Альберто Мангель

Curiositas. Любопытство

Амелии, которая, как тот самый Слоненок[1],

без конца задает вопросы и находит на них ответы.

С любовью.

Переводчик благодарит за помощь Анну Беспятых, Александру Глебовскую, Сергея Слободянюка, Василия Степанова, Александра Черноглазова, Наталью Брониславовну Срединскую

© Alberto Manguel

c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria, S. L.

www.schavelzon.com

© А. Б. Захаревич, перевод, 2017

© А. В. Наумов, дизайн обложки, 2017

© Издательство Ивана Лимбаха, 2017

Предисловие

На смертном одре Гертруда Стайн приподняла голову и спросила: «Так каков же ответ?» Все молчали; тогда она улыбнулась и произнесла: «В таком случае, в чем вопрос?»

Дональд Сазерленд. «Гертруда Стайн. Биография творчества»

Любопытная штука – любопытство.

Одно из первых слов, которые мы усваиваем во младенчестве, – «почему». Отчасти из желания больше узнать о загадочном мире, в который мы пришли не по своей воле, отчасти в попытке разобраться, как в этом мире все устроено, а еще из врожденной потребности общаться с другими его обитателями – пройдя первую стадию лепета и гуления, вскоре мы уже спрашиваем: «Почему?»[2] И продолжаем спрашивать всю жизнь. Довольно быстро обнаруживается, что наша пытливость редко бывает вознаграждена содержательными или исчерпывающими ответами и чаще подстегивает желание задавать больше вопросов или дарит удовольствие от общения с окружающими. Любой следователь знает, что утверждение – это барьер; вопросы помогают установить контакт. Интерес – способ показать нашу расположенность к людям.

Возможно, всякое проявление любознательности сводится к знаменитому вопросу Мишеля де Монтеня «Que sais-je?» («Что я знаю?»), который был задан во второй книге «Опытов». Рассуждая о философах-скептиках, Монтень замечает, что им было мало средств речи для выражения собственных мыслей, для этого «понадобился бы какой-то новый язык». «Наш язык, – говорит Монтень, – сплошь состоит из совершенно неприемлемых для них <философов> утвердительных предложений». И добавляет: «Этот образ мыслей более правильно передается вопросительной формой: „Что знаю я?“, – как гласит девиз, начертанный у меня на коромысле весов». Вопрос, конечно же, подсказан сократовским «Познай самого себя», но у Монтеня он подразумевает не экзистенциально обусловленную потребность знать, кто мы такие, а скорее непрерывное вопрошание, в котором существует наш разум, когда начинает углубляться (или уже основательно углубившись) в ту или иную сферу и видит впереди неизведанный простор. В царстве монтеневской мысли утверждения словно оборачиваются своей противоположностью, становясь вопросами[3].

Моя дружба с Монтенем началась, когда я был еще подростком, и с тех пор его «Опыты» стали моей своеобразной автобиографией: я по-прежнему нахожу в его текстах отражение собственных размышлений и опыта, переданных в блистательной прозе. Обращается ли Монтень к традиционным понятиям (дружеский долг, границы просвещения, радости сельской жизни) или исследует экстраординарные явления (природу каннибализма, сущность безобразных тварей, прок от большого пальца), он задает векторы моей собственной пытливости, разметанные по разным эпохам и множеству направлений. «Книги не столько обучили меня чему-то, – признается он, – сколько послужили мне для упражнения моих умственных способностей»[4]. В точности мой случай.

Размышляя о монтеневском подходе к чтению, я, например, подумал: нельзя ли истолковать произнесенное им «que sais-je?», пользуясь его же методом, когда идеи черпаются в библиотеке (не зря он сравнивал себя как читателя с пчелой, которая собирает пыльцу, чтобы принести мед) и проецируются на более позднее время, в котором живу я?[5]

Монтень охотно признал бы, что его исследование глубин собственного знания было для XVI века не ново: поиск источника нашей пытливости уводит гораздо глубже. «Откуда же исходит премудрость? – терзаясь, вопрошает Иов. – И где место разума?» Монтень в ответ на это замечает: «Рассуждение есть орудие, годное для всякого предмета, и оно примешивается всюду. По этой причине в моих опытах я пользуюсь им при любом случае. Если речь идет о предмете, мне неясном, я именно для того и прибегаю к рассуждению, чтобы издали нащупать брод и, найдя его слишком глубоким для моего роста, стараюсь держаться поближе к берегу»[6]. Лично меня его смиренный принцип невероятно обнадеживает.

В соответствии с теорией Дарвина, человеческое воображение есть средство выживания. Стремясь больше узнать о мире, а следовательно, лучше вооружиться во избежание подводных камней и других опасностей, homo sapiens развил в себе способность выстраивать отвлеченную, мысленную реальность и продумывать обстоятельства, с которыми можно столкнуться, еще до их возникновения в действительности[7]. Осмысливая себя и окружающий мир, мы чертим в уме карты этих территорий и осваиваем их через бесконечное множество путей, а затем выбираем лучший и наиболее эффективный. Монтень согласился бы: воображение служит нам, чтобы мы могли существовать, а любознательность питает нашу тягу к фантазированию.

Воображение как основа творчества развивается на практике. Но не через успехи, поскольку в них заключен итог и потому – тупик, а через неудачи, шаги, которые оказываются ошибочными и требуют новых попыток, ведущих с благословения звезд к новым ошибкам. История искусств и литературы, равно как философии и науки, – как раз история таких озарений-неудач. «Ошибитесь. Попробуйте снова. Ошибитесь лучше», – говорил Беккет[8].

Но чтобы «лучше ошибиться», мы должны быть готовы распознать в своем воображении эти ошибки и несуразности. Должны увидеть, что выбранный путь не поведет нас в желаемом направлении, а сочетание слов, красок или чисел не приблизит интуитивный образ. Мы с готовностью вспоминаем, как наши преисполненные вдохновения Архимеды, лежа в своих ваннах, в решающий момент восклицают «Эврика!»; и не так охотно приводим другие, гораздо более частые примеры, когда они вслед за художником Френхофером из повести Бальзака, глядя на свой неведомый шедевр, произносят: «Ничего! Ровно ничего!.. И мною, стало быть, ничего не создано»[9]. В эти минуты редких триумфов и многочисленных поражений лейтмотивом обычно звучит главный вопрос творческого воображения: «Почему?»

Нынешняя система образования в целом не признает наличие второй движущей силы наших исканий. Мало заинтересованные в чем-либо, кроме эффективности производства и финансовой прибыли, наши образовательные учреждения больше не учат думать ради самого мыслительного процесса и свободы фантазии. Из форумов, где задают вопросы и дискутируют, школы и колледжи превратились в тренировочные лагеря, где прививают нужные навыки; колледжи и университеты перестали быть оранжереями для тех пытливых умов, которые Фрэнсис Бэкон в XVI веке называл «светочами»[10]. Мы учимся задавать вопросы «сколько это будет стоить?» и «сколько займет времени?» вместо того, чтобы спросить «почему?».

Вопрос «почему?» (во всех его многочисленных вариациях) гораздо важнее задать, чем получить на него ответ. Сама его постановка открывает бесчисленные возможности, одолевает предрассудки, рождает множественные плодотворные сомнения. Вопрос может вызвать робкие попытки ответа, но, если он достаточно емкий, ни один ответ не станет исчерпывающим. Дети интуитивно понимают, что вопрос «почему?» незаметно относит нашу цель куда-то за горизонт[11].

Зримый образ нашей любознательности – знак вопроса, начертанный в конце вопросительного предложения в большинстве западных языков и нависающий над гордячкой-догмой, – исторически возник довольно поздно. В Европе правила пунктуации сформировались только на закате Ренессанса, когда в 1566 году внук великого венецианского печатника Альда Мануция издал соответствующее наставление для наборщиков – «Interpungendi ratio». Среди знаков, придуманных для завершения абзаца, в наставлении приводился средневековый punctus interrogativus. Мануций-младший определял его как знак, указывающий на вопрос, который обычно требует ответа. Один из наиболее ранних вариантов начертания такого вопросительного знака можно найти в относящемся к IX веку списке, который воспроизводит текст из Цицерона и ныне хранится в Париже, в Национальной библиотеке; знак напоминает лестницу, изломанной диагональю восходящую от точки, расположенной слева внизу, к вершине справа. Вопросы нас возвышают[12].

Punctus interrogativus в манускрипте IX века, содержащем текст трактата Цицерона Cato maior de senectute («О старости»). Париж, Национальная библиотека

На протяжении всей нашей изменчивой истории вопрос «почему?» также менял свой облик в широком разнообразии контекстов. Вариаций, пожалуй, слишком много, чтобы досконально рассмотреть каждую из них, а сами вариации слишком не похожи друг на друга, чтобы стать стройным целым, и все же были попытки объединить их хотя бы выборочно, по самым разным критериям. Так, учеными и философами, к которым в 2010 году обратилась редакция лондонской «Гардиан», был составлен список из десяти вопросов, на которые «должна ответить наука» (хотя глагол «должна» здесь едва ли уместен). Вот какие это были вопросы: что такое сознание? что было до Большого взрыва? помогут ли наука и техника вернуть нам индивидуальность? как нам справиться со стремительным ростом населения? можем ли мы распространить научное мышление на все сферы жизни? как нам обеспечить выживание и процветание человечества? можно ли дать точное определение безграничного пространства? смогу ли я фиксировать работу собственного мозга, как записываю телевизионный эфир? удастся ли человечеству добраться до звезд? Эти вопросы не следуют один из другого, не выстраиваются в логическую цепочку, и не факт, что на каждый из них можно найти ответ. Они возникли из нашего стремления к знанию, пройдя творческий отсев сквозь решето обретенной мудрости. Однако и в их хитросплетении улавливается определенная упорядоченность. Следуя по неизбежно эклектичному маршруту сквозь ряд проблем, высвеченных пытливостью нашего ума, мы, быть может, еще сумеем рассмотреть своеобразную «параллельную картографию», существующую в нашем воображении. Что мы хотим знать и что можем представить – суть две стороны одного листа магической книги.

Многие из тех, кто не мыслит свою жизнь без чтения, рано или поздно находят для себя книгу, которая, как ни одна другая, позволяет исследовать собственное «я» и окружающий мир, представляясь неисчерпаемой и в то же время заставляя разум сосредоточиться на малейших частностях в их сокровенности и уникальности. Для одних читателей это будет признанное творение классики – например, произведения Шекспира или Пруста; для других – менее известный или менее однозначный текст, который по каким-то необъяснимым или тайным причинам оставляет после себя долгий след. Для меня эта единственная книга менялась в течение жизни: многие годы это были «Опыты» Монтеня, «Алиса в Стране чудес», «Вымыслы» Борхеса или «Дон Кихот», «Тысяча и одна ночь» или «Волшебная гора». Ныне, приближаясь к означенному для нас порогу в семьдесят лет[13], такой всеохватной книгой я считаю «Божественную комедию» Данте.

К «Божественной комедии» я пришел поздно, незадолго перед тем, как мне исполнилось шестьдесят, и после первого же прочтения она стала для меня тем самым исключительно личным и в то же время безбрежным первоисточником. Называя «Божественную комедию» безбрежной, я, возможно, просто пытаюсь обнажить собственный суеверный страх перед этим творением – перед его глубиной, размахом, сложной архитектурой. И даже эти слова не передают постоянную новизну, которая ощущается при чтении этого текста. Данте называл свою поэму «отмеченной и небом и землей»[14]. И это не гипербола: таково впечатление, сохранявшееся у читателей со времен Данте. Но наличие «конструкции» подразумевает некий искусственный механизм, действие, зависящее от валов и шестерен, которое, даже будучи явным (как проявляют себя, например, созданная Данте терцина, terza rima, и, соответственно, мотив числа три на протяжении всей «Божественной комедии»), лишь обозначает штрих в общей сложной системе, но едва ли раскрывает тайну ее очевидного совершенства. Джованни Боккаччо сравнивал поэму Данте с павлином, чье тело покрыто «ангельским» радужным оперением бесчисленных оттенков. Хорхе Луис Борхес использовал сравнение с бесконечно тонким узором гравировки; Джузеппе Маццотта – с универсальной энциклопедией. Осип Мандельштам выразил это так: «Если бы залы Эрмитажа вдруг сошли с ума, если бы картины всех школ и мастеров вдруг сорвались с гвоздей, вошли друг в друга, смесились и наполнили комнатный воздух футуристическим ревом и неистовым красочным возбуждением, то получилось бы нечто подобное Дантовой „Комедии“». Тем не менее ни одно из этих сравнений не отражает всю полноту, глубину, размах, музыку, калейдоскопическую образность, бесконечную изобретательность и совершенную в своей гармоничности структуру поэмы. Ольга Седакова писала, что поэма Данте – это «искусство, которое рождает искусство» и «мысль, которая рождает мысль», но, что еще важнее, это «опыт, который рождает опыт»[15].

Пародируя художественные направления XX века от нового романа до концептуализма, Борхес и его друг Адольфо Биой Касарес придумали форму критики, которая, смирившись с невозможностью проанализировать произведение искусства во всем его величии, просто воспроизводит его от начала до конца[16]. Следуя этой логике, чтобы объяснить «Божественную комедию», педантичный толкователь в конце концов процитировал бы ее целиком. Быть может, это единственный путь. В самом деле, встретив какой-нибудь потрясающей красоты фрагмент или сложное поэтическое рассуждение, не особенно впечатлившее нас в предыдущий раз, мы не порываемся немедленно его прокомментировать, но спешим зачитать вслух другу, чтобы в меру возможности поделиться своим прозрением. Такое обращение слов в иной опыт, быть может, отчасти отражено в реплике Беатриче, обращенной к Данте в небесных сферах Марса: «Оборотись и слушай, – побеждая / Меня улыбкой, молвила она. – / В моих глазах – не вся отрада Рая»[17].

Не из честолюбия или осознания собственной образованности, а, напротив, понимая, что мой кругозор не безбрежен, я решил предложить некоторые толкования и комментарии на основе личных размышлений, наблюдений, соотнесения с собственным опытом. «Божественная комедия» наделена тем благородным величием, которое не преграждает путь, кто бы ни пытался переступить через ее порог. Что обнаружит читатель – другой вопрос.

Есть существенный аспект, с которым любой автор (и любой читатель) сталкивается, погружаясь в текст. Понятно, что чтение подразумевает нашу веру в язык и его пресловутые коммуникативные свойства. Каждый раз, открывая книгу, мы верим, что на этот раз, вопреки всему предыдущему опыту, нам откроется суть написанного. И несмотря на самые смелые надежды, каждый раз, добираясь до последней страницы, мы снова разочарованы. Особенно когда читаем то, что, за неимением более точных определений, готовы назвать «великой литературой»: в попытке объять текст во всей его многослойности наши возможности не отвечают нашим желаниям и ожиданиям, и мы вынуждены вновь возвращаться к тексту, рассчитывая, что теперь, наверное, достигнем цели. К счастью для литературы, да и для нас, ничего из этого не выходит. Целым поколениям читателей не исчерпать этих книг, а коммуникативное несовершенство языка дарит нам неограниченные богатства, в которых каждый находит лишь то, что ему по силам. Исчерпать сполна сокровища «Махабхараты» или «Орестеи» не удалось еще никому.

Но осознание неосуществимости задачи не заставляет нас отказаться от нее, и каждый раз, открывая книгу или переворачивая страницу, мы опять полны надежд на то, что поймем литературный текст – если не полностью, то хотя бы в чуть большем объеме, чем прежде. И так, на протяжении веков, мы создаем своеобразный палимпсест, очередным прочтением утверждая значимость книги, непременно обретающей новый облик. «Илиада» современников Гомера – не та «Илиада», которую читаем мы, но вбирает ее в себя, как наша «Илиада» вбирает последующие. В этом смысле для любой великой книги справедливо утверждение хасидов, пояснявших, что в Талмуде нет первой страницы, потому что каждый, кто взял его в руки, уже приступил к чтению до того, как дошел до первых печатных слов[18].

Понятие lectura dantis возникло как определение особого жанра – чтения «Божественной комедии», и я прекрасно понимаю, что после комментариев, оставленных многими и многими поколениями, начиная с сына Данте, Пьеро, который написал их вскоре после смерти отца, невозможно сохранить ни всестороннюю критичность, ни полную оригинальность в том, что должно быть сказано о поэме. Впрочем, такую попытку можно оправдать, предположив, что любое прочтение – это в конечном счете не столько осмысление или истолкование изначального текста, сколько портрет читающего, исповедь, акт самораскрытия и самопознания.

Первым такое «автобиографическое» прочтение осуществил сам Данте. Когда во время путешествия в потустороннее поэту будет сообщено, что во имя собственного спасения он должен выбрать новую дорогу в жизни, его охватит страстное желание узнать, кто же он в действительности и что несут ему открытия, совершаемые на пути[19]. С первого стиха «Ада» до последнего стиха «Рая» «Божественная комедия» отмечена этим дантовским вопросом.

Монтень в своих опусах цитирует Данте всего лишь дважды. Исследователи полагают, что он не читал творение поэта, но знал о нем из упоминаний в трудах других сочинителей. Если же ему довелось ознакомиться с поэмой, он мог не оценить строгость построения, границами которого Данте решил очертить свои искания. Однако, рассуждая о способности животных говорить, Монтень приводит три стиха из XXVI песни «Чистилища», в которых Данте сравнивает грешников, повинных в сладострастии, с муравьями, которые «столкнувшись где-нибудь, / Потрутся рыльцами, чтобы дознаться, / Быть может, про добычу и про путь»[20]. И вновь цитирует Данте, рассуждая о воспитании детей. «Пусть наставник, – говорит Монтень, – заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние; пусть принципы Аристотеля не становятся неизменной основой его преподавания, равно как не становятся ими и принципы стоиков или эпикурейцев. Пусть учитель изложит ему, чем отличаются эти учения друг от друга; ученик же, если это будет ему по силам, пусть сделает выбор самостоятельно или, по крайней мере, останется при сомнении. Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности». «Я готов любить / Неведенье <dubbiar> не менее науки», – такие слова Данте обращает к Вергилию в шестом круге Ада, когда латинский поэт объясняет своему ученику, почему грехи, совершенные от несдержанности, не так противны Богу, как те, что совершаются по нашей воле. Автор «Божественной комедии» говорит здесь об удовольствии, испытываемом в тот полный ожидания миг, который предшествует обретению знания; Монтень же видит в этом непреходящее ощущение полной неясности, когда, зная о существовании противоположных точек зрения, постичь можно лишь то, что видишь сам. Для обоих мыслителей процесс постановки вопроса не менее, а то и более важен, чем знание[21].

Можно ли читать Данте (или Монтеня), будучи атеистом и не разделяя их веры в Бога? Не самонадеянно ли рассуждать о понимании их трудов без веры, помогавшей им в страданиях, смятении, муках (и в радости), которые суждены каждому? Не лицемерие ли рассматривать строгие теологические выкладки и тонкости религиозных догм, не веря в постулаты, на которых они основаны? Как читатель, я отстаиваю свое право верить в смысл повествования, независимо от его нюансов, не соглашаясь с тем, что на свете можно встретить фею-крестную или злого волка. Золушке и Красной Шапочке вовсе не обязательно быть в прошлом реальными персонажами, чтобы я признал их существование. Образы Бога, ходящего по саду «во время прохлады дня» (Быт 3, 8), и Бога, в крестных муках посулившего Рай разбойнику, остаются для меня просветительскими в том смысле, в каком это свойственно только великой литературе. Без сюжетов любая религия свелась бы к обычному назиданию. Сюжеты убеждают.

Искусство чтения во многом противоположно искусству писания. Чтение – мастерство, которое обогащает текст, придуманный автором, углубляет его, делает более сложным, ориентирует на отражение личного опыта читающего и расширяет до самых дальних границ читательской вселенной, а то и выводит за их пределы. Письмо же, напротив, – искусство смирения. Писатель должен принять тот факт, что окончательный текст окажется лишь расплывчатым отражением задуманного им труда, менее поучительным, менее тонким и пронзительным, менее определенным. Воображение писателя всемогуще и способно порождать самые необычные творения во всем их желанном совершенстве. Когда же приходится снизойти до языка и обратиться от замысла к выражению, многое, очень многое теряется. Вряд ли из этого правила есть исключения. Написать книгу – значит обречь себя на неудачу – пусть и достойную, насколько достойной может быть неудача.

Осознавая собственную гордыню, я вдруг подумал, что по примеру Данте, которого в странствии сопровождали Вергилий, Стаций, Беатриче и святой Бернард, мне следует взять в проводники самого Данте, чтобы его вопросы задавали направление моим собственным. Хоть Данте и предостерегал тех, кто в «челне зыбучем» пытается следовать курсу его корабля, призывая их скорее возвращаться к своим берегам, чтобы не потеряться[22], я все же верю, что он не откажет в помощи попутчику, которого переполняет столь радостное «dubbiar».

Глава 1. Что такое любопытство?

Все начинается со странствия. Однажды, когда мне было лет восемь-девять, – дело было в Буэнос-Айресе, – я заблудился по дороге из школы домой. Школа была одной из многих, которые мне пришлось посещать в детстве, и находилась недалеко от дома, в расчерченном зелеными аллеями квартале Бельграно. Тогда, как и сейчас, я был очень рассеянным; что только ни захватывало мое внимание, пока я возвращался после уроков в накрахмаленном белом фартуке, который полагалось носить всем школьникам: гастроном на углу, где тогда, до наступления эры супермаркетов, были выставлены большие бочки с солеными оливками, сахарные головы, обернутые голубой бумагой, синие жестяные банки с печеньем «Canale»; канцелярские принадлежности – тетради, на обложках которых патриотично красовались лица наших национальных героев, и полки с выстроенными в ряд желтыми корешками книг из детской серии о Робине Гуде; высокая узкая дверь с разноцветным витражом иногда оставалась приоткрытой, и за ней был виден темный двор, где загадочно скучали портновские манекены; а продавец леденцов, толстый дядька, сидел у перекрестка на маленьком табурете и сжимал в руке свой пестрый товар так, словно это было копье. Обычно я шел обратно одним и тем же путем, отсчитывая встречные ориентиры, но в тот день решил изменить маршрут. Через несколько кварталов я понял, что понятия не имею, куда идти. Но стеснялся спросить дорогу и бродил, как мне показалось, очень долго, чем был скорее удивлен, нежели напуган.

Уж не знаю, как это со мной приключилось: наверное, захотелось открыть что-то новое, размотать клубок доселе неведомых тайн, как в рассказах о Шерлоке Холмсе – моем недавнем открытии. Мне хотелось выяснить, что утаивает доктор с потертой тростью, установить, не покушался ли на его жизнь тот, кто, крадучись на цыпочках, оставил следы на засохшей грязи, и понять, с какой целью носят ухоженную черную бороду, наверняка фальшивую. «Мир полон очевидностей, но их никто не замечает», – сказал великий сыщик.

Помню, как с приятной тревогой осознал, что происходящее не похоже на похождения, описанные на страницах моих книг, и все же передо мной была та же манящая неизвестность, я чувствовал такое же напряженное желание узнать, что впереди, и при этом не мог (да и не хотел) предсказывать, что может случиться. Казалось, будто я проник в книгу и движусь к ее последним страницам, еще не раскрытым. Что именно я искал? Быть может, тогда я впервые стал воспринимать будущее как горизонт, в котором сходятся воедино окончания всех возможных рассказов.

Ничего однако не произошло. В результате я завернул за угол и оказался в знакомом месте. Потом наконец увидел свой дом и, можно сказать, испытал разочарование.

У меня в руках есть кое-какие нити, и одна из них непременно должна привести нас к разгадке. Мы можем потратить лишнее время, ухватившись не за ту нить, за которую следует, но рано или поздно найдем и нужную.

Сэр Артур Конан Дойл. «Собака Баскервилей»[23]

Слово любопытство неоднозначно. Этимологический словарь испанского языка 1611 года, составленный Коваррубиасом, поясняет, что прилагательное curioso (так же, как в итальянском языке) можно отнести к человеку, проявляющему к чему-либо особый интерес или внимание; производное от него существительное curiosidad (в итальянском – curiosità) великий испанский лексикограф связывает с явлением, когда «любопытствующий все время спрашивает: „Почему так и почему эдак?“» Историк Роже Шартье отмечает, что в своем изначальном виде определения не устроили Коваррубиаса; в 1611–1612 годах он пишет приложение к словарю (оставшееся неопубликованным), в котором добавляет, что curioso «несет в себе как позитивный, так и негативный смысл. Позитивный, поскольку любопытный ко всему проявляет внимание; а негативный, потому что он прилагает все силы к детальному исследованию вещей, тщательно скрытых, не предназначенных для посторонних глаз и несущественных»[24]. Далее следует фраза на латыни, приведенная в одном из библейских апокрифов – Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Чрез меру трудного для тебя не ищи, и, что свыше сил твоих, того не испытывай» (3, 21). Так, по мнению Шартье, в своем определении Коваррубиас допускает библейское и церковное осуждение любопытства как недозволительного желания знать о вещах запретных. Эту двойственность природы любопытства Данте, несомненно, осознавал.

Почти вся (если не вся целиком) «Божественная комедия» написана Данте в изгнании, и рассказ о его поэтическом паломничестве может восприниматься как несущее надежду зеркальное отображение его вынужденных земных странствий. Любознательность заставляет его ко всему подходить с тем самым «вниманием», о котором говорит Коваррубиас, но также будит желание познать то, что «тщательно скрыто, не предназначено для посторонних глаз» и существует по ту сторону слов. В диалогах со своими неземными наставниками (Беатриче, Вергилием и святым Бернардом), как и со встретившимися ему обреченными и благословенными душами, повинуясь любознательности, Данте устремляется к неназванной цели. Язык – инструмент его пытливого любопытства, которым можем вооружиться и мы (сколько бы ни повторял нам автор, что ответ на самые животрепещущие вопросы человеческими устами невыразим). Пользуясь выражением Сократа, можно сказать, что Данте в «Божественной комедии» выступает для нас в роли той самой «повитухи», выявляющей знание, то есть помогающей рождению наших мыслей[25]. Благодаря «Божественной комедии» наши вопросы появляются на свет.

Данте умер в изгнании, в Равенне, 13 или 14 сентября 1321 года, успев запечатлеть в последних стихах поэмы свое видение предвечного Божественного света. Ему было пятьдесят шесть лет. По свидетельству Джованни Боккаччо, он начал писать «Божественную комедию» незадолго до высылки из Флоренции, и ему пришлось оставить в городе первые семь песней «Ада». Боккаччо рассказывает, что некто искал в бумагах в доме Данте какой-то нужный документ, обнаружил рукопись, с восхищением прочел ее, не зная, кому она принадлежит, и отнес показать одному «довольно известному» флорентийскому поэту, который догадался, что перед ним сочинение Данте, и сумел переправить находку автору. Со слов все того же Боккаччо, Данте тогда пребывал в имении Мороэлло Маласпины в Луниджане; Маласпина получил рукопись, прочел ее и стал умолять Данте, чтобы тот не бросал этот грандиозный труд. Данте внял уговорам и начал восьмую песнь «Ада» словами: «Скажу, продолжив…»[26]. Такая вот история.

Уникальные литературные труды как будто требуют необычных легенд, связанных с их созданием. Жизнеописания Гомера-фантома наполняли волшебством, чтобы показать источник мощи «Илиады» и «Одиссеи»; Вергилию приписывали дар черной магии или называли его предтечей христианства, поскольку читатели полагали, что обычный человек не мог написать «Энеиду». Следовательно, как бы ни создавался шедевр, когда он завершен, происходит нечто еще более удивительное. Боккаччо рассказывает, что, пока шла работа над «Божественной комедией», Данте периодически отсылал одному из своих покровителей, Кангранде делла Скале, от шести до восьми завершенных песней. В итоге Кангранде получил весь труд, за исключением последней тринадцатой песни «Рая». Многие месяцы после смерти поэта сыновья и ученики перерывали его бумаги и пытаясь выяснить, завершил ли он недостающую песнь. Ничего не обнаружив, как пишет Боккаччо, «они пришли в ярость оттого, что Господь не дал ему прожить в этом мире довольно времени, чтобы завершить то немногое, чего еще не было в этом труде». Как-то ночью Якопо, третьему сыну Данте, приснился сон. Он увидел, как к нему в белом облачении приближается отец, и лицо его сияет загадочным светом. Якопо спросил, означает ли это, что он все еще продолжает здравствовать: так оно и есть, отвечал Данте, но только в истинной, а не в нашей жизни. Тогда Якопо поинтересовался, окончил ли отец «Божественную комедию». «Да, – отвечал тот, – окончил», – и отвел сына в свою бывшую почивальню, где приложил его руку к стене и, указав на определенное место, объявил: «Здесь вы найдете то, что ищете». Якопо проснулся, позвал одного из бывших учеников Данте, и за висящей на стене драпировкой они обнаружили нишу, а в ней – покрывшиеся плесенью листы с текстами, которые и были недостающей песнью. Стихи переписали и отослали Кангранде, как делал Данте. «Так, – по словам Боккаччо, – было собрано воедино творение, над которым Данте трудился столько лет»[27].

Рассказ Боккаччо, который сегодня кажется не столько изложением фактических событий, сколько красивой легендой, придает величайшему, пожалуй, поэтическому творению соответствующий магический ореол. И все же ни неопределенность судьбы прерванного труда в начале, ни радостное открытие в конце не позволяют читателю понять, как сложилось это произведение. История литературы богата сюжетами, в которых авторы, оказавшись в безвыходной ситуации, умудрялись создавать шедевры. Овидий замыслил свои «Тристии» («Скорбные элегии») в Томах, сущей дыре, Боэций писал «Утешение философией» в темнице, Китс сочинял последние стихотворения в чахоточной лихорадке, Кафка строчил текст «Превращения», сидя в общественном коридоре дома, где жили его родители: все это противоречит представлению, будто писатель может писать лишь в благоприятных условиях. Для Данте, впрочем, события складывались особым образом.

В конце XIII века Тоскана раскололась на два политических лагеря: гвельфов, лояльных папе, и гибеллинов, приверженцев имперской власти. В 1260 году гибеллины одолели гвельфов в битве при Монтаперти; через несколько лет гвельфы начали возвращать себе утраченное влияние и в конечном итоге вытеснили гибеллинов из Флоренции. К 1270 году город стал полностью гвельфским и останется таковым до конца дней Данте. Он родился в 1265 году, и вскоре флорентийские гвельфы разделились на «черных» и «белых» – на этот раз скорее по родовой принадлежности, нежели по политическим взглядам. 7 мая 1300 года Данте участвовал в посольстве в Сан-Джиминьяно, представлявшем интересы правящей «белой» фракции; через месяц его избрали одним из шести приоров Флоренции. Данте, полагавший, что Церковь и государство не должны вмешиваться в какие-либо другие сферы жизни, возражал против политических притязаний папы Бонифация VIII; так что когда осенью 1301 года в составе флорентийского посольства его отправили в Рим, ему было приказано остаться при папском дворе, в то время как другие посланники вернулись домой. 1 ноября, в отсутствие Данте, безземельный французский принц Карл де Валуа (которого Данте презирал как ставленника Бонифация) прибыл во Флоренцию, якобы намереваясь восстановить там мир, но на самом деле – чтобы впустить в город изгнанных «черных». Следуя за своим предводителем Корсо Донати, «черные» пять дней грабили Флоренцию и убили немало горожан, отправив выживших «белых» в изгнание. Со временем высланные представители «белых» гвельфов стали ассоциироваться с фракцией гибеллинов, а власть перешла к обосновавшемуся во Флоренции «черному» приорату. В январе 1302 года Данте, который, вероятно, все еще находился в Риме, был приговорен приоратом к ссылке. Позднее, когда он отказался выплатить наложенный на него штраф, приговор, предполагавший двухлетнее изгнание, был изменен: теперь за возвращение во Флоренцию его могли сжечь на костре. Все его имущество было конфисковано.

После выдворения Данте сначала попал в Форли, а затем, в 1303 году, в Верону, где жил до тех пор, пока 7 марта 1304 года не умер властитель города Бартоломео делла Скала. То ли новый правитель, Альбоино делла Скала, был настроен к нему враждебно, то ли Данте рассчитывал заручиться симпатией нового папы, Бенедикта XI, – как бы то ни было, ссылка продолжилась в Тоскане – вероятно, в Ареццо. Маршрут поэта в последующие несколько лет не вполне известен: возможно, он отправился в Тревизо, но Луниджана, Лукка, Падуя и Венеция также могли стать его временным убежищем; не исключено, что в 1309-м или 1310 году он побывал Париже. В 1312 году Данте вернулся в Верону. За год до этого Кангранде делла Скала сделался единоличным правителем города, и затем Данте жил в Вероне под его покровительством по меньшей мере до 1317 года. Свои последние годы поэт провел в Равенне при дворе Гвидо Новело да Поленты.

В отсутствие неоспоримых документальных свидетельств ученые предполагают, что Данте начал работу над «Адом» в 1304-м или в 1306 году, над «Чистилищем» – в 1313-м, а над «Раем» – в 1316-м. Точная датировка не так важна, как тот поразительный факт, что Данте работал над «Божественной комедией» почти двадцать лет в скитаниях по чужим городам, которых было больше десяти, вдали от своей библиотеки, от стола, от бумаг и талисманов – тех суеверно хранимых мелочей, из которых писатель обычно выстраивает свой творческий театр. В чужих стенах, среди людей, которых ему полагалось встречать с вежливой благодарностью, в комнатах, которые он не мог назвать своими, отчего они неумолимо должны были казаться ему открытыми для посторонних глаз, в светских любезностях и церемониях он, видимо, изо дня в день боролся за те короткие минуты одиночества и тишины, когда ему удавалось работать. Поскольку до собственных книг с комментариями и беглыми пометками на полях ему было не добраться, он находил первоисточники в библиотеке своей памяти, где было великолепное собрание (что видно по бесчисленным литературным, научным, теологическим и философским отсылкам в поэме), но и оно, как все подобные библиотеки, было подвержено оскудению и выцветанию, неизбежным с возрастом.

Какими были его первые пробы? В сохраненном Боккаччо документе некий брат Иларио, «смиренный монах из аббатства Корво», рассказывает, что однажды в монастыре появился странник. Брат Иларио пишет, что узнал его: «Ибо хоть и не случалось мне видеть его до того дня, слава о нем дошла до меня куда раньше». Заметив любопытство монаха, странник «вполне благожелательно достал из-за пазухи небольшую книгу» и показал несколько стихов. Разумеется, это был Данте; от него монах узнаёт, что эти стихи – первую песнь «Ада», написанную на флорентийском наречии, – поэт поначалу намеревался писать на латыни[28]. Если документ Боккаччо подлинный, значит, Данте удалось забрать с собой в изгнание первые страницы поэмы. Этого оказалось достаточно.

Мы знаем, что вскоре после того, как начались скитания Данте, он стал посылать друзьям и покровителям списки некоторых песней, которые часто копировались и передавались новым читателям. В августе 1313 года поэт Чино да Пистойя, один из друзей юности Данте, включил глоссы к некоторым строкам из двух песней «Ада» в собственное стихотворение, написанное на смерть императора Генриха VII; в 1314 году или, быть может, немного раньше тосканский нотариус Франческо да Барберино упоминает «Божественную комедию» в своих «Documenti d’amore» («Предписаниях любви»). Есть и другие доказательства того, что о труде Данте знали и восхищались им (но также завидовали автору и свысока отзывались о его детище) задолго до завершения. Петрарка всего через двадцать лет после смерти Данте описывает, как неграмотные певцы наизусть читают фрагменты из поэмы на больших дорогах и крытых подмостках под аплодисменты торговцев тканями, трактирщиков и покупателей, отоваривающихся в лавках или на рынках[29]. К Чино, а потом и к Кангранде, должна была попасть почти полная рукопись поэмы, и нам известно, что сын Данте, Якопо, подготовил на основе оригинала экземпляр «Божественной комедии» для Гвидо да Поленты. До наших дней не сохранилось ни одной строки, написанной рукой Данте. Колюччо Салютати, флорентийский мыслитель-гуманист, который перевел отдельные части «Божественной комедии» на латынь, вспоминал, что видел «убористые письмена» Данте – одно из ныне утраченных посланий – во флорентийских канцеляриях, но мы можем только догадываться, как выглядел его почерк[30].

