дома.

– Фото не могут в точности передать цвета, – протестует Михо.

Булочная на той же улице, где и салон мистера Муна, но подруги настаивают, что сначала стоит зайти к нему. На улицах нет машин: все еще за праздничным столом, отмечают праздник с родными.

– Мы не будем задерживаться, – уверяет меня Михо, сосредоточенно крутя педали. – Поэтому не переживай, Ара! Я просто хочу узнать, что он из себя представляет.

Суджин смеется и показывает мне язык.

Мне кажется, Михо жестока. Ее парень – не только сам мистер Привлекательность и Богатство, но и наш ровесник без детей. Не знай я ее, подумала бы, что она хочет надо мной посмеяться. Но вряд ли, конечно: Михо просто от природы любопытная. Даже в метро она часто заговаривает с незнакомыми пассажирами, чем повергает их в шок, а затем, сбитая с толку их враждебностью, отходит. «В Нью-Йорке можно заговорить с кем угодно и о чем угодно, в любое время. И общаться до потери пульса, и даже слегка влюбиться, а после этого никогда не встретиться», – сказала она мне. Теперь ей кажется странным, что, если в Корее попытаться завязать разговор с незнакомцем, он посмотрит на тебя, как на гигантскую крысу. Зато если тебя хоть мимоходом ему представили какие-нибудь знакомые, он будут заботиться о тебе, как о давно потерянном родственнике.

Мы останавливаемся напротив салона, через дорогу. Он все такой же маленький – за стеклянной стенкой лишь три сиденья из искусственной кожи. Вывеска на английском гласит: «Стрижка и прическа у Муна», на двери – табличка «Открыто». Я согласилась поехать сюда лишь по одной причине: мне казалось, в праздник салон будет закрыт. Да и кому в такой день вздумается стричься? Разве отрезать волосы на Новый год не плохая примета?

Мистер Мун подметает, стоя к нам спиной. Весь пол в волосах. Помню, как когда-то тоже мела их, стараясь закончить побыстрее, чтобы следующий клиент мог зайти и спокойно сесть. Я трудилась здесь целое лето. Салон тогда работал всего несколько месяцев, и сюда выстраивались очереди, особенно после того как мистер Мун кардинально сменил имидж владелице продуктового магазина. Удачная прическа преобразила не только ее лицо, но и характер. А вот собственные волосы никогда не волновали хозяина парикмахерской – они по-прежнему косматые и растрепанные, в них седина, и даже через улицу я вижу, как давно они немыты.

– Кажется, ему неплохо бы подстричься, – замечает Суджин. – Может, зайдешь и поможешь ему?

Михо хихикает. Скорчив рожу, я достаю записную книжку и ищу ручку, как вдруг раздается возглас Суджин: «О-оу».

Я поднимаю голову и вижу распахнутую дверь. Стоя на входе, мистер Мун машет рукой. Его обычно невыразительное лицо оживилось.

– Это он нам, так ведь? – Суджин оглядывается по сторонам.

– Смотри, как он рад тебя видеть! – шепчет Михо.

Сдерживая хихиканье, она спрыгивает с велосипеда и катит его через улицу, Суджин – тоже. Взбешенная, я все же следую за подругами.

– Давно не виделись, – медленно произносит мистер Мун, глядя на меня. – Ты приехала на праздники? Должно быть, это твои подруги. – Он кивает Суджин и Михо.

– Счастливого Нового года! – кланяется Суджин. – Когда Ара работала здесь, она дарила мне почти все краски, которые вы давали ей. Мы учились в одной школе.

– Ах, та самая подруга! – Мистер Мун, кажется, узнал ее. – Она один раз просила даже фиолетовый оттенок, если не ошибаюсь.

– Точно! – подтверждает Суджин. – В летние каникулы.

– Мне нравится розовый. – Мистер Мун кивает на меня. – Должно быть, покраска заняла немало времени.

Я слабо улыбаюсь в знак благодарности.

– Ара работает в крупном салоне в Каннаме, – говорит Суджин.

– Я слышал об этом от ее матери, – отвечает мистер Мун. – Впечатляющие успехи.

– Вы встречаете Новый год здесь, в салоне? – интересуется Михо. Я хмурюсь, но она и бровью не ведет.

– Вроде того, боюсь, что делать мне больше и нечего. К тому же утром у меня было несколько клиентов. Занятые люди, ну, вы понимаете. Те, у которых не нашлось другого времени.

Я хлопаю Суджин по плечу, указывая в сторону булочной.

– Ах да, точно, мы собирались навестить знакомую в булочной, она выходит замуж, – спохватывается Суджин. Очевидно, что помучили меня уже достаточно. Она прыгает на велосипед. – Рада видеть вас!

Я уже готова прыгнуть на свой, но мистер Мун говорит:

– Кстати, у меня для тебя кое-что есть, Ара. Могла бы ты зайти на секундочку?

– Ара, мы будем в булочной! – сообщает Михо, и обе предательницы уезжают. Я же ставлю велосипед на тормоз и медленно направляюсь в салон вслед за мистером Муном.

Внутри все кажется блеклым; пахнет спреем, воском и маслом для волос. Знакомые запахи резко приводят меня в чувство – я до сих пор даже не осознавала, что будто сплю. Возвращение домой, встреча с Джуном, езда по пустынным улицам – все напоминало наваждение.

В дальнем углу салона мистер Мун открывает ящик деревянного комода и роется в записных книжках. Подойдя ближе, замечаю: он сильно постарел, выглядит уставшим, лицо слегка оплыло. Кожа стала темнее и грубее, а в погасших глазах какие-то эмоции появляются лишь при взгляде на меня. Я беру спрей для укладки и притворяюсь, что разглядываю его, а затем возвращаю на место.

– Я тут разбирался в ящиках и нашел вот это. – Мистер Мун протягивает мне находку. – Твое ведь?

Это моя тетрадь по этике и морали – ярко-синяя, еще со времен старшей школы. Должно быть, я забыла ее во время работы. Пролистывая записи, я удивляюсь своему аккуратному почерку. «Общественный порядок и социальная этика», «Правила современного общества», «Философия морали». Легкий предмет, я даже была по нему в десятке лучших. За три года в старшей школе лишь он не требовал от меня особых умственных усилий. Возможно, все благодаря занятиям нунчи[27] – моя способность «читать» людей редко давала сбой, – но в тестах выбрать один правильный ответ казалось мне до идиотизма элементарным.

Я слегка улыбаюсь и, поклонившись в знак благодарности, кладу тетрадь в сумку. Когда я разворачиваюсь к выходу, мистер Мун кашляет.

– Я рад, что у тебя все хорошо… – По тону понятно: он хочет сказать что-то еще. Глубоко вздыхая, я посылаю Суджин сигнал тревоги. – Вероятно, для работы у тебя есть все необходимое, так? – Он указывает на пузырьки и флаконы. – А то я бы мог дать тебе что-нибудь… масло для волос, краску…

Я качаю головой.

– Что ж. – Мистер Мун вздыхает и смотрит мне прямо в лицо. – Знаешь, я тоже всегда думал, что смогу жить в Сеуле. Даже смешно. Ты не замечаешь, как с годами пускаешь корни все глубже, а выбрать новый путь все труднее.

Я жду, что же он скажет дальше.

– Я рад, что ты живешь жизнью, полной приключений. У меня такой никогда не было. Я чувствую что-то вроде гордости, когда слышу о тебе. Так странно… Представляю, как однажды почувствую то же и с моим сыном. Правда, люди говорят, что лучше ничего не ждать от детей, поэтому не знаю. Наверное, тобой я горжусь потому, что хоть немного, но помог тебе, и эти приключения стали возможны благодаря мне.

Мистер Мун кашляет, и мне становится неудобно. Вытирая руки о штаны, он продолжает.

– Лишь недавно я осознал, что я дурак. У меня теперь нет ребенка, ради которого хотелось бы спешить домой; ребенка, вокруг капризов и потребностей которого вертится вся жизнь… поэтому у меня много времени на размышления. А в памяти, знаешь, все время звучат разговоры, которые должны были случиться, но не случились. Я хотел бы избавиться от сожалений. И если вдруг мне суждено завтра умереть, почему не сказать тем, кого я знаю, все, что я должен сказать?

Мистер Мун продолжает говорить. Оказывается, это он вызвал полицию в ночь, когда я лишилась голоса, – ту самую ночь. Он шел в сторону Большого Дома: леди Чанг впервые пришла к нему в салон и забыла шарфик. Мысль, что она будет переживать из-за этого, не давала мистеру Муну покоя, а ее телефона у него не было. Потому вечером, выпроводив последнего клиента, он аккуратно положил шарфик в сумку и направился в Большой Дом.

Мистер Мун наслаждался прогулкой, пока не услышал тревожный шум: удары, крики. Впереди, несомненно, происходило что-то нехорошее. Сперва мистер Мун испугался – он развернулся и быстро пошел назад, но почти в то же мгновение очнулся и осознал: кричат юные девушки. Представляя себе худшее, он решился подойти поближе, а затем позвонил в полицию, дал им точные координаты и описал услышанное. Повесив трубку, он подкрался к арке.

Первой мистер Мун заметил меня – и сразу узнал, потому что однажды я сопровождала маму в салон. Именно она представила его леди Чанг, которая остается его постоянным клиентом по сей день.

Итак, он увидел меня и что со мной происходит и поспешил к нам. Ему казалось, девушка собирается убить меня: взбешенная, она с силой била меня чем-то по голове раз за разом. Он закричал «Полиция! Полиция!» и еще что-то. В то же мгновение все, включая меня, исчезли, а он, ошарашенный, остался на месте. Мистер Мун сделал несколько шагов в том направлении, куда я побежала, но, услышав сирену, решил дождаться полицию и поговорить с ней, чтобы его ненароком не приняли за соучастника. Конечно же, у полиции возникли подозрения, но, к счастью, на его одежде пятен крови не оказалось, а в ту ночь крови пролили немало. Его спросили, узнал ли он кого-нибудь. Он ответил, что видел свою юную клиентку, имени которой не знает (это была правда). В то время он и не догадывался, что я живу в Большом Доме.

– Вчера, когда одна из женщин, работающих с твоей мамой, пришла подкрасить волосы, я осознал, что мои вопросы о тебе и о том, как ты там в Сеуле, поняли неправильно. Их приняли за некое романтическое внимание, особенно учитывая мой разлад с женой, о котором ты, без сомнений, уже слышала, – тихо говорит мистер Мун, глядя в пол. – Мне было очень неприятно осознавать, что люди на самом деле думают обо мне, но я не знал, как исправить ситуацию. Вот почему я обрадовался, увидев тебя с подругами. Я ведь как раз размышлял, как же разобраться с этим недоразумением.

Звонит телефон, и мистер Мун достает его из кармана. На экране высвечивается имя: «Адвокат Ко», и он, морщась, отключает звук, а затем, повернувшись ко мне, тяжело вздыхает:

– Неважно, как складываются обстоятельства для меня. Воспоминание, что я спас жизнь – а значит, и свою живу не зря, – стало для меня… опорой. – В голосе сквозят ноты безысходности. – Возможно, это единственная значимая вещь в моей жизни. И я рад, что могу тебе в этом признаться. Сколько твоя жизнь значит для твоих родителей, ты поймешь, лишь когда у тебя появятся собственные дети.

* * *

Вскоре Суджин и Михо наконец выходят из булочной с бумажными пакетами, полными выпечки, которой Хехва, разумеется, их задарила. Я в это время сижу на бордюре, глядя в безоблачное зимнее небо. Я размышляю, стала ли счастливее, узнав то, чего не знала еще двадцать минут назад.

– Ну что? Он сделал предложение? – спрашивает Суджин, отламывая кусок пирожного с заварным кремом и протягивая мне. Оно холодное и сладкое, и я тут же вытягиваю руку за добавкой.

– Не могу поверить, что наши ровесники женятся. – Михо оборачивается в сторону булочной. Через мутное стекло я вижу, как аккуратная Хехва укладывает пирожные. – Хочешь пойти поздороваться?

Я качаю головой.

– Извините, конечно, но жениться или выходить замуж в двадцать с чем-то лет смешно, – громко шепчет Суджин. – Какая дура.

Они с Михо принимаются спорить, пойдут ли вместе в «Лоринг-центр» или Суджин вернется в Большой Дом.

– Думаешь, Ара хочет быть здесь? Теперь мы сделаем то, что не хочешь ты. Лучше просто смирись! – Михо протягивает руку, чтобы слегка стукнуть подругу.

Загружая пакеты, полные выпечки, на руль, Суджин смиренно вздыхает и говорит, что угощения лучше отдать детям, учителя же обойдутся. С этими словами мы прыгаем на наши скрипучие, замерзшие велосипеды и направляемся в сторону «Лоринг-центра». Каждая из нас цепляется за собственные зыбкие версии прошлого.

Кьюри

Брюс не показывается в рум-салоне почти три недели. А последние два раза он усаживал меня рядом с толстыми иностранными инвесторами – в наказание. У меня все еще неприятный осадок из-за его помолвки. Недовольная Мадам ворчит, и нужно как-то ее заткнуть. Я написала Брюсу сообщение, но он даже не отвечает. Ублюдок.

Не знаю, что мной движет, но, когда наступает последнее воскресенье месяца, я приглашаю Суджин в ресторан «Сеул-кук» отеля «Рейн» – отметить праздник. День движения за независимость замаячил на горизонте еще несколько недель назад – я все смотрела на календарь, отсчитывая даты.

Суджин соглашается не сразу. На ее опухших веках до сих пор видны швы, а нижняя часть лица – словно грустный взорвавшийся воздушный шарик. Я убеждаю ее, что она выглядит хорошо и никто даже ничего не заметит.

– Я все еще не могу нормально жевать, – медленно говорит Суджин, качая головой. – Мои зубы не выровнялись, и даже на улицах я чувствую себя уверенно только в маске.

– У них лучший чачжанмен, лапша очень нежная, – отвечаю я. – И в меню есть супы. Много разных – на выбор. Из акульих плавников. Ты когда-нибудь ела настоящий суп из акульих плавников?

– Больше они его не предлагают. Да и я никогда бы не решилась съесть акулий плавник. И вообще… разве «Сеул-кук» не самый дорогой китайский ресторан в стране? Одна из моих клиенток рассказывала о нем – тарелка чачжанмена там стоит сорок тысяч вон! – Ее глаза округляются. – Кьюри, должно быть, ты шутишь. Обычно ты так внимательно относишься к деньгам!

– Слушай, я просто хочу узнать, на самом ли деле он так хорош, как говорят. Ты идешь со мной или нет?

Мы приходим в «Рейн», когда на часах еще нет и семи, и поднимаемся на лифте на второй этаж. Даже с моей помощью и моими аксессуарами Суджин понадобился час на подготовку. Ресторан забит, и нас просят подождать в холле. Мы усаживаемся в красные шелковые кресла у входа. Раздается звонок лифта, и моя голова идет кругом.

– Что с тобой? – шипит Суджин.

Я вижу группу людей. Семья из четырех человек, все разодеты как на парад, подбородки гордо вздернуты. Мама, одетая в трикотажный костюм-двойку лаймового цвета, выглядит суетливой; на лацкане у нее красуется брошь-попугай, и она, все время кудахча, смахивает с костюма отца пылинки. Брат невесты высокий и симпатичный, сама она – в старомодном багряном платье с длинными рукавами, в руках – твидовая сумка «Шанель» позапрошлого сезона. Девушка выглядит моложе, чем я думала. Красивая, но эта красота неброская. Грудь плоская, а ведь Брюс постоянно говорил, как ему нравится мой бюст. «В офисе я иногда представляю себе их, – признался он. – У меня есть любимая фантазия – играть с твоими сосками до тех пор, пока они не станут твердыми».

Следом из лифта выходят сам Брюс, его родители и две одетые в шифон сестры. Волосы падают ему на глаза, и мне хочется причесать его.

Мать Брюса чересчур худая и одета в то, что можно назвать глубоким трауром, – с ног до головы укутана в черный тяжелый шелк. На ушах, запястьях и шее сверкают огромные бриллианты.

– Здравствуйте, – кричат матери. – Так здорово наконец-то встретиться с вами!

Мужчины крепко жмут друг другу руки, и начинается оргия из поклонов и комплиментов. Брюс широко улыбается, держа руки в карманах, будто не страшился этого момента несколько месяцев.

– Похоже на сангенрэ, – шепчет мне на ухо Суджин. – Ну прямо как в дораме! Ты только посмотри на украшения! Они же настоящие, так?

– Может, зайдем? – Они проходят мимо, не обращая на нас никакого внимания. Брюс со своей девушкой идут последними, перешептываются и улыбаются. Затем Брюс замечает меня.

На секунду он останавливается. Я смотрю на него, наклонив голову и теребя пальцами первый купленный им подарок от «Шанель» – темно-красную сумочку из натуральной кожи. Настоящее произведение искусства. Моя прелесть.

Ошеломленный, Брюс моргает, но тут же его лицо каменеет. Девушка вопросительно смотрит на него, и Брюс, обняв ее за талию, идет мимо нас в гудящий ресторан.

– Простите, ваш столик готов, следуйте за мной, – раздается над моим ухом голос, и от неожиданности я слегка подскакиваю.

Суджин порхает впереди, рядом с надменным хостес, я же иду словно во сне. За столом официант все навязывает чертово комплексное меню. Я смиряюсь с фактом, что придется потратить вдвое больше и без того непомерной суммы, которую я запланировала. По крайней мере, Суджин наслаждается моментом – она пробует все соусы, обильно наливая их в обе тарелки.

– Ты хоть осознаешь, сколько стоит этот кусочек морского ушка? В смысле ты не можешь это есть? Какая ты смешная, Кьюри!

В самом разгаре трапезы мне приходит сообщение.

«Тебе конец, бешеная сучка».

Это, конечно же, от Брюса. Из другой комнаты, другой жизни, другой вселенной.

* * *

Несколько лет назад у меня была знакомая. Она ушла из рум-салона после помолвки. На свидание вслепую ее отправила подруга матери, и это внезапно сработало. Не знаю, как она выплатила свои долги.

Мы часто выпивали вместе. Как она радовалась будущему! Показала мне мебель, которой обставит квартиру… Мы вздыхали над красотой кружев в спальне, умилялись, рассматривая обеденный столик из слоновой кости на фоне яркой стены. А потом однажды я позвонила ей, но телефон был отключен. Она сменила номер: больше не хотела общаться ни со мной, ни с другими девушками. Разумеется, я поняла ее. Наивная, когда-то я представляла, как буду держать фату на ее свадьбе и осыпать ее, спускающуюся по лестнице, лепестками роз и рисом. Но я порадовалась, что ей удалось выбраться из этой жизни. И не виню ее.

Спустя несколько месяцев она позвонила мне с заблокированного номера. Ее голос звучал оптимистично, но холодно. «Меня поражает, как я теперь занята! – сразу принялась она болтать. – С ума сойти, сколько времени уходит на покупки, уборку, готовку и ведение хозяйства. А еще я должна заботиться о родственниках. Они уже на пенсии, и им нужен особый уход, который они ждут от меня».

Она не задала мне ни единого вопроса. В конце короткого разговора она извинилась за смену номера и пожелала мне удачи. Затем она повесила трубку и больше никогда мне не звонила.

Есть у меня также знакомые, которых мужчины делали любовницами. Эти девушки уходили из рум-салонов, мечтая, как будут приглашать всех нас в новые квартиры, когда все срастется. Разумеется, речи о любви не шло, но меня всегда злило, что в их глазах вспыхивали искорки надежды, которые невозможно было скрыть. Мужчины говорили дурочкам то, что раздувало из этих искр огонь. Иногда через год, иногда через два, но все возвращались. До единой.

Они играли в семью в красивых квартирах, практиковали моногамию и приглашали нас смотреть с ними телевизор. И долго ждали чуда. Возвращались они по разным причинам. Кто-то не выдерживал бдительности соседей, которые, узнав правду, опасались, что из-за «разврата» снизятся цены на квартиры. Кто-то беременел и делал аборты. Порой жены узнавали правду, и девушкам в лицо летели горячий кофе и угрозы остаться без матки. Но чаще всего мужчинам просто надоедало забавляться. Девушки возвращались, прибавив пару лет, порой – располнев. Им приходилось садиться на жесткие диеты, принимать таблетки и идти на прочие меры, иначе Мадам неустанно стыдили их. Искры надежды превращались в пепел.

Что касается Брюса… не знаю, что нашло на меня в то воскресенье в отеле «Рейн». Я всегда считала: надежда – признак молодости и глупости, и от нее нужно избавиться как можно скорее. Я не думала, что способна удивить саму себя. Для меня этот поступок остается необъяснимым. Возможно, Брюс мне нравился сильнее, чем казалось. Но не стоило забывать, что чувства для меня – роскошь.

* * *

На следующий день, в понедельник, я в темной маленькой комнате ожидания поправляю макияж. Мадам несется мимо так быстро, насколько ей позволяют высокие каблуки и кружевное мини-платье. Она разговаривает по телефону и беспокойно ищет кого-то.

– Ты! – выдыхает она, указывая на меня костлявым пальцем. – Ты, иди сюда!

Закрыв пудреницу, я следую за ней в пустую комнату. В кромешной темноте до меня доносится приглушенный, но полный ярости голос из трубки Мадам:

«Я уничтожу вас! Ты хоть понимаешь, что я могу сделать? КТО я ТАКОЙ? МОИ СВЯЗИ? Да вы никогда больше не откроетесь!»

К своему ужасу, я узнаю этот хриплый истеричный голос. Голос Брюса. Мадам пытается его успокоить, но он продолжает кричать. Напряженная, Мадам непрестанно сжимает и разжимает свободную руку – длинные накрашенные ногти так и ходят взад-вперед.

– Она здесь, и я своими руками ее прикончу, – произносит она. – Давайте все уладим. Пожалуйста, прежде чем совершить опрометчивый поступок, подумайте пару дней. Мне очень жаль.

Закончив разговор, она отвешивает мне такую пощечину, что я падаю на пол и вскрикиваю. Мадам хватает со стола стакан виски и яростно швыряет в стену. Он разлетается; осколки сыплются на меня.

– Гребаная сука!!! Ты двинулась? Ты что натворила?