Каким образом пришла Данте идея описать хронику хождения в потустороннее, нам знать, конечно же, не дано. Ключ к разгадке, возможно, надо искать в финале «Vita nova» («Новой жизни») – сборника автобиографических эссе, написанных по мотивам тридцати одного стихотворения; содержание, предмет и источник этой лирики Данте связывает со своей возлюбленной Беатриче: в последней главе поэт говорит о «чудесном видении», наблюдая которое он решает написать то, «что никогда еще не было сказано ни об одной женщине». Второе объяснение может быть обусловлено увлеченностью современников Данте народными преданиями о хождениях в потустороннее. В XIII веке из таких воображаемых хождений расцвел целый литературный жанр, зародившийся, видимо, в страстном желании представить, что происходит, когда издан последний вздох: вновь увидеть ушедших в мир иной, узнать, нуждаются ли они хоть в толике нашей памяти, чтобы не кануть в небытие, и понять, будут ли учтены поступки, совершенные нами по эту сторону земного порога, когда мы его переступим. Безусловно, подобные вопросы возникли еще раньше: они существуют с тех пор, как в доисторические времена мы начали рассказывать о загробном мире и в подробностях воспроизводить его географию. Данте наверняка был знаком с образцами подобных «хождений». Гомер позволил Одиссею побывать в царстве мертвых во время затянувшегося возвращения на Итаку; Данте, не владевший греческим, читал описание этого сошествия в иной мир в изложении Вергилия, в «Энеиде». Апостол Павел во Втором послании к коринфянам пишет, как некто побывал в Раю и «слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (12, 4). Когда Вергилий предстает перед Данте и сообщает, что проведет его «в вечные селенья», поэт соглашается, но тут же его охватывают сомнения:

На чьем я оснуюсь примере?

Я не апостол Павел, не Эней…[31]

Читатели Данте легко узнавали такие отсылки.

Будучи сам жадным читателем, Данте, несомненно, был знаком со «Сном Сципиона» – сочинением, в котором Цицерон изображает картину небесных сфер; да и за событиями потустороннего мира он наблюдал в «Метаморфозах» Овидия. Некоторые другие источники могли лежать в христианской эсхатологии. В апокрифическом Евангелии, так называемом «Апокалипсисе Петра», или «Откровении Петра», описано видение апостола – святые отцы, гуляющие в благоуханном саду; в «Апокалипсисе Павла» говорится о бездонной пропасти, в которую бросают души тех, кто не уповал на милость Всевышнего[32]. Странствия и видения – мотив, характерный для крайне популярных некогда религиозных компендиумов, среди которых – «Золотая легенда» Иакова Ворагинского или анонимные «Жития отцов Церкви»; для фантастических ирландских саг о странствиях святого Брендана, святого Патрика, короля Тунгдала; для мистических видений Петра Дамиани, Ришара Сен-Викторского, Иоахима Флорского; встречаются эти темы и в некоторых исламских хрониках потусторонних событий, как андалусская «Libro della Sca-la» («Книга лестницы»), повествующая о восхождении пророка Мухаммеда на небеса. (К исламскому влиянию в «Божественной комедии» мы еще вернемся.) Все новое в литературе имеет прототипы: библиотеки всякий раз напоминают нам, что литературных новшеств не существует.

Из наиболее ранних поэтических вещей, написанных Данте, известны несколько стихотворений, сочиненных в 1283 году, когда их автору было восемнадцать, и позднее вошедших в сборник «Новая жизнь»; последним трудом стало наставление на латыни «Questio de aqua et terra» («Вопрос о воде и земле»), публичное чтение которого состоялось 20 января 1320 года, менее чем за два года до смерти поэта.

В «Новой жизни», завершенной к 1294 году, сообщалось о намерении истолковать выражение Incipit Vita Nova («Начинается новая жизнь»), вписанное в «книгу памяти» автора и связанное с циклом стихотворений, навеянных его любовью к Беатриче, которую он впервые увидел еще в детстве: Данте тогда было девять, Беатриче – восемь. Эта книга – отражение исканий, попытка найти ответы на вопросы любовной лирики, а движет этими поисками любопытство, родившееся «в высокой горнице, куда все духи чувств несут свои впечатления»[33].

Последнее сочинение Данте, «Вопрос о воде и земле», – философское исследование ряда научных тем в популярной в то время форме «диспута». Во введении он пишет: «Вот почему, будучи с детства воспитываем в неуклонной любви к истине, я не мог потерпеть, чтобы помянутый вопрос оставался необсужденным, и мне приятно было раскрыть в отношении него правду, а равно и опровергнуть контраргументы, – как из любви к истине, так и из ненависти ко лжи»[34]. Шедевр Данте – пространство между первым и последним из этих вопросов, задавать которые стало для него потребностью. «Божественная комедия» во всей ее полноте – это искания одного пытливого ума. В традиции, заложенной отцами Церкви, любопытство понимается двояко: с одной стороны, оно ассоциируется с vanitas, тщетной гордыней вавилонских строителей – эта история пытается внушить нам, будто мы способны на грандиозное деяние: можем, например, возвести башню до небес. С другой стороны, это любопытство, присущее umiltà, смирение, подстегиваемое жаждой познать все, что дано нам из божественных истин, как в молитве святого Бернарда, который просит за Данте в последней песни поэмы: «И высшую раскрой ему Отраду». Повторяя в своем трактате «Пир» слова Пифагора, Данте называет человека, стремящегося к столь благой любознательности, «любомудрым», причем «имя говорит не о высокомерии, а о смирении»[35].

Такие ученые мужи, как Бонавентура, Сигер Брабантский и Боэций, неизмеримо повлияли на образ мыслей Данте, но его maître à penser[36] был прежде всего Фома Аквинский, чьи сочинения несли Данте то же, что и «Божественная комедия» вдумчивым читателям. Когда Данте вслед за Беатриче достигает неба Солнца, где вознаграждается благоразумие, над ним под музыку небесных сфер двенадцать благословенных душ описывают хороводом три круга, после чего одна из них отделяется от танцующих и обращается к поэту. Это душа Фомы Аквинского, которая сообщает, что путника наконец озарила истинная любовь, во имя которой и сам учитель Церкви, и другие блаженные готовы к ответу на волнующие его вопросы. Как учит Фома Аквинский, а до него Аристотель, высшее благо таково, что если однажды познать его, то забыть уже невозможно, и душа, одаренная таким опытом, будет жаждать его повторения. Жажда, которую Фома Аквинский видит у Данте, должна быть утолена: отказ от этого столь же немыслим, как «поток, не льющийся к морям»[37].

Фома Аквинский родился в регионе Роккасекка, в Сицилийском королевстве, и был выходцем из благородного семейства, состоявшего в родстве со многими представителями европейской аристократии: император Священной Римской империи был его кузеном. В пятилетнем возрасте будущий схоласт начал учиться в прославленном бенедиктинском аббатстве Монтекассино. По всей видимости, он был несносным ребенком: рассказывают, что он молча просидел в классе немало дней и заговорил, только чтобы задать учителю вопрос: «А что такое Бог?»[38] Когда ему исполнилось четырнадцать, родители, обеспокоенные политическими разногласиями внутри аббатства, перевели его в недавно основанный Неаполитанский университет, где он приступил к продолжавшемуся до конца его дней изучению Аристотеля и его толкователей. Во время пребывания в университете, приблизительно в 1244 году, он решил вступить в доминиканский орден. Выбор в пользу нищенствующих монахов привел в негодование его аристократическую семью. Его похитили и год удерживали взаперти в надежде, что он одумается и отречется. Он не отрекся и, оказавшись на свободе, поселился на некоторое время в Кельне, где продолжал обучение под присмотром прославленного наставника – Альберта Великого, или Святого Альберта. Оставшуюся часть жизни он провел в Италии и во Франции – учил, проповедовал и писал.

Фома Аквинский был крупного сложения, отличался неуклюжестью, медлительностью и носил прозвище Бессловесный Вол. Он отвергал любые титулы, дававшие власть и почет, шла ли речь о положении придворного или аббата. Больше всего он любил книги и чтение. Когда его спросили, за что он прежде всего благодарит Всевышнего, он ответил: «Я понял каждую страницу, которую прочел»[39]. Он верил в разум как средство постижения истины и сумел на основе философии Аристотеля выстроить сложные логические аргументы, позволявшие прийти к некоторым выводам по основным вопросам теологии. За это через три года после кончины Фомы его осудил епископ Парижа, стоявший на том, что абсолютная Божественная власть чужда уловкам греческой логики.

Важнейший труд Фомы Аквинского «Summa Theologica» («Сумма теологии»), обширный свод фундаментальных теологических вопросов, создавался, как пишет в прологе сам автор, чтобы «не только учить уже продвинувшихся, но и наставлять начинающих»[40]. Видя потребность в ясном и методичном изложении христианской мудрости, теолог пользовался недавно обнаруженными и переведенными на латынь трудами Аристотеля, выстраивая рациональную основу, которая подкрепляла бы порой противоречащие друг другу фундаментальные христианские труды – от Библии и творений блаженного Августина до богословских сочинений современников. За несколько месяцев до смерти, настигшей Фому Аквинского в 1274 году, он работал над «Суммой теологии». Данте, которому тогда было всего девять лет, когда мыслителя не стало, мог встречать его учеников в Парижском университете, если (как гласит легенда) действительно побывал там в юности. Воспринимая знания от адептов богослова или же читая его труды, Данте, несомненно, был знаком с теологической картиной мира, созданнной Фомой Аквинским, и пользуется ею, вслед за ним описывая бренный путь своего героя от первого лица. И разумеется, ему были известны оба довода касательно природы человеческой любознательности.

В качестве отправной точки любых исканий Фома Аквинский принимал знаменитое положение Аристотеля о том, что «все люди от природы стремятся к знанию», и не раз ссылался на него в своих сочинениях. В пользу этого тезиса он приводил три довода. Прежде всего, любая вещь естественным образом стремится к совершенству, то есть к тому, чтобы в полной мере осознать собственную природу, а не просто заглянуть в нее; для человека это подразумевает усвоение знаний о сущем. Во-вторых, все склонно к естественному проявлению: как пламя греет, а тяжелые предметы устремляются вниз, так и люди тяготеют к пониманию, и следовательно – к знанию. В-третьих, все стремится к собственному началу – к единению конечной и отправной точек, – создавая в этом движении совершенную форму, то есть круг; и только через разум стремление достигает цели, и мы становимся одним целым со своими разобщенными «я». А значит, – делает вывод Фома Аквинский, – рациональное ученое знание есть благо[41].

Он напоминает, что блаженный Августин в труде, получившем название «Retractationes» («Пересмотры»), – своего рода приложении с поправками ко многим его сочинениям, – отмечал, что «ищем мы больше, чем открываем, а из того, что открыли, подтверждается еще меньше». Так Августин указывал на существование пределов. Фома Аквинский, цитируя еще один текст из богатого наследия святого, обращал внимание на предостережение, которое делает автор «Исповеди»: потворствуя своему любопытству и вникая во все на свете, можно впасть в грех гордыни и опорочить искреннее стремление к истине. «Это рождает… столь великую гордость, – писал Августин, – что может показаться, будто бы <некоторые> уже пребывают на тех небесах, о которых ведут свои споры»[42]. Данте, признавая за собой грех гордыни (за который, как ему будет сказано, он еще вернется в Чистилище после смерти), мог вспомнить эти слова, странствуя в небесах Рая.

Озабоченность Августина присутствует и у Фомы Аквинского, который утверждает, что гордыня – лишь первое из четырех извращенных проявлений человеческого любопытства. Второе выражается в интересе к низменным вещам – к чтению вульгарных книг или учебе у недостойных учителей[43]. Третье имеет место, когда мы изучаем явления этого мира, не оглядываясь на Творца. Четвертое, и последнее, есть рассмотрение того, что лежит за пределами нашего личного понимания. Фома Аквинский осуждает такое любопытство лишь потому, что все вышеназванное отвлекает от более значительного и полноценного побуждения к познанию природного. В этом смысле он вторит Бернару Клервосскому (Бернару де Клерво), который столетием ранее писал: «Есть люди, желающие обладать знанием единственно ради самого знания, и такое любопытство постыдно». Четырьмя веками ранее Алкуин Йоркский оказался более великодушен и определил любопытство такими словами: «Что до мудрости, вы любите ее во имя Господа, ради чистоты души, знания истины и даже ради нее самой»[44].

Словно нарушая закон гравитации, любознательность расширяет наше представление о мире и о самих себе: вопросы помогают нам расти. Для Данте следование за Фомой Аквинским или за Аристотелем есть стремление к благу, существующему или видимому, – то есть к тому, что усвоено нами как благо или кажется нам таковым. Нечто в нашем воображении дает возможность распознать это благо, а в способности задавать вопросы заложен импульс, ведущий нас к его узнаванию через интуитивное восприятие пользы или вреда. В других случаях мы стремимся к неопределенному благу от непонимания, нуждаясь в объяснении, как ищем истолкования всему в этой необъяснимой вселенной. (Сам я часто черпаю такой опыт в чтении – например, когда вместе с доктором Ватсоном недоумеваю, зачем непроглядной ночью на болоте горит свеча, или вместе с великим сыщиком задаюсь вопросом, с какой целью один из новых башмаков сэра Генри Баскервиля похитили из отеля «Нортумберленд».)

Словно в некоей протомистерии, достижение блага происходит через непрерывный поиск, поскольку удовлетворенность одним ответом ведет к постановке следующего вопроса – и так до бесконечности. Для верующего благо равнозначно божественному: святые достигают его, отказавшись от любых устремлений. В индуизме, джайнизме, буддизме и сикхизме это состояние называют мокша, или нирвана, то есть «выгорание» (подобно свече), и связано оно в буддистской традиции с невозмутимой успокоенностью разума после того, как погашен наконец огонь желания, неприятия и иллюзий, когда неизъяснимое блаженство достигнуто. У Данте, по определению видного философа прошлого столетия Бруно Нарди, такой «конец исканий» выражается в «состоянии спокойствия, при котором угасают желания», то есть в «совершенном согласии человеческой воли с божественной»[45]. Стремление к знанию, или природная любознательность, есть пытливость, будящая нутро поэта, тогда как Вергилий, а затем Беатриче олицетворяют то же начало, направляющее его извне. Данте подчиняется действию этих сил, – как внутренних, так и сторонних, – до тех пор, пока не перестает нуждаться в исполнении сокровенного желания или в обществе прославленного поэта и благословенной возлюбленной: в итоге ему открывается величественнейшее божественное видéние, перед которым воображение и слова меркнут, – таков знаменитый финал «Божественной комедии»:

Здесь изнемог высокий духа взлет;

но страсть и волю мне уже стремил

как если колесу дан ровный ход,

любовь, что движет солнце и светила[46].

Простые читатели (в отличие от историков) мало внимания обращают на точность исторической хронологии и следят за событиями и диалогами, минуя века и культурные барьеры. Через четыреста лет после странствия Данте один любопытный шотландец придумал систему, которую «замыслил, когда <ему> не было и двадцати одного года, а завершил к двадцати пяти»: она позволит письменно формулировать вопросы, рожденные его недолгим опытом постижения мира[47]. Он назвал свою книгу «Трактат о человеческой природе».

Дэвид Юм родился в Эдинбурге в 1711 году, а скончался в 1776-м. Он учился в Эдинбургском университете, где описал «новое поприще мысли» Исаака Ньютона и «эмпирический метод рассуждения о моральных предметах», посредством которого можно установить истину. Его семья хотела, чтобы он выбрал юридическую стезю, но сам он чувствовал «глубокое отвращение ко всякому другому занятию, кроме изучения философии и общеобразовательного чтения, и, в то время как <его> родные думали, что <он увлекается> Воэцием и Виннием, втайне пожирал Вергилия и Цицерона»[48].

Когда в 1739 году его трактат был опубликован, встретили его по преимуществу недоброжелательно. «Едва ли чей-нибудь литературный дебют был менее удачен, чем мой „Трактат о человеческой природе“, – вспоминал философ несколько десятилетий спустя. – Он вышел из печати мертворожденным, не удостоившись даже чести возбудить ропот среди фанатиков»[49].

«Трактат о человеческой природе» – выдающееся свидетельство веры в способность рационального ума к постижению мира. Исайя Берлин в 1956 году скажет об авторе: «Никому не удавалось оставить более глубокий след в развитии философии и так ее всколыхнуть». Сетуя, что в философских диспутах «не разум превыше ценится, а красноречие», Юм так же красноречиво задавал вопросы, касающиеся утверждений метафизиков и теологов, изучая саму суть любознательности. Опыт первичен, утверждал Юм, без него ни одна вещь не может явиться причиной для другой: именно опыт помогает нам понимать жизнь, а не умозрительные абстракции. Однако внешний скептицизм Юма полностью не отвергает возможность знания: «Природа слишком сильна: она не знает оцепенения, свойственного полному отсутствию веры»[50]. Опыт природного мира, с точки зрения Юма, должен направлять, формировать и подкреплять все наши искания.

В конце второго тома «Трактата о человеческой природе» Юм пытается обозначить различие между любовью к знаниям и естественным любопытством. Последнее, как он пишет, – это аффект, происходящий «из совершенно иного принципа». Яркие идеи оживляют восприятие и вызывают чувство удовольствия, относительно близкое к тому, что можно назвать «умеренной страстью». Зато сомнение становится источником «разнообразия мысли», перенося нас от одной идеи к другой. И это, по мнению Юма, «должно быть поводом к страданию». Возможно, невольно вторя процитированным выше строкам из Книги Премудрости Иисуса, Юм утверждает, что не каждый факт вызывает наше любопытство, но рано или поздно один из них покажется достаточно важным, «если идея поражает нас с такой силой и так близко нас касается, что ее неустойчивость и непостоянство доставляют нам неудовольствие». Фома Аквинский, чье представление о причинности Юм всерьез оспаривал и считал неубедительным, имел в виду то же различие, говоря, что «любомудрие непосредственно связано не с самим знанием, а с желанием и усердием в стремлении к знанию»[51].

Эта острая потребность знать истину, – «любовь к истине», по выражению Юма, – в действительности имеет ту же двойную природу, которую мы уже рассматривали, говоря о любознательности в целом. «Истина, – писал Юм, – бывает двух родов: она состоит или в открытии отношений между идеями как таковыми, или же в открытии соответствия наших идей объектов реальному существованию последних. Несомненно, что к истине первого рода мы стремимся не только как к таковой и что не сама по себе правильность наших заключений доставляет нам удовольствие». Одной погони за истиной для Юма недостаточно. «Но кроме той деятельности духа, которая является главным основанием нашего удовольствия, требуется также некоторая доля успеха в достижении цели, то есть в открытии той истины, которую мы исследуем»[52].

Не прошло и десяти лет после опубликования трактата Юма, когда Дени Дидро и Жан Лерон Д’Аламбер начали издавать во Франции свою «Энциклопедию». Предложенное Юмом определение любознательности, раскрывавшееся с точки зрения конечного результата, оказалось изящно переиначено: истоки импульса (а не цели) объяснялись «нетерпеливым желанием обучаться, узнавать новое», которое, однако, «не является феноменом, характерным для индивида и присущим ему от рождения, независимо от свойств восприятия, как это представляли некоторые». Автор статьи, шевалье де Жокур, одобряет в этом смысле «некоторых здравомыслящих философов», определявших любознательность как «порыв души, взбудораженной впечатлениями или ощущениями от предметов, знакомых нам лишь в самых общих чертах». То есть энциклопедисты считали, что любознательность рождается из осознания собственного невежества и побуждает нас овладевать по возможности «более точным и полным знанием о предмете, который оно представляет»: это все равно что разглядывать корпус часов, желая знать, как они тикают[53]. «Как?» в этом случае – форма вопроса «почему?».

То, что Данте относил к вопросам причинности, зависящей от божественной воли, энциклопедисты превратили в вопросы функционального свойства, зависящие от опыта индивида. Юм предлагал исследовать процесс «раскрытия истины», что для Жокура, например, означало понимание устройства вещей в практическом, если не в механическом смысле. Данте интересовала побудительная сила любопытства как такового, процесс, который через вопросы ведет к утверждению собственной индивидуальности и неизменно приближает к высшему благу. Проистекающее из понимания собственного неведения и из стремления к вознаграждению знанием (вполне желанному), любопытство во всех его проявлениях преподносится в «Божественной комедии» как средство продвижения от неведомого к тому, чего мы еще просто не знаем, – сквозь сплетение философских, общественных и этических преград, которые страннику надлежит преодолеть, собственной волей сделав правильный выбор.

Полагаю, что один эпизод поэмы сполна иллюстрирует всю сложность многогранного явления любопытства. Когда Данте, следуя за Вергилием, собирается покинуть девятый ров восьмого круга Ада, где терпят наказание зачинщики раздора, необъяснимое любопытство заставляет его, оглянувшись, созерцать отвратительное зрелище: грешники, которые на этом свете сеяли разлад, теперь подвергаются растерзанию, обезглавливанию и расчленению. Последний дух, заговоривший с Данте в этой сцене, – поэт Бертран де Борн, который, «как фонарь», держит за волосы свою отрубленную голову.

Я связь родства расторг пред целым светом;

За это мозг мой отсечен навек

От корня своего в обрубке этом…[54]

При виде такого зрелища Данте обливается слезами, но Вергилий сурово корит его, напоминая, что когда они проходили через другие рвы восьмого круга, поэт так не горевал, и нет причин для большего внимания к тому, что происходит здесь. И тут Данте едва ли не впервые возражает духовному наставнику: если бы Вергилий попытался дознаться, чем вызвано его любопытство, то сам, возможно, позволил бы Данте задержаться, поскольку в толпе грешников поэт, кажется, увидел своего родственника, Джери дель Белло, убитого выходцем из другой флорентийской семьи, но так и не отомщенного. Потому, – добавляет Данте, – Джери, видимо, и удалился, не вымолвив ни слова. Всевышняя справедливость не должна ставиться под сомнение, а идея личной мести противоречит христианскому догмату о прощении. Данте тем самым пытается оправдать свое любопытство.

Так что же вызвало слезы Данте? Жаль ли ему терзаемую душу Бертрана или стыдно, что Джери от него отвернулся? Скрыта ли за его любопытством дерзкая мысль, будто он лучше самого Бога знает, что есть справедливость, или это низменное чувство, отвлекающее его от искания блага, или сочувствие к неотмщенному кровному родичу, а может, всего-навсего уязвленная гордыня? Боккаччо, как правило тонко чувствующий глубинный смысл повествования, замечал, что жалость, которую Данте порой испытывает в пути, обращена не столько к стенающим душам, чьи голоса он слышит, сколько к самому себе[55]. Данте ответа не дает.

Но выше он обращался к читателю:

Читатель, – и господь моим рассказом

Тебе урок да преподаст благой, —

Помысли, мог ли я невлажным глазом

Взирать вблизи на образ наш земной…[56]

Вергилий отвечает протестующему Данте молчанием, но подводит его к краю новой бездны – последней на пути к центру Ада; болезнью, напоминающей водянку, здесь карают фальсификаторов: в полостях их тел и в тканях скапливается жидкость, но при этом они мучимы жестокой жаждой. Тело одного из грешников, который «совсем как лютня был устроен», фальшивомонетчика мастера Адамо, – гротескный образ Распятия, которое в средневековой иконографии сравнивали со струнным инструментом[57]. Другой грешник, терзающийся в горячке, – это грек Синон: во второй книге «Энеиды» он сдается в плен троянцам, а затем убеждает их ввезти с город деревянного коня. Синон, по-видимому разозленный тем, что Адамо называет его имя, бьет мастера во вздувшийся живот, и между ними начинается перепалка, за которой увлеченно наблюдает Данте. Тогда Вергилий, словно ждавший повода для упрека, гневно его бранит:

Что ты нашел за диво?

Я рассердиться на тебя готов.

Но, видя, как устыдился Данте, наставник прощает его, произнеся напоследок: «Позыв их слушать – низменный позыв»[58]. То есть тщетный. Не всякое любопытство ведет нас по верному пути.

Но все же…

«Природа наделила нас врожденной любознательностью и, зная о собственном мастерстве и красоте, потрудилась превратить нас в зрителей восхитительного действа, которое являет собой мир; ведь труд был бы напрасным, если бы явления столь величественные, блестящие, столь тонко обрисованные, великолепные и прекрасные в своем разнообразии демонстрировались в пустом зале», – писал в защиту любознательности Сенека[59].

Великое искание, начинающееся на половине земного пути и заканчивающееся созерцанием истины, которую не выразить словами, наполнено бесконечными отступлениями, ответвлениями, воспоминаниями, ментальными и осязаемыми препятствиями, опасными блужданиями – в том числе и такими, которые кажутся мнимыми, но при этом реальны. Сосредоточенность или отвлечение, попытка понять «почему» или разобраться «как», постановка вопросов внутри границ, дозволенных обществом, или поиск ответов за этими пределами: подобная дихотомия, неизменно скрытая в феномене любопытства, каждый раз затрудняет наши поиски и одновременно движет их вперед. Впрочем, даже когда мы, несмотря на стойкость и благие намерения, отступаем перед непреодолимыми препятствиями и терпим неудачу, остается позыв к поиску, описанный Данте (и интуитивно угаданный Юмом). Не потому ли из всех возможных модальностей, которые предлагает нам язык, наиболее естественна вопросительная?

Глава 2. Что мы хотим знать?

Мое детство, проведенное в Тель-Авиве, проходило по большей части в молчании: вопросов я почти не задавал. Не то чтобы я не был любопытным. Конечно же, мне хотелось выяснить, что заперто в шкатулке с выжженным орнаментом у постели моей воспитательницы, или кто живет в трейлерах с занавешенными окнами – их словно выбросило на берег в Герцлии, где мне строжайше запрещалось гулять. Моя воспитательница на любые вопросы отвечала с осторожностью, излишне долго, как мне казалось, обдумывала ответы, и они всегда были короткими, точными, не допускали возражений или обсуждения. Когда мне захотелось узнать, из чего сделан песок, она ответила: «Из ракушек и камней». Вздумалось расширить познания об ужасном Лесном царе из баллады Гете, которую я должен был выучить наизусть, – объяснение прозвучало так: «Это страшный сон». (Поскольку в немецком языке понятие «страшный сон» выражено словом Alpentraum, я решил, что кошмары могут сниться только в горах[60].) Когда я задумался, почему так темно ночью и светло днем, она нарисовала на листе бумаги несколько пунктирных окружностей – предполагаемую Солнечную систему, – а затем заставила заучить названия планет. Она никогда не отказывалась отвечать на вопросы и… не поощряла их.

Лишь много позже я обнаружил, что в вопросах может быть нечто большее, сродни волнующему поиску, ожиданию чего-то такого, что именно в ходе поиска обретает форму, – поступательный процесс изучения, переходящий в диалог и не требующий финальной точки. Невозможно переоценить, сколь важна сама возможность такого исследования. Для ума ребенка оно так же необходимо, как движение – для тела. Жан-Жак Руссо утверждал, что школа должна стать местом, в котором воображение и рефлексия ничем не ограничены даже при отсутствии какой бы то ни было практической пользы или утилитарной цели. «Человек-гражданин родится, живет и умирает в рабстве, – писал он, – при рождении его затягивают в свивальник, по смерти заколачивают в гроб; а пока он сохраняет человеческий образ, он скован нашими учреждениями». Приучая детей браться за любое дело, востребованное обществом, – настаивает Руссо, – мы не добьемся, чтобы они успешно с ним справлялись. Они должны достичь свободы воображения, прежде чем смогут привнести в бытие нечто действительно стоящее.

Однажды новый учитель истории начал урок с вопроса, о чем бы нам хотелось узнать. Имелось ли в виду то, что хотели узнать именно мы? Да. О чем? Обо всем, что придет в голову, о чем бы ни захотелось спросить. Сначала была испуганная тишина, затем кто-то поднял руку и задал вопрос. О чем, я не помню (более полувека разделяет меня и этого любознательного храбреца), но помню, что начал учитель не с ответа – скорее, он подсказал следующий вопрос. Возможно, мы первым делом захотели выяснить, отчего работает мотор; а под конец удивлялись, как Ганнибалу удалось перейти через Альпы, как он додумался использовать уксус для раскалывания мерзлых каменных глыб и пытались представить, что мог чувствовать слон, умиравший в снегу. В тот вечер каждый из нас рисовал в своих фантазиях собственный тайный Alpentraum.[61]

Улисс: Как всем известно…

Шекспир. «Троил и Крессида»[62]

Вопросительная модальность несет в себе ожидание ответа, которое не всегда оправдывается: при всей неопределенности это главный инструмент любопытства. Конфликт любопытства, ведущего к открытию или обрекающего нас на проклятие, проходит через все наши начинания. Искушение горизонтом непреходяще, и даже если по достижении края света, как верили древние, страннику суждено упасть в бездну, это не удерживает нас от исканий, о чем и говорит в «Божественной комедии», обращаясь к Данте, Улисс.

В двадцать шестой песни «Ада», преодолев кишащий змеями седьмой ров, в котором терпят наказание воры, Данте добирается до восьмого рва и как будто «…селянин, на холме отдыхая… / Долину видит полной светляками»: это души грешников, навек заключенных в «рогатые» языки пламени. Заинтересовавшись одним из огненных языков, «что там, вдали возник», Данте узнает, что это соединенные вместе души Улисса и его спутника Диомеда (который, по легенде, распространившейся уже после Гомера, помог Улиссу похитить Палладий, священное изваяние Афины, охранявшее благополучие Трои). Поэта так влечет раздвоенное пламя, что он невольно всем телом подается к нему и просит у Вергилия позволения обратиться к пылающей сущности. Вергилий понимает, что огненные духи греков могут счесть недостойным общение с простым флорентинцем и обращается к пламени как поэт, который «в мире» слагал «высокий сказ»: он просит, чтобы одна из двух душ рассказала, как они встретили свою кончину. Более широкий язык пламени откликается и сообщает, что он – Улисс, который своими речами умел подчинять волю слушающих. Герой эпоса, чьи похождения послужили источником Вергилиевой «Энеиды» (ведь Улисс покинул волшебницу Цирцею на острове Гаэта, куда, по его же словам, потом «пристал Эней, так этот край назвавший»), начинает говорить с поэтом, которого некогда вдохновил. Во вселенной Данте творцы и творения творят собственную хронологию[63].

Образ Улисса в «Божественной комедии» отчасти можно считать олицетворением запретного любопытства, но на наших книжных полках он начинает жить (притом что мог быть старше придуманных о нем историй) как изображенный Гомером хитроумный и гонимый царь Одиссей. Затем, претерпевая ряд сложных перевоплощений, он становится то жестоким полководцем, то верным супругом или ловким обманщиком, человеколюбивым героем, находчивым искателем приключений, опасным магом, кровавым злодеем, плутом, человеком в поисках своего «я» и джойсовским Всяким[64]. Дантовская версия сюжета о легендарном Улиссе показывает человека, не удовлетворенного своей и без того незаурядной судьбой: он хочет большего. В отличие от Фауста, который отчаивается, что так мало может почерпнуть из книг, и понимает, что его библиотека иссякла, Улисс стремится к тому, что лежит за последней чертой познанного мира. Вырвавшись с острова Кирки из пут ее страсти, он ощущает в себе нечто более сильное, чем любовь к покинутому сыну, престарелому отцу и верной жене, оставшимся дома на Итаке: ardore, или «пламенную страсть», влекущую еще глубже постичь этот мир, а заодно – человеческие пороки и добродетели. Всего в пятидесяти двух блестящих строках Улисс пытается объяснить причины, заставившие его пуститься в последнее странствие: это желание заглянуть за Геркулесовы столбы, поставленные для обозначения границ этого мира и предупреждающие людей, чтобы не плыли дальше; это решимость не отказывать себе в познании необитаемых сфер по ту сторону солнца и, наконец, стремление достичь добродетели и мудрости – словом, как и в трактовке Теннисона, никакие доводы «Не возмогли смирить мой голод знойный / Изведать мира дальний кругозор»[65].

Столбы, обозначавшие пределы мира, как и любые утвержденные границы, дразнят того, кто жаждет приключений. Через триста лет после завершения «Божественной комедии» в поэме «Освобожденный Иерусалим» у Торквато Тассо, преданного читателя Данте, богиня Фортуна ведет товарищей злосчастного Ринальдо (которого необходимо спасти, прежде чем Иерусалим будет захвачен) по пути Улисса к Геркулесовым столбам. За столбами простирается безбрежное море, и один из странников спрашивает, отваживался ли кто-нибудь его пересечь. Фортуна отвечает, что сам Геркулес, не смея пуститься вдаль по незнакомым водам, «тесные пределы положил / И мужеству, и гению людскому». Но, – добавляет она, – «любопытству дань платя, решился / Улисс разумный их переступить». Пересказав изложенную Данте версию кончины героя, Фортуна добавляет, что придет время, «и станут Геркулесовы столбы / Тогда пустой для морехода сказкой. / Далекие моря и страны имя / В Европе достославное стяжают»[66]. Тассо воспринял описанное Данте прегрешение как указание на пределы дозволенного и одновременно надежду на осуществление смелой мечты.

Представление о двоякости любопытства, которое побуждает либо к странствиям, либо к поиску скрытых знаний, сохраняется со времен «Одиссеи» вплоть до эпохи путешествий по Европе, ставших популярными в XVIII и XIX веках. Мыслитель четырнадцатого века, известный нам под именем Ибн Хальдун, в своем труде «Аль-мукаддима», или «Введение о превосходстве науки истории», отмечал, что путешествовать совершенно необходимо, чтобы учиться и формировать свой ум, поскольку это позволяет школяру встречать великих учителей и светил науки. Цитируя Коран – «Он наставляет, кого пожелает, на прямой путь» – Ибн Хальдун настаивал на том, что путь к знанию зависит не от овладения понятийным вокабулярием, как это виделось ученым мужам, а от пытливого духа искателя. Обучаясь у разных наставников в разных местах, школяру предстоит увидеть, что суть вещей не в том, как их называет тот или иной язык. «Это позволит ему не путать науку и ее вокабулярий» и поможет осознать, что «точные понятия – суть лишь средство, метод»[67].

Знание Улисса заложено в его языке и красноречии: язык и красноречие дарованы ему создателями – от Гомера до Данте и Шекспира, от Джойса до Дерека Уолкотта. Обычно прегрешения Улисса совершаются именно через дарованный ему язык: сначала он убеждает Ахилла, укрывавшегося от Троянской войны в стенах царского дворца на Скиросе, присоединиться к войску греков, отчего в отчаянии умирает полюбившая его царская дочь Деидамия; затем он советует грекам построить деревянного коня, с помощью которого была взята Троя. Троя в латинской образной традиции, унаследованной средневековой Европой, представляла собой фактическую колыбель Рима, ведь троянец Эней, бежав из павшего города, основал полис, которому много веков спустя предстояло стать центром христианского мира. Улисс в христианском представлении уподоблен Адаму, виновному в грехе, влекущем за собой утрату «рая», но впоследствии приводящем к искуплению. Без потерянного Эдема напрасны были бы Страсти Христовы. Без губительного совета Улисса не пала бы Троя и не был бы рожден Рим.

Но все же, за какой грех наказаны Улисс и Диомед, «Божественная комедия» умалчивает. В одиннадцатой песни «Ада» Вергилий подробно поясняет Данте, в чем природа каждой разновидности обмана и где место наказания за этот грех, но, справедливо назвав лицемеров, льстецов, кудесников, мошенников, воров, «симонистов», сводников и мздоимцев, он при этом упоминает просто как «другую грязь» грешников в восьмом и девятом рвах. Позднее, в двадцать шестой песни, говоря о вине Улисса и Диомеда, Вергилий перечисляет три эпизода: хитрость с троянским конем, горе Деидамии и похищение Палладия. Но все это не имеет непосредственной связи с грехом, который наказывается в этом рве. Лия Швебель, исследователь творчества Данте, предложила практический обзор «всего спектра вероятных преступлений падшего героя, от первородного греха до языческой гордыни», приходивших на ум разным поколениям читателей «Божественной комедии», и сделала вывод, что ни одну из допустимых трактовок нельзя признать исчерпывающей[68]. И все же, если считать, что грех Улисса – в любопытстве, дантовское видение образа хитроумного путешественника отчасти проясняется.

Данте – поэт и должен словами изображать характер Улисса, его похождения, да и тот многоплановый контекст, в котором царь Итаки рассказывает о своей судьбе, но в то же время автору нельзя оставлять своему пылкому повествователю возможность достижения желанного блага. Странствие – это еще не все, и слова – не все: Улисс неизбежно терпит крах, потому что, поддавшись всепоглощающему любопытству, спутал вокабулярий, которым обладал, с истинным знанием.

Ремесло Данте требовало подчинить конструкцию поэмы незыблемым принципам устроения христианского потустороннего мира, так что по большому счету Улиссу в Аду положено место, отведенное для душ, повинных в воровстве духовном: он пользовался дарованным ему умом, вводя других в заблуждение. Но что разжигало в нем страсть к обману? Подобно Сократу, Улисс уравнивает добродетель и знание, создавая средствами риторики иллюзию, будто представление о добродетели по сути то же, что и наделенность ею[69]. Но Данте интересно вовсе не раскрыть «грех от ума». Важнее другое: он хочет услышать от Улисса, что заставило его после всех опасностей, уготованных Посейдоном на обратном пути из Трои, плыть не к домашнему очагу, не к Пенелопе, а в неведомую даль[70]. Поэт хочет знать, в чем источник любознательности Улисса. И ведет свой рассказ, чтобы в этом разобраться.

Так повелось, что от витка к витку исторической спирали сюжеты повторяются в различных формах и видах: мы не знаем, когда тот или иной рассказ прозвучал впервые, но можно не сомневаться, что он прозвучит еще не раз. До первой известной хроники странствия Улисса наверняка была другая «Одиссея», о которой мы ничего не знаем, а до появления первой батальной эпопеи стихи «Илиады», верно, пел поэт, чья фигура выглядит еще более туманно, чем сам Гомер. Раз уж воображение, как мы отметили выше, стало для нашего вида средством выживания в этом мире, и все мы, хорошо это или плохо, рождены со свойственной Улиссу ardore, а благодаря историям, звучавшим вечерами у первых бивачных костров, наша фантазия служит горению этой страсти, ни один рассказ не может по праву считаться первозданным или уникальным. Какой сюжет ни возьми, возникает ощущение déjà lu[71]. Искусство повествования, которому, похоже, не будет конца, в сущности не имеет и начала. Раз нет первого из рассказов, сюжеты в ретроспективе даруют нам своего рода бессмертие.

Мы придумываем истории, чтобы придать форму нашим вопросам; читаем или слушаем их, чтобы понять, что мы хотим узнать. Перелистывая страницы, мы будем улавливать все тот же вопросительный импульс и интересоваться, кто и что сделал, зачем и как, – так что и себя, в свою очередь, можем спросить, чем это мы занимаемся, как и зачем и что будет, если некое событие свершится или не свершится. В этом смысле все сюжеты – отражение того, о чем, кажется, мы еще не знаем. Если история хороша, читатель загорится желанием узнать продолжение; но одновременно, противореча самому себе, захочет, чтобы она не кончалась: такая путаница оправдывает нашу тягу к рассказыванию и не позволяет угаснуть нашему любопытству.

Но даже если мы это понимаем, нас больше заботит начало, нежели финал. Финал – нечто само собой разумеющееся; порой мы даже готовы до бесконечности его откладывать. Финалы обычно служат нам утешением: они позволяют подвести призрачный итог; потому мы и нуждаемся в memento mori[72] – чтобы не забывать, что мы и сами не вечны. Проблема начала волнует нас изо дня в день. Мы хотим знать, где и как все начинается, ищем смысл в этимологии, нам нравится быть свидетелями рождения: видимо, причина этому в чувстве, будто пришедшее в этот мир первым оправдывает или объясняет все, что появляется следом. И мы создаем истории, в которых находим отправную точку, и, оглядываясь на нее, чувствуем себя увереннее, каким бы трудным и спорным ни был дальнейший ход событий. Зато всегда бытовало мнение, что сочинять финалы проще. «Для хороших там все кончалось хорошо, а для плохих – плохо. Это называется беллетристикой», – сообщает нам мисс Призм в пьесе «Как важно быть серьезным»[73].

Придумывание начала – сложный процесс воображения. К примеру, несмотря на то что Библия сразу же открывает возможность для бесчисленных повествовательных вариаций, начало в Священном Писании задано иными, более определенными сюжетами. На первых страницах Книги Бытия одна за другой приводятся две картины происхождения мира. Одна изложена так: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (1, 27). Вторая показывает, как Бог, чтобы дать Адаму «помощника», погрузил его в глубокий сон и извлек его ребро, из которого «создал жену» (2, 18, 21–25). Божественный акт творения подразумевает подчиненную роль женщины. Многочисленные библейские толкователи объясняют, что именно поэтому женщина, низшее существо, должна подчиняться мужчине; к счастью, есть другие трактовки, в которых патриархальное прочтение переосмысливается в пользу большего равноправия.

В I веке н. э. еврейский мыслитель Филон Александрийский, рассматривая парную нарративную структуру Книги Бытия, предложил считать самой ранней библейской интерпретацией платоновское ви́дение, согласно которому Бог сотворил первого человека гермафродитом («мужчину и женщину сотворил его»), а следом упоминал мизогинический, «женоненавистнический» подход, в котором мужская половина, по замыслу, превыше женской. Филон отождествлял мужскую половину (Адама) с духом (nous), а женскую (Еву) с чувственностью (aesthesis). Отделенная от Адама, словно олицетворяющая разделение чувств и разума, Ева в акте творения лишена изначальной невинности Адама, что становится существенным в эпизоде грехопадения[74]. Два века спустя блаженный Августин в своем буквалистском толковании Книги Бытия признает изначальную невинность Евы, утверждая, что в первом изложении Адам и Ева, у которых еще нет имен, при сотворении получают все свои духовные и телесные черты in potentia[75], то есть в скрытой данности, которая проявится в плотском существовании, как следует из другого изложения[76]. Вот что значит «съесть пирог дважды»![77]

Ученые сходятся во мнении, что Книга Бытия была написана около VI века до н. э. Примерно на три века раньше, в Греции, Гесиод описал другую версию истории женского греха. Зевс, пишет Гесиод, разгневанный на Прометея, который похитил у богов огонь с Олимпа и принес его людям, решил отомстить, послав на землю прекрасную деву, выкованную Гефестом, в одеждах Афины, золотых ожерельях Пейто и гирляндах Ор; Гермес наполнил ее сердце ложью и научил притворным обещаниям. Наконец, Зевс даровал ей речь и имя Пандора, а затем привел к Эпиметею, брату Прометея. Забыв о предостережении Прометея, просившего, чтобы тот не принимал дары от Зевса Олимпийского, влюбившийся в Пандору Эпиметей взял ее к себе в дом.

До той поры человечество не знало ни забот, ни недугов – все они хранились в закрытом сосуде. Пандора, которой стало любопытно, что там внутри, открыла крышку и выпустила на волю все бедствия и страдания, какие только возможны, а еще болезни, днем и ночью преследующие нас, безмолвно, ибо пользоваться языком Зевс им не дал. Испугавшись, Пандора попыталась водрузить крышку на место, но все страдания уже вырвались наружу, на дне осталась одна Надежда. В нашем представлении о противоречивых мотивах любопытства образ Пандоры со временем настолько вышел на первый план, что в XVI веке Жоашен дю Белле даже сравнил ее ни больше ни меньше, как с Римом, архетипическим Вечным городом, и всем, что он символизирует, как благим, так и пагубным[78].

Любопытство и наказание за любопытство: христианское типологическое ви́дение историй Евы и Пандоры оформляется во II веке в трудах Тертуллиана и святого Иринея Лионского. Оба автора говорят о дарованном человечеству свыше желании расширять свои знания и о наказании за такие попытки. Если оставить пока в стороне аспект нелюбви ко всему женскому, получается, что оба сюжета затрагивают вопрос о границах честолюбия. Любопытство отчасти дозволительно, но необузданное – наказуемо. Вот только почему?

Мы уже говорили, что дантовский Улисс терпит наказание не за пагубный совет, а за то, что отправился за дозволенные Богом пределы любопытства. Как Адаму и Еве в райском саду, Улиссу был открыт весь познаваемый мир: лишь за горизонт заглядывать не следовало. Но именно оттого, что горизонт есть зримая и вещественная граница мира, так же как древо познания Добра и Зла – предел данного нам в ощущении, то, устремляясь за непересекаемую черту или вкушая запретный плод, мы подспудно доказываем, что достижимо нечто еще, существующее вне обыденных явлений. В XIX веке в этом что ни день убеждался Роберт Льюис Стивенсон, одну за другой читая на серых фасадах Эдинбурга, города своей юности, все десять заповедей с их непреклонными запретами, и не случайно позднее называл их «законом многих „не“»: то есть соблазны наслаждений, как в темном зеркале, открываются даже тем, кто о них пока не догадывается[79].

Улиссу, с его роковым любопытством, Данте противопоставляет Ясона, предводителя аргонавтов, который отправился со своими спутниками за золотым руном и победно вернулся с добычей. Когда Данте к концу своего странствия по Раю видит наконец непередаваемую картину мироздания, он сравнивает это ошеломляющее зрелище с тем, что увидел Нептун, провожая взглядом скользящую тень корабля Ясона, первого рукотворного судна, пустившегося по пустынным водам, подвластным божеству[80]. Этим сравнением Данте благословляет искания – дозволенные и потому похвальные, в отличие от окаянных скитаний злополучного Улисса в поисках запретной неизведанности.

Искания Улисса – приземленные, материальные, чрезмерно честолюбивые; бравурные слова, которые Теннисон вкладывает в его уста в своем вдохновенном переложении этого эпизода, – «дерзать, искать, найти и не сдаваться», – отчасти приукрашивают действительность. «Дерзать» и «искать», как мы прекрасно знаем, не всегда означает «найти», а не сдаваться в некоторых случаях просто невозможно. Искания Данте одухотворены, метафизичны и смиренны. Для обоих любопытство – неотъемлемое свойство натуры: оно определяет, что значит быть человеком. Но если для Улисса «быть» подразумевает нахождение в некоем пространстве, то для Данте это существование в определенном времени (в итальянском языке это различие гораздо более очевидно, чем в английском, и выражено глаголами «stare», что означает «находиться», и «essere», то есть «быть», «существовать»). По прошествии трех веков Гамлет попытается решить эту проблему, соединив оба понятия в одном знаменитом вопросе.

И Ева, и Пандора знали, что любопытство – это искусство вопрошания. Но как отличить добро от зла? Кто я в райском саду? Что хранится в закрытом сосуде? Что мне дозволено знать? И что не дозволено? Чем или кем? И почему? Чтобы понять, о чем мы спрашиваем, мы прячем свое любопытство под маской повествования, облекая вопросы в слова и открывая возможность для новых вопросов. В этом смысле литература представляет собой непрерывный диалог, напоминающий пилпул – форму талмудического диспута, диалектического метода достижения знания через постановку все более изощренных вопросов (хотя порой к нему обращаются просто для совершенствования навыков обстоятельной дискуссии). Искусство постановки вопросов есть основа основ, не случайно в XVIII веке рабби Нахман из Брацлава говорил, что если человек не задает вопросов о Боге, значит он в Бога не верит[81].

Из написания историй, их собирания и составления библиотек возникает характерный для любопытства импульс, побуждающий к странничеству в совершенно определенном смысле: как мы уже заметили, любопытство читателя, который стремится узнать, «что случилось», и пытливость путешественника тесно переплетаются. Искания вовлекают Улисса в самый настоящий водоворот, который трижды разворачивает его корабль, после чего над головами мореплавателей смыкаются волны; между тем Данте ведет своего героя через поэтическое пространство к финальной связующей точке.

Я видел – в этой глуби сокровенной

Любовь как в книгу некую сплела

То, что разлистано по всей вселенной[82].

Дантовское видение, вопреки (или благодаря) своей грандиозности, не позволяет ему перевести эту «книгу» понятными словами; он зрит ее, но не может прочесть. Собирая книги, мы повторяем метод Данте, но среди написанного людьми не найти полного «перевода» мироздания, так что наши искания сродни исканиям Улисса, когда мотив значит больше, чем итог. Каждое открытие приносит новые сомнения и искушает новыми исканиями, обрекая нас на вечную любознательность и пьянящие предчувствия. В этом внутренний парадокс любопытства.

В эпоху позднего Возрождения парадокс материализовался в так называемых «диковинных механизмах». Печатные тексты, чертежи, замысловатые рисунки и даже наборы деталей к трехмерным моделям знакомят с этими удивительными мнемоническими и дидактическими устройствами, которые призваны были вознаграждать пытливое любопытство посредством механической системы подбора ассоциаций и информации.

Ренессансные механизмы как осязаемое воплощение нашей веры в доступность смысла вещей принимали разнообразные хитроумные формы. Порой они представляли собой сложные вариации наших «экселевских» таблиц, построенных по принципу ветвистого семейного древа, или же конструкции в виде колеса, которое требовалось вращать внутри другого аналогичного колеса, выявляя связь понятий, запечатленных на их краях. Иногда подобным механизмам отводилась роль предметов убранства – таким, например, было восхитительное «книжное колесо», созданное Агостино Рамелли в 1588 году: эдакая трехмерная версия Windows, установленная возле читательского стола[83].

Каждое из этих приспособлений устроено по-разному. Например, лабиринтный механизм, описанный Орацио Тосканеллой в книге «Armonia di tutti i principali retori…» («Гармония всех знаменитых риторов и лучших авторов древних и наших времен»), был предназначен для формулирования аргументов, исходя из любых посылок[84]. Процесс не из легких. Исходная мысль сводится к простому предложению, которое затем разделяется на субъект и предикат. Затем каждую из составляющих относят к какой-либо из многочисленных категорий, обозначенных на одном из четырех колес «механизма Тосканеллы». Первое колесо предназначено для субъектных понятий, второе – для предикатов, третье – для отношений, четвертое – для вопросов «кто», «почему» и «что». Каждый элемент может быть (или может стать) новой отправной точкой, началом головокружительной паутины взаимосвязанных мыслей, суждений, размышлений, пытливого поиска и озарений.

Четыре колеса «запоминающего механизма» Орацио Тосканеллы из книги Armonia di tutti i principali retori. Венеция, 1569

Механизмы эти слишком сложны, чтобы профаны, к коим я себя отношу, были способны точно их описать; я отнюдь не уверен, что, даже разобравшись в правилах, применил бы такое приспособление с толком. Вместе с тем очевидно, что подобные механизмы наглядно иллюстрируют алгоритм любопытства, и даже если предположить, что тем, кто ими пользовался, удавалось прийти к желанным выводам, они все равно продолжали находить новые направления для открытий. Если первобытный язык мог «звучать» в ушах людей, являясь слуховой галлюцинацией, то с помощью этих устройств аналогичные «галлюцинации» можно было создавать произвольно – из элементов, обращенных к будущему или взятых из прошлого. Они не просто служили практическим руководством и средством каталогизации: вся эта машинерия призвана была помогать своему владельцу думать. А один из изобретателей, Лодовико Кастельветро, называл свое искусство «мастерством спрашивать почему»[85].

Механизмы, аналогичные конструкции Тосканеллы, – наглядное воплощение исканий Данте и Улисса, они иллюстрируют различные пути, проделанные странниками, и те, кто умел ими пользоваться, переходя от вопроса к вопросу, от одной мысли к другой, казалось бы посторонней, по праву могли предпочесть зов любопытства осознанной потребности задавать вопросы. Сам Данте у подножия горы Чистилища предполагает, что такой же зов манит людей, которые «у распутья, им чужого, / Душою движутся, а телом нет»[86]. Карло Оссола в своем познавательном толковании «Божественной комедии» отмечает, что Данте противопоставляет curiositas Улисса и necessitas[87] – импульс, побуждающий его самого к действию[88]. Любопытство Улисса – лишь тень дантовской любознательности и ведет его к трагической гибели; неизбежные искания Данте заканчиваются так же, как и во всех комедиях, то есть благополучным исходом и достижением цели. Но здесь эту цель, как не единожды повторяет Данте, нельзя описать земным языком.

Практически все потустороннее странствие с его ужасами и чудесами, даже собственные сомнения переданы Данте в прозрачнейших по смыслу стихах, но видение в финале не поддается описанию и неподвластно человеческому мастерству, отчасти потому что Данте изображает свое движение к аристотелевскому изначальному благу, а «все движущееся имеет какой-то изъян, и не вся его сущность сосредоточена в нем самом», как писал он в одном из своих посланий. Это и есть уже упомянутая «новая дорога», выбрать которую советует Вергилий, впервые обращаясь к поэту, чей прежний путь у кромки сумрачного леса преградили три диких зверя, – тот самый «сужденный путь», препятствовать которому Вергилий не позволяет Миносу, когда оба странника достигают пределов второго круга Ада. Это также и «иной путь», указанный во сне волхвам в Евангелии от Матфея (2, 12) и ведущий их не к Ироду, а к родившемуся Спасителю[89].

Стоики видели в любопытстве Улисса пример для подражания. Сенека превозносил его образ, учивший «любить отечество, жену, отца и плыть к этим достойным целям даже сквозь шторма», но говорил, что лично ему подробности этих странствий неинтересны, и не важно, «носило ли его <Улисса> между Италией и Сицилией или за пределами известного нам мира». Ранее Гераклит, для которого долгое странствие Улисса – не более чем «широкая аллегория», утверждал, будто «мудрое решение» спуститься в обитель Аида доказывает, что любопытство мореплавателя «не могло оставить неизученным ни единого места, даже в глубинах подземного царства». Несколько веков спустя Дион Хрисостом («Златоуст») восхвалял Улисса (сравнивая его с софистом Гиппием) за то, что в нем есть все от настоящего философа, который «исключителен во всем и при любых обстоятельствах». Современник Диона Эпиктет сравнивал Улисса со странником, который не позволяет себе отвлекаться на прекрасные таверны, встречающиеся на пути; он не затыкает уши, готовясь к встрече с поющими Сиренами, слышит их пение, но все равно плывет вперед, продолжая свои искания. Именно это Эпиктет советует всем пытливым путешественникам[90].

С точки зрения Данте, начинание Улисса приводит не к успеху, а к краху. Его скитания трагичны. Если понимать под успехом безусловное достижение цели наших дерзаний, то в попытке Улисса уже заложен неуспех – как и в дантовском всеохватном поэтическом замысле, финальную картину которого нельзя передать словами. В сущности, подобная неудача неотъемлема от любого творческого или научного дела. Искусство произрастает из неудач, а наука все важное черпает из ошибок. Провалами наше честолюбие отмечено ничуть не реже, чем достижениями, а недостроенная Вавилонская башня служит не столько напоминанием о наших несовершенствах, сколько памятником нашей торжествующей самоуверенности.

Данте, бесспорно, осознавал, что в реальной жизни невозможно избрать лишь один путь, и наши начинания никогда в точности не повторят похождения Улисса или Данте. Каждый раз, начиная что-либо искать, рассматривать, исследовать, мы захлебываемся от нахлынувших вопросов – моральных, этических, практических, неожиданных – и через них продвигаемся вперед, но не можем от них избавиться. Само собой, у нас бывают достижения, но их всегда сопровождает полчище сомнений и колебаний, а то и чувство вины, угрызения совести, заставляющие искать «козла отпущения»: будь то Ева или Пандора, деревенская колдунья или еретик, пытливый еврей или инакомыслящий гомосексуалист, чужак-изгой или нестандартно действующий исследователь. Ученые-биологи и химики с богатым воображением, упорные знатоки неофициальной истории, блестящие искусствоведы и литературоведы, ниспровергатели устоев – писатели, композиторы и художники, прозорливые ученые во всех сферах вновь и вновь сталкиваются с опасностями, караулившими Улисса в его последнем странствии, даже когда пытаются открыть истину сродни той, которую искал Данте. Так развивается наше мышление: в попытках за каждым поворотом разглядеть не только возможные ответы на вопросы, которые будут возникать в ходе наших исканий, – но и случайные, порой трагические последствия вторжения на неизведанную территорию.

Мы спрашиваем, как найти лекарство от смертельных болезней, и следом встает вопрос, как прокормить постоянно растущее и стареющее население; хотим развивать и поддерживать общественное равноправие – и сталкиваемся с вопросом, как избежать демагогии и обольщения фашизмом; ищем возможности, чтобы создавать рабочие места для развития экономики, новый вопрос: не испытаем ли мы искушение закрыть глаза на права человека и каковы будут последствия для окружающей среды; мы пытаемся развивать технологии, позволяющие накапливать все больше информации, и задаемся вопросом: как обеспечивать к ним доступ, совершенствовать их и защищать от злонамеренного использования; стремимся исследовать иные миры – и не знаем, способен ли человек с имеющимся у него комплексом чувств воспринять все, что может быть обнаружено на земле и в космосе.

Через семь столетий после встречи Данте с Улиссом, 26 ноября 2011 года, утром, в 10:02, с мыса Канаверал был запущен исследовательский аппарат размером с небольшой автомобиль. Преодолев 560 миллионов километров, 6 августа 2012 года он достиг планеты Марс и совершил посадку на пустынной равнине Aeolis Palus, или Эолида. Марсоход носил название «Curiosity», и в этом выразилась та самая жажда знаний, названная Данте «ardore» и побудившая Улисса пуститься в последний роковой путь.

Марсианская равнина, выбранная для посадки «Curiosity», носит имя бога ветров Эола, в чьем царстве останавливался Улисс. В десятой песни «Одиссеи» Гомер повествует о том, как, сбежав от голодного Циклопа, Улисс, назвавший себя Никто, что также означает «кто угодно», добирается до острова Эола. Целый месяц длится пир, устроенный царем в его честь, а в дорогу он получает мех из бычьей шкуры, в который Эол поместил все ветра и крепко завязал его серебряным шнуром, позволив только Зефиру, западному ветру, помогать Улиссу в дороге. Зефир в поздней средневековой иконографии изображается в человеческом облике, полным жизни, – то есть в образе оптимиста и вечного искателя, как и сам Улисс[91].

После девяти дней пути команда начинает думать, будто в мешке Эола – сокровища, которые Улисс намерен приберечь для себя. Они развязывают шнур, и тут же все плененные ветра вырываются наружу, вызвав ужасный шторм, который несет корабль обратно к острову Эола. Оскорбившись такой беспечностью, повелитель ветров гонит Улисса и его команду прочь из своих владений и отсылает их обратно в море, не оставив даже легкого бриза. В сюжете, положившем начало новой главе похождений Улисса, не женщина, а команда любопытных моряков виновна в бедствии.

Проведя аналогию между любопытством спутников Улисса и аппаратом «Кьюриосити», севшим на Марсе, мы получим поучительную историю об опасностях, которые таят в себе открытия. Но еще более интересным, поучительным и, быть может, благодарным становится чтение этого эпизода в контексте всей поэмы Гомера и ее «просветительского» продолжения у Данте. Выпущенные ветра оказываются случайным бедствием, которое, настигнув странников, предупреждает лишь о том, что исход наших поисков не всегда зависит от наших поступков. Эпизод вовсе не умаляет Улисса, а наоборот, укрепляет его решимость, обостряет жажду новых знаний, его ardore. И если в конце (как у Гомера) Одиссей добирается до Итаки, побеждает женихов и сам рассказывает Пенелопе эту историю или же (как видит это Данте) отказывается поставить точку и продолжает искания, пока это в его силах, важнее всего, что он не перестает задавать вопросы. И кажется, будто Данте, получивший в итоге необъятный ответ, постижимый разве что в виде скудного воспоминания, завидует обреченности Улисса; следуя логике поэмы, поэт должен осудить своего персонажа, однако вкладывает в его уста слова, которые, исходя от реющего языка пламени, в чьем облике тот предстает, словно возвышаются над участью морехода и живут вопреки проклятию.

Глава 3. Как мы рассуждаем?

В старших классах я учился в Национальном колледже Буэнос-Айреса. Мне повезло: среди тех, кто преподавал мне испанскую литературу, два года из шести этот предмет вел у нас Исайя Лернер, блистательный специалист по испанскому «золотому веку». С ним мы кропотливо штудировали основные произведения классики: «Жизнь Ласарильо с Тормеса», поэзию Гарсиласо, «Дон Кихота» и «Селестину». Лернер питал любовь к этим текстам и читал их с удовольствием – любовь и удовольствие оказались заразительными. Приключения юного Ласарильо многих из нас захватывали так, как могут увлечь только похождения любимых киногероев, прерванные на самом интересном месте; в любовной лирике Гарсиласо были все наши слащавые грезы; из героических деяний Дон Кихота складывались зачатки представлений о справедливости, а темный чувственный мир «Селестины» вызывал телесный трепет, когда старая сводня, проклиная дьявола, грозилась залить «светом <его> угрюмое, мрачное логово». Лернер учил нас через литературу искать ключи к себе.

В отрочестве мы – индивидуальности; становясь старше, понимаем, что уникальное существо, о котором мы с гордостью говорим в первом лице единственного числа, в действительности представляет собой пестрое соединение других существ, в большей или меньшей степени нас характеризующих. Способность узнавать эти отраженные или сознательно перенятые «личины» – одно из утешений старости: когда знаешь, что есть люди, давно ставшие прахом, но продолжающие жить в нас так же, как мы продолжим жить в ком-то другом, даже не подозревая, быть может, о его существовании. Теперь, на шестьдесят шестом году жизни, я понимаю, что Лернер – один из таких «бессмертных».

Когда мы были в выпускном классе, в 1966 году, военные власти взяли университет и колледж под контроль; Лернер и еще пятнадцать профессоров воспротивились произволу и тут же полетели со своих должностей. Явившееся на смену полуграмотное ничтожество обвинило его в том, что он будто бы учил нас «марксистской теории». Чтобы оставаться в профессии, Лернеру пришлось отправиться в изгнание в Соединенные Штаты.

Лернер сумел постичь нечто важное в искусстве преподавания. Учитель может привести учеников к открытию неведомых территорий, доносит до них специфическую информацию, помогает самостоятельно подбирать упражнения для ума, но прежде всего он или она должны создать для своих подопечных пространство свободной мысли, в котором они будут развивать свое воображение и любознательность, будут учиться думать. Симона Вейль говорит, что культура – это «формирование внимания». Лернер помогал нам обрести эти необходимые навыки.

Метод Лернера состоял в том, чтобы заставить нас прочесть книгу вслух, целиком, строка за строкой; если он считал нужным, то добавлял комментарии. Они были научными – ведь он верил в наш подростковый ум и в упрямое любопытство, – а еще забавными или глубоко трагическими – для него чтение несло прежде всего эмоциональный опыт; он рассматривал явления давнего прошлого, зная, что нечто однажды придуманное непременно просочится в наше воображение; комментарии его соотносились с окружающей нас действительностью – он понимал, что литература всегда обращается к современным читателям.

Но думать за нас он никогда бы не стал. Однажды на очередном монологе, в котором Селестина, ни словом не солгав, переиначивает и искажает происходящее так, что, следуя ее, казалось бы, безупречной логике и принимая сказанное как данность, непременно попадаешь в ловушку, Лернер с улыбкой остановил нас. «Господа, – спросил он, – вы ей верите?» Предполагалось, что дома мы прочли книгу, а также что-нибудь из критики. Обычно мы готовились добросовестно; непослушания никто себе не позволял. Подростки – известные выскочки, поэтому кто-то сразу же ответил: «Видите ли, сеньор, Малкиэль говорит…» – и начал цитировать одного из самых уважаемых специалистов, занимавшихся «Селестиной». «Нет-нет, – перебил Лернер. – Я спрашиваю не о мнении доктора Малкиэль, я читал ее замечательную книгу и уверен, что вы, как прилежные и исполнительные ученики, тоже с ней ознакомились. Я именно вас спрашиваю, молодой человек». Так он заставлял нас, мало-помалу разбирая суждения Селестины, следуя по лабиринту ее доводов, сотканных из простой мудрости, старинных присказок, разбавленных банальными афоризмами, и прочего народного знания, оплестись паутиной, выпутаться из которой было очень нелегко. Злополучные любовники Калисто и Мелибея стали жертвами ее россказней, как и мы, хотя мы-то считали, что чушь и небылицы нам нипочем. Так мы узнали, что такое «правдивая ложь». Позже это умение распознавать уловки сводницы XVI века поможет нам понять истинный смысл политических речей, которые поочередно произносили с балкона президентского дворца, бурно размахивая руками, втиснутые в мундиры правители. Помимо обычных «почему?», «кто?» и «когда?», Лернер научил нас задавать вопрос «как?».[92]

Формулировка вопроса есть его решение.

Карл Маркс. «Zur Judenfrage»[93]

Слова – средство, помогающее Данте совершить путешествие из сумрачного леса в горние выси, следуя топографии потустороннего мира (которая будет описана в 9-й и 14-й главах). По тропе, указанной Вергилием, его ведет собственное пытливое любопытство, зато искупительное зрелище в финале он наблюдает благодаря любопытству других. Следуя за ним в его исканиях, мы, читатели, также должны учиться задавать правильные вопросы.

Пройдя первые семь небес, Данте в сопровождении Беатриче оказывается в восьмом, звездном, небе. Здесь Беатриче обращается к святым во время их трапезы и просит, чтобы они позволили поэту утолить жажду, ибо Божественной милостью ему уже дано предвкушение того, к чему стремится благословенная душа. Святые встречают ее просьбу с ликованием, из созвездия ярчайших светил выступает святой Петр: он поет, и это пение столь прекрасно, что Данте даже не может вспомнить его или описать словами.

Скакнув пером, я не пишу об этом;

Для этих складок самые мечты,

Не только речь, чрезмерно резки цветом[94].

Беатриче обращается и к Петру: ей ясно, что святой доподлинно знает о Данте все (ибо ничто от него не укроется) и видит, «в любви, в надежде, в вере – прям ли он», но она просит выслушать самого поэта, ведь каждому, кто попадает в Царство Божие, следует доказать, что его вера – истинная. По настоянию Беатриче Данте вынужден держать в сущности школьный экзамен.

Как бакалавр, вооружась, молчит

И ждет вопроса по тому предмету,

Где он изложит, но не заключит,

Так точно я, услыша просьбу эту,

Вооружал всем знаньем разум мой

Перед таким учителем к ответу[95].

Петр начинает с вопроса «в чем сущность веры?» и хвалит ответы Данте. Он настолько доволен его речами, что восклицает:

И я услышал: «Если б все так ясно

Усваивали истину, познав, —

Софисты ухищрялись бы напрасно»[96].

Экзамен, устроенный Данте святым Петром, в точности иллюстрирует признанный метод средневековой схоластики, не одну сотню лет направлявший любознательные умы по проторенным тропам. Примерно с XII века вплоть до Ренессанса, когда гуманизм изменил традиционные методы преподавания в Европе, обучение в христианских университетах было преимущественно схоластическим. Схоластика (от латинского schola, что сперва означало ученую беседу или спор и лишь потом получило значение «школа», то есть место, где учатся) сложилась из попыток прийти к знанию, сообразному как мирским целям, так и христианской вере. Схоласты – например, святой Бонавентура – считали себя не новаторами и не самобытными мыслителями, а «составителями, или ткачами проверенных суждений»[97].

Схоластический метод обучения включал несколько этапов: lectio, или чтение авторитетных текстов в аудитории; meditatio, или их изложение и истолкование; и disputationes, или обсуждение их положений – но не критический анализ текстов. Школярам полагалось знать античные источники, а также одобренные комментарии к ним; по этим источникам задавались вопросы. Из всего процесса решительно исключался так называемый «софистический ум»[98].

Под «софистическим умом» подразумевалась способность делать ложные умозаключения, которые кажутся истинными (излюбленный метод Селестины), но либо нарушают правила логики и лишь походят на правду, либо ведут к неприемлемым выводам. Пренебрежительный оттенок этому понятию придал Аристотель, который сравнивал софистов с клеветниками и ворами. От софистов, – учил он, – только вред, ведь под видом логичных аргументов пользуются они изощренными уловками и ложными выводами, а значит, вводят других в заблуждение. Так, например, софист убеждает слушателя принять посылку (пусть даже противоречащую тезису), заранее зная, как ее опровергнуть[99].

Во многом благодаря Аристотелю, Платону и Сократу в истории философии софистам редко доставалось место под солнцем. Невзирая на границы, очерченные Платоном для метафизики, а Аристотелем – для эмпирики, софисты пытались объять и то и другое, предлагая эмпирический подход к метафизическим вопросам. Это, по словам историка Дж. Б. Керфорда, обрекло их на эдакое «„недосуществование“ между досократиками, с одной стороны, и Платоном и Аристотелем – с другой, [в котором] словно обречены вечно блуждать их неприкаянные души»[100].

До Платона греческий термин софисты нес позитивный смысл и связывался со словами sophos и sophia, «мудрый» и «мудрость»: так называли того, кто овладел каким-либо ремеслом или искусством – например, прорицателя, поэта или музыканта. Легендарные семь греческих мудрецов звались sophistai (от слова sophie, которое во времена Гомера означало мастерство любого рода); это понятие относилось и к философам-досократикам. После Платона под софистикой стали понимать «убедительное, но ошибочное, обманное рассуждение», или дискурс, сочетающий ложные доводы, лукавые сравнения, искаженные цитаты и абсурдное смешение метафор. Как ни парадоксально, такое определение софистского метода предполагало понимание более глубокого вопроса. «Платон знал, что видеть в софисте антипод философа, – писал Хайдеггер, – он мог бы, лишь познакомившись прежде с философом и поняв, что к чему в его философии». Платону и его последователям проще было распознать ложность системы тех, в ком они видели оппонентов, чем определить, что характерно для них самих. А во втором веке новой эры Лукиан Самосатский, описывал христиан, «поклоняющихся распятому софисту и живущих по его законам»[101].

Европа времен Средневековья и раннего Возрождения по-прежнему презирала софистов и оставляла без ответа скрытые вопросы. В XV–XVI веках, когда понадобилось как-то назвать адептов силлогистических рассуждений, буквалистской риторики и носителей бессодержательной эрудиции в университетах и монастырях, Эразм и его последователи высмеивали их, пользуясь понятием софисты. Видный испанский теолог Луис де Карвахаль, сначала защищавший, а позднее критиковавший эразмовское толкование Писания, решительно выступал против так называемой «софистики», характерной для многих схоластов. «Что до меня, то я желал бы учить теологии, не сеющей раздор, не софистской, но чистой, лишенной замутненности»[102].