На звук разбитого стекла в комнату врываются, распахивая дверь, другие девушки. Мадам кричит кому-то принести ей пустую бутылку. Если бы Едам и Сехен не сдержали ее, она наверняка разбила бы стекло о мою голову. Я слышала, что однажды она уже так поступила с девушкой, давшей клиенту пощечину. Бедняга к тому моменту и так была вся в долгах, и ей пришлось наложить более пятидесяти швов на голову. Клиент уже готов был подать в суд на рум-салон, но, узнав о травмах, нанесенных девушке, передумал.

Прибегает менеджер и успокаивает Мадам: уверяет, что все будет хорошо, Брюс просто зол, но это пройдет, и разве Кьюри не лицо салона? Столько мужчин заказывают ее каждую ночь! Мадам не хочет потерять своей выгоды, так ведь? Тяжело дыша, ни на кого не глядя, она застывает посредине комнаты. Единственный звук, который я слышу, – тихий, неестественный скулеж. Кажется… это я скулю.

Резко развернувшись на каблуках и не произнеся ни слова, Мадам выходит из комнаты. Девушки тут же помогают мне встать и обнимают меня. Они спрашивают, что случилось, почему Мадам в таком гневе? Конечно, они хотят знать правду и не повторять моих ошибок. Но я отвечаю, что один из моих постоянных клиентов зол на меня, и на этом останавливаюсь.

* * *

Всю неделю я, задерживая дыхание, плаваю в каком-то полусне. На работе я игрива, остроумна и искрометна до невозможности. Несколько клиентов интересуются, почему я в таком приподнятом настроении. «Случилось что-нибудь хорошее? Поделись!» – говорят они, когда я не могу устоять на месте и прыгаю, пьяная в стельку. Всем кажется, что сейчас со мной еще веселее, чем обычно.

«Из-за тебя-то я и прихожу сюда, Кьюри!» – Они довольно хлопают себя по бедрам и зовут официанта, чтобы заказать еще алкоголя. Я пою, танцую и сажусь на шпагат. Мое узкое арендованное платье рвется по швам, и они умирают со смеху. «Я никак не ожидал подобного от “десятки”», – говорят некоторые новые клиенты, пришедшие сюда со старыми, но это не упрек – нет, им тоже весело.

Все это время я молюсь, чтобы Брюс остыл. Менеджер уже сообщил мне, что Мадам добавила плату за разбитый стакан и уборку стекла в список моих долгов. «Готовься: она может добавить что-нибудь еще, чтобы просто выпустить пар. Будь я тобой, я бы постарался не обращать внимания», – взволнованно произнес он, оттягивая манжеты.

Этот менеджер новенький и очень добрый, в отличие от других. Он похож на подростка с отросшей челкой, хотя ему не меньше тридцати. У него ужасная кожа, и мне хочется порекомендовать ему пару масок – просто за доброту. Хотя уверена: таким хорошим он останется недолго, деньги довольно скоро изменят его.

Я ничего не ответила на его утешения – лишь молча ковырялась в ногтях. Их пора было полировать. Позор, но я совершенно забросила их.

* * *

В пятницу в салон приходит один из друзей Брюса с клиентами и коллегами – толстый адвокат. Об этом сообщает Седжон, зайдя в комнату, где я работаю. Я тут же извиняюсь перед гостями и лечу к нему.

– Ох, нет-нет-нет, – с тревогой выпаливает он. Пухлое лицо краснеет, когда я вхожу и сажусь рядом. – Только не ты.

– Почему? – Притворяясь веселой, я откидываю волосы назад. Сердце начинает бешено биться. – Разве ты не рад меня видеть? Я же так скучала!

– Я слышал о случившемся. – Он понижает голос. – Вся наша компания в курсе. – Он наклоняется вперед. – Я не хотел сюда идти, но мой клиент настоял, поняла? И я мог бы рассказать всё ему – тогда он бы точно выбрал другое место. Но дело в том, что моя девушка живет неподалеку, и, перед тем как отправиться домой, я хочу заглянуть к ней.

С несчастным видом я смотрю на него. Я выпила всего пару стопок в первых двух комнатах, но сердце уже как будто сжимается.

– Я не знаю, что такого сделала, – говорю я. Понимаю: опасно поднимать эту тему, особенно здесь и сейчас, но не могу с собой ничего поделать.

Он с недоверием смотрит на меня, а потом восклицает:

– Вот это-то и страшно! Ты серьезно? Совсем больная? Тебе нужно это объяснить? Даже не знаю, с чего начать. Ты хоть представляешь, как могла унизить его семью? В отеле «Рейн»? Ты издеваешься?

Говоря, он опять повысил голос и привлек внимание присутствующих. Теперь в комнате висит тишина. Другие девушки снова пытаются отвлечь клиентов, но худощавый мужчина с серебристой сединой обращается к нам резким, недовольным голосом:

– В чем дело? Что с настроением в этой комнате?

Он, очевидно, и есть клиент: пухлый адвокат уже в панике.

– Простите, сэр, – сглатывая слюну, лепечет он. – Э-э-э, эта девушка хотела незаметно вылить свой напиток, потому я разозлился.

Меня застали врасплох, но я спешно кланяюсь клиенту:

– Простите, сэр. Я слишком быстро пила, поэтому просто хотела сделать небольшую передышку. Но, видимо, не стоило.

Желудок сжимается, но я поднимаю стакан виски и залпом выпиваю.

– Сегодня он кажется особенно мягким! – произношу я, широко улыбаясь. – Вы заказали дорогой напиток.

Клиент хохочет и говорит, что ему нравятся мои манеры. Он кивает на мой стакан, я спешу вновь туда подлить. Делая быстрый глубокий вдох, я выпиваю второй шот. Виски обжигает горло.

– Мне нравится хорошая компания, – зычно произносит мужчина. – И это место. Никто даже не пытается покинуть вечеринку. Уверен, Сим-бен, ты ошибался. У этих девочек животы стальные.

– Конечно, сэр, мне тоже нравится это место! – спешно отзывается адвокат. – А Кьюри здесь – одна из первых красавиц. Мы просто подшучивали друг над другом. У нее замечательное чувство юмора.

– Ох, правда? – Мужчина оживляется. – Так ты тоже, значит, забавная? Почему бы тогда тебе не подсесть к нам? – Он хлопает ладонью по свободному пространству и коротко кивает Миен – девушке, сидящей рядом с ним, – чтобы уступила мне место.

– Какая честь! – Я подпрыгиваю. Комната вращается, но я стараюсь это игнорировать.

– Предупреждаю: если вдруг попытаешься вылить напиток при мне, тебя ждут большие проблемы, – говорит он, когда я сажусь рядом. – Я трачу здесь немалые деньги и не потерплю подобного.

– Ну конечно, нет, сэр. Даже бы и не подумала! И, честно признаться, я ждала, чтобы кто-нибудь налил мне еще, но не хотела, чтобы вы, мужчины, выглядели на моем фоне слабыми выпивалами!

Я несу чушь и даже не понимаю ее смысл. Но он наливает мне еще, и мы пьем, потом еще, и еще… больше я ничего не помню.

* * *

На следующее утро меня так рвет в постели, что Михо, проснувшись от шума, бежит в магазин за антипохмельным средством и бутылкой «покари свит»[28]. Все утро ей приходится стирать мои простыни. Я вижу звездочки в глазах и не могу подняться. Пока Михо вешает постельное белье сушиться, я снова засыпаю на полу в комнате, прижимая подушку к груди.

Когда я просыпаюсь, уже почти обед. С кухни доносится лязг, и я, хромая, выхожу из комнаты. Суджин разогревает на плите хэджангук[29] для снятия похмелья.

– Михо нужно бежать в студию, поэтому она позвала меня, – говорит Суджин. – Я сходила в ресторанчик, который тебе нравится, рядом со спа для собак. Обожаю это место! Сегодня там столько собачек в ваннах хиноки и с обернутыми вокруг голов полотенцами. Они похожи на маленьких старушек! – трещит Суджин, помешивая пластиковой ложкой кипящий суп.

Я не отвечаю. Она, прищурившись, указывает мне на стул, и я сажусь. Помедлив, Суджин спрашивает:

– Сколько ты выпила этой ночью?

Я едва в состоянии пожать плечами и аккуратно опускаю голову на руки. Она подает мне миску хэджангука вместе с ложкой, палочками и чуть-чуть кимчи, а затем наливает суп в другую миску – для себя. При этом она весело что-то напевает себе под нос.

Знаю, Суджин не идиотка – просто так кажется из-за ее врожденной способности сохранять хорошее настроение. Это важно, просто необходимо для выживания в моей индустрии, хотя сомневаюсь, что хоть один человек способен выйти оттуда невредимым.

Кто-то, увидев меня сегодня, воспримет это как предупреждение и предпочтет не совать нос в рум-салоны. Но я знаю, что Суджин подумает после рассказа о произошедшем. Она сочтет, что это моя ошибка – и расплата за неверные решения. «Я предупреждала: “Сеул-кук” – плохая идея», – скажет она. Она не знает, что подобная работа делает с тобой. Невозможно вернуться на прежний путь. Невозможно скопить денег – их никогда не хватает. Ты будешь творить вещи, которые раньше от себя и не ожидала. Ты даже представить не можешь, как все обернется.

Я знаю, о чем говорю. Со мной так и произошло. Я и подумать не могла, что закончу вот так, без денег, с изношенным телом и с истекающим сроком годности.

Я молча начинаю есть, когда Суджин подсаживается за стол.

* * *

Полиция приходит во вторник. Мы готовимся, это наш самый занятой вечер. До сих пор Мадам была вполне благодушна, на ее жабьем лице даже висело подобие улыбки. Она ходила из комнаты в комнату и проверяла девушек, отправляя переодеваться всех, чей вид ей не нравился. Сталкиваясь со мной, Мадам меня игнорировала.

Полицейских двое. Нас никто не предупредил: они спустились по лестнице, даже не дождавшись менеджера. Когда сверху до нас доносится приглушенное «Полиция!», слишком поздно: они уже здесь. Испуганные девушки, затаив дыхание, прячутся по раздевалкам.

Обычно полиция информирует салоны за несколько дней до визита. «Зачистки» – формальность, скорее даже шутка. Рейд без предупреждения – это серьезно. В таких случаях работницы берут всю вину на себя; ни Мадам, ни фактический владелец рум-салона никогда не виноваты. Он просто призрачный хер, притворяющийся частью высшего общества, его жена подлизывается к богатым, и они делают вид, что их деньги не грязные. Всегда так было и будет. У нас же за плечами годы тренировок: «Говорите, что сами захотели переспать с клиентом. Вам просто нужны деньги. Понятно?» – и вот, ты за решеткой как проститутка, а общество осуждает тебя за жажду легких денег. Некоторые девушки погибают в процессе – их или забивают до смерти, или они совершают самоубийство. Такие даже не достойны новостей.

В коридоре задерживаюсь только я: мне хочется знать, о чем разговаривают копы. Один из них, средних лет, явно скучает, на лице читается раздражение. Другой же, новичок, стоит с разинутым ртом. Этот молодой полицейский похож на школьника.

– Послушайте, я тоже сюда не рвался. Но вопрос в том, что кто-то официально заявил о проституции в этом заведении. И что будем делать? – рявкает старший на Мадам и бросает листы бумаги на стойку. – Вот обвинение – проституция и мошенничество. Этот господин заявляет, что вы выставили ему счет в миллионах вон. Меня прислал мой босс, который говорит, что заявка свалилась от боссов его босса. Я даже не знаю, кто эти люди – так высоко они стоят. Вы понимаете, о чем я?

Мадам в полной растерянности.

– Это какое-то недоразумение, – говорит она дрожащим голосом. Она надеется, что дрожь будет воспринята как страх, но я-то знаю: она в гневе. Мадам пытается воззвать к их рыцарскому чувству. Жаль, что она страшна как черт.

Должно быть, все спланировано заранее: времени хуже просто не найти. Уже половина седьмого, и совсем скоро явятся первые клиенты. Если они увидят полицию, целая ночь будет потеряна, а может, они больше и не вернутся. Уверена, все потери Мадам запишет на мой счет. Уже к утру мой долг перед ней возрастет до нескольких десятков миллионов вон. Я на грани обморока.

Когда Мадам поворачивается в сторону настенных часов, я вижу, что она уже тоже делает подсчеты в уме. Затем она снова переводит взгляд на полицейских. Взяв себя в руки, я вздыхаю и шагаю вперед.

– Это заявление поступило от Чой Чан-чан? – спрашиваю я. Это настоящее имя Брюса.

– Да, – раздраженно отвечает старший коп. – А ты кто такая?

– Я его девушка. – Я нервно откашливаюсь. – Мы поссорились, и таким образом он решил отплатить мне.

Полицейские переглядываются, затем окидывают меня оценивающим взглядом с ног до головы. Повисает опасная тишина.

– Это правда? Просто любовная ссора? – уточняет наконец старший. На его лице написано: «Ох уж эти богачи, все одинаковые». Теперь он здорово злится.

– Я знаю его имя, разве не так? У меня есть сообщения, которые подтверждают нашу близость. Не знаю, что он рассказал полиции, но сейчас он очень зол на меня за то, что я пришла туда, где он не хотел меня видеть. Долгая история, которую неловко рассказывать. Я могу пойти в отделение и дать показания, только, пожалуйста, не позволяйте нашей личной жизни портить наш бизнес. Это не вина салона, виновата я. – Я низко кланяюсь Мадам. – Мне очень жаль. – Я снова кланяюсь и приседаю. Внутри бурлят эмоции, я почти в эйфории. – У меня нет слов.

Несколько раз Мадам открывает и закрывает рот. Она решает, как реагировать; старший полицейский, видимо, тоже. Он смотрит на меня с отвращением. Молодой же потерял дар речи.

– Любовные ссоры! – восклицает наконец Мадам. – Богачи в наше время совсем потеряли совесть! То, что они злятся, еще не дает им права очернять чужую работу, ведь от нее зависит существование других людей! А что насчет вашего плотного графика? Уверена: вам есть чем заняться, кроме как бегать за девушкой богатенького мужчины только потому, что он знает ваших начальников. Неправильно это.

Ей можно доверять: она способна уколоть мужскую гордость и самолюбие, а потом задать делу нужное направление.

– Дурацкая ситуация, – цедит сквозь зубы старший полицейский.

Теперь мы все ждем лишь его ответа. Мадам снова смотрит на часы, и я знаю: в этот момент она переживает череду микроинфарктов. Менеджеру скоро придется обзванивать клиентов, зарезервировавших места на ближайшее время, с просьбой не приходить.

– Так, все, ты, – старший полицейский указывает на меня пальцем, – прямо сейчас пойдешь с нами. Даже не думай, что сможешь переодеться, – я потратил много времени, чтобы добраться сюда.

Из коридора, где за приоткрытыми дверями прячутся девушки и официанты, раздается тихий хоровой вздох облегчения.

Я спешу за полицейскими к лестнице, как вдруг выбегает наш менеджер и дает мне свой пиджак. Я благодарно улыбаюсь. В машине я надеваю его и нахожу в карманах наличные и пакетик с орешками.

Слава богу. Ночь обещает быть долгой.

В Миари я видела и переживала моменты, ниже которых, казалось, упасть уже нельзя. Мне доводилось жить и работать среди настолько злых и потерянных людей, что в их головах не оставалось ни единой мысли. Попав туда, я сразу поклялась себе выбраться как можно скорее. Когда это получилось, на прощание мне сказали, что я жестокая, токсичная, неблагодарная сучка, раз после всего сделанного мне добра могу так просто взять и оставить их в прошлом. Те люди подсчитали все свои мелкие одолжения: «Я каждую неделю отпускала тебя в баню», «Я купила тебе те дорогие туфли», «Я помогла тебе украсить твою комнату», «Я водила тебя ко врачу, когда ты была больна».

Доктора и фармацевты, держащие клиники в таких районах, как Миари, и наживающиеся на девушках и их болезнях, ничем не лучше помойных крыс, продающих смазки и платья «ручной работы». Ничем не лучше менеджеров и сутенеров, политиков и полицейских, а также общества, которое осуждает лишь девушек, запертых в подсвечиваемых красным цветом комнатках. «Это ваш выбор», – говорят они.

Все это – огромная чудовищная помойка.

* * *

В полиции я провела несколько часов, прежде чем у меня взяли показания. Это в наказание. Они даже не подозревали, насколько я рада быть сейчас здесь, а не пить в салоне алкоголь.

Меня наконец отпускают. Уже очень поздно, на улицах полно пьяных, опирающихся на фонарные столбы и ждущих смены светофора.

Я должна ощущать голод, но кроме подкатывающей головной боли не чувствую ничего. Нужно что-то предпринять, прежде чем она накроет меня. Это лишь вопрос времени, и тогда я не смогу даже идти прямо.

Я нахожу стул возле круглосуточного магазина и вынимаю из пиджака свой телефон. Пришло несколько сообщений. Одно от менеджера. Он говорит, что беспокоиться не стоит, на работе салона ситуация не отразилась, а Мадам не станет мне что-либо предъявлять: было слишком много свидетелей, готовых поручиться, что ночь выдалась весьма занятой. Еще он пишет, что мне не нужно возвращаться. «Иди домой и отдыхай», – в сообщении подмигивающий смайлик и рожица с каплей пота на лице. Пришло также несколько сообщений от наших девушек – самых младших. Они ищут меня и интересуются, все ли в порядке. Я всем отправляю улыбающиеся эмодзи, просто нет сил писать что-то еще. До того как разболится голова, осталось совсем немного времени. Мне нужно в аптеку. Но я начинаю писать новое сообщение.

«Привет, это я», – печатаю на телефоне.

Брюсу.

«Знаю, возможно, у меня не будет возможности сказать тебе это лично – ты просто не хочешь говорить со мной. Знаю, я совершила огромную ошибку, пойдя в ресторан и даже не предупредив. Теперь я понимаю это.

Я скучала по тебе. И хотела посмотреть, с кем ты разделишь свою жизнь. Мне было интересно увидеть и твою семью. Мной просто владело любопытство. Клянусь, у меня не было коварных замыслов.

Знаю, тебе будет сложно поверить, но это правда. Я хотела посмотреть, как ты ужинаешь с невестой. Я не собиралась заговаривать с тобой. Я просто не могла найти другого места, чтобы быть ближе к тебе. И сцену я не закатила, так ведь? Если бы хотела, то устроила бы.

Ты так хорошо ко мне относился, что новость о твоей свадьбе уколола меня. И ты даже не сказал мне прямо, не посчитал нужным. Возможно, мне стоило вести себя так, будто ничего и не случилось. Но у меня тоже есть чувства. Ты должен понимать это.

На меня в рум-салоне все злятся и из-за случившегося собираются причислить такой долг, что хоть вешайся. Я понимала, какими будут последствия, но, несмотря на это, пришла посмотреть на вас. Так я была в тебя влюблена. Ты знаешь об этом, верно?

Я просто хочу извиниться. Знаю: больше никогда тебя не увижу. Надеюсь, ты сможешь меня простить».

Головная боль – словно возмездие; она разливается по всему телу. Когда я нажимаю «отправить», меня трясет. Я с силой разминаю виски, но это не помогает. Прохожие с беспокойством оборачиваются – я извиваюсь на стуле, как змея.

Наконец, я встаю и иду искать аптеку, хотя знаю: даже пяти-шести болеутоляющих окажется недостаточно, а доктор посоветовал мне не принимать больше трех за раз. «Такая доза лекарства нужна тем, кто только что родил ребенка», – предупредил он. Так и хотелось спросить: а что насчет тех, кому никогда не суждено родить?

Я нахожу аптеку и, споткнувшись, прошу самое сильное обезболивающее. Лезу в карман пиджака за деньгами и, чувствуя вибрацию телефона, достаю его. Сообщение от Брюса.

«Все в порядке, – пишет он. – А теперь отъебись».

Чуть не плача от облегчения, отдаю наличные и выхожу из аптеки, не дождавшись сдачи. За закрывающейся дверью раздается оклик фармацевта: «С вами все в порядке, мисс?» Его мягкий голос похож на шум дождя. Я поднимаю руку и киваю, доставая из упаковки таблетки.

Со мной все нормально. Я пережила еще один день. И мне нужно лишь одно: чтобы эти гребаные лекарства заработали.

Михо

В любви я не такая дура, как думает Кьюри. В последнее время она часто смотрит на меня то с жалостью, то с презрением, и я знаю: она уже видит мое сердце разбитым. А еще она считает, что виновата буду прежде всего я сама – так безрассудно потратила лучшие годы жизни, когда нужно было соблазнять мужчин.

Конечно, разбираться в мужчинах – ее работа. Но она стрижет под одну гребенку всех, включая Ханбина: уверена, что скоро он бросит меня. По ее мнению, девушкам стоит брать пример с венериных мухоловок – открываться, только если добыче точно не ускользнуть. Разумеется, Кьюри не может думать иначе: в ее жизни нет любви. Когда я спрашиваю, хочет ли она замуж, она лишь фыркает: «Не суждено», хлопая напоминающими мех норки ресничками и заявляя, что поднимать эту тему грубо. В то же время Кьюри единственная из нас плачет, когда кто-нибудь из киноперсонажей бросает другого по мученическим причинам. Даже впечатлительная Суджин, которая буквально живет напротив телевизора, так не делает.

А еще у Кьюри мания преследования. Мне так кажется, хотя я держу это в тайне. Она считает себя жертвой – мужчин, индустрии рум-салонов, корейского общества, государства. Кьюри никогда не ставит под сомнение собственное мнение и не видит, как сама же создает эти ситуации и тонет в них. Но это уже другая история.

Через несколько лет я начну серию работ, посвященную Кьюри. Я знаю это точно. У меня нет возможности взяться за нее сейчас, пока не завершена серия, связанная с Руби, тем более мы живем вместе. Мне нужны время и расстояние. Именно поэтому сейчас я наслаждаюсь жизнью с Кьюри. Я и муза, обитающая в глубинах моего сознания, слушаем ее истории, наблюдаем, как она напивается до потери памяти каждые выходные и зацикливается на своем лице и теле, одежде и сумках. Я фотографирую ее и ее вещи при малейшей возможности. Мне понадобятся эти снимки, чтобы вспомнить ее. Образы других девочек тоже уже поселились в отдаленных уголках моего сердца. Кошмарная трансформация Суджин, старомодное воспитание милой, молчаливой Ары… Мне понадобится несколько лет, прежде чем я смогу поймать и воплотить эти образы.