Тексты самих древних софистов давно были утрачены, об их авторах оставалось лишь карикатурное представление, но при этом многие гуманисты осуждали европейские университеты, где, по их мнению, привечали негодных учителей и посредственных ученых, виновных в тех самых грехах, в коих изобличали софистов Платон и Аристотель. В XVI веке Франсуа Рабле, придерживаясь уже сложившегося представления о софистах как о бездарях, насмехался над теологами-схоластами из Сорбонны, изображая их «философами-софистами»: пьяницами, грязнулями и хапугами. Придуманный им уморительный магистр Ианотус де Брагмардо на просторечном французском, изобилующем неправильной латынью и переиначенными цитатами, произносит схоластическую речь, дабы вернуть колокола собора Богоматери, которые великан Гаргантюа выкрал, чтобы повесить на шею своей кобыле. Можно сказать – седлает схоластического конька: «Город без колоколов – все равно что слепец без клюки, осел без пахвей, корова без бубенчиков. Пока вы нам их не вернете, мы будем взывать к вам, как слепец, потерявший клюку, верещать, как осел без пахвей, и реветь, как корова без бубенчиков»[103].

Отказ Рабле придерживаться традиционных литературных форм (его «Гаргантюа и Пантагрюэль» – это ниспровергающая каноны россыпь стилей, в которой и пародия на летописные хроники, и пастиш, и гротескные перечни, и злая карикатура) порожден глубоким интересом к традиционным знаниям и верованиям – а точнее, растущим неверием в существование «духовного кризиса» – и знанием подоплеки, из которой в университетах и монастырях взросла официальная христианская культура[104]. Общественное устройство, пошатнувшееся во времена Данте, в XVI веке нашло отражение в образе мира, где все наоборот, все оборачивается своей противоположностью: осел – тот, кто учит, охраняет и повелевает[105]. Оракул Божественной Бутылки, к которому Пантагрюэль, сын Гаргантюа, и его спутники обращаются в последних главах Пятой книги, велит: «Когда… вы возвратитесь к себе, то засвидетельствуйте, что под землею таятся сокровища несметные и дива дивные». «Все движется к своей цели», – гласит надпись на стене в храме оракула. Рабле как будто хочет сказать, что любопытство, будь то божественное или людское, следует черпать до последней капли. Наша любознательность должна вознаграждаться при взгляде, обращенном не в небеса, а к земле. «Ибо все философы и древние мудрецы, дабы благополучно и беспечально пройти путь к богопознанию и к мудрости, почли необходимым, чтобы вожатаем их был бог, а сопутником – человек»[106]. Для Рабле, как и для Данте, злосчастные софисты не входили в число этих честных искателей.

В более поздние века на фоне общепринятого порицания софистов стали появляться исключения, и некоторые даже не назовешь «небольшими». Гегель называл софистов «учителями Греции», которые не просто размышляли над идеей бытия (как философы элейской школы) или рассуждали о природных явлениях (как phisiologoi ионийской школы), а выбрали путь схолариев. Ницше говорил, что они осмелились стереть границы между добром и злом. Жиль Делез одобрял их идеи, пробуждающие в нас любознательность. «Определение смысла, – писал он, – всегда тождественно новизне суждения»[107]. Впрочем, софисты стремились не к новизне, а скорее к своеобразной практической пользе.

В первых десятилетиях V века до н. э., вероятно, после 421 года, когда установился хрупкий мир со Спартой, в Афины прибыл известный философ из Элиды, города-государства на северо-западной оконечности Пелопоннесского полуострова, славного своими лошадьми, а также тем, что именно там тремя веками ранее были устроены первые Олимпийские игры. Философа звали Гиппий, он был знаменит необыкновенной памятью (мог запомнить больше пятидесяти имен, прослушав их всего один раз), а также тем, что за достойную плату обучал всех желающих астрономии, геометрии, арифметике, грамматике, музыке, метрике, премудростям генеалогии, мифологии, истории и, разумеется, философии[108]. Ему также приписывают открытие свойств кривой и, в частности, квадратрисы, которая используется при вычислении квадратуры круга и для трисекции угла[109]. Гиппий читал жадно и был любознательным читателем; он составил своеобразную антологию полюбившихся ему фрагментов, которую озаглавил «Synagoge» («Сборник»). Он также составлял декламационные сборники творений классических поэтов и предлагал зачитывать их при каждой возможности – вероятно, эти поэтические сочинения поднимали высокие вопросы нравственности. Мы вынуждены говорить «вероятно», поскольку из всего обширного наследия Гиппия до нас дошли лишь редкие цитаты в трудах его критиков: Плутарха, Ксенофонта, Филострата и прежде всего Платона[110].

Платон сделал Гиппия главным собеседником Сократа в двух своих ранних диалогах, получивших, сообразно их объему, названия «Hippias Minor» (или «Гиппий меньший») и «Hippias Major» («Гиппий больший»). В обоих портрет Гиппия не выглядит лестным. Не слишком симпатизируя персонажу, Платон заставляет Сократа с некоторым лукавством обратиться к Гиппию в поисках решения сущностных вопросов справедливости и истины, хотя совершенно ясно, что у Гиппия ответов на них нет. Силящийся ответить Гиппий изображен формалистом и бахвалом, который кичливо заявляет: «Я никогда ни в чем не встречал никого мне равного» и готов решить любую предложенную загадку (как делал, по слухам, на празднестве в Элладе)[111]; это падкий на лесть, но в то же время удивительно наивный и доверчивый человек. По словам У. К. Ч. Гутри, Гиппий явно был из тех, «на кого трудно разозлиться»[112]. Поскольку он преподавал за плату по всей Греции, его называли софистом, указывая тем самым не на принадлежность к течению или философской школе, а на род занятий – амплуа странствующего учителя. Сократ презирал софистов, выставлявших себя носителями знания и добродетели, – двух качеств, которые невозможно привить. Лишь избранным, по его мнению, и в основном благородного происхождения дано было познать науку добродетели и мудрости, да и то самостоятельно: Сократ считал большинство людей абсолютно неспособными научиться ни тому ни другому.

Разделение софистов и последователей Сократа было в значительной мере классовым. Платон принадлежал к аристократии и презирал странствующих учителей, которые всегда готовы были наняться к представителям развивающегося среднего класса нуворишей. Этот класс состоял из торговцев и ремесленников, которые благодаря новоприобретенным богатствам могли покупать оружие, а пройдя службу в пехоте – и политическую власть. Они стремились занять место прежней знати, и для этого им нужно было учиться произнесению убедительных речей в общественном собрании. Софисты за деньги брались прививать им необходимые навыки риторики. «О софистах, – писал И. Ф. Стоун, – в сочинениях Платона говорится с высокомерным презрением, ведь они брали плату. Поколения учителей-традиционалистов безоговорочно вторили ему, хотя не многие из них могли позволить себе учить бесплатно». Впрочем, не все софисты пользовались полученным гонораром. Были и те, кто раздавал деньги бедным ученикам, а некоторые, напротив, отказывались учить тех, кто казался им безнадежным. И все-таки за звонкую монету они, как правило, соглашались наставлять практически кого угодно и потому, по утверждению Ксенофонта, лишили себя мыслительной свободы и сделались рабами своих нанимателей[113].

Надо сказать, что Сократ и его последователи осуждают не всех софистов прошлого и настоящего, а лишь своих современников. Против них выдвигались не только аргументы общественного и философского содержания, но также обвинения в искажении истины. Ксенофонт высказался так: «Я изумлен тем, что люди, зовущиеся софистами, утверждают сегодня, будто часто вели молодых к добродетели, хотя на деле поступали наоборот. <…> Они прививали им ловкость в обращении со словами, но не с мыслями»[114].

Софистов также критиковали за их утрированные манеры и напускную многозначительность. Во II веке н. э. восхищавшийся ими Филострат с Лемноса, автор апологетического труда «Жизнеописания софистов», настаивал, что истинный софист может держать речь только в месте, приличествующем его статусу: для этого подходит храм, или театр, или даже собрание, а также иное место, «достойное величавой аудитории». За мимикой и жестами надлежало тщательно следить. Лица софистов должны были выражать бодрость и уверенность, но также и серьезность, взгляду полагалось оставаться спокойным и проницательным, хотя выражение могло меняться в зависимости от темы выступления. В минуты наибольшего напряжения софист мог расхаживать взад-вперед, раскачиваться из стороны в сторону, ударять себя по бокам и возбужденно встряхивать головой. Софисту следовало быть предельно опрятным и пользоваться тончайшими благовониями; полагалось ухаживать за бородой, изысканно ее завивать, со вкусом подбирать одежды. Представитель предыдущего поколения Лукиан Самосатский в своем сатирическом опусе «Учитель красноречия» дает софисту совет: «Платье должно быть у тебя цветистое или белое, из тонкой, тарентской выделки, ткани, чтоб сквозь нее просвечивало тело; на ногах – аттические женские полусапожки с вырезом или сикионские башмачки, бросающиеся в глаза своим белым войлоком. Пусть за тобой следует толпа народу, – непременно держи книжку в руке»[115].

Сократ, при всей своей вере в справедливость и истину, не верил в людское равенство. Софисты (притом что опрометчиво приписывать единую точку зрения всем собравшимся под знаком софистики) в него верили. Некоторые, как Алкидамант, дошли до того, что поставили под сомнение институт рабства – этого не делали ни Сократ, ни его ученики, равно как не оспаривали они и то, что право на власть должно принадлежать избранным просвещенным умам. Гиппий, напротив, исповедовал своего рода космополитизм, идею всеобщей солидарности, оправдывавшую даже противостояние государственному праву во имя упрочения связей между людьми. На его представления могла повлиять атмосфера терпимости к чужеземным культам, практиковавшимся в Дельфах: в результате в эпоху Александра греки и «варвары» смешались, а греческий полис, дорогой сердцу Платона, распался[116]. Для Гиппия законы, ссохраняемые только по традиции, лишены значимости, ведь они противоречивы и допускают неправомерные деяния; впрочем, законы природы, будучи всеобщими, со временем могут стать законами демократической политической жизни. Гиппий защищал неписаные законы вместо писаных и выступал за благоденствие индивида в благоденствующей общине. Читая «Государство» Платона, который ни одно из существующих и рассматриваемых государственных устройств в итоге не назовет идеальным, понимаешь, что Сократ (платоновский Сократ) верит в общество, управляемое не демократическими законами, а философствующими тиранами, с детства обученными быть «мудрыми и достойными»[117].

Периклу, жившему за полвека до Платона и Гиппия, понадобился совсем короткий срок, чтобы почти чудесным образом создать в Афинах атмосферу политической и интеллектуальной свободы, а также эффективную систему управления: даже план возведения новых сооружений на Акрополе, по его замыслу, был ответной мерой на рост численности незанятого населения. После ухода Перикла каждый афинский гражданин мог рассчитывать на то, что его голос при ведении государственных дел будет учтен, если сам он окажется достаточно искусен в риторике и логике. Подобное идеальное общество привлекало граждан других полисов: одни бежали от тирании, другие искали применение своим талантам, третьи хотели свободно и с выгодой для себя торговать. Среди иммигрантов были и софисты. В отличие от Афин, Спарта под предлогом сохранения моральных устоев и государственных тайн систематически изгоняла жителей-чужеземцев из своих пределов. Афинам же спартанская ксенофобия никогда не была присуща, хотя афинян точно так же могли изгнать и даже приговаривали к смерти тех, кто противился афинскому образу жизни, – например, Сократа.

В диалоге «Протагор», который написан Платоном в середине жизни, софист, носящий это имя, критик Гиппия и друг Перикла, восхищенный установленными им порядками, пересказывает Сократу миф, чтобы иллюстрировать свою концепцию действенной политической системы. Объясняя, как запальчивые по натуре граждане научились мирно уживаться, Протагор говорит, что во времена, когда постоянные раздоры угрожали погубить весь человеческий род, Зевс отправил на землю Гермеса с двумя дарами, благодаря которым люди получали шанс жить вместе в относительной гармонии: это aidos, или чувство стыда, которое испытывает предатель на поле боя, и dike, чувство справедливости и уважение к правам других. Вместе они составляют сущность искусства политики. Гермес спросил, наделять ли ему этими дарами лишь избранных – тех, кто уже освоил другие искусства, – или же искусство политики должно быть даровано всем. «Всем, – сказал Зевс, – пусть все будут к ним причастны; не бывать государствам, если только немногие будут этим владеть». Сократ оставляет рассказ Протагора без ответа. Он саркастически называет миф «речью, достойной [софиста]» и меняет предмет беседы, дабы выспросить Протагора о том, считает ли он, что можно научить добродетели. Вопрос о демократии Сократом не ставится в принципе. Как и не рассматривается смысл понятия добродетели – предполагаемого предмета диалога[118].

Если участники дискуссии в «Протагоре» уходят от разговора о добродетели как таковой, то «Гиппий меньший» – это диалог, в котором идет поиск определения правдивого человека, но не рассматривается вопрос, что вбирает в себя истина. Гиппий заканчивает рассказ, посвященный поэтам, и прежде всего – Гомеру. Один из слушателей спрашивает Сократа, выскажется ли он о столь впечатляющей речи, похвалит ли ее, возразит ли? Сократ признается, что у него возникли некоторые вопросы, и, с подозрительной кротостью обращаясь к Гиппию, говорит, будто ему ясно, отчего Гомер назвал Ахилла самым доблестным из людей, а Нестора – мудрейшим, но он не может понять, отчего Одиссей назван хитроумным. Разве Ахилл у Гомера не хитроумный? Гиппий отвечает, что это не так, и цитирует слова Гомера, из которых следует, что Ахилл, наоборот, честнейший простак. «Вот теперь, Гиппий, – отвечает Сократ, – я, кажется, понимаю, что ты говоришь: ясно, что многоликого ты почитаешь лживым»[119]. Завязывается спор о том, что лучше – быть лживым по умыслу или неумышленно. Сократ вынуждает Гиппия признать, что борец, падающий с умыслом, лучше того, кто делает это невольно, а певец, фальшивящий умышленно, лучше того, у которого напрочь нет слуха. Финал представляет собой непревзойденный образчик софистики:

Сократ: Ведь чинить несправедливость – значит поступать плохо, а не чинить ее – хорошо?

Гиппий: Да.

Сократ: Итак, более способная и достойная душа, когда она чинит несправедливость, чинит ее добровольно, а недостойная душа – невольно?

Гиппий: Это очевидно.

Сократ: И достойный человек – это тот, кто имеет достойную душу, скверный же человек имеет душу недостойную?

Гиппий: Да.

Сократ: Итак, достойному человеку свойственно чинить несправедливость добровольно, а недостойному – невольно, коль скоро достойный человек имеет достойную душу?

Гиппий: Да ведь он же ее имеет.

Сократ: Следовательно, Гиппий, тот, кто добровольно погрешает и чинит постыдную несправедливость – если только такой человек существует, – будет не кем иным, как человеком достойным.

Но Гиппий не готов следовать ходу рассуждений Сократа. Им овладевает сила, превосходящая веру в логику, так что он не делает следующий роковой шаг вслед за витиеватыми сократовскими аргументами и отвергает то, что в его представлении не только коварно, но и, хуже того, абсурдно. «Трудно мне, Сократ, согласиться с тобою в этом», – искренне говорит софист[120].

«Да я и сам с собой здесь не согласен, Гиппий, но все же это с необходимостью вытекает из нашего рассуждения. Однако, как я говорил раньше, я блуждаю в этом вопросе вокруг да около и никогда не имею одинакового мнения на этот счет. Правда, неудивительно, что я или другой какой-либо обычный человек здесь находится в заблуждении. Но уж если вы, мудрецы, станете тут блуждать, это и для нас ужасно, раз мы даже с вашей помощью не можем избавиться от ошибки»[121].

Намерение Сократа высмеять Гиппия за показное мудрствование, конечно же, очевидно, как и его убежденность, что в понятиях блага, истины и справедливости досконально не разобраться без непрестанных усилий, да и те не приводят к окончательным выводам. Однако метод, избранный, чтобы обезоружить Гиппия, казалось бы, Сократа недостоин. Учитывая оба нюанса, выходит, что Гиппий в диалоге предстает более сильным и серьезным участником спора. Разумеется, Сократ более хитроумный – так же как Одиссей в сравнении с Гиппиевым Ахиллом, благодаря упоминанию о котором обсуждение парадокса «превратилось в фарс»[122]. Кроме того, становится очевидным, что не Сократ раскрывает пустоту догматов Гиппия, а сам Гиппий доказывает: сократический метод, предполагающий, что собеседник, следуя от одного вопроса к другому, обнаруживает противоречие в своих утверждениях, может быть пагубным. С этим соглашается и Сократ, безусловно осознающий различие между неправым поступком, совершенным оправданно, и правым, но неоправданным.

Монтень (цитируя Эразма) рассказывает, как жена Сократа, когда зачитывали приговор суда, по которому он должен был выпить яд, воскликнула: «О как несправедливо эти злые судьи приговорили тебя к смерти!» На что Сократ ответил: «А ты бы предпочла, чтобы они осудили меня по справедливости?»[123] Но как бы ни был Сократ в диалоге «Гиппий меньший» щедр на иронию, нельзя не увидеть, что его доводы приводят к неверному заключению, в человеческом понимании недопустимому. Платон, возможно, этого совсем не хотел.

Важно помнить, что, так же как на персонажа по имени Гиппий мы почти всегда смотрим глазами Сократа, сам Сократ, каким мы его знаем, во многом придуман Платоном. «Как знать, в большой или в малой мере, – спрашивает Джордж Стайнер, – Сократ в самых значимых диалогах оказывается фантазией Платона, превосходя в своем влиянии на умы, в проявлении как трагического, так и комического начала Фальстафа, Просперо или Ивана Карамазова?»[124] Быть может, так же как за грузной фигурой Фальстафа можно заметить совсем другую тень – Принца Хэла, а за ученостью Просперо – личину Калибана, и даже в суровом Иване Карамазове (как бы ни смущала эта мысль) прослеживаются черты его юного жалостливого брата Алексея, в платоновском Сократе мы узнаем… нет, не Гиппия, которого пытливый философ колко высмеивает, а другого, здравого, проницательного мыслителя, которому любопытно постичь логику любопытства.

Общество, созданное Периклом, перестало существовать с приходом македонских армий, а затем римских колонистов. О философии софистов известно лишь по цитатам, которые приводят их хулители. Их книги утрачены, как и большинство сведений об их жизни, но оставшиеся фрагменты текстов и психологические портреты в произведениях других авторов обнаруживают неиссякаемое желание постигать новое в сложном созвездии идей и открытий, а также, не в последнюю очередь, нежелание следовать обманчивой логике философа, называющего себя «повитухой мысли», во время прогулки по уводящей в самые глубокие заросли садовой тропе[125].

Глава 4. Как увидеть то, о чем мы думаем?

С понятием «перевод» я познакомился в подростковом возрасте, причем даже не в раннем. Воспитывали меня на двух языках – английском и немецком, и в детстве переход с одного из них на другой никак не связывался у меня с попыткой передать на разных языках один и тот же смысл; это зависело от того, с кем я говорил. Одна и та же сказка братьев Гримм, прочитанная мною на двух языках, становилась двумя разными произведениями: в немецкой версии, напечатанной жирным готическим шрифтом и сопровождавшейся мрачными акварельными иллюстрациями, рассказывалась одна история; в английской, светлой, большого формата, с черно-белыми гравюрами – другая. Очевидно, что это не могла быть одна и та же история, потому что выглядела она в книгах по-разному.

Со временем я обнаружил, что меняющийся текст – по сути один и тот же. Точнее сказать, один и тот же текст из разных уст мог звучать по-разному, и в этом процессе менялось все, из чего он состоит: лексика, синтаксис, грамматика, мелодика, а также его культурные, исторические черты и эмоциональная окрашенность. В лингвистическом трактате «De vulgari eloquentia» («О народном красноречии»), написанном на латыни, но защищающем идею распространения местных языков, Данте перечисляет изменяемые при переходе из уст в уста элементы речи, показывая, из чего она складывается: «Во-первых, из распределения ее напева; во-вторых, из расположения частей; в-третьих, из счета стихов и слогов».

Но как эти беспрестанные вариации сохраняют индивидуальное единство? Что позволяет мне сказать, что разные переводы сказок братьев Гримм, или «1001 ночи», или «Божественной комедии» Данте в действительности остаются одной и той же книгой? Существует старый философский парадокс: если у человека заменить все части тела на искусственные органы и конечности, будет ли это тот же человек? В каком из наших членов заложено индивидуальное начало? В каком из элементов заложена сущность стихотворения? В этом, как мне казалось, была суть загадки: если литературный текст – это вся совокупность черт, позволяющих назвать его сказками братьев Гримм или «1001 ночью», то что остается, когда каждая из этих черт заменяется другой? Быть может, перевод – это другое облачение, позволяющее тексту обращаться к тем, кто не вхож в его круг, как бедняцкие одежды, в которых халиф Харун аль-Рашид смешивался с толпой простолюдинов? Или это обман, подобный тому, что совершила камеристка в сказке о говорящем коне Фалладе, заняв место своей госпожи, чтобы незаконно выйти замуж за принца?[126] На какую долю исходной неповторимости может претендовать перевод?

Любая форма письма в каком-то смысле является переводом слов, произносимых мысленно или вслух, в их зримое, наглядное отображение. Выводя свои первые слова по-английски с их скругленными ns и ms или по-немецки с их заостренными, как гребни волн, Ns и Ms, я начал осознавать, что текст становится другим, не только когда меняется словарь: он зависит и от формы воплощения. Когда я прочел рассказ Киплинга о любовном письме, отправленном в виде россыпи предметов, смысл которых должен разгадать возлюбленный, ведь каждый из них – это слово или несколько слов[127], мне стало ясно, что мои каракули не единственные придают словам материальность. Существует иной способ – с помощью камушков, цветов и прочих мелочей. А значит, – думал я, – есть и другие. Так могут ли слова, отображая наши мысли, делать их зримыми как-либо еще?[128]

…Он человеку

Дал слово, а из слова мысль родилась,

Что служит измерением вселенной.

Перси Биши Шелли. «Освобожденный Прометей»[129]

Ведет ли нас вопрос вперед по садовой тропе, порой зависит не только от слов, выбранных, чтобы его задать, но также от их вида и способа их представления. Нам давно уже ясно, как важен материальный аспект текста, а не только его содержание, чтобы донести желаемый смысл. В «Житии Адама и Евы», созданном между III и V веками н. э. (текст вошел в апокрифы, существующие во многих версиях на различных языках), Ева просит своего сына Сифа записать то, что произошло с ней и с его отцом, Адамом. «Выслушай, дитя мое! – говорит она. – Изготовь таблицы из камня, а другие – из глины и опиши на них всю мою жизнь и жизнь твоего отца, и все, о чем слышал от нас или видел сам. Если воду нашлет на наш род Всевышний, глиняные таблицы растворятся, а каменные останутся; но если огонь – каменные таблицы расколются, а глиняные обожжены будут [и затвердеют]»[130]. Любой текст зависит от свойств носителя, будь то глина или камень, бумага или экран компьютера. Не бывает сугубо виртуальных текстов, не зависящих от материального аспекта: любой, даже электронный текст характеризуется как словами, так и пространством, в котором эти слова существуют.

В небе Марса предок Данте, носящий имя Каччагвида, рассказывает ему о старых добрых временах, когда Флоренция была образцовым, достойным местом для жизни, и пророчит поэту скорое изгнание. Затем взволнованный этой встречей Данте направляется за Беатриче к небу Юпитера. Строй встречающих его там душ начинает образовывать слова, которые Данте постепенно с восторгом прочитывает:

И как, поднявшись над прибрежьем, птицы,

Обрадованы корму, создают

И круглые, и всякие станицы,

Так стаи душ, что в тех огнях живут,

Летая, пели и в своем движенье

То D, то I, то L сплетали тут[131].

Души образуют тридцать пять букв, из которых складываются слова DILIGITE IUSTITIAM QUI IUDICATIS TERRAM («Любите справедливость, судьи земли»), составляющие первую строку Книги Премудрости Соломона. Небо Юпитера – обитель законотворцев: латинское слово «lex», «закон», этимологически связано с «lego», «читаю» – на латыни, и с «leggere», «читать» на итальянском. То есть души законотворцев позволяют «прочесть» суть закона – того закона, который, в свою очередь, есть предмет любви и атрибут высшего блага. Затем финальная M превратится сначала в геральдическую лилию, а после – в орла. Фигура орла, изображенная душами праведников, сложившими прежде слова наставления, – это символ имперской власти, призванной вершить Божественное правосудие. Подобно птице Симург из персидской легенды, орел представляет собой единство всех душ, и каждая из них – это он[132]. Древняя традиция, заложенная Талмудом, рассматривает мир как книгу, которую мы пишем и в которую сами вписаны: души в небе Юпитера олицетворяют это возвышенное представление. Орел, многообразный и неповторимый, обращается к Данте и говорит о высшем правосудии, столь непохожем на земное; и если нам не постичь справедливость божественных деяний, упрекать в этом следует себя, а не Творца.

Как соотносятся между собой явленное слово и человеческий язык – главный вопрос «Божественной комедии». Язык, как известно, – наиболее эффективный инструмент общения, но он в то же время препятствует исчерпывающему пониманию. Однако Данте убеждается, что язык – необходимое средство, даже если то, к чему мы стремимся, не облекается в слова. В появлении блаженных душ еще не предугадывается финальное откровение: язык должен пресуществиться в них, прежде чем Данте проникнется высшим смыслом происходящего.

До этого эпизода «Божественной комедии» язык дважды обретал осязаемость, становился «зримой речью». Сначала в эпизоде, когда Вергилий ведет Данте к вратам Ада, встречается триумфальная арка с эпитафией, которая безмолвно сообщает страннику в девяти стихотворных строках «сумрачного цвета»:

Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ,

Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН,

Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.

БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЕН:

Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ

И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЕН.

ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ,

И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ.

ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ[133].

Данте способен прочувствовать эти строки, когда читает их, но он далек от их понимания и потому говорит Вергилию, что их смысл ему «страшен». Вергилий советует отринуть сомнения и страх, ведь поэту предстоит увидеть место, где «томятся тени, / Свет разума утратив навсегда». И предостерегает: Данте не должен попасть в их число. Слова на вратах воплощают божественную идею и, в отличие от деяний Всевышнего, кои бывают неисповедимы, даны для постижения человеческим разумом. Вергилий вводит поэта «в таинственные сени»[134]. Странствие начинается.

Во второй раз язык обретает материальность, когда ангел, стерегущий Чистилище, острием своего меча семь раз выводит на лбу Данте букву P, символизируя семь смертных грехов (от итальянского peccati). Сам поэт не может видеть эти буквы, но, покуда он, уступ за уступом, взбирается на священную гору, они одна за другой начинают исчезать, и, пройдя очищение, странник достигает вершины, где расположен райский сад. Начертание семи букв P и их постепенное стирание составляют непременный ритуал, который надлежит совершить перед небесным вознесением. У входа – три ступени: это, по мнению некоторых толкователей, аллегория сердечного покаяния, признания грехов и искупления в трудах; дальше – отвесный путь вверх, и во время подъема ангел предостерегает Данте, чтобы тот не оглядывался. Вторя наказу, данному жене Лота, он велит забыть прежнее греховное бытие:

Войдите, но запомните сначала,

Что изгнан тот, кто обращает взгляд.

Буквы P на челе Данте, которые сам он прочесть не может, хотя знает о них, воплощают язык предостережения[135].

Письмо – это всегда искусство материализации мысли. «Когда слово пишется, – учил Августин, – то пишется знак для глаз, при помощи которого приходило бы на ум то, что относится к слуху»[136]. Письмо относится к «заклинательным» искусствам, связанным с визуализацией и передачей мыслей, переживаний, предчувствий. Живопись, пение и чтение в полной мере принадлежат к этому особому роду деятельности, возникшему из способности человека познавать мир, воображая его. В один прекрасный день, давным-давно, наш далекий предок впервые вдруг понял, что ему (или ей) вовсе не обязательно совершать действие, чтобы получить о нем представление; действие само происходит в голове, его можно наблюдать, изучать, размышлять над ним, здесь и сейчас видеть, как оно складывается. То, что возникает в воображении, следует как-то назвать – преобразовать зримое явление в звучащий эквивалент, чтобы при произнесении этих звуков можно было вновь возродить образ вещи – как по волшебству. В некоторых обществах звук заменял материальное представление – отметки на глине, насечки на дереве, рисунки на полированном камне, каракули на листе. Опыт, почерпнутый из реальности, теперь мог быть зашифрован посредством языка или руки и дешифрован ухом или глазом. Как фокусник, показывающий в ящике цветок, который затем по его воле исчезает и снова появляется на глазах у изумленной публики, наш предок подарил нам возможность творить чудеса.

К какому бы обществу ни принадлежали читатели, это будет общество письменного слова; как и положено в подобных социумах (хотя не всеми исполняется), каждый пытается усвоить коды общения своих сограждан. Не в любом обществе необходима визуальная расшифровка языка: часто достаточно звучания. Выходит, что древнее латинское выражение scripta manent, verba volant, что означает «написанное остается, слова улетают», несправедливо для устных обществ, в которых смысл высказывания можно трактовать так: «написанное умирает и остается на листе, произнесенное вслух обретает крылья и улетает». Читатели же понимают это так: оживить написанные слова способно только чтение.

Две школы мысли предлагают конкурирующие теории языка. Подробности их дискуссии выходят далеко за рамки этой книги, но обобщенно скажем так: номиналисты издавна настаивают на том, что уникальные вещи существуют лишь в реальности – то есть они не зависят от нашего сознания, и слова выражают нечто существующее, только если соотносятся с определенными предметами или явлениями, – в то время как реалисты, также соглашаясь с тем, что мы живем в мире, существующем независимо от нас и от наших мыслей, считают, что некоторые категории вещей, так называемых «универсалий», не обязаны своим существованием индивидуальным явлениям, которые они символизируют, и могут наравне с этими явлениями обозначаться словами. Язык радушно вбирает оба представления и дает наименования как индивидуальному, так и всеобъемлющему. Быть может, оттого, что в обществах письменного слова подобная вера в прочность языкового синкретизма выражена слабее и их члены полагаются на материализацию слова как упрочение животворной силы языка. Verba мало, нужны scripta[137].

В 1976 году психолог Джулиан Джейнс предположил, что на ранней стадии своего развития язык проявлялся в посещавших людей звуковых галлюцинациях: слова формировались правым полушарием мозга, но левое полушарие распознавало их как идущие откуда-то извне. По мнению Джейнса, когда в III тысячелетии до н. э. была изобретена письменность, мы «слышали» рукописные знаки – то есть слышали голоса, которые, как нам казалось, принадлежат общительным богам, и только в I тысячелетии до н. э. эти голоса обрели внутреннее звучание[138]. Первый читательский опыт мог заключаться в галлюцинаторном восприятии звуков, так что слова, прочитанные глазами, при чтении воспринимались ухом как нечто ощутимое, как вторичная реальность, существующая вне мышления, в которой эхом звучит или отражается первичная реальность начертанных слов.

Разумеется, переход от разговорного языка к письменному был не столько качественным совершенствованием, сколько сменой «вектора». В придуманном Платоном мифе египетский бог Тот преподнес язык в дар фараону, который, однако, объяснил божеству, что не может принять подношение, потому что если бы люди научились письму, они разучились бы запоминать. Правда, Платон умалчивает о том, что не укладывается в русло этого сюжета: благодаря письменности ораторы смогли преодолеть рамки времени и пространства. Ведь можно и не произносить свои речи, все равно мертвые через века смогут общаться с живыми. Искусство письма, не столь непосредственное, менее осязаемое и чуткое, чем речь, одновременно как расширяет, так и сужает возможности автора. Впрочем, это касается любого хитроумного метода или приспособления, в каком бы ремесле они ни применялись. Взять, к примеру, определение кресла у Честертона: «Штуковина на четырех деревянных ногах для двуногих убожеств»[139].

На чем бы ни держалось существование письма как инструмента мысли – на вдохновении, приведшем к его изобретению, или же на последствиях его появления, в этом есть определенный лингвистический фатализм. Так же как всему во вселенной можно дать собственное имя, любое имя можно передать в звуках, а у любого звука есть отображение. Все, что произносится вслух, может быть записано и прочитано. Все без исключений: даже Божественные слова, продиктованные Моисею, даже песни китов, транскрибированные биологами, или звуки тишины, записанные Джоном Кейджем. Данте был понятен этот закон воплощения: в его Раю души праведников сначала возникают перед ним в виде лиц, проявляющихся в мутном зеркале, после чего постепенно принимают ясные, узнаваемые черты. На самом деле, как и мысли, они бестелесны, ведь на Небесах не существует пространства и времени; но, подобно знакам письменности, они услужливо принимают зримые черты, так что Данте может наблюдать, как протекает жизнь грядущая. Духам ничего подсказывать не надо; в отличие от нас.

Об эстетике потустороннего нам известно мало, зато в нашем мире каждый созданный инструмент и все, что будет им создано, подчинено эстетическим и утилитарным принципам. Все от начала до конца: когда красные кхмеры превратили одну из школ Пномпеня в так называемую «тюрьму безопасности», где были замучены и убиты более двадцати тысяч человек, власти сочли «неэстетичным» цвет здания; поэтому стенам придали мягкий бежевый тон[140].

Эстетика и утилитарность влияют также на формы языкового выражения. Наиболее древний образчик письменности, дошедший до нас, датируется IV тысячелетием до н. э.: это шумерская глиняная таблица из города Урука, где будет править царь Гильгамеш; на таблице – колонки клинописных знаков, разделенные глубокими насечками. Нашим романтичным натурам придется смириться с тем, что первые письменные тексты создавались не руками поэтов – их составляли счетоводы: древняя шумерская таблица содержала не любовные стихи, а реестр купли-продажи зерна и скота земледельцами, чей прах давно уже истлел. Можно предположить, что для читавших такой список он одновременно представлял собой практический интерес и был при этом, в некотором смысле, непризнанным образчиком прекрасного. Для тех из нас, кто не может расшифровать смысл, это качество выступает на первый план.

Письменный язык, служащий различным целям и подчиненный разнообразным эстетическим нормам, со временем распространился в мире практически повсеместно. Шумерское государство и Вавилон, Египет, Греция и Рим, Китай и Индия развивали собственную систему письма, повлиявшую, в свою очередь, на другие культуры Юго-Восточной Азии, Эфиопии и Судана, на культуру эскимосов. Однако были народы, находившие иные методы, чтобы придать словам зримое воплощение. Во многих частях света письмо представляет собой не написанные пером или вырезанные знаки, а другие семантические единицы: на юге Суматры это бамбуковые планки, у аборигенов Австралии – послание в виде палки, это также венок из прутьев на островах Торресова пролива, пояса из раковин у ирокезов, деревянная доска lukasa у народа луба в Заире. Из этого следует, что каждой из «иных» форм письменности должно соответствовать нечто аналогичное искусству книгопечатания, со своей особой эстетикой и принципами чтения. Подобные «публикации» – не обязательно печатные, но они влияют на передачу смысла в словах и оформляют ее точно так же, как шрифты Гарамона и Бодони видоизменяют тексты, написанные на английском, итальянском или французском языках.