Что же касается Ханбина, то мне не нужны ни Кьюри, ни его мама, чтобы понять: он не станет моим спасением. Иногда, та́я в его объятиях, я задаюсь вопросом, смогу ли хоть когда-нибудь вернуться в реальность? Кажется, будто я вырвалась за пределы земли, коснулась горящей звезды и замерла в нестерпимом ужасе. Но я даже рада, что больше никого никогда так не полюблю. Второй раз просто не выдержу. В Америке один из преподавателей как-то сказал: лучшие произведения искусства получаются от невыносимой жизни – если ты, конечно, выживаешь.

Через месяц после самоубийства Руби я пошла к Ханбину, и он признался мне, что боится. Боится спать, потому что она живет в его снах. Боится разговаривать с людьми: вдруг они его в чем-то обвинят? Когда он наконец появился на людях, многие смотрели на него со смесью ужаса, укора, жалости и жадности. Он даже не представлял, что человеческое лицо способно на подобные комбинации чувств.

Он спросил, оставила ли Руби ему – или кому угодно – записку. Знакомые ее отца ответили Ханбину: держись она подальше от таких, как он, с ней бы ничего не случилось.

Он выглядел удивительно маленьким, а его позвоночник словно скруглился. Он напоминал змею, готовившуюся ко сну. Его измученный вид разбил мое сердце, и я впервые ощутила гнев – ослепляющий гнев на Руби. Зачем она сделала это с Ханбином – и со мной? Откуда столько безрассудного, разрушительного эгоизма? Про себя я повторяла все, что говорили о Руби другие. Ей так повезло в жизни, у нее было все. Как она могла быть несчастной?

Я подошла к Ханбину, притянула его к себе и легла рядом на кровать, пахнущую потом, мускусом и скорбью. Я утешала его как могла. И когда наши тела сплелись, казалось, ничего естественнее и быть не может.

После этого у меня появилось ощущение, будто я всю жизнь задыхалась и лишь теперь научилась дышать.

* * *

В студии я работаю над очередной скульптурой, посвященной Руби, как вдруг врывается директор департамента и сбивает мой настрой. Ненавижу, когда он так поступает, тем более на двери табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Только она на английском, и он, вероятно, ее просто не заметил.

– Все идет нормально? – спрашивает он, светясь.

По самодовольному виду ясно: у него новости, которые обещают быть хорошими. Он несколько раз обходит скульптуру и меня, а затем громко прочищает горло. Возможно, он немного озадачен, но по меркам нашего отдела все довольно скромно. От некоторых студенческих работ у меня глаза на лоб лезут, и сразу хочется задать ребятам вопросы об их семьях. История о тяжелом детстве уже стала частью моего пиара, но у этих-то студентов богатые родители, которые отправили их сюда без стипендии и открыли им все двери для творчества. Когда они познали глубины отчаяния и ненависти?

Директору понравилась моя последняя инсталляция – девушка в лодке. Он сделал много фото со мной перед скульптурой, и я пошутила, что надо бы и самой сесть в лодку. К моему ужасу, идея создать новую серию и в каждую работу включать себя показалась ему великолепной. «Я был бы счастлив лично делать снимки – это была бы хорошая коллаборация!» – с восхищением воскликнул он.

Последняя скульптура – отклонение от моего стиля: я использую дерево, акрил и ткань. Здесь Руби – кумихо[30] в человеческом обличье, жуткая девушка, в руках которой корзина с драгоценностями, и среди них спрятана ее бусина силы. Плечи покрыты плащом с мехом, который, сливаясь с телом, превращается в лисьи лапы. Девять хвостов веером рассыпались по земле. Она полакомилась человеческой плотью, и теперь с подбородка стекает кровь. Я работаю над ее лицом – стараюсь сделать так, чтобы белые зубы оказались видны, хотя рот заполнен кровью. Иногда я мечтаю о том, как было бы здорово наполнить корзину настоящими драгоценностями. Я бы, вероятно, продала скульптуру намного быстрее, если бы в цену были включены бриллианты. Возможно, на Ближний Восток – там у Руби были связи. Или в Китай, но Руби терпеть не могла фуэрдаи[31].

Директор откашливается. Я неохотно отхожу от скульптуры и направляюсь к забрызганной красками раковине помыть руки. Я вытираю их о передник и спрашиваю, как идет подготовка к предстоящей юбилейной выставке. В этом году университет отмечает пятидесятилетие, и потому началось предпраздничное благоустройство ландшафта. Эта суета доводит меня до безумия.

– Представляете? Есть прекрасная новость! – говорит он. – Приезжает конгрессмен Ян!

Он не может сдержать радости, буквально дрожит от восторга. Похож на героя какого-нибудь комикса. У меня появляются мысли о серии стрипов с маленьким человечком, у которого вместо лица циферблат. Чтобы помучить, я бы утопила его в баке с водой.

– Вы понимаете, что это означает? – спрашивает директор, когда я не прыгаю от радости.

– Он собирается выступать на выпускном? – вяло произношу я и снова поворачиваюсь к своей работе.

Директор смотрит на меня и после паузы говорит:

– Как бы вам объяснить, мисс Михо… я понимаю, вы думаете, будто это не имеет к вам никакого отношения. Но уверяю вас: дальше от истины ничего не может быть.

Я подпортила ему настроение, и мне стыдно – это ведь благодаря ему у меня есть собственный творческий уголок, работа и деньги – мизерные, но деньги. Я подхожу к маленькому ретро-холодильнику в стиле 50-х – это подарок Ханбина на «новоселье» в студию – и, достав два напитка с апельсиновыми волокнами, протягиваю один директору. Я люблю эти напитки за цвет. Оранжевый осмеивают чаще всего, но мне нравятся стеклянные бутылки, наполненные расплавленным восходом солнца. Особенно здорово они смотрятся в моем красивом итальянском холодильнике с винтажными надписями. Это самая дорогая вещь, которой я владею.

– Простите. Мне нужна минутка, чтобы переключиться после работы. Я вся во внимании. Пожалуйста, просветите меня.

Говоря, я присаживаюсь на стул и смотрю директору прямо в глаза. Я пытаюсь сделать выражение лица, которому научила меня Кьюри. Чтобы заставить мужчину думать, что он тебе интересен, нужно широко раскрыть глаза, развесить уши, а на уголках губ должен появиться легкий намек на улыбку.

Он опять прокашливается.

– Политики важны для нас по следующей причине. Они могут профинансировать нас или заставить какого-нибудь чеболя сделать это. А вы тем временем продолжите создавать работы, которые прославят наш университет. Понимаете?

Я киваю. Да, действительно, важно.

– Сейчас я пытаюсь организовать обед с потенциальными патронами и политиками. Я пришел сообщить, что и вы приглашены. Я уже зарезервировал Отель Художников на следующий понедельник. Обед в полдень. Позаботьтесь… – Он останавливается. Я с нетерпением жду продолжения. – Ну, вы понимаете. Просто представьте университет в лучшем свете, – криво заканчивает он.

Похоже, директор хочет уехать домой, скинув огромную ответственность на мои плечи.

– И мисс Мари тоже будет участвовать? – спрашиваю я. Это еще один стипендиат. Она создает цифровые инсталляции на основе мозговых волн или что-то в этом роде.

– Нет, мисс Мари не… Сажем так, ее работы представят ее лучше, чем она сама.

Я улыбаюсь и говорю, что это большая честь. Мари на добрый десяток лет старше меня и немного непредсказуема. Ей под сорок, она в разводе и с лишним весом. Это автоматически делает ее невидимой для корейских мужчин любого возраста. Несколько раз, общаясь с ней на мероприятиях, я смеялась: она выбирает эпатажные, шокирующие выражения. Директор явно не допустит, чтобы она сидела за одним столом с потенциальным инвестором.

– Вы – наш талисман, не забывайте! – говорит он. Теперь его лицо сияет еще сильнее: я реагирую на новости правильно. – Вы появитесь на плакате выставки! Фотограф приедет ориентировочно на следующей неделе. Она заранее свяжется с вами по поводу одежды, прически и макияжа.

Я низко кланяюсь, и директор, упокоившись, уходит. Как же легко сделать старшее поколение счастливым. Все, что нужно, – широко улыбнуться, поздороваться, поблагодарить и попрощаться с глубокой внимательностью. Ни мое поколение, ни люди моей профессии в большинстве своем не понимают этого.

* * *

Вечером, за ужином, я сообщаю Ханбину о грядущем мероприятии с потенциальными инвесторами.

– Прекрасно! – Он в восторге, его красивое загорелое лицо расплывается в улыбке.

Счастье теплым одеялом ложится на мои плечи. Мы едим приготовленного на гриле угря, сидя в уличном ресторанчике напротив университета. Ханбин говорит, что нам обоим нужно зарядиться энергией.

Он вдвойне за меня рад. В прошлом году он несколько раз предлагал представить меня галеристам, с которыми знаком через мать, а я постоянно отказывалась. Знаю: эти предложения дорогого стоят, ведь, если я соглашусь, его семье тоже придется оказать тем людям услугу, и его мать придет как минимум в ярость. Я пытаюсь всего добиться сама: это единственный путь быть с ним. Он может скупить все работы студентов в моем департаменте, заплатив вдвое меньше того, что потратил на покупку машины в прошлом году. И, конечно, не стоит даже говорить о его возможности скупить все мои работы на грядущей майской выставке, которая пройдет в галерее университета.

Ханбин умело жарит кусочки угря на гриле и все подкладывает их на мою тарелку. Я до сих пор не смогла признаться ему, что не люблю угря, – он и без того считает меня слишком привередливой. Хве, например. В детстве мы никогда не ели хве. Всякий раз, когда Ханбин ведет меня в дорогой ресторан, где официант приносит нам роскошную тарелку с тонкими кусочками сырой белой рыбы с морским огурцом или с морским ежом, его глаза светятся, а мне бы только не выдать подкатывающую тошноту. «Повар специально отложил для нас лучшую рыбу! Я позвонил в ресторан на прошлой неделе и предупредил, что мы придем сегодня, – говорит он, накладывая мне гору прозрачных ломтиков. – Представь себе, он уже приготовил для нас сет с сашими из иглобрюха, который подаст лично!»

Думаю, Руби подозревала это. Сама того не осознавая, она сделала нечто прекрасное – перестала уговаривать меня есть сырую морскую рыбу. И фуа-гра. И ягнятину. И крольчатину. И любую другую еду, которую я не пробовала в детстве. Как ни странно, с годами мое отвращение к этим изысканным блюдам лишь усиливается. Я хоть каждый день могу питаться раменом, токпокки[32] или сундэ[33]. А лучше вообще ничего не есть. Я счастлива без еды.

Обычно Ханбин сердится, если я говорю ему, что уже сыта, но сегодня ему все равно. Он то ли возбужден, то ли обеспокоен чем-то. Я интересуюсь, что случилось, но он качает головой.

– Ничего, просто сумасшедший рабочий день. Не хочу об этом говорить. Слишком депрессивно.

Ханбин работает портье в семейном отеле. В последнее время у владельцев гостиничного бизнеса появился тренд – отправлять своих наследников работать на самое дно принадлежащих им империй. Летом, после окончания Колумбийского университета, Ханбин начал работать парковщиком, несколько месяцев спустя перешел на кухню мыть посуду. Его мама якобы в ужасе оттого, что отец сделал сына чернорабочим. Но, по словам самого Ханбина, на самом деле она довольна, для нее это новый повод для хвастовства – она рассказывает людям об отеле, о своем сыне и дальновидном супруге, который придумал такой изнурительный способ подготовки к должности генерального директора.

Кто-то может подумать, будто руководство не посмеет командовать Ханбином, но последние скандалы, связанные с чеболями, изменили мнение людей. До сих пор есть те, кто пресмыкается и подхалимничает, но многие уже до отвращения бдительны. Они так и ждут, когда семьи владельцев совершат какую-нибудь ошибку и дадут повод накинуться на них, донести в полицию или продать скандал прессе. «Профсоюзы!» – ни с того ни с сего время от времени любит восклицать Ханбин.

– По крайней мере, тебе не нужно подбирать использованные презервативы и, стоя на коленках, чистить грязные унитазы, – однажды сказала я, когда он жаловался на ужасный денек.

Я размышляла в тот момент над историями, рассказанными Суджин: только-только переехав в Сеул, она несколько месяцев работала горничной в одном из «любовных» мотелей. Комнаты тут снимали на час, поток был огромным, и за первые две недели работы Суджин скинула шесть килограммов – у нее не было ни времени, ни аппетита после уборки презервативов и оттирания всевозможных пятен. Она от всей души рекомендовала нам эту работу как отличную диету.

В ответ Ханбин лишь молча посмотрел на меня. Я знала: он в шоке. Я быстро добавила, что почерпнула все из статьи: якобы какой-то журналист устроился в мотель под видом уборщика. Ханбин расслабился, засмеялся и сказал, что у родителей все-таки другой отель. По крайней мере, он верил в это.

Руби обожала отели. У нее был свой человек, который сообщал ей все новости: где подают новый сорт послеобеденного чая, где на работу взяли нового шеф-повара или обновили спектр спа-услуг. Она тут же брала меня, и мы вместе спешили все это опробовать.

Однажды она пригласила меня в президентский люкс, где загромоздила рабочий стол своими бумагами, заказала к чаю трехэтажный поднос мини-пирожных и конфет и, уплетая их, принялась набирать текст на своем ноутбуке.

– Что происходит? – спросила я, едва зайдя к ней. От размера номера захватывало дух. Казалось, вся мебель здесь из мрамора. А чтобы найти подругу, мне пришлось пройти целых два фойе.

– Ну, всякие древности, – сказала Руби, поднимая глаза на хрустальную люстру. – Примерно с сороковых годов. Я сказала, что отель лучше закрыть на ремонт. Как минимум на несколько лет.

Я ходила из комнаты в комнату, осторожно касаясь красивых диванов, позолоченных рам, атласных штор и камина. В спальне, напротив прозрачной стены, откуда открывался потрясающий вид на город, стоял ярко-красный рояль фирмы «Стэйнвей». В уборных на полках сверкали разнообразные флакончики, а в прозрачных сферах плавали бутоны пионов.

– Ты видишь голову лебедя? – крикнула мне Руби. – Мы, в самом деле, где находимся? В царской России?

Она имела в виду кран: из него вырастала изящная лебединая голова на длинной тонкой шее, а через клюв текла вода. Я подумала, что это очень мило, и пробежала по изогнутой шее пальцами.

Когда я вернулась в комнату, где сидела Руби, она заказывала по телефону еду в номер.

– Что ты хочешь? – спросила она и, когда я беспомощно пожала плечами, закатила глаза. – Можете принести несколько гребешков гриль на смеси из зелени? Свежих, не замороженных. Бальзамический уксус отдельно? И не могли бы вы отправить кого-нибудь за итальянским сэндвичем? Их продают здесь, на углу, известный ресторанчик. Я забыла, как он называется.

Положив трубку, она улыбнулась.

– Морепродукты для меня, сэндвич для тебя. Я собираюсь записать время, когда принесут заказ, и температуру еды. Это работа, ну, ты понимаешь. Останавливаясь здесь, президенты не ждут дерьма.

– Что происходит? – повторила я. Это необычная трата денег даже для нее. Зачем ей президентский номер на вторую половину дня?

– Ах, да наша компания только что купила этот отель, – ответила Руби, делая широкий жест рукой. – Я прочла об этом в новостях, никто ведь мне ничего не говорит, поэтому я позвонила в Корею и попросила немедленно договориться о моем пребывании здесь. А потом заказала этот номер! – Она засмеялась. – Меня убьют, когда узнают, но не осмелятся сообщить отцу. Им просто придется выпутываться самим.

Я уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Но что, если они все-таки скажут твоему отцу и он разозлится? Разве это не обойдется в десятки тысяч долларов? Сотни? – Я и правда не имела ни малейшего представления о стоимости номера.

– Ну, надеюсь, что не скажут. По крайней мере, он узнает, что я слежу за новостями компании. – И она продолжила есть ложкой клубничный песочный пирог.

Разве удивительно, что после всех этих приключений я не могу рисовать ничего, кроме Руби? Та сцена в отеле… до сих пор вижу ее словно наяву. Я нарисовала ее два месяца назад. Чаепитие на водяной лилии; лебедь наливает в чашку Руби чай; в ее волосах – пионы и рубины. Сотни рыб высунули головы из озера и все повернуты к ней.

Когда она сообщила, что после занятий придет Ханбин, я сказала, что мне нужно идти работать над финальным проектом. Я не хотела видеть его изумление. Не хотела слышать, как Руби им командует. И не хотела думать о том, что они будут спать вместе на мягкой, как облако, кровати.

Теперь мне кажется, что, возможно, поэтому он и обратил на меня внимание: я стала желанной переменой. Со мной он может играть роль защитника, покровителя, добытчика. В терпении корейских мужчин к женским деньгам есть пределы. Особенно если они сами богаты.

* * *

После ужина я жду, что Ханбин предложит мне посмотреть фильм или снять номер, но он говорит, что устал и подвезет меня до дома. Должно быть, день и правда выдался отвратительный – возможно, какой-нибудь гость накричал за него за нерасторопность с багажом.

Он высаживает меня возле офистеля, и я, помахав уезжающему порше, потерянная, поднимаюсь в квартиру. Обычно от секса отмахиваюсь я, говоря, что слишком устала сегодня, и нет, ты не можешь видеть ни мою работу, ни мою комнату.

Я все еще немного грущу, касаясь корешков книг, которые хотела почитать сотню лет назад, роясь в кухонных шкафчиках в поисках рамена и глядя на свое бесцветное лицо в зеркале ванной. Наконец, вернувшись в свою комнату, я опять ныряю в работу – начинаю набросок на маленьком, размером с конверт, кусочке бумаги. Море мечущихся угрей, над ним парит кровать под балдахином, а с нее смотрю вниз я. На этот раз никакой Руби – я рисую себя. Обнаженной. Стерев несколько линий, одного угря я превращаю в стройное дерево и начинаю украшать его ветви цветками-звездами.

Знаю, незачем вырисовывать такие детали, это же всего-навсего набросок, но ничего не могу с собой поделать. Раньше я всегда так и поступала – сначала прорабатывала эскиз и только потом создавала на его основе картину или скульптуру, но в последнее время так не работаю. Меня раздражает и вместе с тем радует прорисовка деталей карандашом, параллельно я думаю о масляных красках. Цветы нужно выполнить в пепельно-розовом цвете. Или лучше в коралловом? Стоит ли рисовать бабочку? А может, двух? Должны ли они превратиться обратно в угрей и лечь ко мне в постель?

Я даже не замечаю, как потерялась во времени. Подняв глаза, вижу Кьюри – она, стоя на пороге комнаты, смотрит на меня. Ее голова склонена набок – как и всегда, когда она достаточно пьяна, чтобы сказать мне какую-нибудь очередную гадость, но не настолько, чтобы пойти спать. Я вздыхаю. Возможно, больше поработать мне сегодня не удастся – ну и хорошо.

– Знаешь, о чем я думаю, глядя на тебя? – говорит Кьюри, резко наклоняя голову в противоположную сторону. Я прямо чую разносящиеся от нее пары алкоголя.

– О чем? И тебе привет.

– Вот бы и у меня был талант, который бы помог мне найти предназначение в жизни, – выдает она. Голос звучит обиженно. – Чтобы другого выбора и не оставалось. Выбора заниматься чем-то еще. – Она намекает, что мне везет, а ней нет.

– Искусство тебя не прокормит, – возмущенно отвечаю я. – Многие люди в миллион раз талантливее меня, но не могут найти работу или продать свои картины. Кто знает, что меня ждет, когда закончится стипендия?

Творческая карьера – она ведь словно ускользающий призрак. В Нью-Йорке мне снова и снова твердили, что нужно стать частью художественного сообщества, – и не только ради взаимоподдержки, вдохновения и прочих прекрасных вещей, но и чтобы обзавестись связями и не остаться без работы. Никакой разницы с официантками, стремящимися устроиться в лучшие рестораны. Даже подать заявку на нынешнюю стипендию меня заставила Руби – за несколько месяцев до своего самоубийства.

Я знаю, что Кьюри завидует мне – или что-то в этом роде. Все наши разговоры рано или поздно сводятся к одному. Всему виной то, о чем я уже говорила, – ее навязчивая установка «Я – жертва, а все остальные родились под счастливой звездой».

– Что ж, значит, ты очень умная, раз так далеко зашла. – Я буквально слышу зависть в ее голосе. – И такая хитрая… все пробираешься и пробираешься каким-то образом к вершинам.

Фраза выводит меня так, что даже щеки начинают гореть. Обычно я как-то отмахиваюсь от всех подобных ремарок Кьюри, перевариваю и вещи пострашнее этой. Но сейчас, возможно, я просто голодна. Или злюсь, потому что Ханбин не захотел провести со мной вечер.

– Почему тебе нужно все выставлять в таком свете? – спрашиваю я. – Ты пытаешься поругаться со мной? Думаешь, что я мало работаю? Что не боюсь потерять все в одну секунду?

– А почему ты так остро реагируешь? – Похоже, она искренне удивлена. – Я просто хочу сказать, что завидую тебе! Это же льстит! Ощути себя счастливицей!

Видя, что она сворачивает наступление, я тоже успокаиваюсь и говорю:

– Прости. Наверное, я сегодня не в настроении. Не бери в голову.

– Почему? Из-за работы? – Тут же Кьюри уверенно добавляет: – Нет, из-за Ханбина, ведь так?

Я качаю головой в надежде, что она уйдет, и опускаю взгляд на набросок. Но когда я снова поднимаю глаза, Кьюри выглядит такой встревоженной, что я тронута до глубины души. Неважно, в чем и насколько она заблуждается, – она, по крайней мере, мне друг, и она за меня переживает. А это такая редкость… Именно поэтому я и не могу прямо сейчас создать серию работ, посвященных Кьюри.