Фонетический перевод кипу. Расписанная вручную цветная иллюстрация из книги Раймондо ди Сангро Carta Apologetica dell’ Esercitato Accademico della Crusca (Неаполь, 1750)

В 1606 году в Мадриде появилась любопытная книга, названная «Comentarios reales»[141]. В заглавии обыгрывались оба значения испанского слова real – «монарший» и «существующий в реальности»: Comentarios претендовали на статус подлинных хроник перуанской империи инков. Автор, потомок испанского капитана и инкской принцессы, подписал свою книгу: Инка Гарсиласо де ла Вега, обозначив принадлежность к обеим ветвям. В отцовском доме в Куско он воспитывался наставниками-испанцами, которые занимались с мальчиком латинской грамматикой и физическими упражнениями, но в то же время родня матери научила его говорить на кечуа – языке, распространенном в Перу. В двадцать один год он отправился в Испанию, где впервые попробовал себя на литературном поприще, выполнив перевод «Диалогов о любви» неоплатоника Иегуды Абрабанеля (известного также как Леон Эбрео). Он мечтал о признании в качестве правдивого историографа, знатока инкской культуры, и вторую часть своих хроник истории инков, через одиннадцать лет после первой, назвал Historia general del Perú («Общая история Перу»).

В «Comentarios reales» Инка Гарсиласо подробно описывает обычаи, верования и принципы правления инков, а также их язык, устный и письменный. В одной из глав рассматривается система кипу («узел» на языке кечуа), которая, по словам автора, служила главным образом для подсчетов. При изготовлении узлов инки пользовались нитями различных цветов, которые заплетали, завязывали и иногда закрепляли на специальном стебле. Цвета символизировали понятийные категории (желтый – золото, белый – серебро, красный – воины), а узлы соответствовали десятичной системе, вплоть до десяти тысяч. Все, что не различалось по цвету, ранжировалось по степени важности от наиболее к наименее значимому. Например, при перечислении оружия сначала шло наиболее благородное – копья, затем – луки и стрелы, дубинки и топоры, пращи и так далее. Списки на кипу доверяли регистраторам или публичным чтецам, которых называли quipucamaya, что означает «хранитель счетов». Во избежание злоупотреблений инки позаботились о том, чтобы во всех городах, даже в небольших, трудилось достаточно много таких хранителей: тогда, по словам Гарсиласо, «пришлось бы подкупать их всех, или никого»[142].

Инка Гарсиласо де ла Вега скончался в Кордове, в Испании, в 1616 году; он попытался примирить основы исчезающей культуры его предков со стороны матери и доминирующей культуры сородичей отца. Спустя почти столетие, в 1710 году, в городке Торремаджоре родился Раймондо ди Сангро, будущий князь Сансеверо, наследник двух самых знатных семей Неаполитанского королевства. За шестьдесят лет жизни он перепробовал столько необычных занятий, что перечислить их все практически невозможно[143]. Он начал свою калейдоскопическую деятельность в качестве военного историка с составления «Энциклопедического словаря военного искусства» – и, увы, остановился на букве «о». Интерес к военному делу подтолкнул его к экспериментам с порохом и пиротехникой, и в этой сфере он сумел получить ранее недоступные в палитре фейерверков оттенки зеленого: цвет морской волны, насыщенно-изумрудный и оттенок свежей травы. Благодаря этим открытиям он придумал так называемый «пиротехнический театр», в котором с помощью фейерверков создавались меняющиеся сцены, изображавшие храмы, фонтаны и изысканные пейзажи. Огненные декорации пробудили в Сансеверо, который уже тогда жадно увлекся чтением, интерес к разработке печатных шрифтов; благодаря неувядающей изобретательности он также придумал способ печати цветных изображений в один прогон на медных листах и на полвека опередил Алоиза Зенефельдера с его литографиями.

В 1750 году Сансеверо установил в своем дворце в Неаполе первый в Неаполитанском королевстве печатный станок, шрифт для которого создали под его руководством Николя Коммарек и Никола Персико. Церковные власти не одобряли публикации Сансеверо, особенно книгу о неких тайных науках аббата Монфокона де Виллара, а также написанное английским памфлетистом Джоном Толандом слово в защиту Ливия и его сочинений, обличающих суеверие. В результате через два года было приказано зачехлить станок. Чтобы обойти запрет, хитроумный Сансеверо подарил и станок, и шрифт его величеству Карлу III: подарок положил начало основанному королем Неаполитанскому печатному двору.

Печатный пресс оказался не последней затеей Сансеверо. Рукописи и иностранные книги, которые он внимательно прочитывал в поисках материала для возможных публикаций, пробудили в нем интерес к искусству алхимии; алхимические эксперименты по сотворению жизни вдохновили его на создание тонких автоматических механизмов; создавая эти механизмы, он стал изучать механические технологии, металлургическую науку, минералогию и химию. В 1753 году в лаборатории Сансеверо случился пожар, не утихавший шесть часов; в результате князь объявил, что изобрел «лампу непрерывного и нескончаемого свечения», в которой горит смесь из толченых человеческих черепных костей с порохом.

В результате других случайных сочетаний появлялись новые «чудесные изобретения»: непромокаемая одежда, гобелен – не тканый, а созданный путем наложения нитей по принципу масляной живописи, с тщательно проработанными деталями; кроме того – немнущееся полотно и бумага из растительного шелка, идеально подходящая для рисования и письма; предложен был также способ очистки меди, при котором не требуется полировка и не остается царапин, а также технология производства тончайших латунных листов, каких раньше никто не делал, метод изготовления полупрозрачного фарфора и тончайшего хрусталя, прием для окрашивания стекла без нагрева, несмываемые пастельные карандаши, не нуждавшиеся в закрепителе, искусственный воск и «масляно-водяные» краски – они походили на привычное масло, но для них не требовалось предварительно готовить холст или деревянную основу. Сансеверо изобрел также аппарат для опреснения морской воды, и еще один, для изготовления фальшивых агатов и лазурита – с его помощью он обвел вокруг пальца многих именитых ювелиров. Он научился закалять мрамор, так что скульпторы могли стачивать его до необычайной тонкости, создавая прозрачные покрывала и изящное кружево из камня. Еще он построил два анатомических механизма, которые до сих пор можно видеть в семейной крипте Сансеверо в Неаполе: они воспроизводили кровеносную систему мужчины и женщины – от сердца до тончайших сосудов. Среди наиболее причудливых творений были «самобраный» стол, при котором не нужны были слуги, и морская колесница, украшенная пробковыми лошадьми, преодолевавшая немалые расстояния по волнам Неаполитанского залива.

Люди стали подозревать, что сам дьявол помогает Сансеверо в его изобретениях; ходили слухи, что он готовит варево, напоминающее кровь, а еще – что он будто бы сумел воскресить речных крабов, обуглившихся в камине. Говорили, что он, как Парацельс, может воссоздать сожженную розу. Позже неаполитанцы поверили, будто князь собственноручно лишил себя жизни, научив прежде слуг, чтобы те провели обряд воскрешения, который прервала его благочестивая жена, напуганная таким святотатством. Мертвец успел только ступить из гроба, издал жуткий вопль и рассыпался в прах.

Среди книг, вышедших из-под печатного пресса Сансеверо в 1750 году, когда станок был отлит, особенно привлекает «La Lettera Apologetica», «Апологетическое послание», сочинение самого князя, дополненное великолепными цветными иллюстрациями. В «Послании» рассказывается о системе кипу, придуманной древними инками. Наш пытливый князь, которому все было интересно, узнал о кипу из книг Инки Гарсиласо, но также читал иезуитский трактат, посвященный языку инков, с цветными изображениями различных узлов и комментариями, пояснявшими их значение. Видел он и оригинал: настоящее плетение кипу, привезенное из испанских колоний. Книги и образец кипу попали в руки к одному монаху-иезуиту, который прежде побывал в Новом Свете, а в 1745 году продал и то и другое князю.

Два года спустя, в 1747-м, некая мадам Франсуаза де Граффиньи, француженка и сущий синий чулок, решив последовать моде на эпистолярные романы, начавшейся с «Персидских писем» Монтескье, опубликовала свои «Письма перуанки». Граффиньи рассказывает любовную историю двух отпрысков инкской знати – Зилии и Азы, которые должны пожениться. Зилию похищают испанские солдаты, и, чтобы сообщить жениху о своей печальной судьбе, она тайно посылает ему из темницы письма в виде узелков кипу, сплетенных из цветных нитей, моток которых она всегда носит с собой. Несчастную Зилию похитители забирают в Европу, где она продолжает плести узлы, но не может переправить их Азе через океан. В конце романа моток заканчивается, и ей приходится освоить европейское искусство письма чернилами, чтобы поток любовных писем мог продолжаться.

Сансеверо не сомневался, что в империи инков действительно существовала полноценная система письма, основанная на плетении узлов, но в Европе эпохи Просвещения подобные «неевропейские» изобретения, не сочетавшиеся с западной традицией, воспринимались более чем скептически. Князю не терпелось устроить полемику и доказать очевидные для него аутентичность и практическую пригодность кипу, но ему не удавалось найти (или не хотелось искать) подходящий критический отзыв, так что он придумал разгромную рецензию на роман мадам Граффиньи, приписав ее авторство некоей приятельнице, герцогине С***. И направил свои копья на этот фальшивый опус, настойчиво призывая герцогиню С*** в конце своего «Апологетического послания» самой стать quipucamaya, то есть заняться «плетением историй», и следующую свою книгу создать в виде узелков кипу.

Наряду с прочими темами «Послания», витиеватые аргументы Сансеверо со множеством отступлений, написанных восхитительно сложным языком, касаются всеобщих истоков языка, изобретения письменности, скрытых библейских истин, понятия «Каиновой печати», многовековых поэтических традиций империи инков и содержат подробный анализ некоторых текстов на кипу, оказавшихся в распоряжении автора: репродукция одного из них, с переводом, есть в книге Гарсиласо.

Начинает Сансеверо с предположения, что кипу можно было читать – то есть в основе плетения был код, позволявший передавать как числа, так и слова через систему цветных узлов. На полвека предвосхитив открытие Шампольона, Сансеверо сначала выделил около сорока ключевых слов, часто употреблявшихся на языке кечуа: например, «слуга», «принцесса», «божественный создатель» и им подобные: инкские поэты наверняка диктовали их вязальщикам, которые плели кипу. Сансеверо рассчитывал вывести из этих основных понятий определенные базисные конструкции, используемые в кипу и соответствующие языковым знакам.

Вот пара примеров. Понятие «божественный создатель» на кечуа выражено словом pachacamac. Сансеверо утверждал, что ключевым знаком при этом будет желтый узел, символизирующий немеркнущий свет Творца. В этот узел вплетены четыре нити различных цветов: красная – огонь, синяя – воздух, коричневая – земля, изумрудная – вода. Причем тот же центральный знак может означать слово «солнце» (ynti на кечуа), только у него уже не будет четырех разноцветных нитей, зато будут несколько желтых, направленных изнутри наружу.

Испанскому слову ñandú, которым обозначают южноамериканскую бескрылую птицу, на кечуа соответствует suri: на кипу она будет изображаться теми же узлами, какими обозначают человека, но расстояние между ними будет больше – это показывает, что у птицы длинная шея.

Сансеверо считал, что поэты инков могли записывать и прочие необходимые слова, разделяя их на слоги, которые они затем отыскивали в одном из ключевых слов. За таким словом следовали узлы меньшего размера, указывавшие, какой слог имеется в виду. Например, если слово начиналось со слога su, завязывали узел, соответствующий слову suri, а за ним – еще один небольшой узел. Если вторым слогом в слове оказывался mac, появлялся узел pachacamac и следом еще четыре малых узла. В результате складывается слово sumac – с него начиналось стихотворение, процитированное в «Comentarios reales».

29 февраля 1752 года августинианец Доменико Джорджи внес «Апологетическое послание» в католический «Свод запретных книг», усмотрев в тексте связь с каббалой и насмехательство над истинной верой. Отец Джорджи обнаружил, что трактовка Сансеверо и аргументы в пользу кипу применимы к языческим египетским иероглифам, пифагорейским числам у розенкрейцеров и сфирот каббалистов. Каббалисты, по утверждению монаха, называют Бога братом и сравнивают Всевышнего и сотворенного им Адама с узлами, завязанными на одной нити. Кипу, – настаивал отец Джорджи, – воплощение этих страшных богохульств в Новом Свете. Год спустя Сансеверо опубликовал опровержение, защищавшее «Апологетическое послание». Его доводы сочли неубедительными, и Святейший престол оставил запрет в силе. 22 марта 1771 года Раймондо ди Сангро, князь Сансеверо, скончался в Неаполе, так и не постояв за свой труд.

Для современного читателя «Апологетическое послание» Сансеверо остается загадкой. Несомненно, разнообразие, изобретательность, искусность и красота письма кипу поражают воображение. Как и в традиционном западном книгопечатании, искусство кипу, передавая смысл содержащегося внутри текста, остается прежде всего визуальным искусством и, как любое письмо, рождается из образов[144]. Письмо не воспроизводит произнесенное слово, но делает его зримым. Однако кодом к прочтению зримых знаков должны владеть все члены общества, к которому принадлежит автор. «Типографика, – пишет канадский поэт Роберт Брингхерст во введении к своему руководству по книгопечатанию и оформлению книг, – развивается как поле общности различных интересов – и нет таких путей, где не пересекались бы желания и намерения»[145]. Сегодня империя инков ушла далеко в прошлое, и нам недостает ключей, которые помогли бы понять, какие «желания и намерения» были ей присущи; приходится лишь предполагать, что дошедшие до нас примеры кипу несут в себе черты, их читатель легко различал: изящество или тяжеловесность, ясность или туманность, очевидную, но редкую оригинальность или, в большинстве случаев, заурядность – если изящество, ясность и оригинальность относились к тем свойствам, которые инки при чтении видели и ценили.

Некоторые ученые придерживаются мнения, что предложенная Сансеверо идея силлабического, то есть слогового, метода прочтения кипу навеяна не столько лингвистической наукой, сколько ребусами и шарадами, популярными в европейской периодике восемнадцатого века[146]. Они полагают, что кипу – всего лишь система счета (пусть даже крайне усложненная) и средство запоминания, аналоги которого использовались народами обеих Америках от побережья Британской Колумбии до вершин южных Анд. И действительно, сегодня в некоторых районах Перу кипу применяют исключительно для хранения числовой информации, но в ряде испанских документов колониальных времен говорится о quipucamaya, которые, пользуясь узлами как памятками, подолгу пересказывали хроники, зачитывали поэтические тексты и таким образом хранили фактологическую память о событиях прошлого. В других культурах поэтам для той же цели служили рифмы и аллитерация.

В обществе инков система кипу была также средством, способствовавшим поддержанию порядка. «Войны, жестокости, грабежи и тирания, творимые испанцами, были таковы, что если бы индейцы к тому моменту еще не прониклись идеями порядка и провидения, они все бы погибли», – писал Педро Сьеса де Леон в 1553 году. После того как «прошли испанцы», – продолжает автор исторических хроник, вожди инков «собрались вместе с хранителями кипу, и если у кого-то потерь было больше, чем у других, те, кто отдал меньше, восполняли разницу, чтобы всем быть на равных»[147].

«Типографика для литературы, – пишет Брингхерст, – то же, что музыкальное исполнение для партитуры: это важнейший акт интерпретации, полный бесконечных возможностей блеснуть проницательностью или, напротив, оскандалиться»[148]. Правда, говоря о кипу, мы не знаем, что следует считать значимым, а что ведет в тупик, и прочтение – как в эстетическом, так и в герменевтическом аспектах – неизбежно будет сопряжено с множеством догадок. Быть может, не лишенных подоплеки, но все равно – догадок.

Тем не менее изредка в них может обнаруживаться ключ к пониманию некоторых (загадочных для нас) практических и эстетических смыслов, которыми руководствовались в империи инков мастера кипу. Известно, что, когда испанцы разграбили инкские города, великолепные золотые творения мастеров, которые они забрали из сокровищниц правителей и частных домов, были переплавлены в слитки, что упрощало дележ добычи. Сегодня на каменном перекрытии над входом в Музей золота в Боготе посетитель может прочесть следующие строки, обращенные туземным поэтом к испанским завоевателям: «Непостижимы слепота и безрассудство, с какими вы сокровища губили и в слитки превращали красоту».

Глава 5. Как мы задаем вопросы?

Я всегда знал, что думать мне помогают слова, сказанные кем-то другим. Цитаты (в том числе мнимые), отступления и тупиковые, казалось бы, повороты, процессы вникания и изучения, которые ведут нас по кругу или позволяют шагнуть вперед, – по мне все средства поиска хороши. Мне нравятся и Красная Шапочка, которая все норовит сойти с проторенной тропы, и Дороти, решившая следовать по дороге, вымощенной желтым кирпичом. Притом что моя библиотека скомпонована по темам и по алфавиту, это сфера не столько порядка, сколько благого хаоса – как на тех волшебных блошиных рынках, где отыскиваются сокровища, которые никому, кроме вас, не дано обнаружить. Здесь есть всё, но пока не рассмотришь, не узна́ешь, что у тебя в руках. От узнавания один шаг к обретению.

Я всегда знал, что в моей библиотеке найдется ответ на любой вопрос. А если не ответ, то, по крайней мере, более удачная форма вопроса, которая подтолкнет меня вперед на пути к пониманию. Иногда я ищу какого-либо автора, или книгу, или нечто близкое мне по духу, но часто полагаюсь на волю случая: это превосходный библиотекарь. Средневековые читатели пользовались «Энеидой» Вергилия как книгой предсказаний – задавали вопросы и распахивали том в расчете на откровение; Робинзон Крузо практически так же использовал Библию, когда искал наставления в долгие минуты отчаяния. Любая книга может стать для «правильного» читателя оракулом, дающим временами ответ даже на незаданные вопросы, словно наполняя словами то, что Иосиф Бродский называл «тишиной». Необъятный оракул Интернет мне не так полезен; быть может, я просто никудышный навигатор в киберпространстве, но его ответы либо слишком буквальны, либо чрезмерно банальны.

В моей библиотеке, как раз на уровне вытянутой руки, стоят сочинения Бродского. В начале шестидесятых по сфабрикованному КГБ обвинению его дважды принудительно помещали в психиатрическую клинику, а позже отправили на север России, на поселение; там ему приходилось работать на совхозной ферме при температуре ниже тридцати градусов по Цельсию. Вопреки ужасным условиям и благодаря снисходительности инспектора, ему было разрешено отправлять и получать письма, и он написал (как сам позже скажет) порядочно стихотворений. Друзья присылали ему книги. Четыре поэта, которых он называл «уникальными душами», стали для него главными ориентирами: Роберт Фрост, Марина Цветаева, Константин Кавафис и У. Х. Оден. Именно Оден как-то назвал излюбленным образом Фроста покинутый обветшалый дом. В беседе с Бродским критик Соломон Волков замечает, что если в европейском поэтическом мышлении руина ассоциируется с войной или «ограбленной» природой, то у Фроста она становится «метафорой мужества, образом безнадежной борьбы человека за выживание». Бродский не ограничивает образ каким-либо однозначным толкованием, хотя соглашается с трактовкой Волкова; и все же он предпочитает, чтобы это знание где-то таилось и сразу не проявлялось. Для Бродского неубедительна любая оглядка на обстоятельства, сопровождающие творческий акт: нужно, чтобы текст мог звучать самостоятельно, увлекая и влюбляя в себя читателя. «Можно повторить обстоятельства: тюрьма, преследование, изгнание, – говорит он. – Но результат – в смысле искусства – неповторим. Не один Данте ведь был изгнан из Флоренции».

Годы спустя, будучи изгнан из России, зимой, прямо на улице, сидя за столиком в любимой им Венеции, он считывал лабиринты города на воде, так же как некогда в холодной северной российской глуши читал близких ему поэтов: словно именно так «жизнь говорит с человеком». В его стихах есть строки: «Город сродни попытке / воздуха удержать ноту от тишины».[149]

Куда ты, – наезднику молвил начетчик, —

В юдоли той, политой кровью, сгоришь,

Там запах дурмана страшней урагана,

Там в ров для таких храбрецов угодишь.

Уистан Хью Оден. «Пять песен», V[150]

Часто поиск ответов на наиболее сложные вопросы начинается с увлеченного угадывания. До-бравшись до подножия горы Чистилища, Вергилий предупреждает Данте, что ему следует умерить свою любознательность, ибо не все доступно человеческому разумению.

Поистине безумные слова —

Что постижима разумом стихия

Единого в трех лицах естества!

О род людской, с тебя довольно guia;

Будь все открыто для очей твоих,

То не должна бы и рождать Мария.

Ты видел жажду тщетную таких,

Которые бы жажду утолили,

Навеки мукой ставшую для них.

В качестве пояснения Вергилий добавляет: «Средь них Платон и Аристотель были / И многие». Затем он склоняет голову и умолкает, ибо и сам был среди тех, кто пытался утолить эту жажду[151].

Схоласты настаивали на приемлемости выводов: этот принцип считался достаточным, чтобы человеческое сознание с его ограниченными возможностями нашло почву для размышлений. Фома Аквинский ясно различал желание узнать, «почему…», и выяснить, «что…». «Доказательство бывает двоякого рода, – писал он в «Сумме теологии». – Одно – через причину, оно называется доказательством propter quid […]. Другое – через действие [причины], оно называется доказательством quia». Иными словами, не спрашивайте, почему нечто существует, просто, изучая его существование, начните с ответа потому. Фрэнсис Бэкон подойдет к вопросу человеческой любознательности с иных позиций: «Начав с вещей достоверных, – возражал он, – человек непременно придет к сомнению; но, довольствуясь вначале сомнением, он придет к тому, что достоверно»[152].

Если мы что-либо исследуем, думаем, рассуждаем, доказываем, язык, безусловно, – наш основной инструмент. Словно из потребности убедиться, что вместе с утратой привычного ему мира он не утратил язык, оказавшись в изгнании, Данте практически сразу начал писать трактат «De vulgari eloquentia», посвященный народной речи и ее употреблению в лирической поэзии. Мы уже упоминали свидетельство Боккаччо о том, что Данте, по всей видимости, начал писать «Божественную комедию» на латыни, но затем перешел на флорентийский диалект. Очевидно, «De vulgari eloquentia» также не случайно пишется на строгой латыни, языке схоластов: поэту казалось, что «ученое» средство поможет ему глубже вникнуть в считавшийся вульгарным язык. Несколько столетий этот текст почти никто не читал: сохранились лишь три средневековые рукописи, а печатный экземпляр появился только в 1577 году.

«De vulgari eloquentia» начинается с дерзкого утверждения: народное красноречие, которому младенцы учатся у старших поколений, благороднее искусственной «правильной» речи, усваиваемой в учении. В подтверждение этому Данте прослеживает историю языка от библейских времен до современной ему эпохи. Первым наречием на земле, – утверждает Данте, – богоданным подарком, позволившим человечеству общаться между собой, был древнееврейский язык; первым заговорил на нем Адам. Но после самонадеянной попытки построить Вавилонскую башню этот исконный язык, единый для всех, в наказание был разъят на множество других: это мешало общаться и создавало путаницу. Этим наказание не ограничилось: язык разделяет нас не только с современниками, представляющими другие народы, но также с нашими предками, которые говорили совсем не так, как мы сегодня.

К концу своего странствия, достигнув Сферы звезд, Данте встречает душу Адама, признающего: «…Не вкушение от древа, / А нарушенье воли божества / Я искупал, и искупала Ева». Далее поэт начинает задавать вопросы, которые долгое время будут смущать его современников. Сколько длилось пребывание Адама в Раю? Сколько потом он прожил на земле? И сколько провел в лимбе, прежде чем Христос призвал его к себе? Наконец, на каком языке говорил Адам в Раю? На этот вопрос Адам отвечает:

Язык, который создал я, угас

Задолго до немыслимого дела

Тех, кто Немвродов исполнял приказ;

Плоды ума зависимы всецело

От склонностей, а эти – от светил,

И потому не длятся без предела.

Естественно, чтоб смертный говорил;

Но – так иль по-другому, это надо,

Чтоб не природа, а он сам решил[153].

После завершения работы над «De vulgari eloquentia» представления Данте о происхождении языка изменились. В трактате он полагал, что даром речи и одновременно языком, на котором Адам мог изъясняться, его наделил Бог. В «Божественной комедии» Адам говорит, что если речь действительно была дарована ему свыше, то свой язык создал он сам, и это был первый человеческий язык, забытый еще до Вавилонского столпотворения. Но каким был этот праязык? Приводя в качестве примера именования Бога до и после грехопадения, Адам использует древнееврейские слова: сначала было имя, которое произносилось как jah, затем – «Эль», что значит «Бог»[154]. Отсюда читатель должен сделать вывод, что в Раю говорили на древнееврейском наречии.

В «De vulgari eloquentia» Данте пытается обосновать избранность этого языка. Бог даровал Адаму своего рода forma locutionis, «форму речи». «Этой формой речи говорили все его потомки вплоть до строения башни Вавилона, что означает башню смешения; эту форму речи унаследовали сыны Евера, называемые поэтому Евреями. После смешения она сохранилась только у них, дабы Искупитель наш, вознамерившийся из человеколюбия родиться у них, пользовался не языком смешения, но благодати. Итак, еврейский язык был тем, какой издали уста первого говорящего»[155].

Но фрагментарных следов этого праязыка, обрывков лингвистических форм, перенятых потомками Адама, было недостаточно для выражения мыслей и откровений, которые рождались в умах людей и которые они хотели передать другим. Требовалось создать систему, которая позволила бы одаренному поэту, независимо от доступного нам языка (для Данте это был флорентийский диалект), приблизиться к утраченному совершенству и восстать против вавилонского проклятия.

В иудео-христианской традиции слова́ суть начало всего. Как утверждают толкователи Талмуда, за две тысячи лет до сотворения небес и земли Бог наполнил сущностью семь основ: свой божественный престол; рай, расположенный справа от него; ад – слева; небесный алтарь – напротив; драгоценный камень с высеченным на нем именем Мессии; голос, зовущий из мрака: «Возвратитесь, сыны человеческие!» (Пс 89, 3); и Тору, начертанную черным огнем по белому. Среди семи основ Тора возникла первой: к ней-то и обратился Бог перед тем, как создать этот мир. Идею творения Тора одобряла, хоть и неоднозначно – в ней предвиделась греховность земных созданий. Узнав, в чем состоит всевышний замысел, буквы алфавита сошли с державной короны, на которой были выписаны огненным пером, и каждая поочередно говорила Создателю: «Через меня твори мир! Через меня твори!» Из двадцати шести букв Бог выбрал бет, первую букву в слове барух (благословенный): и так, через букву бет, мир стал сущим. Толкователи добавляют, что одна только скромная буква алеф ни о чем не просила; в награду за смирение Бог поставил ее во главе Декалога[156]. По прошествии многих лет святой Иоанн Богослов, спешивший обобщить ход этих долгих событий, объявляет: «В начале было Слово». Из этого древнего представления вытекает метафора, изображающая Бога творцом, а мир – книгой: эту книгу мы пытаемся читать, но при этом сами в нее вписаны.

Поскольку мир, сотворенный Богом, задуман всеохватным и совершенным, в Писании нет места неопределенности или случайности. Каждая буква, место каждой буквы и каждого слова несут в себе смысл. Приблизительно в I веке н. э., совершенствуя попытки научиться читать и интерпретировать Божественный мир, иудеи в Палестине и в Египте (быть может, под влиянием персидских верований) начали вводить особую систему толкования Торы и Талмуда – каббалу, или «традицию»: десять веков спустя термин был перенят мистиками и теософами, которых стали называть каббалистами. В Мишне, составленной рабби Иехудой ха-Наси примерно во II веке н. э. и являющейся кратким изложением устной Торы, осуждалось человеческое любопытство, выходящее за установленные границы: «Всякому, кто помышляет о четырех предметах, лучше было бы не являться на свет: „Что наверху?“, „Что внизу?“, „Что прежде?“, „Что после?“»[157]. Каббала обходит это осуждение, перенося все внимание на само Божественное слово, которое в каждой букве своей неизменно несет все четыре вопроса.

В середине тринадцатого века блистательный исследователь каббалы, испанский мыслитель Авраам Абулафия, вдохновленный, быть может, общением с суфийскими наставниками во время своих дальних странствий, вывел из экстатических практик метод сочетания букв и предсказывания по числам, который назвал «Тропой имен». Абулафия считал, что этот метод позволит мыслителям записывать свои толкования и размышления в бесконечных комбинациях букв алфавита. Он сравнивал это с вариациями при исполнении музыки (не менее ценимой в суфийском учении): различие между буквами и музыкой усматривалось в том, что если музыка улавливается и телом и душой, то буквы воспринимает только душа, ибо глаза, как следует из старинной метафоры, – окно души[158].

Абулафия составил, например, свод сочетаний первой буквы еврейского алфавита, алеф, с четырьмя буквами Тетраграмматона, непроизносимого имени Бога, которое отображалось как YHWH, и получил четыре колонки по пятьдесят слов в каждой. Через семь столетий в том полушарии и на том континенте, о существовании которых Абулафия не мог даже помыслить, Хорхе Луис Борхес придумал библиотеку, в которой все эти сочетания присутствовали бы в бесконечных рядах томов одного формата, с равным числом страниц; эту библиотеку иначе называют «Вселенная»[159].

Абулафия утверждал, что в еврейском языке, который он, как и Данте, считал прародителем всех остальных языков, существовало установленное Богом для своих пророков условное соответствие между звуками и вещами, которые эти звуки обозначали. Потому ученый высмеивал тех, кто полагал, будто ребенок, лишенный общения с людьми, сам научится говорить на языке евреев; Абулафия говорил, что это невозможно, потому что в этом случае некому будет научить ребенка семиотике. Он сожалел, что иудеи забыли язык праотцов, и горячо желал прихода Мессии, когда это знание будет возвращено им всевышней милостью.

Абулафия высоко чтил испанского мыслителя Маймонида и рассматривал собственные труды – в частности, «Жизнь в грядущем мире» и «Сокровище сокрытого Рая» – как продолжение созданного Маймонидом знаменитого трактата «Путеводитель растерянных», руководства для тех, кто, постигая учение Аристотеля, был озадачен внешними противоречиями между греческой философией и библейским текстами. Чтобы их разрешить, Абулафия не стал обращаться к традиционным методам каббалы, основанным на представлении о сфирот (силе или могуществе божественной сущности) и о мицвот (заповедях или предписаниях Торы): по его мнению, наше понимание Бога возникает из интеллектуального взаимодействия (то есть постигается разумом) и непосредственно из процесса обретения разума[160]. Этот подвижный треугольник позволяет нашей любознательности устремиться в заоблачные дали.

Абулафия рассматривал удовольствие как важнейший плод мистического опыта и одновременно его сущностную цель, более важную, чем достижение рациональных ответов. В этом он явно отходит и от Аристотеля, и от Маймонида, полагавших, что заветная цель – приблизиться ко Всевышнему. Ссылаясь на совпадение этимологии древнееврейских слов ben, «сын», и binah, «понимание», Абулафия отождествлял зарождение идей с физическим зачатием.

В высших сферах Чистилища Данте, который в аспекте божественного стремится примирить некоторые эпикурейские принципы с понятием voluptas, то есть эротического наслаждения, следует по шестому уступу за римским поэтом Стацием и за Вергилием; вместе они оказываются у дерева, принесшего таинственный и запретный плод, и наблюдают, как «со скал спадала блещущая влага / И растекалась, по листам скользя»[161]. Влага эта очистит воды, льющиеся с Парнаса, из источника поэзии – Стаций говорит, что испил из него, когда ему открылись труды Вергилия. На горе Чистилища Стаций очищается от склонности к расточительству, свойственной ему при жизни; и, еще не зная, что перед ним Вергилий, признается: «Энеида» стала «и матерью, и мамкою моей»[162]. Вергилий обращает к Данте строгий взгляд, чтобы тот не выдал его имя, однако, успев заметить улыбку на устах флорентинца, Стаций спрашивает, чем вызван «смех, успевший только что мелькнуть». Тогда Вергилий позволяет своему подопечному признаться, что перед ними сам автор «Энеиды». Стаций сгибается в поклоне (ведь тени тоже могут быть преисполнены чувств) и хочет обнять ноги поэта. Вергилий останавливает его словами:

Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат.

Стаций просит прощения – столь велика была его любовь к Вергилию, что он и забыл об их нынешнем небытии: «Я тени принимаю за тела». Для Данте, который, подобно Стацию, чтит Вергилия как «честь и светоч» поэзии и не скрывает, что ему «любовь и труд неутомимый» в его творения «вникнуть помогли», радость, которую чтение несет уму, теперь должна преобразиться в иное, высшее удовольствие[163].

Благодаря ученикам Абулафии о его трудах узнали в местах средоточия еврейской культуры за пределами испанского полуострова – главным образом в Италии, которая в XIII веке стала временным центром изучения каббалы[164]. Сам Абулафия бывал в Италии несколько раз и прожил там больше десяти лет: известно, что в 1280 году он посетил Рим с намерением обратить в свою веру папу. Данте мог получить представление о его суждениях из ученых дискуссий, которые проходили в разных городах, где появлялся Абулафия, и прежде всего в интеллектуальных кругах Болоньи. Но Умберто Эко замечает, что едва ли до начала эпохи Возрождения христианский поэт согласился бы признать влияние еврейского мыслителя[165].

Спустя два столетия неоплатоники Ренессанса продолжат осваивать искусство комбинаторики, которое практиковал Абулафия, при проектировании своих мнемонических устройств, а также напомнят о его доктрине значимости наслаждения – в частности, оргастического, получаемого одновременно из мистического и из интеллектуального опыта; не забудется и его представление об интеллекте как изначальном связующем звене между Создателем и Его творениями. «Оргастический» опыт Данте описан в конце странствия, когда в его разум «грянул блеск» мощи неописуемого высшего видения; при этом связующая роль возлагается на самого поэта[166].

Если дар, преподнесенный Богом Адаму в виде языковых форм, повторяет, по представлению Абулафии, дар языка, обретенного самим Всевышним в акте творения, то выходит, что, совершая творческий акт, поэт задействует возможности, пожалованные ему через этот разделенный дар. Как полагал Платон, произведение искусства – это, несомненно, имитация; оно лживо, поскольку воплощает «лживые сказания»; однако для Данте это «non falsi errori», «неложные грезы». Иначе говоря – поэтическая правда[167].

Пример подобной истины, открывающейся через «лживые сказания», – большое полотно Чимы да Конельяно, датированное 1506–1508 годами и ныне хранящееся в Венеции. На фоне пейзажа, холмы которого венчаются башнями и стенами морского порта, изображен лев святого Марка, стоящий как на суше, так и на воде, олицетворяя двойную природу Венеции: Stato da terra и Stato da mare[168][169]. Зверя с цветными крыльями, возложившего правую лапу на открытую книгу, окружают четверо святых: окаймленная нимбом голова льва обращена к святому Иоанну Крестителю и святому Иоанну Богослову; со стороны крестца – фигуры Марии Магдалины и святого Иеронима. В глубине, у подножия утеса, на котором взгромоздились строения далекого города, – всадник в тюрбане, на белом коне. Открытая книга – это Библия, на ее страницах видны слова, которыми, по преданию, ангел приветствовал Марка, когда тот впервые прибыл в Венецию: «Pax tibi, Marce, Evangelista meus» («Мир тебе, Марк, евангелист мой»). Святые стоят парами, фигурные группы словно дополняют друг друга: Иоанн Креститель и Мария Магдалина олицетворяют деятельность – зачитывают Божественное слово миру; Иоанн Богослов и Иероним, созерцательные фигуры, изображены со Священным Писанием в руках и читают Божественное слово по книгам. Лев в равной мере участвует в обоих аллегориях.