Но для нее я бы выбрала образ кисэн[34]. Возможно, я изображу Кьюри в виде призрака с красными глазами, с изогнутой спиной, со шприцами, вонзающимися в лицо и запястья. Одета она будет в ханбок[35] кисэн. Нужно будет изучить, как он выглядит; какие цвета они использовали, чтобы соблазнить мужчин несколько веков назад. Серия про кисэн-призрака. Я смотрю на Кьюри, представляя ее персонажем моих работ, и она, резко отшатнувшись, спрашивает:

– Что? Почему ты так смотришь на меня? В чем дело? Правда из-за Ханбина? Что он сделал?

Я качаю головой и собираюсь все объяснить, хотя руки уже так и тянутся сделать набросок – чтобы образ не затерялся в памяти. Но в голосе Кьюри звучит нотка, которая опять выводит меня из себя.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты сменила пластинку, – отвечаю я. – Из-за твоих непрерывных замечаний мне кажется, будто Ханбин – просто худший, с кем я могла бы встречаться, потому что я его не заслуживаю и все такое. Мне… правда некомфортно.

Ну вот, что сказано, то сказано. На самом деле все это перемывание костей Ханбину беспокоит меня не так сильно, но сегодня я просто не в силах держать язык за зубами.

Когда Кьюри отвечает, ее голос дрожит и звучит холодно:

– Как же ты ошибаешься, просто невероятно… Ты бы знала, с какой дилеммой я сталкиваюсь каждый день. Вижу тебя – и всякий раз пытаюсь понять, что нуждается в большей защите: твое будущее, твой идеализм или твоя слепая вера.

– О чем ты?

– О Ханбине. – Кьюри будто выплевывает каждое слово. – Я уже столько времени разрываюсь, открывать тебе правду или нет!

Не потеряла ли я нить разговора? Не переставая мысленно рисовать, я размышляю над этим.

– Какую еще правду?

Глядя на меня, она делает глубокий вдох, выпаливает: «Забудь!» и бросается в свою комнату. Но я от нее не отстану.

– Кьюри. Расскажи. Сейчас же. – Я догоняю ее в комнате и хватаю за руку. Если это просто истерика, то мне она не нужна.

Она отталкивает меня и начинает переодеваться, потупив взгляд. Затем Кьюри садится за столик и, пару раз нажав на помпу баночки, начинает снимать косметику ферментированным маслом для лица. В этой картине что-то есть: она в кружевной пижаме сидит напротив овального зеркала и, злая, медленно избавляется от цветного макияжа. Восхитительно. Я борюсь с непреодолимым желанием сбегать за камерой и запечатлеть этот момент, чтобы потом работать с ним.

– Ты уверена, что хочешь знать? – спрашивает Кьюри, оборачиваясь и выводя меня из транса. Не осталось и следа ни от подводки для глаз, ни от румян, ни от помады. Кожа блестит от масла.

Долгое время мы молча смотрим друг на друга. Она может скрывать только одну вещь. Правда висит на волоске прямо передо мной. И, возможно, я уже ее знаю, но все же шепчу:

– Просто скажи мне.

Кьюри наклоняет голову сначала в одну, затем в другую сторону и размыкает губы.

– Он спит как минимум с одной девушкой кроме тебя. Мне очень жаль. Очень. – Она не может смотреть мне в глаза. – Я имею в виду, разве это не облегчение в некотором роде? Тебе не придется ждать, пока он порвет с тобой. Ты можешь просто отбросить иллюзии о вашей свадьбе и повесить на него ярлык типичного мудака – и все. А ведь это – годы твоей жизни, которые ты не можешь пустить на ветер.

Она так спешит, что запинается. Будто евангелист разговаривает с грешником, находящимся на грани покаяния.

– Ох, – выдыхаю я. У меня чуть не срывается с языка «Откуда ты знаешь?», «Кто она?» или глупое «Не может быть». Но на ее лице написано, что она говорит правду.

Мне нужно за что-то ухватиться – чувствую, что вот-вот упаду. Я разворачиваюсь и, шатаясь, словно старушка, бреду в свою комнату. Кажется, будто я парю сама над собой – вижу, как приближаюсь к своим картинам. В своих мучениях я даже не в состоянии этого понять.

Я не хочу знать. Я не хочу знать.

– Михо, – зовет Кьюри. Она стоит прямо за мной, ее голос сейчас мягок и полон сострадания. Она сожалеет о сказанном.

Я машу ей рукой, не оглядываясь, – прошу ее уйти.

В комнате я поднимаю свой набросок и вдруг с острой болью осознаю, что сейчас мне невыносимо смотреть на него. Жаль, ведь я его уже полюбила. Это не значит, что в будущем я не вернусь к нему, – наоборот, я смогу накинуться на него с еще большей страстью и злостью, и, скорее всего, работа получится лучше. Но сейчас я чувствую себя сомнамбулой, бреду в ванную комнату и включаю душ. Мелькает мысль, что у меня теперь появится масса времени. Слава богу, я смогу работать.

Я снимаю одежду и украшения – золотую цепочку с палитрой, подаренную, конечно же, Ханбином, и кольцо вечности[36] с крошечными черными бриллиантами.

Стекло и зеркало вскоре запотевают. Закрыв глаза, я терплю обжигающий жар воды, хлещущей по телу.

Что делать? Этот вопрос грызет меня. Я думала, что защитила свое сердце, и знала, что однажды это случится. Но, несмотря на все мои старания, оказалась не готова.

Жаль, я жива. Будь я мертвой, не чувствовала бы такой боли.

Помню, тетя рассказывала нам с Кенхи, что наша бабушка умерла от злости. Она задохнулась от хана[37] – сдерживаемой ярости, копившейся поколениями до нее. На ее глазах умерли ее родители; сама она прислуживала свекрови и состарилась задолго до своего срока. Она родила сына – моего отца, но тот оказался слабым дураком и сбился с пути из-за хитрой невестки – моей матери.

Тетя говорила нам, что мы унаследовали гнев бабушки: он просто не мог исчезнуть с ее кончиной. Что мы должны быть осторожны, уметь владеть собой и избегать ситуаций, которые могут привести к ссорам.

«Вы не знаете, на что способны», – со вздохом сказала тетя. Испуганные, мы просто кивнули, а она призналась, что сама сожалеет о некоторых поступках. И не хочет, чтобы мы чувствовали то же самое.

* * *

На идею извлечь карту памяти из видеорегистратора Ханбина меня наталкивает последняя дорама, которую смотрит Кьюри. Она отказывается рассказывать, как узнала об изменах, а мне нечего сказать ей. Поэтому в последние дни телевизор не умолкает, и мы живем как чужие.

Я сажусь за наш крошечный столик с раменом, который только приготовила, и смотрю на экран. В дораме чеболь влюблен в девушку, которая, как все считают, является его сестрой. Отец, догадывающийся о запретной связи, забирается ночью в машину сына и достает карту памяти из видеорегистратора. Пересматривая снятые видео, он убеждается в догадках. Сцена с картой памяти захватывает меня, и я поворачиваюсь к Кьюри, чтобы узнать, не пришла ли ей в голову та же мысль. Но Кьюри меня не замечает. Она сидит на полу, спина и шея напряжены, словно струна. По-видимому, у нее была очередная процедура костной терапии, к которой она пристрастилась. Там тебя два часа массируют до усрачки. Однажды по ее совету я тоже записалась и заказала массаж лица. Мне начали давить на челюсть так сильно, что я с криком попросила остановить процедуру. Когда же я обратилась к администрации с просьбой вернуть деньги, они отказались, поэтому я подарила оставшиеся сеансы Кьюри. На это они согласились.

Но видеорегистратор – действительно хорошая мысль. После того как парковщик украл его ноутбук, Ханбин установил в салоне камеру. Конечно, чтобы я смогла вытащить карту памяти, Ханбин должен надолго выйти из машины. Я изучила несколько объясняющих технологию видео и уверена, что справлюсь довольно быстро. Но из-за страха быть пойманной можно и наломать дров.

* * *

В день встречи с его друзьями в Итэвоне я наконец выполняю задуманное. Ханбин заезжает за мной в студию, а потом всего в квартале от ресторана каким-то чудом находит свободное парковочное место. Мы уже на полпути, когда я, глубоко вдохнув, говорю, что, кажется, забыла телефон в машине.

– Пойду возьму его.

– Нет-нет, позволь мне самому. Мне хватит пары секунд.

Он уже поворачивается, и тут я добавляю, что, по-видимому, несколько моих «женских принадлежностей» тоже выпали из сумочки. Ничто так не заставит парня убежать в противоположном направлении, как упоминание менструальных сокровищ.

Дальше все проще простого. А уже дома, немного выпив, я загружаю на компьютере видео. Перематываю и перематываю и, наконец, нахожу то, что нужно: он занимается сексом с девушкой в машине. Темно, сложно что-либо разглядеть – изображение слишком расплывчато, но эти ритмичные движения и соответствующие звуки сложно с чем-либо спутать. Я нажимаю «стоп» и закрываю глаза. Затем, сползя под стол, сворачиваюсь клубочком в надежде, что боль, словно от десятка ножевых ранений, исчезнет. Конечно же, она не исчезает, и я дрожу, как в лихорадке.

Я задаюсь вопросом, смогу ли пережить этот момент или сгорю заживо. Но мне хочется увидеть лицо девушки, узнать, что же в ней особенного, что так привлекло Ханбина. Я забираюсь обратно на свое место и отматываю немного назад – перед тем как парочка перебралась на задние сиденья, камера должна была заснять девушку на переднем. Так и есть, вот и она. Дверь открывается, и в машину садится Нами. Подруга Кьюри. Малолетняя дурочка с гигантской грудью. Уверена: она тоже работает в сфере эскорт-услуг.

Они едут в абсолютной тишине, затем Ханбин паркуется, и оба с передних сидений переползают назад. Снова начинается сцена, которую я только что видела. Они не сказали друг другу ни слова, поэтому ясно: секс у них уже не первый. Возможно, они трахались много раз. Должно быть, начали, еще когда я позвала его выпить с нами. Мы с Кьюри поехали домой, и я даже не заметила, что они остались.

Я долго лежу на кровати, глядя невидящими глазами в темноту. Затем я вдруг возвращаюсь к компьютеру и пересматриваю видео. И снова ложусь.

* * *

В следующие дни я пересматриваю каждую запись на карте памяти. Всякий раз при звуке голоса Ханбина мое сердце разрывается. Из его телефонных разговоров я узнаю, что его ждет сеон[38] с дочерью владельца «Ильсан Групп» и что дата свадьбы уже может быть выбрана. Сеон уже в следующем месяце, когда невеста вернется домой после обучения кулинарии в Париже.

В некотором смысле я никогда еще не ощущала такой свободы. Возможно, лучший способ принять то, что случилось, – счесть это кармой и искуплением грехов. Я ведь медленно утопала в своей вине – вине за то, что ждала Ханбина, когда он был с Руби, что следовала за ним и осмелилась открыть ему свое сердце. Я жила в мире, не предназначенном для меня.

Ханбин всегда мне что-нибудь предлагал, а я отказывалась, считая, что так докажу ему любовь – ведь она превыше всех материальных благ, мира, где он вращается, и связей, которые помогли бы мне сделать карьеру в мгновение ока. Я не хотела его обременять и переживала о том, как мои решения воспримет его семья, будет ли стипендия выглядеть более респектабельно, чем все остальное.

Я не показывала ему свои работы, поскольку единственным, что у меня получилось воссоздать, был образ Руби. Теперь мне доставляет удовольствие мысль, что он придет на мою выставку и найдет там на каждом шагу только Руби – ее лицо и тело, ее ненависть и желания, ее апатию и презрение, ее сокровища и тайны.

Но прежде чем он увидит Руби, я обдеру его как смогу. Буду дикой и наглой и теперь-то получу от него по максимуму. Недаром все это время я слушала размышления Кьюри о мужчинах.

Я попрошу его купить мне украшения.

Попрошу его выкупить всю мою выставку, благодаря чему при помощи прессы смогу организовать вторую.

Я попаду в женские журналы – со сделанными папарацци фотографиями богатых и знаменитых – как его девушка.

Я вознесусь так высоко и так быстро, что к тому времени, когда он бросит меня, я уже стану грозой, ядерным апокалипсисом.

Я уйду не с пустыми руками.

Вонна

Моя крошка снова ворочается. При каждом движении сердце сжимается, и я, бросая все дела, кладу ладони на живот, чтобы почувствовать ее. Я пока не знаю, что это такое – новые ощущения появились в начале недели. Не могу с уверенностью сказать, толкается ребенок или у нее просто икота.

Как бы там ни было, я очень благодарна, что внутри меня зарождается надежда, и только она поможет мне все выдержать. Хочу поделиться радостью с кем-нибудь – с кем угодно. Да хотя бы вцепиться в женщину, сидящую рядом в метро, и рассказать ей. Хочу, чтобы она знала, что внутри меня разгорается новая жизнь. Мой ребенок пытается поговорить со мной. Пытается жить.

Последние три месяца я играла сама с собой в маленькую игру. Я называю это игрой, хотя это были скорее переговоры. С кем – не знаю, потому что не верю в Бога. Суть такова. Если ребенок проживет еще неделю, я что-то сделаю. Или, наоборот, перестану делать. Так, на прошлой неделе я пообещала себе отказаться от сигарет, если смогу родить ребенка, – хотя мне страшновато загадывать так далеко. Я ведь даже не курю много, но мне не от чего больше отказываться. Неделю назад я сказала себе, что больше не стану принимать таблетки для похудения, даже если будет противно смотреть на свое отражение. А перед этим пообещала не пить до потери сознания.

Я чуть не рассказала мужу об этой игре, но вовремя спохватилась. Он бы подумал, что образцовые матери так себя не ведут. Я и сама так думаю.

Во время второго похода к доктору мне сообщили, что я уже на втором триместре и вероятность выкидыша составляет два, может, три процента, поэтому мне больше не нужно так беспокоиться. Я ответила, что два процента риска – это уже не полные сто процентов уверенности. Знаю, что-то пойдет не так, просто не знаю, когда. Доктор странно посмотрела на меня, и я пожалела о своих словах. Ее лицо было каменным.

Муж на этой неделе снова уехал по работе в Китай. Особенно его отсутствие радует по ночам: я могу вытянуться, заняв всю кровать, и в разы больше наслаждаться мягким постельным бельем. Можно перекатываться от одного конца кровати до другого, крутиться и вертеться вволю. Если бы существовала инструкция к совместной жизни с перечнем разрешенных и запрещенных вещей, то первым пунктом в ней было бы: купить кровать «кинг-сайз».

На кровати размера «квин» муж всегда засыпает первым, и в конце концов я злобно наблюдаю, как он нарушает границы. Его рука или нога вечно плюхается на меня, и в результате я не могу уснуть и с ненавистью таращусь в потолок. Затем я бью мужа по спине, и он откатывается на свою половину кровати, но позже обязательно возвращается – это лишь вопрос времени. Теперь, когда я беременна, я не могу принимать снотворные и после первых же переговоров о моем ребенке с неизвестным божеством отказалась также от мелатонина. Мне следовало бы растянуть торги, отказываясь от одного миллиграмма вещества в неделю. Поскольку я начинала с десяти миллиграммов, то еще десять недель бы не мучилась. Но я бросила принимать мелатонин примерно на второй неделе, и теперь, если мне удается уснуть к трем-четырем утра, я уже не считаю ночь потерянной.

В самом начале беременности я злилась, когда не могла уснуть. Я грубо трясла мужа за плечи, шипя: «Ты не даешь мне спать». Он извинялся и перебирался на свою сторону постели, чуть ли не падая – так далеко он ложился от меня. Но, засыпая, он неизбежно перекатывался на мою территорию, и все повторялось. А потом я стала читать блоги. Там многие говорили, что бессонница неизбежна и нескончаема – стоит забеременеть, и со сном можно распрощаться. Даже когда ребенок спит, ты не можешь отдохнуть и начинаешь сходить с ума. Тогда-то я и стала думать, что муж не виноват. Я сама выбрала кровать размера «квин». Отец был так удивлен, что я вообще выхожу замуж, да еще и за нормального работающего мужчину, что решил что-то продать и купить нам кровать. Если он все равно тратил деньги, которых у него не было, стоило раскрутить его на «кинг-сайз». Но продавец матрасов даже не попытался впарить нам больший размер, сказал лишь, что эта кровать станет самым мудрым приобретением, какое могут сделать молодожены. Нужно вешать продавцов, обманывающих людей подобным образом.

Перед отъездом мужа мы еще и поссорились.

– На выходных в СЕТЕК проходит детская ярмарка, – сказал он. Придя домой после работы, я готовила на ужин кхальгуксу[39], пока муж убирался и сервировал стол. – Ты не хочешь посмотреть одежду, бутылочки, коляски и прочее? Знаю: мы не обойдемся одним походом в магазин, чтобы выяснить, что нам понадобится. Мой отец пообещал помочь нам немного финансово – в следующем месяце он получит пенсионное пособие.

Я обернулась и уставилась на него с недоверием.

– Ты сглазишь! Не говори о ней! Даже не думай про нее!

Он слегка нахмурился.

– Вонна, это нелепо. Прошла уже половина беременности. Тебе скоро придется рассказать все начальнику. И, кстати, из нас двоих именно ты делаешь прогнозы. Не будь так уверена, что ждешь девочку. Я уже беспокоюсь, что будет, если родится мальчик. Надеюсь, ты будешь любить его точно так же.

– Ох, да замолчи же ты! – сорвалась я. – А ты прямо-таки надеешься на мальчика!

Так резко я говорила с ним впервые. Я едва ли не плевалась ядом, совсем как моя бабушка. Я знала, что ранила его: он не разговаривал со мной весь вечер и даже на следующее утро. Думаю, он ждал извинений – я постоянно замечала на себе его обиженные взгляды. Вот только он меня явно недооценил. Я не пошла на мировую, и он забрал свою миску с кхальгуксу в спальню и съел его, сидя за моим туалетным столиком и уткнувшись в телефон. Ночью, когда муж уснул, мне пришлось стирать брызги с поверхности.

* * *

В последнее время я чувствую приступы супружеской нежности только на работе – слушая, как коллеги перемывают косточки мужьям. Раньше подобное случалось, лишь когда женская часть коллектива собиралась на совместные посиделки: на обеде, кофе-брейках или перед совещаниями. Но сейчас эти пересуды уже просачиваются и в обычные рабочие разговоры, даже когда мужчины их слышат.

– Это и правда последняя капля, – говорит Бора-сонбэ. – Вчера он вернулся домой в три утра, разбудив Сюн-ен, а утром попросил меня приготовить ему антипохмельное жаркое. Когда же я сказала, что мне, вообще-то, нужно на работу, он ответил следующее: «Я попрошу маму приготовить это жаркое и заморожу его, чтобы оно всегда было под рукой». Можете представить себе? Моя свекровь уже думает обо мне как о невнимательной жене и матери.

В разговор вступает Джу-ын:

– Это еще что. Знаете, сколько раз в этом году моя свекровь была у нас дома в наше отсутствие? Только потому, что купила нам жилье, она считает его своим. Стоит ей узнать, что нас нет, она тут же подскакивает, приносит любимую еду сыночка, ставит в холодильник и начинает лазить повсюду! На днях свекровь осуждающе спросила меня, пользуюсь ли я противозачаточными таблетками, потому что, должно быть, видела их в моей ванной комнате! И даже сменить замки нельзя: будет такая волна дерьма, что я могу остаться на улице.

Я просто сижу, кивая с сочувствием и симпатией. А в голове проносятся теплые мысли о муже и его очень кстати умершей матушке.

Но если бы я знала наши долгосрочные жилищные перспективы, то променяла бы мертвую маму на живую и при деньгах. До свадьбы я почему-то была уверена, что раз у будущего мужа стабильная работа в одном из самых крупных конгломератов страны, дохода будет хватать. Мы бы подкопили и через пару лет купили квартиру – разве не все так поступают? Я и не подозревала, что его месячная зарплата – всего три миллиона вон. Ну, точнее, мне и в голову не приходило, что три миллиона вон – это так мало. Чем дольше мы женаты, тем больше мне кажется, что наша банковская книжка ссыхается всякий раз, когда я достаю ее из ящика.

Знаю: собственное жилье – заоблачная мечта. Но каждый месяц я стараюсь сэкономить хоть немного, делая все возможное, чтобы кто-то угостил нас едой. Вдобавок к туалетной бумаге я стала приносить домой губки и средство для мытья посуды с офисной кухни. Жаль, нет способа перепродать канцелярку: у нас уже накопилась целая гора хороших ручек.

* * *

Как ни противно признавать это, в одном мой супруг прав: скоро придется сообщить на работе о своем положении, если я хочу уйти в декрет. Надеюсь, мне дадут побольше времени, хотя, я слышала, по истечении года отпуск не оплачивается. Но это слухи, их придется проверить. Однако наш отдел кадров печально известен длинными языками, и, если мой непосредственный начальник узнает, что кадровикам я рассказала раньше, чем ей… от одной мысли колени подкашиваются.

Я забеспокоилась об этом с момента, как появилась надежда, что ребенок родится. Но как обсудить подобное с озлобленной незамужней начальницей-трудоголиком? Я боюсь ее реакции. Вдруг она скажет, что оплачивать декретный отпуск нелепо? В ее-то жизни такого может и не случиться. «Нет, нет и еще раз нет. Как можно платить тебе, если ты не работаешь, в то время как другие трудятся вдвое больше? А ты будешь играть с ребенком дома? Из-за особ вроде тебя многие компании и не желают брать на работу женщин. Поэтому женщина всегда позади. Будь ты мужчиной, сколько дней отпуска по уходу за ребенком тебе бы понадобилось? Правильно: ни одного». А потом, когда я во славу феминизма выйду на работу, она сделает все возможное, чтобы понизить меня в должности. Если я попытаюсь уйти, скажем, до обеда, она соберет всю ярость и нацелит на меня, словно паяльную лампу. Я знаю ее тактики. Я знаю ее едкий характер. Если бы она не была такой бешеной сучкой, мне было бы даже жаль ее. Но вместо этого ненависть тяжелым камнем сидит в моей груди и каждый день опускается все ниже, в живот.

Моя единственная надежда – Бора-сонбэ. Она совсем недавно перевелась к нам; я знаю о ней немного, но у нее есть сын трех-четырех лет. Интересно, ее начальник из другого отдела была добрее мисс Чун? Чувствовала ли она страх, когда сообщала о декретном отпуске? Я решаю поговорить с ней за обедом. Лучшее время, чтобы лакомиться самыми волнующими деталями чужой личной жизни.

* * *

На часах без пяти двенадцать, все на этаже одновременно поднимаются и идут к лифту. Мы нажимаем кнопку «вниз» и пропускаем четыре забитые кабины, прежде чем, двадцать минут спустя, добираемся наконец до лобби. Каждый день одно и то же, каждый день я спрашиваю себя, почему бы мне не встать на двадцать минут раньше остальных и не сообщить, что я вернусь также на двадцать минут раньше. Уверена: каждый думает так же. Но никто не решается поступить подобным образом, кроме начальника департамента Ли.

Вот мы в лобби, и вдруг я осознаю свою ошибку. Сегодня мы обедаем в «Сан Туна»[40]. Там подают сашими и тунца – худшее, что может случиться во время беременности. Мне стоило бы остаться в офисе и съесть рамен на рабочем месте. Я мысленно даю себе пинок, вспомнив, что еще шесть недель назад отказалась от полуфабрикатов. Я могла бы притвориться, что мне позвонили по срочному делу, и уйти, вот только наш шеф Чо сегодня угощает всех в честь свадьбы, и у нас ушло три месяца на планы и перепланировки, чтобы собраться всей командой. Было бы грубо сейчас сбежать. Ему бы пришлось платить за одного человека, и, возможно, он был бы даже доволен, но еще несколько недель показушно бы пыхтел. Оно того не стоит.

Совершив несколько стратегических маневров, я оказываюсь в самом дальнем конце стола напротив Боры-сонбэ. Надеюсь, мой отказ есть тунца никто не заметит. Я делаю вид, что с удовольствием налегаю на панчхан[41], и прошу принести еще.

– Итак, каково быть женатым? Здорово? – из вежливости бросает кто-то.

С горделивым видом шеф Чо отвечает:

– Конечно, приятно возвращаться домой, где каждый вечер тебя ждет горячий ужин. Всем советую.

– Вам лучше поторопиться, если вы хотите детей, – добавляет мистер Джум. – С возрастом все сложнее бегать за ними. Спина болит.

Коллеги на другом конце стола заводят разговор про возраст, на сколько лет кто себя ощущает, про боли и болячки, которые их одолевают. Беседа обещает отклониться от темы детей, поэтому я быстро спрашиваю:

– А вы, Бора-сонбэ, планируете еще детей?

Рот коллеги забит тунцом, и от яростного качания головой она чуть не задыхается.

– Вы смеетесь? – громко спрашивает она, привлекая всеобщее внимание. – С меня одного ребенка хватит.

Шеф Чо, который старше Боры минимум на три года, начинает кудахтать:

– Знаете, как говорят? Трудно, когда они маленькие, но со временем они становятся вашей самой большой ценностью. Лично я хочу троих. – Он лучезарно улыбается. – А вы, молодежь, вам бы лучше поторапливаться. Не ждите, как я. Я уже сожалею.

На противоположном конце стола мисс Чун терзает палочками своего тунца.

– Ребенок похож на сточную яму для денег, – говорит Бора. – Чем больше в нее бросаешь, тем шире она становится.

Все смеются. По интонации Боры кажется, что она шутит. Она может позволить себе говорить о деньгах в таком духе: у нее их много. Ее муж – адвокат, а свекр – известный медик в Синчоне.

– Почему? – Я стараюсь придать голосу нотки любопытства. – Почему на ребенка нужно столько денег?

Знаю, что коляски сто́ят, словно самолеты, а когда ребенок идет в начальную школу, приходится платить за внеклассные занятия и репетиторство, и счет растет в геометрической прогрессии. Затем начинается колледж. Но почему на трехлетку нужно столько денег – вопрос за гранью моей фантазии. Возможно, коллега имеет в виду все будущие траты? Или покупает ребенку экстракт женьшеня и серебряные ложки? Детский сад оплачивает государство, и я слышала, что за рождение ребенка полагаются ежемесячные выплаты, поскольку страна заинтересована в росте населения.

Бора-сонбэ смотрит на меня и смеется.

– Неудивительно, что сейчас ни у кого нет детей. Я их не виню. Давайте я просто перечислю траты за прошлый месяц, хорошо? Итак, ему пора в садик, и я подала заявку на бесплатную государственную программу. Но мы, конечно же, не прошли, поэтому решили отправить его в английский детский сад, который стоит 1,2 миллиона в месяц. – Она не слышит моего резкого вздоха и продолжает: – Садик с девяти утра до трех дня, а значит, моя ачжумма[42] должна прийти в восемь утра и остаться дома до ночи – то есть до моего возвращения. Итак, на ачжумму я трачу два миллиона в месяц. Плюс одежда. Не знаю, почему, но детям нужно очень много чертовой одежды. Мне кажется, скоро придется покупать ему вещи каждые выходные. И всякий раз, когда я беру его за продуктами, нам нужно купить игрушку, иначе он так орет на весь магазин, что я сгораю со стыда. А книги! Вы знаете, сколько они стоят? Детские книжки продаются комплектами по тридцать-пятьдесят штук. Ко всему прочему, пришлось купить робота-лисенка, который умеет читать вслух, потому что, видите ли, у всех ребят в группе есть такой.

Она все трещит, а я слушаю, как в страшном сне. Понимаю, большинство пунктов в ее списке – баловство. У моего ребенка не будет ни лишних игрушек, ни читающих роботов, ни наборов по пятьдесят книг в каждом. Но я не настолько наивна и прекрасно понимаю: когда время придет, я захочу все это приобрести. Мое сердце будет сжиматься всякий раз, когда я не смогу порадовать свою дочку.

Разговор переключается на отпуска: Бора рассказывает, как ей «пришлось» забронировать номер для детей и пакет развлекательных программ в отеле в Чеджу. Я отказываюсь от идеи спрашивать ее о декрете, поскольку очевидно – она живет на другой планете, где подобные вещи не имеют значения. Возможно, она даже не просила оплачиваемый отпуск.

* * *

Мы возвращаемся в офис где-то в три часа дня. Мисс Чун зовет меня в переговорку. Она не уточняет, какой отчет ей нужно сдать или какую информацию предоставить, поэтому я хватаю все, над чем работаю, и направляюсь к ней во всеоружии.

Она сидит во главе стола и мрачно смотрит на пачку бумаг. Мисс Чун любит приглашать людей именно сюда – притворяется, будто это ее офис, а ее стол не такой же скромный, как у всех на этаже. Я кланяюсь и сажусь через два стула, роясь в своих отчетах.

– Не нужно, – произносит она, не глядя на меня.

Мисс Чун молча листает бумаги, кажется, минут пять. Мне остается лишь смотреть на первые страницы своих отчетов и удивляться, когда я умудрилась их написать. Не помню оттуда ни слова.

– Итак, – произносит наконец начальница. – Мисс Вонна.

– Да?

– Я не собираюсь скакать вокруг да около. Ты беременна?

Я в таком шоке, что из груди вырывается вздох. Руки бессознательно опускаются на живот.

– Откуда вы узнали?

– У меня есть глаза, – огрызается она. – И мозг. Твои последние отчеты – худшее, что я когда-либо видела. А это уже многое значит, поскольку они и раньше не отличались качеством.

Я смотрю на свои труды, опустив глаза, и киваю.

– Простите, – шепчу я. Даже не знаю, за что извиняюсь, за беременность или отчеты.

– Когда роды? – Голос мисс Чун жесткий. Я прямо чувствую, как ее глаза сверлят в моей голове дыры.

– Девятого сентября.

– А ты уже сообщила отделу кадров?

– Нет…

– Хорошо.

Я в страхе поднимаю глаза. Мисс Чун с выдохом откидывается на спинку стула.

– Я собираюсь объяснить тебе все очень четко, – устало произносит она. – Я не могу щадить тебя. Компания скоро приостанавливает наем новых сотрудников, а возможно, грядут и сокращения. Честно говоря, если бы не это, я бы избавилась от тебя давно, но теперь придется возиться с тобой. Если я потеряю еще одного человека, на остальных свалится больше работы, а заменить мне тебя будет некем. Понимаешь?

Я молча киваю.

– Во второй четверти следующего года у нас планируется четыре новых проекта. И если мы не справимся, отдел разгонят. Мой босс сказал мне, что эти проекты – проверка на прочность, стоит нас держать или нет. Итак, если отдел расформируют, благодаря своей позиции я останусь в компании, меня просто переведут в другой департамент. Но все мои подчиненные будут уволены. Потому я не думаю, что с твоей стороны просить длительный декретный отпуск было бы честным – в это время твои коллеги будут всеми силами пытаться спастись. Особенно в условиях, когда у нас нет возможности нанять кого-то еще. Как ты считаешь?

Она смотрит на меня и сквозь меня одновременно. Не понимаю, почему мисс Чун не попросила меня закрыть дверь. Мой первый инстинкт – отгородиться от лишних ушей. Факт, что она говорит о ключевых событиях моей жизни так сухо и прагматично, вызывает у меня приступ удушья. Но она ждет ответа.

– Да, – говорю я.

– Что да?

Я умоляюще смотрю на нее. Просто скажи мне, что ты хочешь от меня услышать, и все. Она моргает и снова вздыхает.

– Думаю, максимальный срок, на который мы готовы отпустить тебя, – три месяца. Позволь мне перефразировать. Мы вообще не отпускаем тебя, но, если тебе очень нужен декрет, я оставляю это на твоей совести. В свете последних событий надеюсь, что ты не попросишь о большем. Скажу иначе. Если нас разгонят, у тебя будет такой длинный отпуск по материнству, какой только пожелаешь. – Ее сарказм разрезает воздух. – Знаешь, в Америке отпуск молодым мамам дают всего на три недели. Или около того. В любом случае мне очень жаль, но такова ситуация.

Мисс Чун мрачно хмурится, и я ничего не отвечаю. Тогда она жестом отпускает меня. Я встаю и низко кланяюсь.

Весь оставшийся день я только и могу, что таращиться в монитор и делать в уме подсчеты. Если через три месяца после родов мне нужно выйти на работу, то придется нанимать ачжумму, пока дочке не исполнится год и она не пойдет в государственный детский сад. Возможно, мне удастся найти подобные услуги недорого – за полтора миллиона вон. Всего лишь на девять месяцев, говорю я себе. Бора, вероятно, переплачивает за хорошую ачжумму. Может, ее помощница даже говорит по-английски.

Если же я вылечу с работы, то не смогу найти другую. Это точно. Никто не возьмет меня, ведь даже эта должность досталась мне через свекра, когда он еще работал и у него имелись связи. Искать другую смысла нет. А на одну только зарплату мужа у нас не будет возможности платить ни за аренду жилья, ни за еду, не говоря уже о ребенке и мечтах о собственной квартире. У меня начинается гипервентиляция.

– С вами все в порядке? – Мисс Юнг в уборной поправляет помаду, когда влетаю я и нависаю над раковиной.

– Думаю, мне придется уйти, – отвечаю я. – Я не очень хорошо себя чувствую.

Я отказываюсь от девяти месяцев декретного отпуска. Конечно, мисс Чун не сможет ничего сказать о моем уходе на пару часов раньше. Я собираю вещи и спешу домой, даже не предупредив отдел кадров о том, что отработала всего полдня.

* * *

Должно быть, моя малышка почувствовала потрясение: она снова как будто стучится. Я улыбаюсь и касаюсь в ответ живота, медленно входя в квартиру. Открываю дверь. Муж стоит в коридоре. На нем его темно-синий костюм, и выглядит он таким испуганным, что мой собственный вскрик застревает в горле.

– Я думала, ты возвращаешься в субботу, – говорю я, тяжело дыша. – Ты напугал меня!

Он молча стоит на месте. От его взволнованного вида я теряюсь.

– Эм, что ты делаешь?

– Я не очень хорошо чувствую себя, поэтому вернулся раньше, – отвечает он, убирая руки в карманы.

– Ох, – вырывается у меня. – Ты не заболел? – Я жестами прошу его отойти в сторону и дать мне пройти.

– Мой живот просто дал сбой…

Я иду в спальню и ставлю сумку на пол, как вдруг замечаю: его чемодана нет. Обычно, когда он возвращается из командировок, кажется, что по дому пронесся ураган – повсюду разбросаны грязные носки и нижнее белье. Я иду обратно и понимаю: в гостиной чемодана тоже нет, а муж стоит все на том же месте.

– Где твой чемодан?

Он убирает с кухонного стола миску с недоеденным джампонгом и выливает остатки ярко-оранжевой жидкости в раковину.

– У тебя болит живот, и ты ешь острое? – недоумеваю я. Он у раковины, ко мне спиной. – Почему ты не сказал, что прилетаешь раньше?

Не то чтобы я волновалась. Просто я сбита с толку, ведь обычно о подобных вещах он предупреждает заблаговременно.

– Ты знаешь, что оставил дома туфли? Ты купил новые для переговоров? Разве ты не говорил, что они одеваются строго? – допытываюсь я, моя мочалку рядом с ним.

– Да, мне нужны туфли. – Муж громко откашливается, прочищая горло. – Потому-то я и здесь. Мне нужны они для собеседования, оно вечером. Ты рано пришла домой. – Он замолкает.

– Собеседование? Какое? – Хочу уточнить, не для продвижения ли по службе, но прикладываю все силы, чтобы промолчать.

– На работу в «БиПиЭн Групп», – отвечает он.

– Зачем тебе туда? – все больше запутываюсь я. BPN – это третьесортный конгломерат.

Муж снова пристально смотрит на меня, а затем делает глубокий вдох и произносит:

– Я так больше не могу.

– Не можешь что?

– Послушай, Вонна, почему бы тебе не присесть? – Муж ведет меня к кухонному столу и наливает мне немного прохладной воды. Наполнив стакан и для себя, он начинает говорить.

Оказывается, он не был ни в каких командировках последние два раза. Два месяца назад он потерял работу, а когда притворялся, что у него бизнес-перелеты, то просто оставался у отца, чтобы иметь возможность искать работу. Муж не хотел беспокоить меня, но, может, и к лучшему, что я все узнала, – ведь он чувствовал себя ужасно, скрывая правду. Муж искал позицию, которая бы предполагала бесплатный детский сад для ребенка, как на его прежней работе.

– Но как же… Ведь ты каждое утро надевал костюм и уходил на работу, разве нет? – в оцепенении спрашиваю я.

Муж отвечает, что лишь притворялся, а сам после моего ухода возвращался домой. Это правда, почти каждый вечер он оказывался дома раньше меня, но я не очень-то и обращала внимание – просто верила, когда он говорил мне, будто его компания поощряет желание сотрудников проводить больше времени с семьей.

– Я не хотел тебя беспокоить, – жалобно повторяет муж и делает шаг назад. Мы оба только сейчас с удивлением осознаем, что он всегда боялся меня.

Он не сводит глаз с меня, я – с него, и мы слушаем тяжелое дыхание друг друга. За дверью раздается звук шагов по лестнице вверх.

– Не расстраивайся, – просит он, ожидая моей реакции. – Для ребенка нехорошо.

* * *

Признаться, я понятия не имею, какими будут твои юные годы. Я лишь ярко вижу, как держу тебя, завернутую в пеленки и украшенную лентами, на руках. Занавески опущены, но сквозь них просачивается свет – должно быть, пришло твое время ложиться спать, и я убаюкиваю тебя. Ты возишься и капризничаешь, но твой взгляд прикован к моим глазам, и я знаю, как успокоить тебя. Время словно размыто, и вскоре, может, через несколько часов, ты тихо, спокойно дремлешь.

У тебя будет то, чего не было в детстве у меня, – заветные фотографии, торты на дни рождения и дни на море.

Но чаще всего я представлю тебя повзрослевшей. Ты девушка, возможно, ровесница моих соседок, ненамного младше меня сейчас. Но у тебя есть кое-что, чего нет у них и у меня, – вечная улыбка, скрывающаяся в уголках губ. Потому что твое детство было счастливым.

В мечтах ты приходишь навестить меня – прямо-таки несешься ко мне. Ты окрылена хорошими новостями, которыми хочешь поделиться, ведь мы так близки, ты и я, и ты хочешь видеть, как мое лицо светится. Ты звонишь в звонок, разносится нетерпеливый стук твоих шагов. Я открываю дверь, и вот она ты, во всем великолепии и королевской уверенности, держишь в руках свое счастье, словно скипетр. И твоя новость буквально срывается с губ, слова сыплются одно за другим. Ведь ты полна гордости, рассказывая мне, как что-то, ради чего ты так упорно трудилась, сбылось и удалось.

Я втягиваю тебя внутрь, прося присесть и рассказать мне все медленно и в деталях. И я плачу – твои успехи делают меня очень сентиментальной; я обнимаю тебя и дивлюсь, какая у меня красивая, высокая, сильная и сияющая дочь. Воспоминания о тебе в этот момент проносятся перед моими глазами, я жадно прислушиваюсь к словам, которые ты произносишь со смехом, держа меня за руку и облокотившись на мое плечо. А может, ты опустишь голову мне на колени, прямо как делала в детстве.

Затем придет время снова расставаться, и ты вернешься в свою жизнь, наполненную надеждами. Тебе не нужно беспокоиться обо мне – я счастлива, даже несмотря на то, что сердце разбивается всякий раз, когда приходит время прощаться с тобой.

Но я знаю, что ты всегда будешь ко мне возвращаться. И это – мое единственное желание.

Ара

Проснувшись, я осознаю, что, видимо, снова уснула на столе, просматривая видеозаписи Тэина с его последнего реалити-шоу «Медленная жизнь – счастливая жизнь». После скандала с Кенди он залег на дно, и я осталась без любимого занятия – в конце недели просматривать разом все его последние выступления на телевидении. Вместо этого приходится в сотый раз прокручивать старые шоу. Все из-за Кенди. Обычно я засыпаю, представляя себе, как все каналы страны добавляют ее в черный список.

Шея и поясница болят из-за сна в неудобном положении. Мне холодно – наконец пришла весна, но по ночам еще промозгло. Я встаю и начинаю потягиваться.

Вдруг до меня доносится странный отдаленный звук. Остановившись, я прислушиваюсь. Звук повторяется – приглушенный крик, смешанный с жутким плачем. Я открываю дверь и выхожу из комнаты, прислушиваясь, не Суджин ли это.

На кухне горит свет, дверь в спальню Суджин открыта, но внутри темно. Значит, она пришла и снова ушла. Часы над телевизором показывают 3:22 утра. И снова этот звук… Определенно, кричит и плачет женщина. Я прикладываю ухо к входной двери и понимаю: крик раздается снаружи. Снова повисает тишина. Я смотрю в глазок, но ничего не вижу.

Я пишу сообщение в общий соседский чат – там Кьюри, Суджин и Михо: «Кто-нибудь дома или рядом? Слышали крик? Он не с нашего этажа, но разбудил меня».

Я жду, уставившись на телефон. Должно быть, все спят или вообще не дома. Кьюри, возможно, куда-то ушла с Суджин. Михо может быть в студии? Стоит ли звонить в полицию? Но как я буду общаться с ними? Полиция принимает сообщения? Не знаю. В поисковике вбиваю «как написать в полицию», и вдруг – вибрация.

«Я еду домой. – Сообщение в общем чате от Михо. – Мне связаться с полицией?»

«Может, женатая пара внизу ссорится?» – отвечаю я.

«Нет, я видела, как муж сегодня ушел. Он садился в такси с огромными чемоданами».

«Ты далеко?»

«Минут через двадцать буду. Я в метро».

Двадцать минут – слишком долго. Кто-то может за это время умереть.

«Можешь тогда сообщить в полицию? – пишу я. – Я пойду проверю, что там такое».

Мгновенно Михо начинает разъяренно набирать сообщение.

«Просто дождись полиции. Не дергайся. Я уже звоню. Если собираешься спуститься, подожди хотя бы меня!!!»

«Все будет нормально, не переживай, я возьму оружие».

«НЕТ!!!»

Она беспокоится за меня, это мило. А еще удивительно – Михо ведь слышала о том, сколько я дралась, когда была подростком. Проблема в одном: у нас дома нет нормального оружия, вообще ничего подходящего. Я скучаю по длинному деревянному агрегату, бесполезно занимающему место в Большом Доме. Как бы украсть его, когда я в следующий раз поеду в Чхонджу? Понятия не имею, но что-нибудь придумаю.

Не знаю, хороша ли идея взять кухонный нож: я не пользовалась им как оружием, и в самый ответственный момент он может подвести меня. Поставив электрочайник на подставку, я принимаюсь обшаривать дом. Нет, это невозможно! Делаю мысленно пометку, что нужно заказать оружие. Наконец, схватив ножницы, я кладу их в карман – с ними, возможно, будет легче управляться, чем с ножом, – и, как только вода закипает и раздается щелчок, хватаю чайник.

С таким арсеналом я и вылетаю из квартиры.

Уже в коридоре, замерев в ожидании новых криков, я вдруг осознаю: мне еще не доводилось драться с мужчинами. Я лишь видела в средней и старшей школе жестокие разборки мальчишеских банд. Порой девочки наблюдали за ними, держась на расстоянии. Огромная скорость и сила ударов, звук бейсбольной биты, обрушивающейся на чью-то голову, или кулака, бьющего в челюсть, – все это шокировало. Во время первых драк большинство девочек визжали, даже Но Хен-джин, которая прославилась тем, что получила шесть жестоких ударов по лицу от нашего учителя физкультуры и устояла на ногах. Что ж, если внизу мужчина, пытающийся изнасиловать или убить кого-то, единственное, что мне останется, – надеяться на эффект неожиданности. Я умею прикидываться слабой и уязвимой – так говорит Суджин.

Здесь, в коридоре, я отчетливо понимаю, что крики, становящиеся все более прерывистыми, доносятся снизу. Прямо под нами живет женатая пара, в другой квартире – одинокая девушка, если не ошибаюсь.