В мастерстве прочтения нет предела совершенствованию. Даже если каждый слог в тексте подвергнуть исчерпывающему анализу и истолкованию, все равно настойчивому читателю останутся трактовки предшественников, которые, подобно звериным тропам в лесах, образуют новый текст, изложение и смысл которого также открыты для интерпретации. Можно осуществить и второе прочтение, но все равно останется текст, возникший при знакомстве с изначальными трактовками, комментариями к комментариям и глоссами к глоссам – так может продолжаться, пока последние крупицы смысла не будут рассмотрены со всем тщанием. Финал книги – это желаемое, принятое за действительное. Читатель должен принять парадоксальную истину, сродни доказательству невозможности движения у Зенона: чтение – постоянный, но не бесконечный процесс; в один прекрасный и невероятно далекий день последнее слово последнего текста будет наконец прочитано. В XVIII веке рабби Леви Ицхак из Бердичева на вопрос, почему во всех трактатах Вавилонского Талмуда отсутствует первая страница, ответил: «Сколько бы страниц ни одолел усердный читатель, он должен помнить, что еще не дошел до первой»[170]. Заветная страница по-прежнему нас манит.

Но если поиск ее так и не увенчался успехом, то всяко не от недостатка усилий. Приблизительно во второй половине XV века португальский философ Ицхак Абрабанель, живший в Испании, а впоследствии, будучи изгнанным оттуда, совершивший исход в Венецию, весьма необычным образом возразил Маймониду, придерживаясь строгих принципов ученого чтения. Маймонид не только пытался примирить Аристотеля и Библию, но и хотел выделить в священных словах Торы базисные принципы иудейской веры[171]. Незадолго до своей смерти в 1204 году, следуя традиции сводного толкования, заложенной в I веке Филоном Александрийским, он расширил список Филона, состоявший из пяти ключевых догматов веры, до тринадцати[172]. По замыслу Маймонида, в таком расширенном виде тринадцать догматов должны были служить мерилом для различения истинно верующих и гоев. Возражая против догм Маймонида, Абрабанель замечал, что если Тора есть богоданное целое, из которого нельзя изъять ни единого слога, то попытки при чтении священного текста выбрать в нем ряды аксиом – суть уловка, если не ересь. Тора, – утверждал Абрабанель, – совершенна сама по себе, и нет в ней ни одного слова, которое было бы значимым более или менее других. По его мнению, несмотря на то что искусство толкования является дозволительным и даже похвальным дополнением к мастерству чтения, Божественное слово не допускает двоякого понимания и являет себя в буквальном, однозначном виде. Таким образом, Абрабанель косвенно различал Автора-творца и автора-читателя. Задача читателя – не редактировать священный текст, будь то мысленно или явно, а вбирать его целиком – так же как Иезекииль проглотил книгу, принесенную ему ангелом, чтобы судить, сладка она на вкус или горька, или же есть в ней и горечь и сладость, и этим руководствоваться.

Абрабанель принадлежал к одному из наиболее почитаемых еврейских семейств на Иберийском полуострове, якобы представлявшему потомков царя Давида: его отец служил финансовым советником у португальского инфанта, а сын, Леон Эбрео, был автором классического неоплатонического труда «Диалоги о любви», который князь Сансеверо позднее напечатал в Неаполе. Абрабанель был ненасытным «книжным червем» и предавался чтению Слова Божия, не только начертанного в пергаментных и бумажных томах, но и запечатленного в пространной книге мироздания. В еврейской традиции восприятие естественного мира как материального воплощения Слова Божия проистекает из очевидного противоречия, которое обнаруживается в Священном Писании. Книга Исход гласит, что после того, как Моисей принял от Бога заповеди на горе Синай, он пришел «и пересказал народу все слова Господни и все законы. И отвечал весь народ в один голос, и сказали: все, что сказал Господь, сделаем. И написал Моисей все слова Господни» (24, 3–4; см. также Второзаконие, Левит и Числа). Но в трактате «Авот», в Мишне, говорится: «Моше принял Тору на Синае и передал ее Йегошуа, Йегошуа – старейшинам, старейшины – пророкам, пророки передали ее мужам Великого собрания» (I, I). Как свести воедино эти описания, если оба они истинны? Маймонид и Абулафия пытались объединить философию Аристотеля и Слово Божие – Абрабанель размышлял над тем, как примирить кажущиеся противоречивыми священные тексты.

В первые годы IX века появилось целое собрание библейских комментариев – «Пиркей де рабби Элиэзер»; произведение приписывалось жившему во II веке рабби Элиэзеру бен-Уркеносу, который предложил свой выход: «Моисей провел сорок дней на горе перед Всевышним, да будет свято имя его, как ученик, сидящий перед учителем, читая днем заповеди из письменной Торы, а ночью – заучивая из устной»[173]. В этом представлении Тора – двусоставная книга, письменная и устная; письменная – незыблемая основа, созданная из слов Всевышнего, запечатленных в книге, которая стала называться Библией; устная Тора – непрерывный диалог Бога с его созданиями, изложенный в пояснениях вдохновенных учителей и воплощенный для всех в холмах, реках и лесах сущего мира. Бенедикт Спиноза сформулировал двоякость Божественного явления в знаменитой максиме: «God sive natura», «Бог, или [иными словами] Природа». Для Спинозы Бог и Природа были двумя «изданиями» одного и того же текста.

Очевидно, Абрабанель понимал, что наше дело – строго прочитывать этот текст, не добавляя в него собственных слов, и, видимо, потому умудренный мыслитель сомневался в идее божественного вдохновения и скептически относился к пророкам. Он предпочитал лингвистическую задачу сравнения различных версий, а навыки в политике и философии использовал для расшифровки книги мироздания в свете письменной Торы. Раз уж Господь посредством одного из своих причудливых орудий, католической короны, распорядился удалить евреев и арабов из Испании, обрекая его, дона Ицхака Абрабанеля, на тягостное изгнание, то он воспользуется превратностями судьбы, чтобы вынужденные скитания принесли ему опыт познания: он будет изучать страницы Божественного фолианта, которые теперь распахнулись перед ним во времени и в пространстве.

Прибыв в Венецию в 1492 году, Абрабанель пытался применить свои знания Священного Писания в новом обществе, противостоять которому он был вынужден и в малом, и в большом. Размышлял он, к примеру, о том, каким в свете Торы видится столь безучастный к нему правящий альянс дожей по сравнению с жестокими и безраздельно властвующими католическими королями. Во Второзаконии (Втор 17, 14–20) определено, как следует выбирать правителя, чтобы он хорошо правил; Абрабанель считал, что испанский король нарушил священные заповеди. Фердинанд не потрудился «списать для себя список закона сего с книги», не стал добросовестно читать его, как предписано Второзаконием владыке «во все дни жизни своей, дабы научался бояться Господа, Бога своего, и старался исполнять все слова закона сего и постановления сии». Расширяя для себя границы интерпретации, Абрабанель утверждал: если истолковывать эти слова в духе Талмуда, то выходит, что евреи не обязаны подчиняться воле короля или императора. Однако если они назовут его своим правителем, монаршая власть, безусловно, должна оставаться в пределах, предписанных Второзаконием. Король Фердинанд открыто не пожелал им следовать. А потому, – делает вывод Абрабанель, – венецианские дожи в большей мере придерживаются закона Торы, и, несмотря на то что они откровенно пренебрегают другим запретом Второзакония, предписывающим, чтобы правитель «серебра и золота не умножал себе чрезмерно», в целом можно сказать, что они верны уложениям, ограничивающим траты в Венецианской республике.

Опыт в политических делах позволил Абрабанелю возглавить в Венеции еврейскую общину, жившую в изгнании, и помогать собратьям. Он был прежде всего добросовестным и строгим читателем, последователем критической мысли и практицизма, ученым, которому хватало смелости осуждать «пророческие пристрастия» у Иеремии и Иезекииля; он мог, вероятно, слышать о Данте и о его «Божественной комедии», ведь в Риме, Болонье и Венеции были иудейские мыслители, читавшие и обсуждавшие поэму. Теолог Иегуда Романо рассказывал о «Божественной комедии» в своей общине и записал ее в транслитерации, используя еврейский алфавит, а поэт Иммануил Римский (возможно, сводный брат Романо) попытался сочинить собственную версию в иудейском духе[174].

В основе иудейской религии лежит вера в обетованное пришествие Мессии. Подробно штудируя Тору и опираясь на математические знания, Абрабанель пришел к выводу, что Мессия явится в 1503 году (его современник, ученый и врач Боне де Латт, называл более позднюю дату – 1505 год). Абрабанелю пришлось пережить разочарование: он умер в 1508-м, так и не став свидетелем каких-либо чудес, считавшихся знаками появления Мессии. До конца оставаясь буквалистом, он предположил, что ошибка кроется в его собственной интерпретации, но только не в Священном Писании, из которого он извлекал свои выводы. Можно предположить, что промах только убедил его в пагубности искушения экзегезой.

Сколько раз в истории человеческих замыслов грандиозная дерзновенность любопытства по воле случая затмевалась неудачей. Упорство, с которым Абрабанель через герменевтику возрождал веру в цельность священных текстов и в «зерцало мира», было забыто из-за неверно названной даты прихода Мессии. Если он с этим не справился, кто стал бы верить всему остальному?

Абрабанель настаивал на том, что при правильном прочтении Торы разум и логика должны возобладать над поэтическими и фантазийными исканиями. Но за глухой стеной, окружавшей венецианское гетто, местные евреи, которых к 1552 году насчитывалось девятьсот душ, желали большего, нежели могло им дать строгое штудирование Талмуда: они мечтали в чтении обрести если не чудесное заступничество, то хотя бы чудо надежды. В начале XX века Райнер Мария Рильке описывал венецианское гетто как замкнутый город, который, вместо того чтобы распахнуться навстречу морю, вследствие тесноты отведенного евреям пространства вознесся к небесам, словно новый Вавилон, место, где слагаются притчи. И говорится в них все больше о чудесах[175].

Забыв о пользе педантичности, которой учил их почивший наставник, большинство иудеев предпочитали вспоминать его предсказания, пусть даже неточные. Чтобы лучше понять, скорректировать или даже опровергнуть ошибочную хронологию этих предсказаний, венецианские евреи увлеклись оккультными знаниями и древними заклинаниями, благодаря чему рассчитывали определить новую дату неминуемого пришествия; в результате из-под венецианских прессов хлынула волна каббалистических книг – от апокалиптических описаний до наставлений прорицателям (вроде тех, которые составлял Абулафия), и все это при переменной толерантности инквизиции, которая периодически то разрешала, то запрещала печатание иудейских книг[176].

Среди многих письменных трудов Талмуд прежде всего рассматривался как источник и природного, и магического знания. И хотя в Мишн, как указывал рабби Шломо Ицхаки, или Раши, величайший из всех толкователей Талмуда, требовала побивать камнями магов (mekhasheph), практикующих «настоящее» колдовство, в тексте определенно различаются изучение оккультного ремесла и практика. Незадолго до своей смерти в 120 году рабби Элиэзер, который был сведущ во всех вещах, даже в самых ничтожных, но не мог учить им других, ибо на то был запрет, наложенный за неповиновение уставу синедриона (совета еврейских старейшин), в духе Фауста сокрушался, что все его знания бесплодны. «Мне ведомы, – говорил он, – триста способов высадки огурцов (а некоторые даже утверждают – три тысячи), но никто ни разу о них меня не спросил, разве что Акива бен-Йосеф. Однажды мы с ним шли по дороге, и он обратился ко мне: „Учитель, расскажи, как сажать огурцы“. Я сказал слово, и огурцами покрылось целое поле. Тогда он попросил: „Учитель, ты показал мне, как сажать огурцы, теперь расскажи, как их собрать“. Я сказал другое слово, и выросла гора огурцов». Подобные чудеса упоминаются и в Талмуде: «Сказано там: „Не научись делать“ (Втор 18, 9); делать ты можешь и не научиться, зато можно научиться понимать и учить других»[177]. В Талмуде подчеркнута разница между воображаемым и совершаемым действием, то есть между тем, что дозволено в литературе, и вымыслом, непозволительным в жизни.

Размышление о столь весомых материях без обращения к Талмуду было немыслимо: «Шулхан арух» (Свод еврейских законов) требует отводить время для его регулярного изучения. Еще до изобретения печатания учащиеся иешивы самостоятельно переписывали отдельные трактаты или нанимали для этого переписчиков, но «процесс был долгим, да и неточности возникали нередко»[178]. Требовалось найти выход.

В самом начале XVI века Венеция, безусловно, сделалась центром книгоиздания в Европе: здесь были опытные печатники, торговля книгами шла с размахом. Но несмотря на то что первая книга на иврите, напечатанная в Венеции, Arba’ah Turim («Турим, или Четыре ряда») Якова бен-Ашера, вышла из-под пресса рабби Мешулама Кузи и его сыновей, венецианский типографский бизнес почти полностью находился в руках гоев – таких как Даниель Бомберг, Пьетро Брагадин или Марко Гистиниани, – и все они нанимали еврейских мастеров для печати иудейских книг, «чтобы составлять литеры и помогать с исправлениями»[179]. Впрочем, существенным было не то, кто держал типографию, а простой факт, что достать иудейские труды было непросто, и в этом смысле изобретение Гутенберга изменило отношение евреев к своим книгам. До конца XV века не многие еврейские общины могли позволить себе хорошую библиотеку; немало усилий тратилось на корректирование экземпляров с ошибками, чтобы получить правильные тексты. С изобретением станка печатники по всей Европе быстро почувствовали, что рынок сбыта иудейских книг охватывает не только еврейские землячества, но и «неевреев». Многочисленные издания Раввинской Библии (иудейская Библия с переводами на арамейский язык и комментариями именитых средневековых толкователей), молитвенника, раввинских комментариев и трудов по иудейской теологии и философии превратились в настоящий поток и дошли до читателей самых разных сословий, облегчая иудеям обязательное изучение Торы. В период, когда издавались инкунабулы (то есть до 1501 года), в Европе было напечатано сто сорок томов на иврите – пока Венеция не утвердила свое блистательное превосходство на международном рынке[180].

Пожалуй, шедевром венецианского иудейского книгопечатания стало первое полное издание Вавилонского Талмуда, выпущенное Даниелем Бомбергом примерно через пятьдесят лет после смерти Абрабанеля. Даниель ван Бомберген, уроженец Антверпена, поселился в Венеции в 1516 году, изменил свое имя на иудейский манер – Бомберг – и за три венецианских десятилетия (он вернулся в родной город в 1548 году и скончался годом позже) создал ряд наиболее совершенных и значимых иудейских печатных изданий, среди которых Раввинская Библия, которую он предусмотрительно посвятил папе Льву X. Бомберг прежде всего был коммерсантом и публиковал только те книги, которые рассчитывал продать, однако им двигало и то, что некоторые богословы называли «миссионерскими побуждениями»: это был книгоиздатель, влюбленный в дело, которому служил. Быть может, чтобы отвлечь цензоров, в 1539 году Бомберг одновременно с иудейскими изданиями напечатал антисемитский трактат «Itinera deserti de judaicis disciplini» («Скитания еврейского народа по пустыне») Жерара Велтвика. Это была его единственная антисемитская публикация[181].

Вместе со своим помощником, монахом Феликсом Пратенсисом, Бомберг начал каталог книг, напечатанных на древнееврейском, с Пятикнижия, за которым последовала книга «Пророки», а затем – Вавилонский и Палестинский Талмуды, сопровождавшиеся выполненными в XI веке комментариями Раши. При подготовке к изданию Талмуда Бомберг нанял группу еврейских и нееврейских богословов, объединив их для этой цели и тем самым определив метод издания иудейских трудов, которому затем будет следовать большинство типографий Европы.

Издание Вавилонского Талмуда в пятнадцати томах стало грандиозным начинанием, осуществлению которого Бомберг посвятил три года жизни. Он не любил украшений: на титульных листах каждого из томов нет и намека на фамильный герб или типографскую марку. На титульном листе трактата Песахим (в третьем томе) значится[182]:

ТРАКТАТ ПЕСАХИМ ПЕСАХ РИШОН И ШЕНИ С ТОЛКОВАНИЯМИ Раши, Тосафот, Пискей Тосафот и Ашери, ясный и выверенный для целей обучения. Как благоволила нам рука Всевышнего в этом начинании, ибо печатным способом еще такого не издавали, пусть так же позволит Он нам завершить все шесть разделов, каковое намерение имеет Даниель Бомберг из Антверпена, в чьем дому напечатано сие было, в ВЕНЕЦИИ.

Прежде отдельные трактаты Талмуда появлялись и в других городах, но на этот раз весь свод впервые был опубликован в едином ученом издании. При подготовке текста Бомберг ориентировался на единственный сохранившийся манускрипт 1334 года, известный как Мюнхенский кодекс. Компоновка в издании Бомберга примечательна как удобством, так и оригинальностью: текст самого Талмуда, по иудейской традиции, образует прямоугольник в центре каждой страницы, комментарии Раши – на внутреннем поле, а tosafot или «дополнения» (то есть критические суждения различных толкователей) – на внешнем, и на обоих полях литеры представляют собой готический «полукурсив», который называли «раввинским», или «раши». Во всех последующих изданиях Вавилонского Талмуда компоновка Бомберга при распределении текста и комментариев была соблюдена – и даже сохранялось точное положение слов и букв.

Разворот Талмуда Даниеля Бомберга (Венеция, 1519–1523)

Французский ученый Марк-Ален Уакнен предположил, что компоновку Талмуда подсказала Бомбергу топография самой Венеции; можно также сказать, что свою роль сыграло и местоположение гетто – иудейская сердцевина города, в свою очередь зажатого между сушей и морем; рамка в рамке внутри еще одной рамки. Не прошло и десяти лет после кончины Абрабанеля, когда 29 марта 1516 года венецианским евреям впервые было приказано не выходить за стены гетто. А чтобы они «не бродили по ночам», ворота двух проездов запирала специально выставленная стража, причем жалованье ей обязана была выплачивать сама община. Искусственная изоляция заметна уже на плане-перспективе Венеции, напечатанном в 1500 году Якопо де Барбари: гетто на нем ограничено каналами и рядами строений, подобно острову-тексту в центре страницы с примечаниями[183].

Как любой гость Венеции, Бомберг, несомненно, был впечатлен ее мозаичной спиралевидной структурой. Навеяна ли идея городом как таковым, с его паутиной каналов и островов, или же замкнутостью гетто, напоминающего микромир в более масштабном городском ландшафте, кажется, что вольно или невольно воображение печатника отобразило на бумаге лабиринтообразные очертания места, где он поселился. Стоит повернуть план Венеции, на котором изображено гетто, вертикально, и, словно видение во сне, возникает подобие страницы Талмуда с его свободными полями, искривленными или изломанными линиями. Отголоски уникального, ирреального полиса, который открывается каждому вновь прибывшему, наполняет книгу, наравне с городом трактующую Божественное творение: Талмуд раскрывает смысл Торы, становясь зеркальным отражением Венеции, раскрывающей смысл книги природы. Талмуд окружает учеными толкованиями слово, дарованное Моисею для народа его, – и так же огненно-воздушная Венеция окружена божественными землей и водой, которые заставляют мерцать ее пламенеющие дворцы, парящие между сушей и морем, под ответное дыхание восхищенного чтеца.

Г. К. Честертон однажды заметил, что Бог «достаточно силен» для однообразия. «Наверное, Он каждое утро говорит „еще!“ солнцу и каждый вечер – месяцу»[184]. В масштабе звезд и вселенной Божественная книга остается одновременно неповторимой и повторяющейся, и мы, примечания в ней, стараемся держаться первоисточника; так что если незримое и уникальное сердце Венеции вовеки будет обрамлено какофонией комментариев – географических и архитектурных, поэтических и художественных, политических и философских, то Талмуд (благодаря изобретению Гуттенберга) воспроизводит свой традиционный шлейф комментариев снова и снова, в новых и новых печатных экземплярах, в рисунке каждой страницы. А поскольку случайным этот рисунок не бывает, то и план Венеции, и компоновка Талмуда позволяют читателям поверять этой картографией интуицию своего ума и культурную память.

Каждый гость Венеции знает, что карты здесь бесполезны. Только постоянное соприкосновение с ее тротуарами и мостами, только ее campi[185] и мерцающие фасады, Арсенал, охраняемый каменными львами из различных эпох, – львами, которых наверняка видел Данте, – позволяют хоть в малой степени познать ее меандрическую целостность. Когда начинаешь постигать Венецию, погружаешься в нее до самозабвения: так же романтики говорили о самозабвенном погружении в книгу. Истинных знатоков Венеции можно вести по ней с завязанными глазами: они всегда скажут, где находятся, – узна́ют наощупь, по запахам или звукам, мысленным взором прочитывая город со всеми его изгибами и поворотами.

Талмуд тоже «не картографичен», и все же верный и мудрый читатель будет знать, что расположено на каждой странице, – в силу привычки или заучив их все наизусть. В иешиве существует испытание, которое называется Shas Pollak (Shas – сокращенное название «Талмуда» на иврите, от «шеша седарим», «шесть разделов»; Pollak – «польский»): Талмуд открывают наугад и кладут булавку на любое слово. Чтец, который проходит испытание, должен назвать слово, находящееся на том же месте на любой другой странице. После этого книгу протыкают булавкой до указанной страницы. Если это истинный книжник и «изучал Талмуд самозабвенно», а потому способен мысленно увидеть весь текст, ответ будет правильным. Призванный чтец Талмуда всегда знает, где окажется[186].

В XIII веке святой Бонавентура писал, что после того, как Бог создал мир в Слове, он увидел, что слово, запечатленное на странице, мертво, а «потому счел, что другая книга должна озарить первую и показать смысл вещей». Вывод Бонавентуры таков: «Святое Писание отображает сходства, свойства и смысл вещей в том виде, в каком они вписаны в Книгу Мироздания»[187]. Для Бонавентуры, как и для талмудистов, одна книга (Библия) есть источник, с которым возможно чтение другой (книги мироздания), и обе они содержат в сущности один текст. Комментарии к Талмуду продолжают копирование этого текста, проясняя и расширяя его суть, и образуют со временем наслоения толкований: получается, что книга мироздания – это большой и непрерывно обновляющийся палимпсест. Таким образом, читательский импульс имеет два направления: внутрь, к единому основополагающему тексту в попытке его постичь, и во вне, к грядущим поколениям читателей, у которых будет совершенно новый, свой собственный текст, и он без конца будет накладываться на все, что было накоплено ранее.

Видимо, не признавая такие напластования своим обновленным лицом, Венеция также существует в точке, где встречаются два читательских импульса. С одной стороны, не многие города могут похвастаться неповторимостью собственной мифологии и истории. Венеция с первого взгляда требует пристального внимания к своим фантастическим истокам, воплощены ли они на суше или в воде, в камнях или в чьих-либо деяниях; требует, чтобы чужестранец при каждом шаге оглядывался в далекое прошлое, когда спускается вдоль каналов вниз, к ее легендарным началам. С другой стороны, именно в череде исторических трактовок Венеция стремится обрести себя и свое настоящее, отвергая все новые толкования (какими бы вразумительными на первый взгляд они ни казались), видя в них повтор, банальность, общее место и требуя еще. Удовлетворенность – это не про нее. Она толкает читателя одновременно в разные стороны – туда, где лежат умозрительный город, описанный в исторических книгах, и город воображаемый, существующий в рассказах и живописи; но слишком часто при этом сама Венеция исчезает – а с ней и весь мир.

История о том, как венецианские фанатики похитили мощи святого Марка из его гробницы в Александрии в 828 году, хорошо известна. В результате этой furta sacra, или «богоугодного хищения», святой Марк и его лев сменили в качестве покровителей города святого Феодора с драконом, хотя оба святых вполне дружески парят сего-дня над площадью Святого Марка. Нередко с открытой книгой, знаменующей благоденствие, но в иные времена книга закрыта, и это означает, что идет война; часто появляются меч или нимб; а ученый лев постоянно меняет или облагораживает свой символический облик. Символика, впрочем, в прошлом вызывала вопросы, но ви́дение остается популярным[188].

Маймонид в своем труде «Hilkhot Talmud Torah» («Законы изучения Торы») пишет о том, что «время изучения должно разделяться на три части: одна треть отводится письменной Торе, еще одна треть – устной, а оставшаяся часть – размышлениям, умозаключениям из отдельных посылок, выведению одних смыслов из других, сравнению различных явлений, суждению о правилах, по которым должна изучаться Тора, пока читающий не осознает, что Тора – основа порядка, и таким образом научится отличать недозволенное от позволительного в учении, усваиваемом на слух. Это и именуют Талмудом». В понимании Маймонида школяр, проникшийся мудростью, может не предаваться более чтению письменной Торы (словам пророков) или слушанию устной (ученым пояснениям), а посвятить себя исключительно ученым занятиям «в меру своего разума и зрелости мышления», влекомый собственной пытливостью[189].

Львом Конельяно в Венеции, безусловно, никого не удивишь. Барельефы и горельефы, горгульи, флаги, гербы, украшения фонтанов, мозаики, витражные окна, капители, колодцы, стенные проемы, замковые камни, отдельные скульптуры вроде тех, что выстроились перед Арсеналом, живопись в каждом музее: едва ли найдется в городе нечто, не терпящее соседства со львом. Его можно увидеть andante[190] – при этом он смотрит на зрителя или в сторону; иногда он сидит, как ручной послушный зверь; от него, как от Чеширского кота, может остаться одна улыбка, или, напротив, он втискивается всем своим мускулистым туловищем в пышную золоченую раму; его силуэт – на оттисках с парадными экслибрисами или в пластмассовых шарах «made in China» с искусственным снегом – венецианского льва можно встретить всюду. Предстает ли он в естественном для него зверином обличье или фигурально напоминает о себе в различных атрибутах и антураже, каждый раз лев святого Марка – это нечто большее, чем преподносится в любой отдельно взятой трактовке. Оказавшись между двумя Божественными книгами, так же как лев Конельяно – между святыми, житие которых проходит в деяниях или в созерцании, почти неприметный всадник всматривается в величественный пейзаж, который простирается дальше зримых атрибутов чтения – книги и мира. Как будто художник, интуитивно понимая, что нет на свете книг, исчерпывающих все вопросы (как отважился утверждать Маймонид), изобразил на полотне некую третейскую фигуру – символ, соответствующий связующему началу у Абулафии.

Тридцать первый псалом наставляет: «Не будьте как конь, как лошак несмысленный, которых челюсти нужно обуздывать уздою и удилами» (Пс 31, 9). В тридцать втором псалме добавлено: «Ненадежен конь для спасения, не избавит великою силою своею» (Пс 32, 17). Укрощая невежественную тварь, зная, что она не защитит в трудный час, и направляя ее «великую силу» на свершение неизменной и ясной цели, всадник на полотне Конельяно не подчинен суровости Писания и глосс: он создает новый пейзаж из еще не записанных фраз, рожденных памятью и мыслью, – создает текст, который волен сам изменяться и преображаться так же, как страницы с заученными словами и весь мир перелистываются или комментируются пытливым воображением. Исследуя город или книгу, находясь между дольним миром и Божественным Словом, будь то изреченным или начертанным, всадник знает, что ему дана свобода в поиске того, что должно быть дозволено любому читателю. Быть может, в непереводимом, условном языке символики предков у этого искателя ответов – своя роль.

Глава 6. Что такое язык?

За неделю до Рождества 2013 года я сидел за столом в подступающих сумерках и отвечал на письмо. То есть я писал слова, и мне вдруг начало казаться, что они словно ускользают от меня, растворяются в воздухе, не успев попасть на бумагу. Это удивило меня, но не встревожило. Я решил, что просто слишком устал, и дал себе слово завершить работу, как только допишу послание. Сделав усилие, чтобы сосредоточиться, я попытался мысленно составить предложение, которое собирался написать. Я представлял себе суть того, о чем хотел сообщить, но фраза в голове никак не складывалась. Слова бунтовали, отказывались меня слушаться; в отличие от Шалтая-Болтая, у меня не было сил показать им, «кто из нас здесь хозяин». Понадобилось значительное умственное напряжение, прежде чем я сумел кое-как связать пару слов и стройно запечатлеть их на странице. Было чувство, что я ворочаю ложкой в алфавитном супе, но как только пытаюсь что-нибудь выловить, все распадается на несуразные фрагменты. Я вернулся домой и попытался объяснить своему partner, что со мной что-то не так, но обнаружил, что точно так же, как я не мог написать слова, я не могу их и выговорить: получалось лишь мучительное протяжное заикание. Он вызвал «скорую», и через час я оказался в отделении интенсивной терапии, куда попал с инсультом.

Желая убедиться, что я не утратил способность запоминать слова и лишь не могу произносить их вслух, я начал пересказывать про себя фрагменты из книг, которые знал наизусть. Все будто лилось: стихотворные тексты Иоанна Кресты и Эдгара Аллана По, отрывки из Данте и Виктора Гюго, целые куски из Артуро Капдевильи и Густава Шваба отчетливым эхом звучали в темноте больничной палаты. Способность читать меня не покидала, а через пару часов оказалось, что я снова могу писать тексты. Зато когда я попытался поговорить с сестрами, выяснилось, что я все еще заикаюсь. Четыре-пять недель речь оставалась неуверенной, потом это постепенно ушло.

Случившееся, конечно, напугало меня, но и заставило задуматься о связи между мыслью и языком. Полагаю, что если мысль оформляется в нашем сознании посредством слов, значит, в первую долю секунды, когда мысль вспыхивает, слова́, которые мгновенно скапливаются вокруг нее, еще не вполне прочитываются нашим внутренним взглядом: они формируют мысль только in potentia. Скопление слов будет напоминать скрытую под водой массу, которую детально не рассмотреть. Речь говорящего поднимает ее на поверхность (причем во всех языках у мысли есть особенности, которые, конечно, можно перевести, но результат будет далек от идеала); чтобы мысль стала понятной, сознание выбирает наиболее точные слова именно этого языка: словно металлическая стружка притягивается к магниту мысли.

Тромб в одной из артерий, питающих мой мозг, на несколько минут заблокировал доступ кислорода. В результате некоторые нейронные каналы оказались перекрыты и отмерли – видимо, они отвечали за передачу импульсов, преобразующих мысленные слова в звучащие. Я не мог перейти от мысли к ее выражению и потому, точно впотьмах, пытался нащупать нечто, растворявшееся от прикосновения и не дававшее моей мысли сложиться в предложение, форма которого (вместе с наполняющим ее образом) как будто размагнитилась и не могла больше притягивать слова, предназначенные, чтобы придать фразе определенность.

Передо мной встал вопрос: каковы они, мысли, еще не достигшие «вербальной зрелости»? Может, как раз об этом Данте писал: «И тут в мой разум грянул блеск с высот, / Неся свершенье всех его усилий» – о желанных мыслях, еще не выразившихся в словах. Способность мысленно наделять сущностью нечто, не воспринятое прежде в ощущении, Аристотель называл phantasia; видимо, в людях phantasia – это способность передавать сущность через язык. В обычной ситуации переход от зарождения мысли в индивидуальном лингвистическом поле к совокупности слов и к их выражению в речи или на письме происходит мгновенно. Мы не воспринимаем этапы этого процесса – разве что в полудреме или под галлюциногенным воздействием (я испытал это, когда в двадцать с небольшим экспериментировал с ЛСД). Но этим действием, как и всем, что идет от нашего сознания, управляет желание.

Разрываясь между желанием облечь свои мысли в определенные слова и неспособностью это сделать, я стал подбирать синонимы к тому, что пытался сказать. И снова прибегнем к сравнению: как будто, плывя по течению, я уперся в запруду, преградившую мне путь, и стал искать параллельный канал, по которому можно было бы двигаться дальше. В больнице, поняв, что произнести: «Мои мыслительные функции в порядке, а вот говорить тяжело» мне не удастся, я все же сумел сказать: «У меня есть слова». Особенно тяжело давалось отрицание. Я обнаружил, что из-за замедления ментальных процессов, собираясь ответить сестре: «мне не больно», я произношу про себя: «мне больно» и к этим словам добавляю «нет». Затем, в силу привычки к своему обычному темпу речи, я буду пытаться отвечать сразу, но из моих уст будут звучать только слова «конечно» или «да», не оставляя времени на то, чтобы я мог придать своей мысли отрицательную модальность. Похоже, в моем сознании стадия утверждения опережает отрицание. (На самом деле метод утверждения с целью последующего отрицания представляет собой «прообраз повествования». Дон Кихот изображается немощным стариком, чтобы затем вместо старика показать доблестного странствующего рыцаря, а после представить рыцаря немощным стариком.)

Еще позже я подумал, что так, наверное, и складывается литературный стиль: в избирательном поиске верного фарватера, который происходит не оттого, что нечто препятствует словесному выражению, а благодаря особому эстетическому чувству, подсказывающему, что надо выбирать не проторенный путь («мама мыла раму»), а обходной («мама вымыла раму: обе сияли»).

Пока я находился в больнице и позволял сканировать свой мозг в похожих на гробы аппаратах, я думал о том, что в нынешнее время для нашей любознательности открылись возможности, которые средневековые богословы отводили только Всевышнему: мы можем наблюдать за процессом наблюдения, рисовать схемы собственной мысли или, пользуясь возможностью, выступить одновременно в качестве зрителей и исполнителей наших же мыслительных построений – то есть можем в некотором смысле подержать собственный мозг в руках, подобно Бертрану де Борну, обреченному нести свою отсеченную голову в наказание за то, что он разобщил двух людей, которым предназначалось вовек быть друг другу опорой.[191]

Мир возникает… как образ из рассказанной сказки.

Вальмики. «Йога Васиштхи»[192]

Вопросы без ответа служат диалектической цели; ребенок, например, спрашивает «почему?» вовсе не для того, чтобы получить исчерпывающее объяснение (в ответ он вполне может услышать раздраженное «потому!»): вопрос задается, чтобы вступить в диалог. Побуждения Данте, разумеется, более сложные. В сопровождении Вергилия поэт встречается с душами своих современников и современниц, таких же, как и он, грешных, и хочет узнать, что с ними произошло, – то ли из неуемного любопытства (за что Вергилий его корит), то ли из желания сравнить их истории с обстоятельствами собственной жизни (и это Вергилий молчаливо одобряет)[193]. Некоторые его собеседники хотят, чтобы их помнили в бренном мире, и говорят о себе, чтобы Данте мог повторить их рассказы; другим, как предателю Бокке дельи Абати, безразлично, какой будет память о нем. Общаются они с помощью языка, скудного и бесполезного средства, на ограниченность которого сетует Данте.

Любой язык наверно бы сплошал:

Объем рассудка нашего и речи,

Чтобы вместить так много, слишком мал[194].

А когда Данте наконец чувствует, что готов поведать читателям о своем пребывании в райских кущах, он обращается с молитвой к Аполлону. До сих пор ему хватало вдохновения, подаренного музами, теперь же понадобилась помощь божества – пусть даже этот опыт болезненный, ведь явление бессмертных всегда внушает страх. Данте сравнивает происходящее с наказанием Марсия: этот сатир, в совершенстве овладевший искусством игры на флейте, осмелился вызвать Аполлона на состязание, проиграл и был привязан к дереву победителем, который живьем снял с него кожу. Данте взывает к грозному божеству:

Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела,

Как в день, когда ты Марсия извлек

И выбросил из оболочки тела[195].

С помощью Аполлона (но чаще самостоятельно) мы пользуемся словами, когда хотим что-либо рассказать, описать, объяснить, когда оцениваем, просим, умоляем, утверждаем, на что-нибудь ссылаемся или что-то отрицаем; однако каждый раз мы вынуждены полагаться на интеллект собеседника и его великодушную готовность осмысливать звуки, которые мы издаем, и извлекать из них содержание, которое мы пытаемся донести. Абстрактный язык образов нам в этом плохой помощник – так уж мы устроены: что-то заставляет нас облекать в слова даже то, что эфемерно, заведомо непередаваемо, имманентно, подсознательно. Например, лес, в котором Данте очутился вначале, – сам по себе неявный символ, а чтобы нам было понятнее, поэт показывает его «сумрачным» (oscura), «диким» (selvaggia), «дремучим» (aspra), «грозящим» (forte), «горьким (amara)[196]. Однако до настоящей «чистоты» семантического восприятия нам далеко.