Я тихонько спускаюсь по лестнице и, остановившись прямо напротив квартиры 302, прислушиваюсь. Здесь. Только теперь слышны скорее стоны. Бормотание. Что-то о ребенке? Приложив ухо к двери, я различаю лишь голос женщины. Поначалу мне кажется, что она говорит с кем-то, но затем меня осеняет: она разговаривает сама с собой. Внезапно раздается такой вопль боли, что я в испуге отскакиваю, чуть не выронив чайник.

– Кто там? – резко и испуганно спрашивает она.

Я как можно мягче и безобиднее стучусь в дверь.

– Кто это? – снова кричит она, но крик перерастает в стон.

До меня доносятся шарканье и хрип, а затем по другую сторону двери что-то скрежещет. Возможно, соседка смотрит в глазок. Я немного отступаю, чтобы она смогла меня разглядеть, и, улыбаясь, машу свободной рукой. Замок скрипит. Дверь медленно открывается. Появляется голова нашей замужней соседки.

– Кто там? – говорит она.

Она напугана; глаза налиты кровью, а на бледном, искаженном лице блестят слезы. Она открывает дверь еще немного, видит у меня в руке чайник и спрашивает:

– Что это такое? Ты живешь наверху?

Я киваю и, показывая на свое горло, трясу головой.

– Что? – Она выглядит все более растерянной, а затем, согнувшись пополам, издает очередной стон.

Поставив чайник на пол за порогом, я беру соседку за плечи и веду внутрь. Кажется, ей очень больно, и она, едва добравшись до гостиной, падает на диван. Я поглаживаю ее по руке и тут же выбегаю из квартиры. Схватив чайник, спешу на кухню, ищу кружку и наливаю туда немного горячей воды.

Женщина корчится на диване, держась за живот. Слезы градом катятся по ее щекам. Сев рядом на колени, я начинаю растирать ладонями ее руки, затем достаю из кармана телефон.

«Я услышала странные звуки и пришла проверить, все ли в порядке. Хотите, чтобы я позвонила в скорую?» – набираю я и показываю ей.

Смахнув слезы, она берет телефон и читает написанное.

– Ты не можешь говорить? – спрашивает женщина, хмурясь от удивления. На лбу появляются морщинки.

Говоря, она очень сильно артикулирует, как, впрочем, и большинство людей, впервые узнающих, что я немая. Я киваю. Она вдруг садится и берет меня за запястье.

– Ты родилась такой? – В голосе странное отчаяние. Люди часто задают мне этот вопрос, но у нее он звучит глубже, чем просто мимолетное любопытство.

Я быстро моргаю в ответ, но через мгновение качаю головой. Соседка вздыхает и откидывается на диван. Я жду следующего вопроса, но его нет. Тогда я набираю:

«Вам нужно позвонить в неотложку?»

Прочитав, она закрывает полные боли глаза и начинает качаться взад-вперед.

– Не знаю. Думаю, мне следовало бы обратиться за помощью, но я сомневаюсь. – Она снова начинает плакать. – В этом нет смысла, но я хочу подождать еще немного. Срок пока очень маленький, поэтому, если что-то не в порядке, они просто убьют ее, чтобы достать из меня.

Я вдруг осознаю, что она беременна и говорит о своем ребенке.

– Я слышала, что, если что-то не так, врачи предпочитают сохранить жизнь матери, а не ребенка, а я этого не хочу. Если моей девочке и суждено умереть, то я умру вместе с ней.

Я смотрю на нее сверху вниз и понимаю ее. Кивнув, приношу несколько платков, лежащих в коробочке на кухонном столе, и женщина прочищает нос. Сев рядом на колени, я начинаю поглаживать ее мокрые от пота волосы. Даже самые напряженные мои клиенты обычно расслабляются от этого, потому я надеюсь, что хоть немного помогу ей.

Я с любопытством осматриваюсь. Квартира ненамного больше нашей и совершенно непохожа на семейное гнездышко. Не то чтобы я часто бывала в домах молодоженов, но в тех, которые мне доводилось видеть по телевизору, на окнах кружевные занавески с оборками, на стенах красуются свадебные фотографии и повсюду стоят синие и розовые кружки и соответствующих цветов тапочки. В этой же квартире ни фото, ни картин, ни декора. Она пустынна, уныла и нейтральна, как комната ожидания в больнице. Ни книг, ни растений тоже нет, из личных вещей – лишь маленькая полка с CD-дисками в углу. Должно быть, моя соседка очень необычная женщина, раз совсем не украшает дом. В нашем салоне уголок каждого мастера ограничен площадью кресла, но даже мы пытаемся украсить свои чертовы тридцать сантиметров полки перед зеркалом. А ведь у моей соседки будет ребенок! Но вокруг ни единой детской вещи… хотя многие специально не покупают ничего заранее, чтобы не накликать беду, соблазняя богов верой в счастье.

Мой телефон вибрирует, заставляя нас обеих вздрогнуть. Входящий от Михо. Должно быть, она в отчаянии, раз звонит мне.

– Ара, это я. Проверь сообщения! И свяжись со мной! – говорит она, когда я отвечаю на звонок, а затем отключается.

У меня действительно куча непрочитанных сообщений от нее. «Где ты???», «С тобой все в порядке???», «Я постучала в твою дверь, но тебя нет!!!» я пишу в ответ: «Я в 302 квартире. Женщине плохо. Со мной все в порядке!»

Примерно десять секунд спустя я слышу стук в дверь.

– Кто там? – слабо произносит соседка.

Я, вскочив, бегу открывать. При виде меня на лице Михо появляется облегчение. Ее длинные волосы заплетены в две косы, руки, как обычно, измазаны в краске. На меня сразу обрушиваются упреки:

– Ты напугала меня! Ты не можешь так поступать! Написала сообщение – и исчезла!

Я строю виноватую гримасу.

– Я и полицию уже всполошила, – сетует Михо. Я качаю головой. – Позвонить туда снова? Сказать им, чтобы не приезжали?

Я киваю.

– Кто там? – раздается голос соседки.

Мы с Михо идем в гостиную.

– Здравствуйте, с вами все в порядке? – мягко спрашивает Михо, глянув на лежащую женщину. – Ара мне написала, что слышала крики, – и больше ни слова! Поэтому я вся изнервничалась.

Женщина медленно приподнимается, осторожно касаясь живота.

– Мне было очень больно. Мой муж… его нет. – Она говорит нерешительно, а затем круговыми движениями принимается гладить живот. – На самом деле мне, кажется, лучше. Боли уже не такие сильные. Я беременна. – На последней фразе она делает акцент.

– Хотите позвонить своему доктору?

Женщина мотает головой и смотрит на меня. Я касаюсь руки подруги и тоже качаю головой.

– Что ж, по крайней мере, вам лучше, это хорошо! Кстати, я Михо. А это Ара. Мы живем наверху.

– Да, я очень извиняюсь, – говорит соседка. – Уже поздно, а я потревожила вас. Удивительно, почему остальные жильцы еще не барабанят мне в дверь.

– Ах, пустяки, – уверяет ее Михо. – Ара особенная. Она слышит лучше многих людей. Уверена: соседи спят себе спокойно.

«Когда возвращается ваш супруг?» – печатаю я.

Прочитав текст, соседка один раз качает головой. Михо слегка ударяет меня по спине, чтобы я перестала задавать вопросы.

Я иду на кухню проверить воду в кружке. Она слегка остыла, теперь ее можно пить. Я приношу ее женщине, и та делает глоток.

– Спасибо тебе большое. Хорошо придумано. – Держа кружку обеими руками, она подносит ее к животу.

Я слабо улыбаюсь. Соседка не знает моих мыслей, и славно. Я-то думала, ее насилуют, и принесла воду, чтобы выплеснуть в лицо маньяка.

– Мне так неловко, что я не даю вам спать… Пожалуйста, возвращайтесь домой и отдыхайте. Мне намного лучше, правда. – Чтобы доказать свои слова, женщина поднимается и улыбается дрожащей улыбкой.

Мы с Михо смотрим на часы – уже пять минут пятого – и пожимаем плечами. Михо сама себе хозяйка и ложится когда захочет. А вот мне нужно быть на работе уже к половине десятого. У меня нет ассистентки: Черри после той ночи на работу больше не вышла. Я притаилась как мышь и пока не просила о замене.

Взяв руки соседки в свои, я сжимаю их. Они худенькие, но вместе с тем мягкие.

– Спасибо вам, – произносит она, смущенно глядя в пол. Михо бормочет «Доброй ночи», и мы уходим, тихо закрыв за собой дверь.

* * *

Весь следующий день я думаю о даме-соседке. Не могу забыть ее полный отчаяния взгляд. Несмотря на острую боль, она ни в какую не хотела обращаться к врачам, боясь, что ее беременность прервут. Я не могу даже вообразить подобные чувства. Не представляю, что значит иметь ребенка, посвящать ему или ей каждую секунду, забыв о собственной жизни. Интересно, как люди приходят к этому? Каково это, когда просыпается материнский инстинкт?

Один из моих клиентов, профессор социологии, как-то сказал мне: «Проблема большинства представителей твоего поколения в том, что вы не думаете о завтрашнем дне». Он еще расспрашивал наших ассистентов об их жизненном выборе, отчего ребята, конечно же, чувствовали себя неудобно. Мне так и хотелось ответить: «Они бы не работали в салоне, если бы у них были хорошие ответы на ваши вопросы». Но, разумеется, все – в том числе сам профессор – знали это, и он повел себя жестоко, затрагивая подобные темы. «Предпочтительно расти с родителями, чья жизнь со временем становится лучше. Именно так ты понимаешь: нужно вкладывать все силы в будущее. Но если тебя окружают люди, чья жизнь со временем только ухудшается, формируется та самая установка, что жить нужно только сегодняшним днем. И когда я спрашиваю молодежь: “Что же насчет будущего? Что ты будешь делать, когда настанет завтра, а ты уже все растерял?” – они отвечают, что просто умрут. Потому-то в Корее самый высокий уровень самоубийств в мире».

Профессор словно читал лекцию, при этом упрекая меня и всех моих коллег. А я хотела спросить: «А что ваши дети? Они гениальные, любящие и успешные?» Ведь на самом деле никто не может соответствовать всем трем критериям.

Порой к лучшему, что я лишилась голоса.

* * *

Кьюри пишет мне сообщение в районе обеда.

«Наш менеджер говорит, что сегодня в “Аякс”, возможно, придет Тэин! Мадам не будет: у нее завтра ежегодное медобследование, так что ей придется поторопиться и не пить после пяти вечера. И это замечательно. Можешь отпроситься с работы и быть здесь примерно в девять? Планирует прийти его менеджер с кем-то из окружения Тэина, и я уверена, речь о нем самом. Но даже если нет, ты, по крайней мере, сможешь познакомиться с его коллегами».

Я вновь и вновь перечитываю сообщение. Дыхание остановилось, мне нужно срочно сесть. Ассистентки от моего вида разбегаются, как тараканы. Вероятно, Черри им все же что-нибудь да сказала обо мне.

Наконец-то. Шанс увидеть Тэина! Я постоянно представляла себе этот момент. Всякий раз в моем воображении мы оказываемся вдвоем, он хочет общаться лишь со мной, ведет меня в свою квартиру, и мы всю ночь слушаем музыку, лежа на полу в его комнате, – точно как в реалити-шоу «Комната одиночества».

Я подскакиваю с кресла и смотрю на себя в зеркало. Нужно идти. Знаю, Кьюри никогда бы не позвала меня, если бы не было реального шанса. Так. Надо срочно преобразиться, придется попросить одежду у девочек. В голове я прокручиваю все их наряды. Однажды я видела на Михо темно-зеленое платье, в которое просто влюбилась. Прямо сейчас ей и напишу.

Я спешу к стойке и спрашиваю, сколько клиентов у меня осталось. К счастью, всего двое: миссис Парк Ми-сун и мистер Лим Мен-сон. Я пишу, что у меня срочное дело и мне нужно домой; прошу мисс Ким позвонить клиентам и спросить, могут ли они перенести записи или же пойти к свободным мастерам. У миссис Парк химическая завивка, на которую она ходит раз в три месяца, но что поделать. А у мистера Лима обычная ежемесячная стрижка. Мисс Ким кивает и спрашивает, что случилось, но я просто качаю головой и несусь в раздевалку, где переодеваюсь в обычную одежду. Убегая, я ловлю взгляд мисс Ким и делаю ей знак написать мне сообщение. Она кивает и машет на прощание рукой.

* * *

Я возвращаюсь в офистель. Дома никого, а Михо так и не ответила на сообщения. Набрав код на дверном замке в их с Кьюри квартиру, я пулей несусь к их шкафам. То самое зеленое платье я нахожу в гардеробе Кьюри, а не Михо, и пишу в общий чат: «Из шкафа Кьюри беру темно-зеленое платье, кому бы оно ни принадлежало!! Спасибо!! А еще косметику и туфли!!»

Увы, вещи Кьюри не делают меня похожей на нее. Из ее комнаты я выхожу все такая же бледная и с распахнутыми глазами. Никогда не умела нормально их подводить, но, по крайней мере, смогу блеснуть прекрасной прической. Надев платье, оказавшееся тесноватым, я подвиваю локоны. Туфли Кьюри мне велики, придется надеть собственные – у меня есть более-менее подходящая пара бежевых, на каблуке. Я купила их несколько лет назад, и они натирают мне пальцы. По всем прогнозам ночью вероятен ливень, поэтому я беру зонт – не хочу испортить платье.

Я ловлю такси, когда на часах уже девять с небольшим. Я и так очень волнуюсь, а из-за потерянных в пробках десяти минут чуть не плачу. Тэин только прибыл, пишет мне Кьюри и добавляет, что встретит меня на входе.

Наконец, такси останавливается. Сердце так и разрывается, когда на крыльце, где слоняются несколько мужчин в костюмах, я вижу машущую мне рукой Кьюри.

– Ты приехала! – пьяно визжит она, дыша на меня алкогольными парами, а затем сжимает мою ладонь и хихикает. Шаткой походкой мы вместе спускаемся по лестнице. – Итак, он пришел с друзьями и менеджером. Позже приедет еще и генеральный директор его агентства. И Суджин! Суджин сейчас в другой комнате, но скоро присоединится к нам!

Мы идем по темному коридору. Двери комнат постоянно открываются; девушки и официанты входят и выходят. До нас доносятся обрывки смеха, гул низких голосов и пение. Наконец, Кьюри останавливается и, распахнув очередную дверь, мягко толкает меня внутрь.

В помещении темно. В центре – прямоугольный мраморный стол, в углу – уборная. За столом сидят четверо мужчин и выпивают, в правом дальнем углу – Тэин. Странно, что здесь больше никого нет и никто не смотрит на него восторженным взглядом. У меня не галлюцинация – его кожа светится, а лицо – идеальное лицо, которое я вижу каждую ночь на экране компьютера, – меньше, чем я ожидала. Оно так близко, что я могу просто вытянуть руки и коснуться его.

– Вперед, Ара. – Кьюри подталкивает меня к столу, и не без ее помощи я опускаюсь на сиденье рядом с Тэином.

Я кланяюсь. Наверное, мое лицо краснеет до самой линии роста волос.

– Ты так быстро ушла, что я уже чуть было не обиделся, Кьюри, – заявляет парень в полосатой футболке, на вид примерно ровесник Тэина.

– Да уж, я и не ожидал. Оказывается, ты настолько популярна, что не можешь посидеть спокойно и десяти минут, – произносит сидящий напротив молодой человек, круглолицый, неприятный и с отвратительной кожей. – Это место становится слишком пафосным.

– Я пошла встретить подругу, она огромная поклонница Тэина! – бодро восклицает Кьюри. – А не в другую комнату, глупенький.

– Ах, серьезно, поклонница? – говорит парень в полосатой футболке. – Он же ненавидит поклонников.

– Нет, вовсе нет, – быстро отвечает Тэин и, протянув руку, в шутку бьет приятеля в плечо. Затем он поворачивается и широко мне улыбается, но я вижу: он насторожился.

– Итак, как тебя зовут? – спрашивает огромный, неуклюжий менеджер Тэина, поворачиваясь ко мне.

Его широкое лицо покрыто пятнами от акне. Я и раньше видела его – по телевизору, в реалити-шоу. Он работал с «Краун» еще до их дебюта. В голове тут же всплывают все сплетни о нем, звучавшие в основном по радио. В кабинете он вечно прятал еду, но притворялся, будто у него ничего нет, когда ребята умирали от голода после многочасовых репетиций. Он тратил на еду десять тысяч вон в день! А один раз он был настолько пьян, что забыл ребят в аэропорту, и им пришлось вызывать такси за свой счет, а ведь сами они еще тогда не зарабатывали. Удивительно, как они могут терпеть его сейчас, после всех тех ужасов и страданий. Ведь все это им пришлось пройти по его вине, когда они еще были бедны и пробивались к успеху изо всех сил.

– Ее зовут Ара, – говорит Кьюри. – И она немая.

– Что? – раздается по всему столу, и я вспыхиваю сильнее.

– Я еще ни разу не встречал немую! – говорит один из друзей Тэина. – Ого, да этот салон все интереснее всякий раз, когда я прихожу сюда. Как она собирается разговаривать со мной, если она немая?

– Язык тела, идиот, – говорит другой, прыснув. – Должно быть, она свободно владеет несколькими диалектами.

Сколько раз я представляла себе встречу с Тэином, но оказалась к ней совершенно не готова. На глаза наворачиваются горячие слезы. Вдруг дверь открывается, и в комнату входит Суджин.

– Мне сообщили, что ты здесь! – радостно говорит она Кьюри. – Всем привет!

Мужчины бросают на нее взгляд, но игнорируют. Затем Суджин видит нас с Тэином и восклицает:

– Ара? О боже! – Поняв, что происходит, она подбегает ко мне, садится рядом и, крепко обняв меня, начинает визжать.

– Что за херня, – бормочет один из друзей Тэина и нажимает кнопку на столе. Тут же приходит официант. – Позови Мадам.

Все замолкают, на лице Кьюри отражается тревога. Проходит всего минута, открывается дверь, и неслышно появляется одетый во все черное менеджер.

– Здравствуйте. – Он низко кланяется. – В чем дело? Я могу помочь?

Парень поворачивается в его сторону.

– Я попросил позвать Мадам, а не тебя. Кто ты вообще такой?

– Ее сегодня нет, но я уверен, что могу помочь вам. Убрать комнату? – Менеджер смотрит на Кьюри, и я вижу, что он всеми силами пытается защитить ее, а заодно и нас. Она нравится ему – это очевидно. Мы все затаиваем дыхание.

– Твою мать, сколько раз повторить, чтобы позвонили Мадам? У нее же есть телефон, не так ли? Кстати, у меня есть ее номер. Я сам наберу ей. – К нашему ужасу, он действительно достает из кармана телефон и, прокрутив список контактов, нажимает на кнопку вызова.

«Вот дерьмо», – на выдохе вырывается у Кьюри. Суджин встает и, сжав мое запястье, медленно тянет меня к выходу.

Вот и все. Тэин даже не поговорил со мной. Я не смогла ничего напечатать ему в ответ. Перешагивая порог, я в отчаянии оборачиваюсь, но он даже не замечает моего ухода и просто шутит с друзьями. За закрывающейся дверью я слышу крик: «Что за херня? Я думал, это – “десятка”, а не дом недоучек и уродов! Сколько денег я потратил здесь за все эти годы? И как со мной теперь обращаются!»

Несмотря на высокие каблуки, я иду довольно быстро, стараясь не отставать от Суджин и Кьюри.

– Вам лучше уйти, – мягко просит Кьюри, остановившись напротив другой комнаты. – Увидимся дома.

Она открывает дверь и скрывается внутри. Суджин берет меня за руку, и мы снова ускоряем шаг. Знаю, что чувствует она, а она знает, как чувствую себя я. Вскоре мы уже бежим что есть сил.

Все это очень похоже на ночь, когда я потеряла голос. Мы и тогда бежали вместе. Сжимая мою руку, Суджин уводила меня оттуда. А ведь из-за нее я и оказалась в том месте – под аркой у грунтовой дороги. Суджин сказала, что нас ждет посвящение в подростковую банду и что в следующем году мы ее возглавим. Я не хотела идти и вообще не была уверена в желании слыть «плохой девчонкой». Это означало, что все учителя будут меня ненавидеть, выделять на фоне остальных и даже бить, если на чем-то поймают. У одного из илджин в прошлом году лопнула барабанная перепонка, когда его ударил проректор.

Мы не знали, что илджин из других школ в курсе нашего посвящения и пришли отомстить за проигранные драки. Они принесли доски, а у некоторых были смертельно опасные бутылочные «розочки». Они окружили нас. Мы сомневались, пустят ли они в ход разбитые бутылки, пока кто-то не выкрикнул: «Вперед!» Вмиг все смешалось в хаос. Я так и не увидела лица девушки, которая ударила меня, но Суджин сказала, что та держала биту.

Когда мы добрались до Большого Дома, Суджин сначала разбудила моих родителей, затем позвонила в скорую. Я плохо помню ту ночь, но в памяти отчетливо запечатлелись кровь и содранная кожа у Суджин под ногтями. Она расцарапала лицо избившей меня девушки. Когда раздались крики «Полиция!», та растерялась, и в этот момент Суджин набросилась на нее, а затем спешно увела меня. Я почти ничего не видела тогда из-за раскалывавшей мою голову боли.

«Прости, прости!» – кричала Суджин, и это воспоминание, наверное, самое тяжелое. Казалось, подруга задыхается – так ей больно за меня.

Кьюри

Впервые за три долгие, утомительные недели я чувствовала себя так, словно действительно ухожу с работы отдыхать. Поэтому, когда Суджин написала мне, что освободится примерно в то же время, я предложила ей встретиться в моем любимом местечке, где подают самгепсаль[43]. И вот, она уже двадцать минут торчит в уборной, поэтому я все жарю, ем и пью одна. Люди за другими столиками явно сочувствуют мне.

Четверг, час ночи, и ресторан забит до отказа. Персонал, бегающий вокруг столов, весь взмыленный, но мне все равно – я ловлю молодого официанта и заставляю жарить для меня еду, а сама иду искать Суджин. Она стоит напротив зеркала в уборной и тычет себя в лицо кончиками пальцев.

– Чем ты тут занимаешься?! – рычу я.

– Ох, прости-прости, – пугается она. – У меня во рту застряла еда, и я выковыривала ее. Затем мне показалось, что к правой части подбородка вернулось осязание, но, кажется, я ошиблась. Пойдем!

Вернувшись к столику, Суджин берет у вспотевшего официанта щипцы и начинает переворачивать свинину. Готовое мясо она кладет мне на тарелку. Наблюдая, как она ножницами нарезает свои кусочки еще мельче, я чувствую в груди тепло. Конечно же, я помню, каково это – когда ужин похож на пытку. Еда постоянно застревает, жевать приходится медленно, а онемевшая челюсть отвратительно хрустит.

– Придется привыкнуть, – в очередной раз повторяю я.

После множества операций мне и самой стоило немалых усилий перестать постоянно вытягивать шею, как журавль, и тыкать пальцами подбородок – я его просто не чувствовала. Осязание так и не вернулось, но зачем еще существуют карманные зеркальца и селфи, если не чтобы проверять, не стекает ли напиток или еда по подбородку? Я молча лезу в сумочку и достаю любимое круглое зеркальце, отделанное кружевом.

– Ах, да все в порядке. – Суджин с улыбкой наклоняет голову.

На прошлой неделе страшные отеки спали, и она превратилась в настоящую красавицу. Я всегда поражаюсь тому, как расцветает лицо, стоит опухоли наконец пройти. Вижу, как мужчины за соседними столиками смотрят сначала на Суджин, затем – на меня. Она воспользовалась моим советом нарастить ресницы, и ее симметричные глаза преобразились, словно по волшебству. Даже нос кажется милее – обычный бонус к операции на челюсть. На аккуратном лице нетронутые зоны – нос и лоб – в тандеме выглядят намного гармоничнее.

Жаль, что три недели назад, когда случился инцидент с Тэином, Суджин еще не выглядела так хорошо. Возможно, ее бы наняли в «Аякс», и мы все бы развлекались сейчас с «Краун» в какой-нибудь приватной комнате в сверкающем клубе. Вместо этого Суджин работает внештатно: ее возят на автобусе в рум-салоны, когда там не хватает людей. И даже это место досталось ей благодаря моему старому другу, с которым я познакомилась еще во времена работы в Кансогу.

– Ты и правда ненормальная? – спросила Мадам, когда я пришла просить у нее прощения после той ночи.

Был ранний вечер. Она сидела за столиком в одной из комнат, записывая цифры в свою черную записную книжку и подсчитывая что-то на телефоне.

Всё Михо – это она убеждена, что всегда нужно извиняться лично. «Просто иди. Это поможет. Поверь мне. Взрослые люди хотят одного – чтобы перед ними извинились и первыми пошли на контакт». Я планировала запереться дома навсегда – да черт с ними, с долгами. «Худшее, что может случиться, – все останется по-прежнему», – сказала Михо. Она перестала хандрить из-за парня, и ее важничанье с примесью деятельного мученичества стало почти невыносимым. Но сколько она меня ни уламывала, я еще несколько дней не появлялась на работе. А потом менеджер-оппа[44] написал мне, что на упоминание моего имени Мадам реагирует спокойно. «Если придешь сейчас, все будет выглядеть так, словно ничего и не случилось», – уверял он.

– Я ужасно извиняюсь, правда, – снова и снова повторяла я, кланяясь так низко, как только позволяла поясница. – У меня нет слов.

Глядя на экран телефона, Мадам игнорировала меня. Я прождала где-то полчаса – она в это время продолжала расчеты и кому-то звонила. Но я не уходила, мне было вполне удобно. Я представляла себе, как в огромном черепе Мадам вращается мозг, ища оптимальный способ опустить меня до самого дна. Когда она наконец обратилась ко мне, в голосе звучали раздражение и вместе с тем покорность судьбе.

– Смотри. – Она захлопнула книгу, отчего я вздрогнула. – Ни для кого не секрет: индустрия уже не та, что раньше, дела обстоят намного сложнее. Сейчас непростые времена. Мне трудно, и вам тоже будет трудно, хотя знаю: никто из вас, идиоток, не думает о будущем.

Ее лицо выглядело жалким, старым и измученным. Я подумала о том, сколько же денег она скапливает, позволяя себе быть уродливой. Ее глаза не светились добротой. Впрочем, такого не бывало даже в лучшие мои дни.

– А теперь беги и зарабатывай, как профессионал, – сказала она, и меня как будто отбросило волной. Так меня и помиловали.

Незаметно выплюнув мясо в салфетку, Суджин выдает:

– Мне кажется, тебе нужно найти другую работу.

Я хихикаю прямо в рюмку.

– Ты потратила столько времени и денег, пережила столько боли, чтобы устроиться в рум-салон, а теперь говоришь мне оставить «десятку»? И что мне потом делать? Чистить туалеты? – шутливо спрашиваю я.

Этот вопрос я никогда даже не рассматривала всерьез. Куда ни посмотри – всюду рабочие места, которые я никогда не получу. Это я знаю наверняка – как ни пытаюсь избегать новостей, заголовки о безработице на каждом шагу. Только вчера, застряв в пробке, я вынуждена была смотреть на огромный экран на перекрестке станции «Синса». Там выступал диктор, а внизу бежали гигантские субтитры, сообщающие о каком-то десятилетнем максимуме и о том, что люди начинают убивать друг друга из-за обычной скуки. А эти показатели безработицы включают владельцев зданий? Ведь им не нужно ходить на работу. У каждого небоскреба и торгового центра есть хозяева, которые живут в хоромах размером с тренажерный зал или универмаг. Они не работали ни дня. Самый обычный маршрут для них – до рум-салона и обратно.

– Но непохоже, что Мадам хорошо к тебе относится, – продолжает Суджин. Мой смех становится громче, и она с раздражением качает головой. – Я имею в виду… знаю-знаю, просто в последнее время ты очень напряжена. Сильнее, чем раньше. – Официант приносит еще бутылку, и Суджин наполняет мой стакан.

– А что насчет тебя? – говорю я. – Ты передумаешь работать в этой сфере?

– Нет, но у меня другая ситуация. Сейчас я слишком занята, наслаждаясь своей красотой. – Она бросает вокруг быстрый взгляд и тут же краснеет, замечая нагло смотрящего на нее мужчину. – К тому же меня эта работа не напрягает. А если и напрягает, я умею быстро избавляться от подобных мыслей. Ара может рассказать тебе. Живя в детдоме, ты быстро этому учишься, иначе просто утонешь. Если я зашла так далеко, значит, я готова. И прямо сейчас моя жизнь круто меняется. – По ее увлажнившимся глазам видно: она говорит искренне.

– Не знаю даже, – быстро отвечаю я. – По Михо не скажешь, что она так же успешно справляется со стрессом.

– Михо? – повторяет Суджин, отвлекшись от темы. – С ней все будет в порядке, не беспокойся. Она просто лелеет планы мести. Мы все очень упорны в достижении своих целей.

Я с изумлением смотрю на Суджин и переспрашиваю:

– Какая еще месть?

Неужели Михо поделилась с ней новостями? Да и вообще, Суджин сегодня довольно занимательная собеседница, очень глубокомысленно рассуждает. Хотя… нынешняя моя жизнь не такая уж и стрессовая. С работой в Миари не сравнить.

– Она выяснила, что он неверен ей. – Суджин тянется за поджаренным кусочком свинины. – Но ей надо было думать, прежде чем ожидать чего-то другого. Едва узнав, что они вместе, я сказала ей, что рано или поздно он пойдет налево.

– Вы знакомы? – Я поднимаю брови.

– Нет, но мне и не надо. Привлекательный, хороший и богатый одновременно? Так не бывает.

– Думаю, нет, – со вздохом киваю я, внезапно почувствовав себя очень уставшей.

Параллельно я думаю о Нами. Мы не общались с того самого дня, когда она пришла в гости. Она несколько раз писала мне сообщения, но я так и не ответила, и Нами пропала с горизонта. Но при мыслях о ней на душе неизменно становилось светлее.

– Я помогаю Михо с идеями, – деловито говорит Суджин. – Для начала мне нужно проверить, какие репортеры, например, поверят моим словам, какие могут за них даже заплатить, а кто принимает анонимные материалы. Михо нужно набраться терпения, потому что ее судьба – мировая известность. Все в детском доме так говорили.

Мы снова чокаемся и выпиваем. Я замечаю у Суджин на подбородке соус. Она вытирает капли, а затем, взяв телефон, начинает листать фотографии.

– Каждая из нас попросила у нее картину на память: мы знали, что рано или поздно она прославится. Смотри, это она рисовала в старшей школе. – Суджин передает мне телефон.

На экране детальный рисунок карандашом: семья идет по цветочному полю. Процессию возглавляет отец, за ним – мать, следом – старшая дочь, прижавшая к груди несколько книг. В самом конце плетется невысокая фигура, одетая в женский ханбок. Вместо человеческой головы у нее жабья. Глаза навыкате, язык свисает изо рта.

– Хм, мне бы не хотелось иметь такой шедевр дома! – Я возвращаю телефон ей. – Ты попросила у нее это? Какой ужас.

– Там целая серия, – отвечает Суджин. – Она нарисовала много людей-жаб в колодцах, но эта работа с цветочками очень даже веселенькая. И ни одного мертвеца!

Суджин улыбается, глядя на фото. Я всегда знала, что они обе – чокнутые.

– Мне казалось, поездка в Нью-Йорк пойдет ей на пользу, потому-то я и подняла такую шумиху в «Лоринг-центре». Но там она и встретила Ханбина, а теперь страдает… – Суджин умолкает. Я спрашиваю, что она имеет в виду. – Приехав в Сеул, я сначала работала ассистенткой в салоне красоты. И случайно услышала, как одна клиентка хвалилась стилисту, что ее дочь подает документы на стипендию в Нью-Йорк. Я не упустила ни слова, а затем, поискав информацию, позвонила в «Лоринг-центр», чтобы они начали готовить документы для Михо. – Суджин качает головой. – Взрослые никогда не думают о нашем будущем. Честно говоря, большую часть времени они разгребают проблемы, которые устраивают им такие девочки, как я. Но наши выпускники постоянно ищут информацию для младших. Так я сама получила работу в салоне красоты – мне позвонила унни из центра. Хоть работа и была отвратительной, но все же.

И Суджин улыбается мне так, словно завершила рассказ неожиданным поворотом.

* * *

– Утром я была в клинике «Золушка» на проверке и узнала, что менеджер Ку больше там не работает, – сообщает Суджин по дороге домой.

– Что? – удивляюсь я.

Менеджер Ку работала с доктором Шимом с самого открытия клиники. Не могу даже представить себе, что он будет без нее делать, ведь именно она находила ему новых клиентов и убеждала старых сделать еще одну операцию. Ее коронный прием – показать пальцем на собственные лицо и тело и прошептать: «Я переделала себе все-все, потому можете спросить меня о чем угодно, и я честно вам отвечу». Мягко выражаясь, она была неотразима.

– Да, я слышала, что она ушла в NVme – ту огромную клинику у станции «Синса», – продолжает Суджин. – Персонал «Золушки», кажется, в шоке, все на ушах стоят! Думаю, она не нашла себе замены и не стала обучать новых сотрудников. Я своими глазами видела, как новичок давал консультации!

Довольно логично, что менеджер Ку перешла в NVme. Это новое место, и оно сейчас у всех на слуху из-за недавней рекламной кампании. Я где-то читала, что это крупнейшая клиника пластической хирургии в мире. На фотографиях – двадцатиэтажное облицованное мрамором здание. В подвальном помещении – спа; на верхних этажах – номера люкс для пациентов-иностранцев.

– А еще я сказала доктору Шиму, что ты прекрасно подошла бы на должность менеджера! И он, кажется, согласился… – бросает Суджин.

Я останавливаюсь и смотрю на нее в упор.

– Что ты сделала?

– По крайней мере, я думаю, что он согласился. – Секунду она выглядит озадаченной, но затем снова начинает сиять.

В моем полупьяном затуманенном разуме всплывает образ сдержанного, умного доктора Шима. Я уже почти в ужасе.

– Объясни, что именно ты ему наговорила и как он отреагировал! Суджин! Ты с ума сошла? Я же больше на глаза ему показаться не смогу!

Мы уже в офистеле, и я тащу Суджин в свою квартиру. Михо нет: она снова засиживается в студии по ночам. Я попросила ее об одном – не приносить свои полотна домой. Мне не хочется видеть насаженную на палку голову Нами или любую другую жуткую живопись, над которой Михо работает с таким огнем в глазах.

– Иди давай, – рявкаю я Суджин.

Она следует прямиком на кухню и наливает себе стакан воды.

– Ладно-ладно, прости, что я сунулась к доктору Шиму с советом! Но я сделала это, думая о тебе, о том, как хорошо бы тебе подошла эта работа, и о твоей мерзкой Мадам. Знаешь, это был бы новый поворот в твоей жизни. Худшее, что может случиться, – отказ, – говорит она. – Я сказала только, что ты думаешь о смене работы и что, наверное, ты бы стала отличным менеджером клиники, вот и все. Например, ты привела туда меня и нескольких других девушек, разве нет? Доктор Шим в ответ лишь кивнул, вот так. – Она здорово изображает интеллигентное, бесстрастное выражение его лица и кивает.

Я размышляю над словами Суджин – и у меня горят щеки. Пробую представить: я в розовом пиджаке, на отвороте которого – металлический бейджик с моим именем, улыбаюсь обеспокоенным женщинам, нуждающимся в теплом взгляде. Я же… я не умею обращаться с женщинами! Но опять-таки, как обращаться с мужчинами, я тоже не знаю. А еще из головы не выходят мысли о моих долгах.

– Просто встреться с доктором Шимом и послушай, что он скажет, – советует Суджин, зевает и встает, явно собравшись уходить.

– Я уверена, что они получают тысячи резюме, – тускло возражаю я. – Может, и десятки тысяч. А у меня даже нет резюме.

– Да, но ты ходячая реклама их клиники! Сколько операций и процедур ты там сделала? Сколько их пациентов заинтересовались этой должностью? Думаю, ты единственная. Подумай об этом.

Суджин уже разворачивается к двери, когда раздаются гудки – это Михо вводит код на входе в квартиру.

– Привет, – вскоре говорит она, удивленно наклонив голову при виде нас.

Мы с Суджин одновременно разеваем рты: Михо подстригла свои непослушные волнистые волосы до плеч. Теперь она выглядит совершенно другим человеком. Моложе. Нет, старше. Нет, моложе. Элегантная. Сногсшибательная. Потрясающая.

– Знаю-знаю, до каких клише я могу опуститься! – Видя наши лица, Михо смеется. – Я плакала, когда Ара их отреза́ла, и сама она чуть не разревелась. Пришлось минут двадцать убеждать ее в том, что я действительно хочу от них избавиться. И это после всех ее прежних намеков, что мне не помешает стрижка!

Михо взмахивает выпрямленными волосами. Сейчас она похожа на модель с огромного плаката в люксовом торговом центре.

– Глава департамента может меня прикончить… ну что ж.

– Ты выглядишь потрясающе! – Суджин подходит ближе и касается прядей Михо. – Чувствуешь легкость?

Михо кивает, но ее губы дрожат.

– Час или два я сожалела, а потом нырнула в работу, забыла все на свете и не вспоминала, пока не увидела себя в зеркале. Тут я снова заплакала. Но, кажется, теперь я в порядке. К тому же Ара сдала мои волосы на благотворительность. Поэтому я чувствую себя немного лучше.

– Ара очень талантлива, – говорю я. – От одного твоего вида у меня становится легче на душе.

– На следующей неделе у меня фотосессия для статьи о подающих надежды художниках. – Михо застенчиво касается пальцами кончиков своих волос. – Я сказала Аре, что завтра крашусь в синий. Электрический синий. Я всегда хотела попробовать цвет «Пауэрэйд».

– О-го-го. Сбавь-ка обороты! – советую я. – Подумай хотя бы неделю о своем решении. Я бы не рекомендовала тебе столько кардинальных изменений разом, ты можешь пожалеть о них.

Суджин тыкает меня в спину:

– Вот видишь? Тебе очень подойдет работа в клинике! Примерно это мне и сказала менеджер Ку на первой консультации. Но затем, правда, украдкой порекомендовала еще десяток процедур.

Несколько лет назад, еще только решаясь на операцию, я обратилась к известной гадалке. Сначала она сказала, что коррекция челюсти заберет у меня всю удачу, на которую я могла бы рассчитывать в более зрелом возрасте. Затем она записала мое имя, дату и время рождения, сделала расчеты саджу[45] и изменилась в лице. Гадалка сообщила, что в будущем меня ждет лишь ужасное невезение и мне нужно сделать все возможное, чтобы изменить судьбу.

С жалостливым видом женщина добавила, что из-за формы носа все деньги, приходящие в мою жизнь, будут тут же улетучиваться. И в любви удачи можно не ждать, замуж лучше выйти попозже, а то и вовсе не стоит. Гадалка пояснила, что расчеты моего саджу в точности как у одного известного в истории полководца. Тот, зная свою несчастливую судьбу, отправился на войну. Ему нечего было терять, и погиб он с честью и славой.

Легко решиться на подвиги, если нет другого выбора.

* * *

В субботу утром я сижу в комнате ожидания «Золушки». Я была здесь уже не раз и не два, но впервые так кошмарно нервничаю. Правое колено дрожит. Пытаясь унять эту дрожь, я кладу на него руку, но, по всей видимости, моя нога живет собственной жизнью.

Обычно я коротаю время ожидания, мысленно ворча на других пациентов, – из-за их огромных солнцезащитных очков, переколотых инъекциями носов и постоянного копошения в телефонах. «Позаботься, чтобы Ё-хан не опоздал на занятие по лего. Ты слышал, что Дасу теперь в XX школе?» Ну, или они пишут мужьям какие-то гадости, хотя откуда мне знать, какой может быть переписка с супругом? «Дорогой, я приготовила сегодня твое любимое рагу с твенджан[46], поэтому, пожалуйста, приходи на ужин вовремя, хотя бы раз в жизни». Или: «Следы от помады на воротничке твоей рубашки никак не отмывались, поэтому я изрезала ее на мелкие кусочки. Хорошего дня!»

Но сегодня я больше смотрю на персонал, работающий за столиками. Троих ассистентов в розовых блейзерах я знаю, а вот четвертая, должно быть, новенькая. Она молоденькая и ведет себя осторожно, то и дело озираясь на коллег, что-то печатающих по обе стороны от нее. Я бросаю на нее быстрый, внимательный взгляд. Почему они выбрали ее? Она выглядит до глупости скромно и совсем не симпатичная. И операций явно перенесла немного – только исправила глаза и, видимо, сделала коррекцию филлерами. Прическа – конский хвост, по линии роста волос – спутанный, неравномерный пушок. Я тут же машинально касаюсь своих прядей. Хотя я не ходила в салон вот уже две недели, ночные маски делают свое дело – кончики по-прежнему шелковистые, как водоросли.

Остальные ассистенты работают здесь уже много лет; я помню их с первого визита в клинику. Они хороши: приторные голоса, звериная продуктивность и мощная способность сразу выкачивать деньги. Благодаря им ты чувствуешь себя счастливчиком лишь потому, что пришел именно в эту клинику, но в то же время они держатся будто бы немного свысока. В конечном итоге многие пациенты оставляют здесь крупные суммы, лишь бы заслужить их уважение.

Надеясь, что ассистенты оторвут взгляды от экранов и посмотрят в мою сторону, я пытаюсь сделать восхищенное лицо. У меня начинают болеть мышцы щек.

Вибрирует телефон. Я достаю его и вижу сообщение от менеджера-оппы. «Доброе утро! Надеюсь, день начался хорошо! Какие планы?» Дальше еще купон на кофе и подмигивающий кролик-эмодзи. Помимо воли я улыбаюсь. Я раньше даже не замечала, сколько внимания он мне уделяет, – а ведь он сделал столько милых мелочей для меня. Но теперь все очевидно: я нравлюсь ему. Очень приятно и даже не раздражает.

«Просто урок макияжа», – пишу я. Каким бы хорошим он ни был, он мужчина, к тому же работает на Мадам. Да и вряд ли из этого что-то выйдет.

Ресепшионист называет имя, и сидящая слева от меня женщина, бросив взгляд на свои вещи, встает и направляется на консультацию. Входя в кабинет, она спрашивает о скидках. Я долго хожу сюда и давно знаю: скидки не играют большой роли, зато можно торговаться обо всем. И все же я беру рекламную листовку со стойки с брошюрами.

«Готовьтесь к лету!» Девушка в алом бикини позирует у бассейна, ниже – прайс-лист. Там лишь мелкие процедуры, неинвазивные. Меня соблазняет пакет «Без бретелек», включающий ботокс для задней части плеч, инъекции «Прощай, жир» для области подмышек и светодиодную терапию на Healite II или криотерапию на выбор. Прошлым летом я несколько раз пробовала Healite, и результат мне понравился. Опускаясь все ниже по списку, я вспоминаю: мне нужны отбеливание подмышек и инъекции в уголки губ, потому что они начали опускаться. Поморгав, заставляю себя выбросить эти мысли из головы и сосредоточиться. Из сумочки я достаю тонкий блокнот, который подарила мне замужняя соседка, и проверяю записи, которые накануне помогли мне сделать подруги. Здесь список тех, кому я посоветовала обратиться в клинику. Среди них Михо и Ара: на неделе они позвонили сюда и записались на прием, это может повысить мои шансы на успех. После консультации Ара особенно заинтересовалась процедурами, но добавила, что начнет с чего-то попроще, возможно, с коррекции носа с помощью филлера.

Телефон вибрирует, это менеджер-оппа прислал сообщение.

«Мой друг открывает “кафе для сна”[47] на станции “Каннам”. Когда освободишься, хочешь заглянуть туда со мной?»

Через несколько секунд прилетает еще одно: «Только понял, что звучит дико. Я имею в виду просто поздороваться с другом, а не спать там, конечно же. К тому же у них, скорее всего, односпальные кровати! И спать на одной вместе запрещено!»

Я смеюсь. Какой же он все-таки еще неиспорченный.