На последней ступени устрашающего спуска в колодец Ада, переходя через вал, отделяющий последний «росщеп Злых Щелей» от девятого круга, где наказываются совершившие предательство, Данте слышит громкие звуки «зычного рога», разрывающие кромешную тьму. Он смутно различает высокие силуэты, которые принимает за башни города, но Вергилий объясняет, что это фигуры исполинов, по пояс погруженных в расщелину[197]. Ветхозаветные исполины, которые в Книге Бытия названы потомками дочерей человеческих и сыновей Божиих во времена, предшествовавшие Потопу. Один из них выкрикивает непонятные слова: «Raphel mai amècche zabi almi». Вергилий поясняет:

…Он сам явил свой истый лик;

То царь Немврод, чей замысел ужасный

Виной, что в мире не один язык.

Довольно с нас; беседы с ним напрасны:

Как он ничьих не понял бы речей,

Так никому слова его неясны[198].

О словах Нимрода, которые «никому неясны», исследователи Данте долго спорили. Большинство из них утверждают, что цитируемая строка в самом деле должна восприниматься как бессмыслица, но некоторые предлагают оригинальные ключи к расшифровке этих слов. Так Доменико Герри предположил, что Данте, придерживаясь традиционного представления о том, что Нимрод и исполины говорили на древнееврейском языке, использует из него пять слов, встречающихся в Вульгате. Герри утверждает, что изначально Данте придумал фразу, в которой собрал слова Raphaïm (исполины), man (что это?), Amalech (люди опасливые, осмотрительные), Zabulon (дом) и alma (священный), но исказил их так же, как могло изменить их Божественное проклятие, насланное на Вавилон, так что получилось нечто невразумительное: «Raphel mai amècche zabi almi». Тогда скрытый смысл фразы будет таким: «Исполины! Что это? Осмотрительные люди в священном доме»[199].

Объяснение Герри, может быть, и верно, но едва ли совершенно. (У Борхеса в детективном рассказе «Смерть и буссоль» комиссар полиции излагает следователю свою версию преступления. «Это правдоподобно, но не интересно, – отвечает следователь. – Вы мне возразите, что действительность не обязана быть интересной. А я вам скажу, что действительность, возможно, и не обязана, но не гипотезы»[200].) Данте мог использовать древнееврейские слова – коль скоро толкователи Библии полагали, что Нимрод говорил на этом языке, – но исказил их, поскольку Нимрод обречен изъясняться невразумительно. Возможно, Данте хотел, чтобы речь исполина была не просто непонятной, но еще и вызывала страх – ведь он знал, что нераскрытые загадки пугают больше, чем явный нонсенс. На Нимрода и его дерзких строителей пало проклятие: они заговорили на путаном языке – который, впрочем, нельзя назвать несуществующим; язык был непонятным, но в нем был заложен смысл. И отголоски этого смысла по-прежнему улавливаются, но теми, кто слушает Нимрода, полноценно не воспринимаются, так что его речь кажется им абсурдной. Проклятие Нимрода в том, что он, не будучи обреченным на немоту, произносит откровения, которые никто не может понять.

Речь Нимрода сама по себе не уникальна. Прежде, спускаясь по кругам Ада, Данте и его наставник уже слышали невразумительные слова, и тогда Вергилий также оставил их без внимания. Вступая в четвертый круг, где терзаются скупцы и расточители, странники встречают Плутоса, покровителя имущих и стража этого круга, который хриплым пронзительным голосом им кричит: «Papé Satàn, papé Satàn aleppe!» Слова Плутоса трактовали как призыв к Сатане: с самого начала многие толкователи воспринимали papé и aleppe как слова-заклинания, некогда образованные, соответственно, от греческого papai и от древнееврейского aleph. Несмотря на возгласы Плутоса, оба поэта проходят мимо него, причем Вергилий презрительно велит греческому божеству пасть наземь, «свившись» наподобие ветрил рухнувшей мачты[201].

Язык может быть нам непонятен, потому что мы никогда его не учили или забыли: и в том и в другом случае предполагается, что когда-то взаимопонимание было возможно. Поиском праязыка ученые занимались издавна и повсеместно. За много веков до эпохи Данте египетский фараон Псамметих, о котором пишет Геродот, решил выяснить, кем были первые люди на земле, и провел эксперимент, не раз повторенный затем другими правителями. Он забрал двух новорожденных из семей простолюдинов и отдал их пастуху, чтобы тот растил их в своей хижине, строго приказав не произносить при младенцах ни слова, но в остальном заботиться о них как положено. Псаммерих хотел узнать, какие первые слова произнесут дети после стадии младенческого лепета. Опыт, как сообщает Геродот, удался. Прошло два года, и дети встретили пастуха словом becos, фригийским – «хлеб». Поэтому Псамметих решил, что первыми людьми на земле были не египтяне, а фригийцы, а первый язык – фригийский[202].

В XII веке примеру Псаммериха последовал император Священной Римской империи Фридрих II (которого Данте поместил в шестом круге Ада с еретиками): он попытался узнать, каким был первый естественный человеческий язык. И нанял несколько кормилиц, которые должны были давать детям грудь и купать их, но разговаривать с младенцами им было нельзя: предполагалось определить, на каком языке сначала заговорят дети – на древнееврейском, греческом, латинском или арабском, или же это будет язык их родителей. Эксперимент не удался: все дети умерли[203].

Невозможность общаться с себе подобными сравнивали с погребением заживо. В своей книге «Пробуждения», пополнившей ныне свод классики, Оливер Сакс описывает случай сорокашестилетнего пациента, которого он называет Леонард Л.: тот стал жертвой так называемой сонной болезни – летаргического энцефалита (encephalitis lethargica), эпидемия которого прошла по Америке в середине 1920-х годов. В 1966 году, когда Сакс впервые повстречался с ним в нью-йоркском госпитале «Маунт-Кармель», Леонард совсем не мог говорить и произвольно двигаться – разве что совершал едва заметные движения правой кистью. Благодаря этому ему удавалось составлять сообщения на небольшой наборной доске – она была его единственным средством общения. Леонард страстно любил читать, хотя страницы книг для него кто-то должен был переворачивать; он даже писал книжные обзоры, которые каждый месяц публиковались в ежемесячном журнале, издававшемся при больнице. Когда их первая встреча подходила к концу, Сакс спросил Леонарда, как бы он описал свои ощущения. С чем их можно сравнить? Леонард составил следующий ответ: «Клетка. Лишение. Как „Пантера“ Рильке». Стихотворение Рильке, написанное в конце 1907-го или весной следующего года, передает состояние того, кто оказался в ловушке немоты:

Ее глаза усталые не в силах

смотреть, как прутья рассекают свет, —

кругом стена из прутьев опостылых,

за тысячами прутьев – мира нет.

Переступая мягко и упруго,

в пространстве узком мечется она —

танцует сила посредине круга,

в котором воля заворожена.

И лишь порой поднимется несмело

над глазом пленка тонкая, тогда

внезапно тишина пронзает тело

и гаснет в сердце без следа[204].

Как «завороженная воля» рильковской пантеры, как воля и упорство Леонарда, бунтарская воля Нимрода парализована проклятием немоты.

После встречи с Нимродом Вергилию и Данте предстоит увидеть Антея, одного из великанов, восставших против Зевса. Будучи сыном богов моря и земли, Антей черпал силу, соприкасаясь с материнской стихией, но был побежден Гераклом, который поднял его на руках и насмерть швырнул о землю. Вергилий обходится с Антеем совсем не так, как с Нимродом: обращается к великану с почтением и просит о помощи при спуске к девятому, последнему, кругу. В отличие от Беатриче, позволяющей себе лесть, Вергилий действует через подкуп: уговаривая Антея, он указывает на Данте со словами:

$$$$$$$$$$$$…он будет рад

Тебя опять прославить во вселенной;

Он жив и долгий век себе сулит,

Когда не будет призван в свет блаженный.

Вергилий сулит Антею дар владения речью, которым обладает Данте: телесная сила, утраченная великаном, будет восполнена силой языка, вместо общения в осязаемом пространстве ему дается общение во времени. Антей соглашается (даже в Аду нам остается некоторый выбор); далее Данте описывает, как он мощной рукой подхватил путников и «опустил в провал, / Где поглощен Иуда тьмой предельной / И Люцифер». А затем встал, «взнесясь подобно мачте корабельной»[205].

Образ Антея – мост, связующее начало, корабль, но в финальной песни «Ада» над происходящим не случайно символически нависает фигура Нимрода с его невразумительными речами: его появление предвещает встречу с Люцифером, князем тьмы, который решил возвыситься над искупительной силой Божественного Слова.

По иудейской легенде, Нимрод – потомок Хама, одного из сыновей Ноя. От отца он унаследовал одежды, которые Бог даровал Адаму и Еве перед изгнанием из Эдема; носивший их становился неуязвимым: звери и птицы склонялись перед Нимродом, и никто не мог победить его в бою. Одежды принесли ему процветание: полагая, что Нимрод наделен природной силой, люди сделали его своим царем. Не зная поражения в битвах, он покорял все новые земли, пока не стал единственным правителем на земле, первым смертным, обладавшим всеобъемлющей властью. Но дар развратил Нимрода, он начал поклоняться идолам, а позже потребовал, чтобы и ему тоже поклонялись. Он стал называться «Могущественнейшим охотником среди людей и зверей». Глядя на его святотатство, народ перестал верить в Бога и полагался на собственные силы и умения. Но и этого Нимроду было мало. Не довольствуясь завоеваниями на земле, он решил выстроить башню до небес, чтобы и высшие сферы объявить своими владениями. На строительство были наняты шестьсот тысяч верных ему мужчин и женщин: треть из них собирались пойти войной на Бога, еще треть предлагали установить в небесах идолов и поклоняться им, а остальные думали напасть на силы небесные с луками и копьями. Много лет ушло на строительство башни, достигшей таких высот, что строителю двенадцать месяцев приходилось карабкаться на ее вершину. Камни ценились превыше человеческой жизни: если падал строитель, этого никто не замечал, но если падал кирпич, все сокрушались, ведь на то, чтобы его заменить, уходил год. Женщинам не позволялось прерывать работу даже во время родов: они должны были производить на свет детей, занимаясь отливкой кирпичей, и, привязав их к себе пеленками, продолжать свой труд[206].

В Книге Бытия говорится: «И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (11, 5–8). Изложение ветхозаветных событий подразумевает, что строители Вавилонской башни знали свое дело, раз уж сам Господь спустился с небес полюбоваться на их труд. Незавершенная башня, как пишут толкователи Талмуда, была разрушена. Треть поглотила земля, еще треть уничтожил огонь, а последняя треть осталась стоять в руинах, на которые было наложено проклятие: любой, кто проходил мимо, забывал все, что когда-либо знал[207].

Представление об изначально едином, общем для всех языке, который распался на множество других, символически связано с современными теориями происхождения нашей способности к вербальному общению. Согласно одной из них (теории «первичности жеста» – в отличие от теории «первичности речи»), мы – подражательные создания: не случайно сложная имитация выполняемых руками действий (например, ударов молотком, если мы хотим попросить, чтобы нам передали инструмент) претерпела у нас эволюцию от пантомимической жестикуляции к ранним формам языка жестов. Эти протознаки, в свою очередь, перешли в проторечь, а сочетание имитирующих жестов и высказываний породило протоязыки, обеспечившие переход от форм общения наших древних предков к первым оформившимся языкам, на которых говорили люди. Теория первичности жеста утверждает, что человек (в отличие от других живых существ) владеет языком, потому что «человеческий мозг подготовлен к восприятию языка в том смысле, что обычный ребенок способен его выучить – усвоить бесконечный словарь, связанный с синтаксисом, обеспечивающим иерархию лексических комбинаций в структурах более высокого уровня, которые при необходимости свободно выражают новый смысл; потомству других видов это недоступно. Ведь люди способны не только выучить существующий язык, но и активно участвовать в формировании новых»[208].

Мозг шимпанзе, чья ДНК на 98,8 процента совпадает с человеческой, отличается от мозга человека не только объемом, но также диапазоном восприятия и степенью участия каждого из его отделов в межнейронных связях и в различных аспектах мозговой деятельности. Шимпанзе может научиться понимать отдельные произносимые слова, но все попытки научить их говорить оканчивались неудачей: у них (как и у других приматов) отсутствуют нейронные механизмы, управляющие голосовым аппаратом. Впрочем, ловкость конечностей помогает им овладевать языком жестов, а также символическим визуальным языком, состоящим из так называемых лексиграмм, – методом чтения и письма, принцип которого «схож с перестановкой магнитных букв на двери холодильника». Карликовый шимпанзе, или бонобо, по кличке Канзи оказался способен освоить 256 таких лексиграмм и строить из них новые комбинации. И все же, несмотря на совершенство таких комбинаций, их построение не является аналогом владения и пользования синтаксисом: ученые приравнивают выдающиеся способности Канзи к уровню развития двухлетнего ребенка, находящегося в обычной языковой среде, – и не более[209]. Возникает вопрос: каким же опытом, пусть даже элементарным, но отличным от опыта ребенка, делится с нами бонобо вроде Канзи? Какой опыт, почерпнутый в окружающем мире, он пытается передать?

В апреле 1917 года Франц Кафка отправил своему другу Максу Броду цикл рассказов; один из них назывался «Отчет для Академии». Он написан от первого лица, причем рассказчик – обезьяна, доставленная с Золотого Берега, где и была поймана, и благодаря успешному обучению превратившаяся в подобие человека; ее языковой диапазон распространяется от условных жестов (к примеру, рукопожатия как «знака открытости») до речи. «Когда надо, хочешь не хочешь, а приходится учиться», – поясняет обезьяна членам Академии. Но несмотря на то что примат способен четко и ясно изложить подробности своего пятилетнего обучения, он все равно знает, что в слова облекается не обезьяний опыт, а восприятие пережитых событий человеческой стороной его «я». «Мои тогдашние обезьяньи переживания я могу передать сейчас только человеческим языком, – сообщает он заинтересованной аудитории, – и значит, не совсем точно». Кафка интуитивно понимал, что если мозг обезьяны биологически не «приспособлен» к языку наравне с мозгом человека, то при любых попытках преобразовать его в «приспособленный» человеческий мозг – в художественном, символическом и даже, можно сказать, в медицинском смысле (как в мире будущего у доктора Моро) – передача вербализованной картины мира глазами животного будет невозможна, так же как человеческий мозг не способен объять мир Божественный (в дантовском представлении) и изобразить его средствами человеческого языка[210]. И в том и в другом случае картина будет искажена.

«Пречеловеченье вместить в слова / Нельзя», – так Данте говорит об увиденном в Раю, и с ним соглашается Фома Аквинский. «Способность видеть Бога принадлежит тварному интеллекту не в силу его природы, но благодаря свету славы, который приводит интеллект в состояние некоей обоженности (in quadam deiformitate)»[211]. Иными словами, высшая благодать может «приспособить» человеческий мозг к Божественному Слову, как процесс учения «приспособил» мозг обезьяны к человеческому языку у Кафки. Впрочем, как бы то ни было, изначальный опыт неизбежно утрачивается при попытке словесно его передать.

Переход от протоязыков к языкам, на которых мы говорим сегодня, мог осуществляться через фазу фрагментарных условных словесных выражений или коммуникативных жестов – так же как высказывание разделялось на составляющие, а сложные жесты – на более простые жестикуляторные знаки. Так, согласно этой теории, высказывание «камень, которым мы можем разбить этот кокос» со временем распадется на звуки, означающие «камень», «разбить» и «кокос»; парадоксальное допущение: проще предположить, что сначала появились отдельные слова, а уже потом – составленная из них фраза (быть может, идею подсказала состоявшая всего из одного слова речь персонажа Джонни Вайсмюллера в ранних фильмах о Тарзане).

Теории первичности жеста – лишь несколько десятилетий. Более пятнадцати веков назад в Индии писавший на санскрите поэт и религиозный мыслитель Бхартрихари изложил теорию языка, отчасти предвосхитившую современные изыскания. О жизни Бхартрихари известно не много. Даже даты рождения и смерти вызывают сомнения: принято считать, что он родился около 450 года н. э. и прожил примерно шестьдесят лет. Рассказов о нем существует множество. Если верить одному из них, он был царем и, подобно царю Шахрияру в «Сказках 1001 ночи», узнав о неверности одной из своих наложниц, отказался от власти и отправился странствовать по миру. По другой версии, жрец-брахман преподнес ему плод бессмертия; Бхартрихари вручил его в знак любви своей супруге-царице, которая, в свою очередь, подарила плод своему любовнику, а тот – наложнице Бхартрихари, и в итоге дар снова вернулся к нему. Поняв, что произошло, Бхартрихари удалился в лес и написал поэму, которую завершают следующие слова:

Будь проклята она, будь проклят он,

$$$$$будь проклят бог любви,

И та, другая дева, и я сам![212]

Слава о Бхартрихари-философе вскоре достигла и других культур. Чуть более столетия после его смерти Ицзин, китайский мыслитель и странствующий монах, веривший, что его родина представляет собой общественный идеал (и спрашивавший: «Во всей Индии найдется ли тот, кто не познал восхищения Китаем?»), цитирует Бхартрихари как одного из светочей мировой культуры[213]. Очевидно, под влиянием собственных убеждений И Цзин ошибочно изображает Бхартрихари поборником буддистской веры. На самом деле воззрения Бхартрихари восходят к священным санскритским текстам, к Ведам (на санскрите это слово означает «знание»), которые, как считалось, были ниспосланы некоторым мыслителям самим Богом, а затем из уст в уста передавались следующим поколениям. Веды состоят из четырех текстов, написанных в Индии более тысячи лет назад, ориентировочно между 1200 и 200 годом до н. э.: это «Ригведа, или Книга гимнов», «Самаведа, или Книга песнопений», «Ядждурведа, или Книга жертвенных изречений», и более поздняя «Атхарваведа, или Книга заклинаний». Каждая Веда, в свою очередь, делится на три части; третья, упанишады, – это философские трактаты о природе мироздания, о природе индивида и об отношениях между ними[214]. Отправным для всех Вед является представление о том, что любая душа тождественна Брахману, священному началу, которое наполняет реальность и равноценно ей. «Брахман – просторный Океан Бытия, – сказано в упанишадах, – и проявляются на нем бесчисленные ряби и волны. От самой малой частицы до дэвы, или ангела, все есть порождение безбрежного океана, Брахмана, неиссякаемого источника жизни. Нет такой явленной жизни, чтобы источнику этому не была подвластна, как нет волны, даже самой могучей, которая неподвластна была бы океану». Ральф Уолдо Эмерсон так выразил эту идею для западного читателя в поэме «Брама»:

Меня отринувший почто меня отринул?

Я – крылья. Кто со мной – воспрянет к небесам.

Я тот, кому Господь сомненья в сердце кинул.

Сомненья те – я сам[215].

В V веке, когда жил Бхартрихари, бо́льшая часть Индии представляла собой процветающее и счастливое общество, которым правила династия Гупта. В первые десятилетия века Чандрагупта II, прозванный «сыном доблести», прославился не только как воин, но и как покровитель искусств. С его благоволения великий санскритский поэт Калидаса вошел в царственное окружение, а литературные и философские собрания, проходившие при дворе, славились и за пределами царства. Когда власть перешла к сыну царя, Кумарагупте I, Индии из Центральной Азии стали угрожать гунны. Заняв в предыдущем столетии Бактрию, они десятилетиями пытались вторгнуться на индийскую территорию, прежде всего – через Гиндукуш; когда наконец им это удалось, гуннская армия ослабла в результате бесконечных столкновений, и Индии удалось ее сдержать. Однако в условиях постоянной угрозы династия Гупта также утратила былое влияние, и могущественная империя распалась на множество небольших враждующих царств[216]. Именно в этот период – от падения династии до возвышения индийских гуннов – Бхартрихари и создал свою языковую теорию.

Его считают автором нескольких фундаментальных трудов: «Вакьяпадии» – философского сочинения о предложениях и словах; «Махабхашьядипики» – комментариев к книге знаменитого проповедника йоги Патанджали; «Вакьяпадиявритти» – пояснений к собственному лингвистическому сочинению; и «Шабдадхатусамикши». Бхартрихари начал в более или менее традиционном ключе с составления толкований или экзегез к Ведам на основе более древних языковых теорий, но в итоге вывел собственную философско-лингвистическую концепцию. Среди его предшественников из глубокой древности можно, например, вспомнить жившего в VII веке до н. э. грамматиста Панини, который предложил свод правил, регламентировавших санскрит и применимых к текстам Вед; вслед за Панини во II веке до н. э. Патанджали также утверждал, что грамматика – ключ к изучению истин, заложенных в Ведах, и основа для их декламации. Бхартрихари подвел под эти идеи философскую основу: грамматику, – говорил он, – можно рассматривать в качестве инструмента мысли для постижения не только священных Вед, но также и Брахмана – всего, что дано в реальности. Он учил, что язык людей, подобно Брахману, неподвластен преходящим явлениям, но охватывает собой пространственно-временное единство, именуя его как целое, а также каждую из его частиц. В первых строках начальной строфы «Вакьяпадии» Бхартрихари формулирует вывод: язык – «единство без начала и конца, бессмертный Брахман, чья природная сущность и есть этот мир, и которое являет себя в момент сотворения Мироздания»[217]. Мы не погрешим против истины, сказав, что тезис Бхартрихари, в сущности, говорит о том же, о чем и первые строки Евангелия от Иоанна.

Язык для Бхартрихари – одновременно божественное творящее семя и плод его, неизбывная возрождающая сила и все множество происходящих от нее вещей. Бхартрихари считал, что язык нельзя рассматривать как нечто сотворенное (будь то божеством или человеком), ибо до языка не было ничего. Как пишет один ученый, последователь санскритской культуры, «язык [для Бхартрихари] ведет или прекращает свое существование в единстве с существованием человека или любого разумного существа»[218].

Известно, что язык реализуется в вербальных отображениях предметов и действий, как и в звуках, бесчисленные сочетания которых дают имена всему многообразию вселенной; реализуется он и в явлениях, которые нельзя назвать универсальными и неоспоримыми. Универсальная Вавилонская библиотека Хорхе Луиса Борхеса – хранилище, вобравшее квазибесконечность слов, но при этом подавляющее большинство из них – незначимые: в комментарии к рассказу об этом собрании он предполагает, что для осуществления подобного грандиозного замысла библиотека, собственно, не нужна – хватило бы и одного тома, содержащего бесконечное число бесконечно тонких страниц. В небольшом эссе, на два года опередившем рассказ, Борхес приводит слова Цицерона, который в трактате «О природе богов» рассуждает: «Почему бы <…> не поверить также, что если изготовить из золота или из какого-нибудь другого материала в огромном количестве двадцать одну букву <алфавита>, а затем бросить эти буквы на землю, то из них сразу получатся „Анналы“ Энния, так что их можно будет тут же и прочитать. <Хотя> вряд ли по случайности может таким образом получиться даже одна строка»[219].

Цицерон и Борхес (и не только они) указывали на то, что искусство алфавитных комбинаций дает возможность во всей полноте обозначить существующие и несуществующие явления, в том числе бессмысленные высказывания – как слова Нимрода. Однако Бхартрихари считал, что язык не только именует вещи и смыслы (или отсутствие таковых), но и что все вещи и сопутствующие им значения рождаются из языка. Вещи, доступные восприятию и осмыслению, как и их взаимосвязи, – учит Бхартрихари, – определяются словами, которые отводит им язык. Это очевидная истина в метафизическом понимании. Оказавшись в Зазеркалье, в разговоре с Белой Королевой Алиса спорит с Бхартрихари: «Нельзя поверить в невозможное». «Просто у тебя мало опыта, – защищает Бхартрихари Королева. – В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день. В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака»[220].

Доводы Бхартрихари противоречили как традиционному буддизму, так и учению брахманов ньяйи (членов одной из шести традиционных индуистских философских школ). Буддизм трактовал смысл как общепринятую условность, а его широту – как проекцию коллективного представления об этой условности. Под словом дерево (tree) подразумевается лесное многолетнее растение, поскольку все говорящие на английском языке условились, что звуками [tri: ] будет обозначаться именно растение, а не объем воды, например; при этом значение слова охватывает дуб, кипарис, персиковое дерево и все прочие, поскольку в аспекте общего и условного каждый из этих объектов в отдельности мыслится деревом. Последователи ньяйи возражают: по их мнению, слова обретают значения только в соотнесенности с существующими вещами и складываются в предложения так же, как вещи соотносятся друг с другом в окружающем мире. Слово дерево обозначает соответствующую разновидность лесных многолетних растений, потому что деревья действительно существуют, и язык дает нам возможность построить фразу «дерево растет в лесу», потому что дерево и лес в реальности взаимосвязаны[221].

По мнению Бхартрихари, значение реализуется в процессе языковой практики – как при произнесении высказывания говорящим, так и при восприятии его слушающим. Теоретики более позднего времени, размышляя над искусством чтения, косвенно соглашаются с этим и предполагают, что значение текста возникает при его взаимодействии с читателем. «Читать, – писал Итало Кальвино, – значит идти навстречу чему-то, что скоро сбудется, но никто пока не знает, что это будет»[222]. Бхартрихари определял это понятием спхота («вспышка», иначе говоря – «явление»), которое во времена Панини означало «разговорный язык», а у Бхартрихари характеризует «выплеск» – то есть извлечение значащих звуков. Спхота не зависит от манеры речи говорящего (или пишущего, так что стиль или акцент значения не имеют), но передает определенное значение через специфическое сочетание слов в предложении. Это значение не сводится к его составляющим: неправильно при изучении языка разбирать предложение на слова, чтобы его понять. В большинстве случаев слушатель (или читатель) осознает значение того, что ему сообщается, как целостность, моментальное озарение. Это озарение выражено спхотой, однако, – уточняет Бхартрихари, – оно уже присутствует в сознании слушателя (или читателя). Говоря современным языком, озарение случается, когда спхоту воспринимает мозг, «приспособленный» к пониманию языка.

Но Бхартрихари рассматривал проблему глубже. Если восприятие и понимание имеют вербальную природу, то мучительная пропасть между тем, что мы видим, и тем, что нам кажется, между нашим личным опытом и заложенными в нем представлениями об истинном и ложном становится призрачной. Слова формируют целостность существующей реальности, но также и наше особое видение этой реальности; то, что мы называем своим миром, «выплескивается» из Брахмана в вербальной, коммуникативной форме. Именно это, силясь передать увиденное в Раю, Данте описал как «грянувший блеск», в котором увиденное облекается в слова.

Данте полагал, что язык – высший атрибут, дарованный Богом только людям, – но не животным и не ангелам, – чтобы они могли выражать то, что рождается в их ниспосланном свыше, «приспособленном» к владению языком сознании. Язык, в представлении Данте, есть средство, правящее человеческим обществом и дающее нам возможность жить вместе. Язык, которым мы пользуемся, состоит из условных знаков, позволяющих выражать мысли и делиться опытом внутри нашего лингвистического пространства. По мнению поэта, язык дарит существование называемым вещам, попросту давая им названия, ведь «никакое действие не возникает из небытия», как пишет он в трактате «О народном красноречии»[223]. Быть может, не случайно, как символ безысходного поиска, Данте оставляет трактат незаконченным, прервав его на середине фразы: «Слова отрицательные всегда торопятся, другие же идут к концу всюду с подобающей продолжительностью…»[224]

Глава 7. Что есть я?

Передо мной фотография, сделанная в начале 1960-х годов. На ней – подросток, лежащий на траве спиной вверх: поднял голову, оторвавшись от блокнота, в котором что-то рисовал или записывал. В его правой руке карандаш или ручка. На голове – нечто вроде кепки, на ногах – туристические ботинки, на поясе повязан свитер. Лежит он возле кирпичной стены, от нее падает тень; вокруг – похожие на яблони приземистые деревья. Сзади, совсем рядом, – коротколапый пес, напоминающий статуи собак, которые лежат на могильных плитах у ног почивших крестоносцев. Этот мальчик – я сам, но на снимке я себя не узнаю. То есть я знаю, что это я, но лицо – не мое.

Фотография была сделана полвека назад где-то в Патагонии: в выходной день был устроен поход. Сегодня, глядя в зеркало, я вижу усталое одутловатое лицо, обрамленное поседевшими волосами и кокетливой белоснежной бородой. Глаза, вокруг которых легли штрихи морщин и контуры узких очков, – небольшие, зеленовато-коричневые с редкими оранжевыми крапинками. Однажды я пытался попасть в Англию с паспортом, в котором было указано, что цвет моих глаз – зеленый, и сотрудник миграционной службы, пристально глядя на меня, сказал, что запись следует изменить на «голубой», иначе в следующий раз меня не впустят. Я знаю, что иногда мои глаза кажутся серыми. Быть может, они время от времени меняют цвет, как у госпожи Бовари, но я не уверен, что эти перемены, как в ее случае, значимы. Тем не менее лицо в зеркале – это я, это должен быть я. Но это не мое лицо. Другим удается узнавать меня по моим чертам; мне – нет. Случайно заметив свое отражение в витрине магазина, я спрашиваю себя: что за пожилой толстяк идет рядом со мной? Боюсь, если бы я однажды и впрямь увидел себя на улице, то узнать бы не смог. Уверен, мне не удалось бы безошибочно опознать себя в полицейском участке, да и групповой портрет вызвал бы затруднения. Не знаю, в том ли дело, что мои черты слишком быстро и активно старятся или собственная персона не столь отчетливо запечатлена в памяти, как печатные слова, которые я помню наизусть. Мысль об этом не так уж огорчительна; она даже в некотором роде утешает. Оттого, что я – это я, от начала и до конца, и никакие обстоятельства или точки зрения не могут помешать моему узнаванию, я испытываю радостное чувство свободы: мне не нужно соблюдать никаких условий, чтобы быть собой.

Данте придерживается христианского представления о том, что после смерти только в Судный день нам предстоит вернуться в наши бренные тела – всем, за исключением самоубийц, ибо «не наше то, что сбросили мы сами». Наука считает, что человеческое тело время от времени совершает нечто вроде самоубийства. Все наши органы, все кости, все клетки до единой умирают и возрождаются каждые семь лет. Наши черты сегодня не имеют ничего общего с собственным прошлым, и все же мы со слепой уверенностью твердим, что остаемся прежними. Вопрос: что мы имеем в виду, как понимаем, что значит «быть собой»? На какие признаки ориентируемся? Выходит, что я – это не тело и не голос, не возможность прикоснуться ко мне, ни рот, ни нос, ни глаза – это нечто другое. Оно таится, как пугливый зверек, спрятавшийся в джунглях среди всевозможных вещественных ловушек. Никакие обличья и маски, которые я ношу, не раскрывают мне меня самого – разве что в неясных намеках и смутных предчувствиях: как шелест листвы, аромат, гром где-то вдали. Я точно знаю, что мое молчаливое «я» существует. И покуда жду. Вдруг оно обнаружит себя, только когда придет мой последний день: внезапно возникнет, как из-под земли, на миг повернется ко мне лицом, и дальше – тишина.[225]

Толстяк передо мною тенью крался

Однажды вниз по склону при луне;

Я вспять бегом – он вслед за мной погнался:

Кто он такой, узнать пора бы мне.

Джеймс Ривз. «Бывает же»

Чтобы в ходе странствия слова не «торопились» и приближались к финалу «с подобающей продолжительностью», Данте, как всякий любознательный путешественник, задает вопросы, касающиеся обычаев и веры, географии и истории мест, по которым он проходит. Особенно его интересует, кто встречается ему на пути, и поэтому он просит души называть себя, первым обращаясь к Вергилию: «Будь призрак ты, будь человек живой!»[226] Некоторые, как Вергилий, отвечают сразу; другие не хотят и поддаются, только если Данте обещает рассказать о них по возвращении в бренный мир; есть и такие, кого приходится заставлять; некоторых от лица Данте расспрашивает Вергилий. Случается Данте встречать и тех, кого он знал при жизни; но иногда метаморфозы в потустороннем мире меняют облик до неузнаваемости, и несчастной душе приходится пояснять, кому она принадлежала.

Впрочем, цель странствия, разумеется, не только в том, чтобы узнать, как устроен мир иной: ведь Данте отправляется туда, чтобы познать себя, и остальные персонажи для него – зеркало, отражающее его собственную ничтожность и показывающее возможность для спасения. Потусторонний мир не герметичен: странник так или иначе проникается его наказуемыми и искупаемыми грехами, как и высшим блаженством, испытывая то счастье, то боль. Данте в собственном сердце видит грехи гнева и гордыни; но один лишь проблеск божественного света, который проливается на избранного в райских высях, способен ослепить его и преобразить. Трехчастная мистерия, в которой Данте сопровождают Вергилий и Беатриче, развертывается в непрерывное действо, исполняемое непосредственно для него, и все его проступки, страхи, сомнения, искушения, заблуждения, падения и даже просветления открываются его же зрению и слуху. Вся «Божественная комедия» исполнена для единственного зрителя, но он же и главный ее участник. Именно это, только в другом контексте, последователь Юнга Крэйг Стивенсон определяет как пространство, вобравшее «многоликий и многозначный живой архетип театра с его мнемоническими и переходными конфигурациями, охватывающими эпистемологические противоположности – действие и созерцание, познание „я“ внутри нас и познание мира вовне»[227].

О душах, их настоящем и прошлом, Данте узнает не только из их рассказов. Приближаясь к вершине горы Чистилища вслед за Вергилием и поэтом Стацием, Данте оказывается в шестом круге чревоугодников, где непреходящий голод служит искуплением избыточной любви к дарам земным. Покуда поэты древности обсуждают свое ремесло, Данте, который, избавившись от греха гордыни, откликается на приглашение Гомера вступить в «высокий замок», смиренно следует за своими наставниками, черпая из их диалога знание:

Они пошли вперед; я, одинокий,

Вослед; и слушал разговор певцов,

Дававший мне поэзии уроки.

Трех поэтов приветствует собрание бледных молчаливых духов, чья кожа натянута на кости, а глаза темны и полы, как оправы без камней. Быть может, разговор Вергилия и Стация о поэзии навел Данте на мысль о том, что вещи по сути – это метафоры в себе, и пытаясь передать знание о реальности средствами языка, мы порой воспринимаем предметы и явления как слова, которые их обозначают, а их свойства – как воплощение начертания. «Кто ищет „omo“ на лице людском, – говорит поэт, – Здесь букву „М“ прочел бы без усилий». Пьетро Алигьери, сын Данте, в своих комментариях к «Божественной комедии» отмечает, что этот образ был тогда широко распространен: в готическом письме буквы «о» в слове «omo» напоминают человеческие глаза, а «m» очерчивает их, как линии бровей и носа[228]. Это согласуется с традицией, о которой говорится в Книге Бытия: имена всех существ «вписаны» в их внешность, и это помогает Адаму различать их, когда Господь, творя наш мир, велит дать им имена (Быт 2: 19–20).