Одна из ассистенток вдруг зовет меня по имени. Замешкавшись с телефоном, я быстро встаю и следую за ней в кабинет для консультаций – тот самый, где бывала уже столько раз. Переключив телефон в беззвучный режим, я быстро отправляю менеджеру эмодзи с поднятым большим пальцем и, проверив свое отражение с помощью фронтальной камеры, выпрямляюсь.

– Доктор Шим будет совсем скоро, – монотонно произносит ассистентка и выходит, закрывая за собой дверь.

Знаю: эта работа мне не светит, не все так просто в этой жизни. Но разве не главное, что я попыталась? Я думаю о гадалке, и о девчонках, и обо всех заметках, которые сделала, пока они помогали мне готовиться к собеседованию. Я думаю о маме, о том, как было бы здорово наконец показать ей свое место работы. Она была бы рада. Почему-то лицо нашего менеджера тоже всплывает в мыслях. Я быстро от него избавляюсь и снова перелистываю записи. Нога дрожит все сильнее.

Через несколько минут я слышу голос доктора Шима и тяжелые шаги в коридоре. Словно в замедленной съемке, поворачивается дверная ручка, и он входит в кабинет. Глядя на него, я улыбаюсь самой широкой улыбкой, на которую только способна с рвущимся из груди сердцем.

* * *

Вечером того же дня по дороге домой я забираю Ару и Суджин из «СеверЛенда». Это новый киберспортивный парк развлечений от «Берсерк Геймс» – компании Брюса. Честно говоря, меня там привлекает только одно – ромовый коктейль из фэнтези-кафе. Выяснив, что мне нравится ром, Брюс баловал им меня. Коктейль подают в сосудах в виде драконьих яиц. Но в кафе, посмотрев на выставленные в ряд сверкающие яйца, я вдруг решаю вообще ничего не покупать.

Девочки увлеченно играют в зале. Суджин жестом показывает мне, что через десять минут они закончат; Ара даже глаз не поднимает. Я вижу море напряженных, сосредоточенных лиц. Все эти люди бросают деньги прямо в карман Брюсу – за каждую проведенную за игрой минуту… Ошеломленная, я отправляюсь ждать Ару и Суджин в парк-лабиринт. Странное место, детское и вместе с тем жуткое; старинные двери, на стенах – панно с битвами, а на витражах – феи, драконы и воительницы в нелепых бронелифчиках. Сколько может стоить каждая деталь? Помню, Брюс однажды пригласил в «Аякс» художника, чтобы обсудить этот проект. Художник был не слишком-то разговорчив – лишь пил и хмыкал с полузакрытыми глазами на все, что говорил Брюс.

Сегодня менеджер-оппа сказал мне, что Брюс уже несколько раз приходил в «Аякс». Персонал действует согласно строгим инструкциям – не позволяет ему пересекаться со мной.

Нам с Суджин приходится помочь Аре донести до дома постеры со сценами из игр. Она как с ума сошла в сувенирном магазине, загорелась идеей по-новому оформить свою комнату. «Ара разорвала все плакаты с Тэином», – прошептала мне на ухо Суджин, когда от цен на игровые безделушки у меня перехватило дыхание. Я еле убедила подругу не покупать хотя бы косплей-костюм водной феи из игры.

Воздух сегодня тяжелый. Интересно, не обещали ли дождь? Подруги жаждут подробностей о моем собеседовании, но рассказывать особенно нечего. По лицу доктора Шима, как обычно, ничего нельзя было прочесть. Я сказала, что решила просто рискнуть, и мне обещали позвонить. Не хочу, чтобы девочки видели, как я переживаю.

Мы подходим к офистелю. На крыльце сидит наша замужняя соседка Вонна, положив руки на живот. Может, сказать ей, что она выглядит жутковато – напоминает привидение, спрятавшееся в тени и понуро смотрящее на улицу? Но переживать не о чем: люди, придаваясь веселью, просто проходят мимо, ни на что не обращая внимания. Субботние ночи на нашей улице полны жизни – светятся вывески баров, а народ пьет до эйфории, отсрочивая мысли о битвах за будущее.

– Я все думала, когда же вы вернетесь. У вас было темно, и я никак не могла уснуть! – восклицает Вонна, и лицо ее сразу смягчается.

Ара бежит навстречу и, сев рядом, начинает показывать Вонне купленные постеры. Соседка любезно изображает интерес, и к разговору присоединяется Суджин, рассказывая подробности о каждом персонаже.

Поклонившись и поздоровавшись, я сажусь рядом с Суджин на холодные ступени. Соседка отвечает мне таким же приветствием. Ара держит нас в курсе всего, что происходит с Вонной и ее ребенком, хотя, честно говоря, мне не очень-то интересно. По-видимому, у соседки настал период безумного домоукрашательства. «Чего только не делают для современных детей – с ума сойти!» – написала в общий чат Ара. На прошлых выходных Вонна позвала ее с собой на детскую выставку, и Ара прислала нам фото кроваток-палаток, очистителей воздуха для колясок и стерилизаторов ультрафиолетового излучения, похожих на игрушечные печки.

– Я совсем забыла. Михо сказала, что ваши родители оставили ей какие-то пакеты для вас. Они пришли сегодня пораньше и, не застав вас дома, позвонили ей, – спохватывается Суджин. – У Михо нет вашего номера, потому она просила меня передать вам.

Вонна не произносит ни слова. Затем она со вздохом признаётся, что на самом деле была дома, просто не хотела разговаривать с родней, потому спряталась в ванной комнате.

– Когда-то они сильно облажались в плане заботы обо мне, а теперь слишком стараются загладить вину, – сухо поясняет она.

Но ведь все выглядит не так плохо, комментирую я. У нее есть настоящая работа, она официально замужем и все такое. Вонна в ответ лишь улыбается и просит у меня совет по поводу доставки еды.

– В час ночи ребенок всегда просит у меня жареную курочку, – добавляет Вонна, положив руку на живот.

– Знаете, а жареная курочка звучит очень даже неплохо, – одобряю я, и Ара хлопает в ладоши, как ребенок.

– Вы не могли бы зайти ко мне, и мы вместе закажем? – робко спрашивает Вонна. – И… девочки, я давно собиралась сказать вам. Можете забрать весь виски из запасов моего мужа. Он ему больше не понадобится.

Произнося последнее, она слегка вскидывает голову. Ара кивает, я говорю «да», а Суджин отвечает, что сделает заказ и напишет Михо.

– Ох, – вырывается у Вонны. Она с резким вздохом кладет руки на живот и какое-то время сидит неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то.

– Вы в порядке? – пугается Суджин.

Вонна делает новый глубокий вдох.

– Да. Я думала, опять приступ, но, кажется, прошло.

Я окидываю ее взглядом. Она кажется несчастной, но не отчаявшейся. И удивительно, как в подобной ситуации она может держаться так спокойно.

Ара садится позади Вонны и, взяв ее волосы, начинает со знанием дела расчесывать их пальцами. Та выдыхает, словно сбрасывая напряжение за весь прожитый день. Почему-то легче становится и мне.

– Хотите… хотите посмотреть на моего ребенка? – застенчиво спрашивает Вонна.

Суджин шепчет «да», и я тоже киваю. Вонна достает из кармана помятую распечатку трехмерного УЗИ. На нем видно маленькое белое личико с закрытыми глазами и крошечным кулачком, прижатым ко рту.

– Вау, – с благоговением выдыхает Суджин, и мы все смотрим на лицо.

– Я еще никому не показывала, – говорит Вонна. – И ни с кем не говарила о ребенке, правда. Мне нужна практика. – Она задумчиво наклоняет голову.

Суджин протягивает мне распечатку. На короткое мгновение я вдруг осознаю, что значит думать не только о сегодняшнем дне.

Некоторое время мы сидим в тишине, глядя на снимок, затем замечаем приближающуюся Михо. В платье и на каблуках она идет, слегка раскачиваясь. В свете фонарей ее короткие волосы блестят; проходящие мимо мужчины оборачиваются, но Михо не обращает на них внимания. Она смотрит лишь вперед, на нас; взгляд отсутствующий. Я уверена: в этот момент она думает о парящих в небе лягушках, логове змей или еще каких-нибудь гротескных образах.

Добравшись до ступенек, Михо поднимает взгляд и сонно улыбается. Она едва ли удивлена тому, что мы сидим на ступеньках, словно персонажи какого-нибудь мюзикла из Дэхакро[48].

– Привет! – говорит Суджин. – Я писала тебе. Куда это ты так нарядилась? – Она кивает на ее тонкое кремовое платье с вышитыми рукавами-колокольчиками. Такое же надела Шин Йонхи на премьеру своего фильма на прошлой неделе.

– Я женщина-загадка! – Михо игриво улыбается, и мне вспоминаются слова Суджин о том, что не стоит за нее беспокоиться.

Михо медленно кланяется Вонне, садится рядом со мной и вздыхает. Я обнимаю ее за плечи.

– Хочу есть, – заявляет она, и я как обычно закатываю глаза.

Падает первая тяжелая капля дождя. Я, обеспокоенно закрыв снимок ладонью, протягиваю его Вонне. Звонит телефон Суджин – это курьер с нашей курочкой не может найти офистель и спрашивает, как добраться. Капли продолжают падать, становясь все крупнее, и мы, поднявшись, вместе спешим наверх. А рокочущее небо целится дождем в нас и подгулявших прохожих, еле держащихся на ногах.

Благодарности

Я навеки благодарна своему блестящему агенту Терезе Парк и ее огромной команде Park & Fine – Алексу Грину, Эбигейлу Кунсу, Эме Барнес, Мари Мишель, Андрэе Мэй и Эмили Свит. Мне посчастливилось оценить их исключительную проницательность и кропотливый труд. Каждый раз при встрече с Терезой я повторяю: ты изменила мою жизнь, спасибо.

Я в огромном долгу перед моим редактором Дженнифер Херши за терпение, рекомендации и дальновидность. С каждой редактурой книга становилась все лучше и лучше. Каким-то образом ей удалось сделать это занятие успокаивающим и приятным. Спасибо вам, Кара Уэлш, Ким Хави, Куинн Роджерс, Тэйлор Ноэл, Дженнифер Гарса, Мелисса Сэнфорд, Майя Фрэнсон, Эрин Кейн, и другим представителям Баллантайн и Penguin Random House, работавшим над книгой. Отдельную благодарность хочется выразить моему редактору из Великобритании Изабель Волл из Viking – мой первый издательский опыт превзошел все ожидания, и это – твоя заслуга.

Все началось с рассказа на литературном семинаре Бинни Киршенбаум в Колумбийском университете. Ее вдумчивое чтение и оказанная поддержка пробудили во мне желание превратить рассказ в книгу. Спасибо моим преподавателям – Кэтрин Тудиш, Клеопатре Матис, Хайди Юлавиц, Ребекке Кертис, Джули Орринджер, Джонатану Ди. Вы рекомендовали мне книги, давали советы о том, как выстроить сюжет и проработать концепцию времени. Вы помогли мне поверить в себя. Отдельную благодарность хочется выразить Эду Парку за его мудрость и содержательные дискуссии о корейской и корейско-американской культуре.

Работая над образами своих героинь, я опиралась на многочисленные статьи, которые писала в Сеуле для CNNGo, а затем CNN Travel. Мои руководители – Эндрю Демариа и Чак Томпсон – дали мне работу мечты, неустанно приводили в порядок мои тексты и редактировали их. Спасибо вам за бесценный опыт.

Мин Юнг Ли провела меня по легендарным коридорам Random House еще задолго до публикации книги и после первого прочтения сказала: она уверена, что когда-нибудь, очень скоро, мою работу издадут. Без нее я бы никогда не осмелилась отправить рукопись.

Десять лет назад, сидя в кабинете доктора в Корее, в журнале Elle я впервые прочитала интервью Джанис Ли. Я и подумать тогда не могла, что она станет такой важной фигурой в моей писательской деятельности. Спасибо тебе, Джанис, за поддержку и отзывчивость.

Вернувшись в Нью-Йорк, я снова взялась за покрывшийся пылью текст лишь благодаря Литературной мастерской Колумбийского университета и еженедельным семинарам в Центре художественной литературы с Ванессой Кокс Нишикубо и Синди Джонс. Я также благодарна Су Конгу и своей дартмутской корейской семье во главе с доктором университета Ёнсе Майклом Кимом, а также Генри Киму, Джейсону Парку, доктору Эйсонгу Киму и Кевину Вуду за их безграничную поддержку. Мой дядя Чун Кен Ву – талантливый журналист, который всегда дает на мои разнообразные вопросы вдумчивые ответы и знакомит меня с самыми крутыми людьми Кореи.

Всякий раз, когда я приезжаю погостить к дяде и тете в Теджон, я слушаю такие увлекательные семейные истории, что у меня появляется вдохновение написать еще одну книгу. Мне и правда стоит начать записывать эти полуночные рассказы.

Джин Пак и Виолет Ким прочитали несколько разных версий рукописи. Спасибо за вашу столь важную и так необходимую мне обратную связь.

Кристи Роше, вторая мамочка, лайфхак-консультант и ежедневный психотерапевт. Что бы я делала без тебя? Я обязана тебе своим здравомыслием – или тем, что от него осталось. Пусть шквал сообщений и внезапных телефонных звонков никогда не прекращается.

Энни Ким и Джефф Лин, за красоту ваших сердец, за проявления великодушия, из-за которых я так часто теряла дар речи в самые темные для нашей семьи времена, за смех и изобилие еды – спасибо.

Друзья моих родителей, которые всегда были с нами, когда не стало папы, – спасибо вам за ваши рассказы, поддержку и любовь. Я бы хотела лично выразить вам свою благодарность.

Мои свекор и свекровь, Дзюн-джонг Ли и Хэсук Лим, в самые критические для меня моменты работы над книгой оставались с детьми. Спасибо, и , за вашу любовь и заботу о них и за всю помощь, оказанную нашей семье. Отдельную благодарность хочется сказать и семье Лим – дальним родственникам из Марлтона.

Сун Хек Ли и Мишель Ли, благодарю вас за беспримерную любовь, советы и поддержку. Вы – опора нашей семьи. Племянницы Майя и Астер всегда прокладывают для наших девочек дорогу и показывают, как правильно действовать.

Мой брат Крис всегда был в восторге от моей манеры письма. Я люблю тебя и очень по тебе скучаю. Надеюсь, когда-нибудь мы снова будем жить на одном континенте. Моя милая невестка Дженни Джиюн, ты стала для нас неиссякаемым источником энергии. Я всегда благодарю судьбу за то, что из разряда друзей ты перешла в члены нашей семьи.

Когда я была ребенком, ты прочитала мне столько книг, что хватило бы на несколько библиотек. Ты не спала целую ночь, чтобы помочь мне подготовиться к сдаче тринадцати предметов во время моей учебы в корейской школе. Ты учила меня по своим высоким стандартам, пусть я и не могу им следовать. Моя сверхъестественная мама, Мин-кенг Шон, я в бесконечном долгу перед тобой за все принесенные ради детей жертвы. Я росла, слушая твои захватывающие истории о жизни, и мне не осталось другого выбора, кроме как стать писателем. Папа, я скучаю по тебе каждую минуту. Жаль, что ты не видишь собственными глазами этот этап моей жизни.

Мои маленькие дочки, Кора и Ави, вы – причина моего отчаяния и вместе с тем необычайного восторга, вы – неиссякаемый источник моего вдохновения. Этим утром Кора сказала мне: «Я люблю тебя больше всего на свете», а Ави впервые произнесла: «Я юбю тия», что в полной мере выражает и мои чувства по отношению к ним.

И, наконец, мой супруг Сун Хо Ли, который откладывал все дела и засиживался до глубокой ночи, читая правки; который тратил долгие часы на обсуждение персонажей, выбор слов и культурных нюансов; который поддерживал меня на каждом этапе с необъяснимой, твердой верой. Ты – чудо, к которому я никогда не смогу привыкнуть. Спасибо.

Об авторе

Фрэнсис Ча – бывший редактор разделов «Путешествия» и «Культура» CNN в Сеуле. Она росла в Соединенных Штатах, Гонконге и Южной Корее. Выпускница Дартмутского колледжа и магистр писательской программы Колумбийского университета. Фрэнсис писала для The Atlantic, The Believer, информационного агентства Yonhap и не только. Кроме того, давала лекции в Колумбийском университете, женском университете Ихва, Сеульском университете и в университете Ёнсе. Сейчас живет в Бруклине.

FrancesCha.com

Twitter: @Frances_H_Cha

1

Традиционный корейский алкогольный напиток. Изготавливается в основном из сладкого картофеля или из зерна.

2

Фарфоровые или керамические накладки, замещающие внешний слой зубов.

3

Якульт – японский подслащенный молочный напиток с пробиотиками.

4

Корейский традиционный чай на цитрусах юджа – гибриде горьких мандаринов и лимонов.

5

Ступени мастерства в тхэквондо. Однако обладатель первого дана еще не является мастером. В тхэквондо первый, второй и третий даны являются начальными степенями мастерства. Третий дан можно получить в возрасте около 18 лет.

6

Общее название корейских блюд, подающихся к алкогольным напиткам.

7

Сангёнрэ (англ. sangyeonrae) – встреча двух семей с целью обсудить детали свадьбы.

8

Корейский День благодарения. Отмечается 15 числа 8 лунного месяца. В Южной Корее Чхусок, а также день до и после праздника, являются выходными.

9

Я – корейское обращение старших к младшим по возрасту.

10

Корейская вариация апартаментов. В здании могут располагаться как офисы, так и квартиры-студии; можно работать и жить в одном помещении. Обычно в комплексах офистелей есть салоны красоты, спа-центры, магазины и т. д.

11

Аналити́ческие це́нтры («мозговые центры», «фабрика мысли») – научно-исследовательские (аналитические) организации, которые, как правило, работают в области гуманитарных наук – политики, экономики, социологии, права и т. д.

12

Соленые огурцы по-корейски.

13

Дворцовый комплекс, расположенный в северной части Сеула. Некогда принадлежал династии Чосон.

14

Star в переводе с английского означает «звезда».

15

Ки-таун – корейский квартал в Нью-Йорке.

16

Соус из красного острого перца с добавлением молотого риса и соевой пасты.

17

Блюдо корейской кухни, разновидность оладьев. Кимчичжон готовят с нарезанным мясом скота или птицы, морепродуктами и овощами; покрывают кляром на основе муки или яйца, а затем жарят на масле.

18

Представитель группы формально самостоятельных фирм, являющихся собственностью определенных семей и находящихся под единым административно-финансовым контролем.

19

Унни (онни) – корейское обращение младшей сестры к старшей. Также может использоваться в неформальном общении при обращении младшего члена коллектива к старшему между лицами женского пола.

20

Японское питейное заведение наподобие трактира, в котором посетителям предлагают большой ассортимент простых, но вкусных блюд и разнообразные алкогольные напитки.

21

Японское блюдо из кусочков курицы, поджаренных над углями на бамбуковых шампурах.

22

Аналог водки. В его основе могут лежать картофель, пшеница, рис, каштаны, гречка и коричневый сахар.

23

SKY – аббревиатура для обозначения трех самых престижных университетов в Южной Корее: Сеульский национальный университет, Университет Корё и Университет Ёнсе.

24

Обращение к старшему коллеге. При высоком статусе коллеги к обращению прибавляется уважительный суффикс «ним».

25

Дом, выполненный в традиционном корейском архитектурном стиле.

26

Комплексное нейропсихологическое расстройство, которое приводит к нарушениям двигательной активности, речи и поведенческой сферы.

27

Психологический феномен, умение считывать настроение людей, предугадывать их действия, избегать конфликтных ситуаций и быстро принимать правильные решения.

28

Pocari Sweat – безалкогольный негазированный напиток, восстанавливающий электролитный баланс организма.

29

Разновидность блюд корейской кухни; все виды супов, которые едят для снятия похмелья.

30

В корейской мифологии существо, представляющее собой женщину-оборотня, которая способна превращаться в лису с девятью хвостами.

31

Термин, обозначающий «второе поколение богачей» и относящийся к детям богатых людей Китая.

32

Острые рисовые лепешки.

33

Блюдо корейской кухни, получаемое путем варки или парения коровьего или свиного кишечника, который предварительно фаршируется различными ингредиентами.

34

В Корее куртизанки, обученные музыке, танцам, пению, поэзии, поддержанию разговора – всему, что было необходимо для развлечения мужчин из высших слоев общества. Первый слог означает «артистка, певичка», второй – «жизнь».

35

Историческая корейская одежда, состоящая из двух частей, без карманов или пуговиц. Шилась из ярких тканей, застегивалась при помощи лент, поясов или шнурков.

36

Кольцо-дорожка из бриллиантов или других драгоценных камней, которые полностью обвивают палец.

37

Лексема «хан» в корейском языке обозначает чувство недовольства, обиды, досады, сожаления, раскаяния, горя, зависти.

38

Брак по расчету в Корее.

39

Корейское национальное блюдо, состоящее из пшеничной лапши, которая подается в большой миске с бульоном и различными ингредиентами.

40

Tuna на английском означает «тунец».

41

Общее название различных закусок и салатов в Корее, которые подаются как аккомпанемент к основному блюду и рису в небольших неглубоких тарелках.

42

Вежливое обращение к замужней женщине, аналог английского «миссис».

43

Популярное блюдо корейской кухни. Представляет собой кусочки жирной свиной брюшины, не замаринованной, не посыпанной специями. Участники трапезы поджаривают ее на стоящем на столе гриле.

44

Обращение, используемое лицами женского пола по отношению к старшим братьям либо (в неформальной обстановке) по отношению к молодым людям старше их.

45

Корейское гадание на судьбу. Основано на 4 «столпах» (са =4): день, год, час, месяц.

46

Острая соевая паста, добавляемая к корейским блюдам.

47

Заведения, в которых любой желающий может приобрести время и место для сна.

48

Дэхакро (Daehakro Arts Theater) – театр, располагающийся в одноименном «театральном квартале» Сеула, корейская вариация Бродвея.

Content

Фрэнсис Ча
Будь у меня твое лицо

Ара

Кьюри

Вонна

Михо

Ара

Кьюри

Вонна

Михо

Ара

Кьюри

Михо

Вонна

Ара

Кьюри

Благодарности

Об авторе

1