Буквы в слове «omo», повторяющие черты человеческого лица. Копия с испанского манускрипта X века (Британская библиотека)

В диалоге Платона «Кратил» Сократ также высказывает мысль, что имена создаются людьми: по его мнению, предположение, будто первые слова были даны нам свыше, ничего не объясняет, а лишь оправдывает то, что объяснения нет. Дискуссия об именах в платоновском диалоге предложена двумя друзьями, о которых нам практически ничего не известно – кроме того, что они, как и Сократ, могли быть учителями Платона. Кратил считает, что существует «правильность имен, присущая каждой вещи от природы». Гермоген, другой участник диалога, не соглашается: он принимает сторону софистов и полагает, что язык сотворен людьми. «Какое имя кто чему-либо установит, такое и будет правильным. Правда, если он потом установит другое, а тем, прежним, именем больше не станет это называть, то новое имя будет ничуть не менее правильным, нежели старое, – говорит он. – Ни одно имя никому не врождено от природы, оно зависит от закона и обычая тех, кто привык что-либо так называть». Сократ возражает (или, во всяком случае, делает предположение), что «хорошо установленные имена подобны тем вещам, которым они присвоены, и что имена – это изображения вещей», но добавляет, что «лучше и достовернее» изучать сами вещи, а не их образы. Как и во многих диалогах, поднятый в «Кратиле» вопрос остается неразрешенным[229].

Имя – внешний признак. Даже если мы сами себе его выбрали, «я», заявленное именем, – это наша наружность, мы «надеваем» его, чтобы другим было удобнее. Хотя порой в именах скрыта личностная сущность. «Был кесарь я, теперь – Юстиниан», – объявляет император, упорядочивший римскую систему права в шестом веке: в дантовском Раю он предлагает слушающему его поэту экскурс в римскую историю. Позднее, в другой сцене, во время пребывания в небе Солнца, францисканец Бонавентура восхваляет основателя доминиканского ордена и отмечает, что имя Доминик (то есть «принадлежащий Богу») было дано ему родителями, когда им «мысль сошла его наречь / Тому подвластным, чьим он был всецело». Имена же родителей Доминика, Феличе («Счастливый») и Джованна (в трактовке святого Иеронима – «Милость Божия») Бонавентура рассматривает сообразно тезису, прозвучавшему в «Кратиле»:

Вот чей отец воистину Счастливый!

Вот чья воистину Иоанна мать,

Когда истолкования правдивы![230]

Впрочем, вопрос «что есть я?» не сводится только к имени, и вовсе не через открытие своего имени Данте получает ответ по завершении странствия. Проблема конечного представления об индивидуальности заслуживает более глубокого рассмотрения.

Ровно на середине «Божественной комедии», в тридцатой песни «Чистилища», когда колесница, которую тянет Грифон, появляется в райском саду, происходят сразу три существенно важных события: исчезает Вергилий, появляется Беатриче, а Данте первый и единственный раз в поэме назван по имени. Между исчезновением поэта-проводника и суровой отповедью, которую уготовит ему Беатриче, Данте «при имени своем, / Здесь поневоле вписанном в страницы», оглядывается. Беатриче велит ему обратить к ней взор:

«Взгляни смелей! Да, да, я – Беатриче.

Как соизволил ты взойти сюда,

Где обитают счастье и величье?»[231]

В отличие от Нарцисса, любовавшегося своим отражением, Данте, едва заглянув в воды Леты, не может вынести собственного вида и обескураженно отводит взгляд.

Глаза к ручью склонил я, но когда

Себя увидел, то, не молвив слова,

К траве отвел их, не стерпев стыда[232].

Спустившись в глубины Ада и поднявшись по уступам Чистилища, Данте смог лицезреть себя – но не в звучании своего имени, а в отражении облика. До сих пор, следуя за Вергилием, поэт лишь наблюдал чужие проступки, которые иногда признавал за собой; теперь, впервые, он понимает, что у него на глазах происходит драматическое явление, в котором ему отведена также главная роль. Данте осознает, что должен оплакивать не происходящее вокруг него, а собственное сокровенное существо, не исчезновение дорогого ему Вергилия, не любовь благословенной Беатриче, а свои грехи: увидев наконец себя нынешнего, он может раскаяться в том, каким был прежде. После этого, испив из Леты, он обо всем забывает. В Раю нет памяти о грехе.

Вопрос «что есть я?» не находит полного ответа в имени, как и содержание поэмы не передано сполна в ее названии. Малодушный солдат Пароль в пьесе «Все хорошо, что хорошо кончается» (All’s Well That Ends Well) носит «говорящее» имя, указывающее на то, что слова ему служат для лжи и хвастовства (зрители во времена Шекспира, худо-бедно владея французским языком, несомненно, воспринимали это как неслучайный каламбур[233]). Два дворянина подслушивают Пароля, когда тот разговаривает с самим собой, размышляя, как ему избежать унижения, и впервые в пьесе все, что он говорит о себе, – правда. «Как это он может – знать, каков он есть, и оставаться таким, каков он есть?» – восклицает один из дворян, изумленный тем, что этот глупец способен на здравое рассуждение. А тот действительно рассуждает: Шекспир стремится разглядеть под созданной им маской, что делает Пароля «таким, каков он есть». И вскоре этот опозоренный персонаж выходит из роли miles gloriosus[234] и окончательно становится собой: «Так, не капитан я. / Но буду есть, пить, спать я так же сладко, / Как капитан! Я буду просто – жить / Тем, что я есть!»[235] «Что я есть»: посетившее Пароля внезапное откровение передает скрытый смысл избитого «гамлетовского вопроса» и невольно перекликается с исполненным величия ответом Всевышнего Моисею: «Я есмь Сущий» (Исх 3, 14).

Отчасти мы есть то, что считаем в себе утраченным. «Узреть хочу свое лицо / до сотворения мира», – говорит женщина в одном из стихотворений Йейтса. Порой наше «я» подобно этому лицу, тенью всплывающему в памяти, полузабытому или забытому вовсе, словно на ранней стадии болезни Альцгеймера, когда мы начинаем терять уверенность в том, что мы – это мы, кем бы мы ни были. Аристофан в диалоге Платона «Пир» рассуждает о том, что люди изначально были трех полов: мужчины произошли от солнца, женщины – от земли, а гермафродиты – от луны, совмещающей оба начала. Обладая наибольшей силой, гермафродиты (как и строители Вавилонской башни) из гордыни вознамерились взобраться в небесные выси и поразить богов. Решив им помешать, Зевс разделил каждого пополам – так, чтобы мужская половина стремилась воссоединиться с женской, а женская – с мужской. В результате возникли три вида пар: мужчина-солнце, желавший быть с мужчиной-солнцем, женщина-земля, стремившаяся к женщине-земле, и потомки луны, гермафродиты, отныне разделенные надвое и ставшие гетеросексуальными созданиями, которые ищут свои утраченные половины. «Итак, каждый из нас – половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, – заключает Аристофан, – и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину». Для платоновского Аристофана любовь есть импульс, порожденный «жаждой целостности», желанием узнать, кто мы есть, воссоздав себя прежних[236].

Первые ростки нашего «я» проявляются рано. Жак Лакан описывает так называемую «стадию зеркала», характерную для ребенка в возрасте от шести месяцев до полутора лет, когда он, еще не умея говорить и контролировать свою двигательную активность, знакомится с собственным отражением. И встречает его с ликованием, ведь перед ним – функциональное единство, которого сам он пока еще не достиг. Ребенок отождествляет себя с тем существом, которым он должен стать, но в то же время образ этот иллюзорен, ведь отражение – это не он сам. Ребенок осмысливает, кто перед ним, узнавая и в то же время не узнавая себя, через физическое восприятие «я», но также и через воображение. В зеркале, как и в воображении, возникает персонаж, заимствовавший наше первое лицо единственного числа. Именно этот парадокс интуитивно увидел Рембо, написавший: «Ибо Я – это другой» («Car Je est un autre»). Алонсо Кихано – старый немощный дворянин, любитель рыцарских романов и одновременно рыцарь без страха и упрека по имени Дон Кихот; в конце книги, позволив убедить себя, что его литературное воплощение – плод больного воображения, он умирает. В этом смысле все мы Doppelgängers[237]: если, встретив двойника, мы невольно отшатываемся, значит, дело к финалу[238].

Чтобы полностью осознать, кто мы есть, во всех проявлениях, не исключая так называемое подсознание (которое Карл Густав Юнг определял как «реальность in potentia»), мы всю жизнь задаемся вопросами и ищем ключи. Бессознательное, по словам Юнга, дает нам эти ключи «в форме образов, почерпнутых из минувшего, или в форме предсказаний, заглядывающих в будущее», то есть в сновидениях, которые всегда, во всех культурах воспринимались как антиципации. Образы бессознательного, становясь осознанными, раскрывают нечто новое в нас самих и обогащают наше самоощущение, подобно прочитанным страницам книги. В III веке Аврелий Августин сравнил этот процесс с чтением псалма. «Я собираюсь пропеть знакомую песню, – пишет он в «Исповеди», – пока я не начал, ожидание мое устремлено на нее в целом; когда я начну, то, по мере того как это ожидание обрывается и уходит в прошлое, туда устремляется и память моя. Сила, вложенная в мое действие, рассеяна между памятью о том, что я сказал, и ожиданием того, что я скажу. Внимание же мое сосредоточено на настоящем, через которое переправляется будущее, чтобы стать прошлым. Чем дальше и дальше движется действие, тем короче становится ожидание и длительнее воспоминание, пока наконец ожидание не исчезнет вовсе: действие закончено; оно теперь все в памяти». Впрочем, в отличие от псалма, подсознание неисчерпаемо. Этот поиск, длящийся всю жизнь, воплощение интуитивных догадок и открытий, связанных с нашей собственной персоной, Юнг называет «индивидуацией»[239].

В 1939 году в работе, опубликованной сначала на английском языке под названием «Что такое индивидуация», а затем переписанной на немецкий и значительно переработанной, Юнг определил это явление как «процесс, порождающий психологического „индивида“ („in-dividual“), то есть обособленное, нечленимое единство, некую целостность», законченную и монолитную – даже в том, что самому человеку кажется непонятным и чуждым. Впервые Юнг сформулировал определение индивидуации, когда ему было сорок четыре года. Спустя почти два десятилетия, за пять лет до смерти, он составил своеобразную интеллектуальную автобиографию, в которую частично вошли беседы с одним его знакомым, а также самостоятельно написанные главы. В конце книги Юнг вновь обращается к идее индивидуации, но на сей раз его интересует не познаваемое и болезненно знакомое «я», а другие, неизведанные территории, белые пятна на карте его собственного мира. «Чем больше во мне неуверенности, – пишет он, – тем острее я ощущаю родство со всем, что есть вокруг. Теперь мне кажется, что отчуждение, которое так долго разделяло меня с миром, обратилось в меня самого, в мой внутренний мир, и я вдруг открыл, что никогда не знал самого себя»[240].

«Смысл моего существования, – пишет также Юнг, – это тот вопрос, который задает мне жизнь. Или наоборот, я сам и есть этот вопрос, обращенный к миру, не ответив на него, я останусь с чужими ответами, и это уже буду не я»[241]. Попытка узнать, что есть «я» как цельная и сингулярная сущность, поиск ответов на вопросы, которые ставит жизнь, отчасти обусловлены нашей увлеченностью чужими сюжетами. Литература не дает «ответа» в глобальном смысле, это скорее сокровищница, в которой много новых и более интересных вопросов. Как истории, которые души рассказывают Данте при встрече, так и произведения литературы становятся зеркалом, в котором с большей или меньшей ясностью мы опознаем собственные скрытые черты. Библиотеки нашего сознания напоминают подробные карты, запечатлевшие то, что в действительности (или в нашем представлении) составляет наше «я», и то, что к нему не относится (опять же – быть может, только с нашей точки зрения). Чтобы, как Фрейд, восхищаться начальными сценами «Фауста» Гете или, как Юнг, говорить о неубедительности финала драмы, чтобы предпочесть Конрада Джейн Остин, как Борхес, или поставить Исмаила Кадаре выше Харуки Мураками, как Дорис Лессинг, не обязательно придерживаться какой-либо литературной доктрины – это скорее вопрос личного приятия, сопереживания, узнавания. Что бы мы ни читали, безусловность в этом исключена – литература отвергает любые догмы. Мы же, напротив, меняем свои пристрастия: сегодня нам нравится одна глава в книге, а завтра – другие; меняются и вдохновляющие нас персонажи. Преданная читательская любовь встречается реже, чем кажется, как бы ни грела мысль, что наши наиболее осмысленные литературные предпочтения с течением лет меняются мало. Ведь мы же меняемся, а с нами – и наши вкусы, и если сегодня мы узнаём себя в Корделии, то завтра и в Гонерилье увидим свою сестру, а в будущем окажется, что сам Лир, этот глупый сентиментальный старик, нам – родная душа. В этом переселении душ – обыкновенное чудо литературы.

Впрочем, среди всех чудес, которыми отмечена разнообразная литературная история, не многие изумляют так же, как появление «Алисы в Стране чудес». Широко известный эпизод стоит еще раз вспомнить. Как-то раз, 4 июля 1862 года, преподобный Чарльз Лютвидж Доджсон и его друг, преподобный Робинсон Дакворт, устроили для трех дочерей доктора Лидделла, декана колледжа «Крайст Черч», лодочную прогулку по Темзе протяженностью в три мили, от Фолли Бридж, близ Оксфорда, до селения Годстоу. «Солнце так палило, – вспоминала много лет спустя Алиса Лидделл, – что мы причалили к берегу и укрылись в лугах ниже по реке, где только и удалось найти небольшую тень под свежим стогом сена. Там мы втроем, как водится, стали просить, чтобы нам „что-нибудь рассказали“, и так началась самая чарующая сказка на свете. Время от времени, чтобы нас подразнить, а может, и вправду утомившись, мистер Доджсон вдруг замолкал и говорил: „Продолжение – в следующий раз“. „Следующий раз уже наступил“, – восклицали мы; и после непродолжительных уговоров рассказ продолжался». Когда компания вернулась с прогулки, Алиса попросила Доджсона записать для нее все эти приключения. Он обещал попробовать и просидел почти всю ночь, перенося на бумагу рассказ, дополненный множеством выполненных пером иллюстраций; позже небольшой экземпляр «Приключений Алисы под землей» часто видели в доме декана на столе в гостиной. Через три года, в 1865-м, книга была опубликована в Лондоне в издательстве Macmillan под псевдонимом Льюис Кэрролл и называлась «Приключения Алисы в Стране чудес»[242].

Вот как в точности вспоминал об этой поездке преподобный Дакворт: «В том знаменитом путешествии в Годстоу во время летних каникул, когда нашими пассажирками стали три мисс Лидделл, я сидел на веслах, а он – на носу, и вся история для Алисы Лидделл, которая была на нашей шлюпке „рулевым“, сочинялась и рассказывалась буквально через мое плечо. Помню, я обернулся и спросил: „Доджсон, это что, экспромт?“ И он ответил: „Да, я сочиняю на ходу“». В придумывание приключений Алисы «на ходу» верится с трудом. Яма, в которую она проваливается, странное место, встречи и открытия, силлогизмы, каламбуры и остроумные шутки в их гротескном и таком стройном виде – придумать все это мгновенно, пока идет рассказ, кажется почти невозможным. Осип Мандельштам, рассуждая о композиции «Божественной комедии» Данте, пишет, что наивно со стороны читателя полагать, будто текст, который они видят перед глазами, оформился по мановению руки поэта, минуя вечную волокиту с черновиками и вариантами. Литература не рождается из сиюминутного озарения, – говорит Мандельштам, – это кропотливый процесс проб и ошибок, в котором помогают опыт и мастерство[243]. Но с «Алисой», насколько мы знаем, все было иначе: похоже, случилось невозможное. Несомненно, многие шутки и каламбуры, которыми обильно «приправлена» эта история, Кэрролл придумал раньше и держал в уме: он любил головоломки и шарады и немало времени проводил, составляя их ради интереса или чтобы развлечь своих юных друзей. Но одной россыпью словесных трюков не объяснить выверенную логику и забавные типажи, правящие безупречно закрученным сюжетом.

Через шесть лет за «Приключениями Алисы в Стране чудес» последовала «Алиса в Зазеркалье»: эта история действительно потребовала кропотливой работы за письменным столом, однако зеркальная шахматная партия во второй книге выстроена не лучше безумной карточной игры в первой, а чарующий абсурд обеих историй явно берет начало в той родившейся «экспромтом» фантазии, рассказанной в полуденный час. Говорят, что мистикам все диктуется свыше, и история литературы может похвастаться некоторыми широко известными примерами подобных произведений in toto (два из них – «Гимн творению» Кэдмона[244] и «Кубла-хан» Кольриджа), однако нам практически неизвестны беспристрастные свидетели таких поэтических чудес. Но в случае с «Алисой в Стране чудес» свидетельство преподобного Дакворта кажется убедительным.

Впрочем, совершенно необъяснимых чудес не бывает. Сказка Кэрролла уходит корнями в глубины «психе» куда глубже, чем мы думаем, считая ее «детской». «Алису в Стране чудес» нельзя читать так же, как любую другую книгу для детей: в ее топографии отчетливо прочитываются другие общеизвестные мифические края – например, Утопия или Аркадия. В «Божественной комедии» Мательда – дух, охраняющий вершину горы Чистилища, – рассказывает Данте, что воспетый поэтами золотой век есть не что иное, как далекие воспоминания о потерянном рае, утраченном состоянии совершенного счастья; быть может, в этом случае Страна чудес – неосознанное воспоминание о явлении совершенного разума, которое сквозь призму общественных и культурных условностей кажется нам абсолютным умопомрачением[245]. Неважно, назовем ли мы это архетипом, но Страна чудес в том или ином виде как будто существовала всегда: спуск вслед за Алисой в кроличью нору или путешествие по лабиринтообразным владениям Червонной Королевы никому не кажется в новинку. Только сестры Лидделл и преподобный Дакворт вправе утверждать, что наблюдали процесс сотворения этого мира, но и они должны были испытать смутное чувство déjà vu: с того дня Страна чудес пополнила пространство воображаемого, подобно земному раю, о существовании которого мы знаем, хотя наша нога ни разу там не ступала. Страна чудес на карте не обозначена («настоящие места никогда не отмечаются на картах», как сказал Мелвилл об еще одном архетипическом пространстве[246]), но ее ландшафт периодически возникает в наших грезах.

Ведь, разумеется, Страна чудес – это наш мир или, вернее, сцена, на которой у нас на глазах разыгрываются явления этого мира – но не на символическом языке подсознания (вопреки теории Фрейда) и не как аллегория анимы (в трактовке Юнга) или христианская притча (при всей красноречивости имен собственных, сопровождающих рассказчика – от Фолли Бридж, то есть «моста Глупости», до Годстоу, «Божественного места»); это и не антиутопия в духе Оруэлла или Хаксли (вопреки утверждениям некоторых критиков). Страна чудес – это просто место, где мы ежедневно оказываемся и которое может показаться безумным; это место, где всего понемногу: райского, адского и очистительного, и где нам надлежит блуждать, как мы блуждаем по жизни, следуя указаниям Червонного Короля: «Начни с начала, – говорит он Белому Кролику, – и продолжай, пока не дойдешь до конца. Как дойдешь – кончай!»[247]

Единственное, чем вооружена в пути Алиса, – это язык (и то же самое мы уже говорили о Данте). Слова помогают нам сориентироваться в лесу Чеширского кота и на крокетной площадке Королевы. Благодаря словам Алиса выясняет разницу между тем, что есть, и тем, что кажется. Именно в ее вопросах раскрывается вся «безумность» Страны чудес, которая, как и в нашем мире, едва прикрыта приличествующими условностями. Можно пытаться найти в безумности логику, как Герцогиня, которая во всем ищет мораль, но если по правде, – которую сообщает Алисе Чеширский кот, – выбирать тут особенно не приходится: куда ни пойдешь, окажешься среди безумцев, так что язык – спасительная соломинка, за которую надо держаться изо всех сил, чтобы остаться на плаву и не утратить кажущееся здравомыслие. Слова убеждают Алису, что в этом запутанном мире бесспорно лишь одно: под маской рассудочности все мы не в своем уме. Как и Алиса, мы все (буквально каждый) рискуем утонуть в собственных слезах. Нам вместе с Додо хочется думать, что не важно, куда и насколько неумело мы бежим: победителями должны считаться все и все заслуживают награду. Как Белый Кролик, мы направо и налево раздаем приказания, словно остальные обязаны (и почитают за честь) нам служить. Как Гусеница, выспрашиваем наших ближних о том, кем они себя ощущают, но имеем слабое представление о самих себе, почти доходя до грани, за которой исчезает собственное «я». Вместе с Герцогиней мы считаем, что детей за плохое поведение надо наказывать, но причины их поведения нас мало интересуют. Как и Шляпник, мы уверены, что яства на столе, накрытом для всех, предназначены нам одним, и беззастенчиво предлагаем гостям вино, когда ни вина, ни варенья нет и в помине. Нами могут править деспоты вроде Червонной Королевы, и тогда мы вынуждены участвовать в безумных игрищах с абсурдным инвентарем – шарами, которые катятся прочь, как ежи, и молотками, извивающимися, как фламинго, – а если мы не в состоянии соблюдать правила, нам грозят отрубить голову. Методы обучения, как объясняют Алисе Грифон и Якобы Черепаха, подразумевают ностальгические упражнения (обучение «латуни» и «жреческому») и услужническую практику (бросание омаров в море). Наша система правосудия задолго до того, как ее описал Кафка, походила на суд над Червонным Валетом, малопонятный и несправедливый. Однако немногим из нас хватает смелости, чтобы, как Алиса в конце книги, встать (в прямом смысле слова) на защиту своих убеждений и не держать язык за зубами. Этим беспримерным актом гражданского неповиновения Алиса получила право пробудиться ото сна. У нас, к сожалению, такой возможности нет.

Мы, читатели и попутчики, следим за тем, как в странствиях Алисы – и Данте – возникают извечные мотивы нашей жизни: погоня за грезами и их утрата, сопутствующие слезы и переживания, борьба за выживание, кабала, мучительные блуждания в поисках себя, последствия семейного разлада, вынужденное подчинение бессмысленным вердиктам, злоупотребление властью, растлевающие догмы, беспомощность при виде безнаказанных преступлений и неправедных наказаний, продолжительная борьба разума с безумием. В этом, включая всеохватное умопомешательство, – истинное содержание книги.

«Сумасшедший, – сказано в «Гамлете», – и есть лицо, сошедшее с ума». Алиса с этим согласилась бы: ненормальность – это исключение из всего, что считается «не ненормальным», так что фраза Чеширского кота («Все мы здесь не в своем уме») в Стране чудес распространяется на кого угодно. Но Алиса – не Гамлет. Ее грезы – это не мрачные видения, она не впадает в уныние, не видит себя карающей десницей призрака, не требует доказательств того, что ясно и прозрачно, и верит в эффективность неотложных мер. Слова для нее – самостоятельно живущие существа, и мысль (в отличие от представлений Гамлета) не несет благо или зло. Конечно же, ей не хочется, чтобы ее собственное тело, такое надежное, вдруг таяло, как и нежелательно, чтобы оно росло или уменьшалось (хотя, чтобы пролезть в дверцу, ведущую в сад, она не против сложиться, «как подзорная труба»). Алиса никогда не приняла бы удар отравленного лезвия и не стала бы пить из кубка с ядом, как мать Гамлета: схватив пузырек, на котором написано «ВЫПЕЙ МЕНЯ», она первым делом смотрит, нет ли там пометки «яд», ведь она «начиталась всяких прелестных историй о том, как дети сгорали живьем или попадали на съедение диким зверям, – и все эти неприятности происходили с ними потому, что они не желали соблюдать простейших правил, которым обучали их друзья». Алиса куда благоразумнее принца датского и его родни[248].

Впрочем, как и Гамлет, застрявшая в доме Белого Кролика Алиса должна была задаться вопросом, сможет ли она уместиться в ореховой скорлупе, однако ее это попросту не волнует – как если бы она была королем (или королевой) безграничных владений: ей нужен титул, и в Зазеркалье она всеми силами стремится заполучить заветную корону. Выросшая скорее в строгих принципах викторианства, чем в елизаветинской вольности, Алиса верит в порядок и традиции, у нее нет времени, чтобы роптать или топтаться на месте. В ходе своих приключений, как хорошо воспитанный ребенок, на все неразумное Алиса отвечает простой логикой. Условность (искусственное построение реальности) противопоставляется фантазии (реальности естественной). Алиса интуитивно понимает, что с помощью логики мы придаем осмысленность бессмыслице, обнаруживаем ее скрытые законы, и беспощадно пользуется этим – даже со старшими, будь то Герцогиня или Шляпник. А когда аргументы не помогают, она, по крайней мере, добивается, чтобы абсурдность ситуации стала очевидной. Когда Червонная Королева требует вынести сначала приговор, а уже потом – вердикт присяжных, Алиса совершенно справедливо заявляет: «Чепуха!» И это единственный ответ, которого чаще всего заслуживает в нашем мире глупость[249].

Правда, в конце путешествия Алиса так и не находит ответов, ей остается лишь открытый вопрос. Как под землей, так и позже, в Зазеркалье, ее будет мучить мысль, что она не та, кем себя считает, или, точнее, перестает быть собой, и потому ей не избежать пугающего вопроса Гусеницы: «Ты кто такая?» «Сейчас, право, не знаю, сударыня, – отвечала Алиса робко. – Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась». Строгая Гусеница просит пояснить, что имелось в виду. «Боюсь, что не сумею, – говорит Алиса и добавляет: – Я и сама ничего не понимаю». В качестве проверки Гусеница просит рассказать что-нибудь наизусть, но слова получаются «совсем другими». И Алисе, и Гусенице известно, что мы – это то, что мы помним, ведь воспоминания – это наша биография, они хранят наше представление о себе[250].

Ожидая, когда содержимое пузырька с надписью «ВЫПЕЙ МЕНЯ» закончит действовать, Алиса задумывается о том, что может так и вовсе исчезнуть. «Сгорю как свечка! Интересно, какая я тогда буду?» Ответ дадут в книге о Зазеркалье Траляля и Труляля, указывая на спящего под деревом Черного Короля. «Как по-твоему, кто ему снится?» – спрашивает Траляля. Алиса понимает, что сказать этого не может никто. «Ему снишься ты!» – восклицает Траляля. «Если б он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?» «Там, где я и есть, конечно», – уверенно отвечает Алиса. «А вот и ошибаешься! – возразил с презрением Траляля. – Тебя бы тогда вообще нигде не было! Ты просто снишься ему во сне»[251].

Алиса задумывается: уж не Ада ли она, или Мейбл (но растерянно рассуждает: «Она это она, а я это я»); Белый Кролик принимает ее за некую Мэри-Энн; Горлица решает, что она змея; говорящие цветы считают ее таким же цветком; Единорог видит в Алисе сказочное чудище и предлагает ей поверить в него, чтобы он поверил в нее. Получается, что наше «я» зависит от того, что думают другие. Мы всматриваемся в экраны наших электронных гаджетов так же напряженно и пристально, как Нарцисс в воды пруда, рассчитывая, что наше «я» воссоздастся или утвердится не через окружающий мир и не в работе, происходящей внутри нас, а посредством бессмысленных зачастую посланий от тех, кто виртуально признаёт, что мы существуем, и чье существование признаём мы. А когда мы умираем, эти мимолетные контакты изучаются как ключи, помогающие понять, кем мы были; сбывается то, что описал в короткой притче Оскар Уайльд:

Когда умер Нарцисс, разлившийся ручей его радости превратился из чаши сладких вод в чашу соленых слез, и Ореады пришли, плача, из лесов, чтобы петь над ручьем и тем подать ему отраду.

И когда они увидели, что ручей превратился из чаши сладких вод в чашу соленых слез, они распустили свои зеленые косы, и восклицали над ручьем, и говорили:

– Мы не дивимся твоей печали о Нарциссе, – так прекрасен был он.

– Разве был Нарцисс прекрасен? – спросил ручей.

– Кто может знать это лучше тебя? – отвечали Ореады. – Он проходил мимо нас, к тебе же стремился, и лежал на твоих берегах, и смотрел на тебя, и в зеркале твоих вод видел зеркало своей красоты.

И ручей отвечал:

– Нарцисс любим был мною за то, что он лежал на моих берегах, и смотрел на меня, и зеркало его очей было всегда зеркалом моей красоты[252].

Алиса понимает, что определить для себя, кто она есть, можно разными способами. Попав в кроличью нору, она задается вопросом, кто же она на самом деле, и не намерена выбирать «я», которое ей не нравится. «Пусть тогда попробуют, придут сюда за мной! Свесят головы вниз, станут звать: «Подымайся, милочка, к нам». А я на них только посмотрю и отвечу: «Скажите мне сначала, кто я! Если мне это понравится, я поднимусь, а если нет – останусь здесь, пока не превращусь в кого-нибудь другого!»[253] Если в происходящем не видно смысла, то Алиса должна быть уверена, что, со своей стороны, делает осмысленный выбор (выбирает «я», которое этот смысл выразит). Она как будто повторяет слова Юнга: «Я должен сообщить свой ответ, чтобы не зависеть от ответа внешнего мира». Алисе самой приходится задавать вопрос Гусеницы.

И все же, несмотря на кажущуюся ненормальность, окружающий мир, как и Страна чудес, дразнят нас мыслью, что в происходящем есть смысл и, если внимательно приглядеться, за всей «чепухой» можно найти то, что его объяснит. Поразительно, насколько подробно и связно описаны приключения Алисы, и мы, читатели, все более явно ощущаем этот неуловимый смысл в окружающем абсурде. Вся книга в целом оставляет такое же впечатление, как дзен-буддистский коан или греческий парадокс: это нечто осмысленное и в то же время необъяснимое, на грани откровения. Зато проваливаясь за Алисой в кроличью нору и совершая путешествие вместе с ней, мы точно понимаем, что ненормальность Страны чудес не случайна и все в ней отнюдь не просто. Придуманная Кэрроллом полуэпопея-полусон открывает нам столь нужное пространство где-то между реальной землей, по которой мы ходим, и миром сказок, точку обзора, позволяющую наблюдать за мирозданием в его более или менее выраженном виде – так сказать, на языке вымышленной истории. Подобно увлекавшим Кэрролла математическим формулам, приключения Алисы – это одновременно скупая данность и возвышенная фантазия.

Верно это и для «Божественной комедии». Направляемый рукой Вергилия по зыбким почвам Ада или многозначительной улыбкой Беатриче по кристаллической тверди Рая, Данте совершает странствие одновременно в двух плоскостях: одна низводит его (а вместе с ним и нас, читателей) в материальную реальность, другая позволяет взглянуть на эту реальность по-новому и преобразить ее. В такой же двойной реальности существует взобравшийся на ветку Чеширский кот: вот он показался нам в своем странном облике, а вот уже стал волшебным (и жизнеутверждающим) призраком – улыбкой Беатриче.

Глава 8. Зачем мы здесь?

В двадцать с небольшим я работал в одной газете Буэнос-Айреса, и мне поручили отправиться в деревню, чтобы взять интервью у священника по имени Доминго Хака Кортехарена из прихода в Монес-Касоне, который перевел признанную национальным достоянием аргентинскую поэму XIX века «Мартин Фьерро» Хосе Эрнандеса на язык басков, озаглавив ее «Matxin Burdín». Это был приземистый, тучный, улыбчивый человек, он приехал в Аргентину в конце 1930-х годов и принял сан уже в изгнании. В знак признательности к приютившей его стране он решил сделать этот перевод, но истинной его страстью, как у Шерлока Холмса на склоне лет, было пчеловодство. Во время интервью он дважды извинялся и отходил к ульям, гудящими рядами выстроенным под палисандровыми деревьями, где совершал какие-то обряды, смысл которых был мне непонятен. Он разговаривал с пчелами на баскском языке. А на мои вопросы отвечал на испанском и неистово жестикулировал; зато с пчелами его движения, как и голос, были спокойными. Он сказал, что их жужжание напоминает ему водопад. Казалось, он совершенно не боится их жал. «Когда собираешь мед, – объяснил он, – всегда надо немного оставлять в улье. Те, для кого это – производство, так не делают, пчелы обижаются и становятся скупыми. А на щедрость отвечают щедростью». Он беспокоился, что многие пчелы на его пасеке гибнут, и обвинял соседних фермеров в применении пестицидов, губительных не только для пчел, но также для певчих птиц. Еще он рассказал мне, что, когда умирает пасечник, кто-то должен сообщить об этом пчелам. С тех пор мне хочется, чтобы после моей смерти кто-нибудь так же позаботился и обо мне и сообщил моим книгам, что я больше не приду.

В своем дикорастущем саду (пояснил – мол, любит сорняки), во время прогулки, невысокий священник заметил, что Эрнандес допустил в поэме любопытную неточность. «Мартин Фьерро» – история гаучо, который дезертирует из армии, куда его насильно призвали. За ним в погоню отправляется сержант, который, окружив Фьерро и поняв, что тот будет сопротивляться до последней капли крови, заявляет, что не позволит убить храбреца, и, встав против собственных солдат, братается с дезертиром. Священник сказал, что гаучо в поэме описывают землю и небо, и это неправильно: так делали бы городские жители, но не крестьяне, для которых в окружающем пейзаже не было ничего примечательного – это была простая данность. У Эрнандеса, образованного горожанина, окружающая природа могла вызвать любопытство; у гаучо Мартина Фьерро – нет.

В школе меня учили, что интерес к сельским идиллиям у Эрнандеса – от Вергилия, который описывал вовсе не пейзажи своей юности в долине По (на это обратил внимание Питер Леви), а скорее «придуманную» картину с влюбленными пастухами и пасечниками, воспринятую, видимо, у Феокрита. Вергилий, как и Цицерон, был любимым античным автором в испанских колониальных школах; Эрнандес не изучал греческий язык, эта культура не приветствовалась в католических государствах – слишком уж неудобной была ее схожесть с идеями мыслителей Реформации. Несмотря на буколическую условность, леса, ручьи и поляны у Вергилия воспринимаются как естественные пейзажи, а его наставления по пчеловодству и земледелию, как мне говорят, вполне грамотны. Эрнандес предпочитает избавляться от любых черт искусственности, и, несмотря на то что его гаучо склонны к философствованию и привыкли взывать ко всем святым (как Вергилий – к Аполлону и музам), ему удается вместить своих персонажей в правдоподобное пространство. Пампасы Мартина Фьерро узнаются сразу: просторы, внезапно появляющиеся хижины или деревья, бесконечный горизонт – все это для французского писателя Дриё Ла Рошеля входило в понятие «горизонтального головокружения». Но если Эрнандес и грешил против истины, – подчеркнул мой баскский священник, – то наверняка потому, что, как и Ла Рошель, ощущал себя чужаком, горожанином, который просто не мог стоять среди этих пустошей под широким небом, не ощущая на себе этот грандиозный круговорот. Когда Мартин Фьерро в полном одиночестве обращает свой взгляд к звездам, он видит в них отражение своих чувств:

Так я думал звездной ночью.

Звезды – утешенье нам,

тем, чью душу по ночам

бередит кручина злая.

Видно, бог, их создавая,

в них искал утеху сам.

Пейзаж, который наблюдает человек, омрачается его чаяниями и сожалениями; за всем этим – скрытый вопрос: «Зачем я здесь?» В классической буколической поэзии пейзаж отражает ностальгические воспоминания о блаженном золотом веке, придуманном, должно быть, греками; у Эрнандеса ностальгия, конечно же, – литературная «вычурность», но в ней – историческая правда. Вкладывая в уста своего героя приведенные ниже строки, Эрнандес описывает не желанный волшебный век, а воспоминания Фьерро о собственной жизни – какой он видел ее до того, как его забрали в армию:

Гаучо еще недавно

вольным был в родном краю;

прокормить он мог семью

сам, не кланяясь, не клянча,

скот был у него и ранчо.

Жили что в твоем раю!

Слово «гаучо», которым испанские колониалисты презрительно называли местных, гордо подхватили те, кто сражался против испанской короны, но вскоре после обретения независимости оно вновь приняло уничижительный оттенок и стало указывать на тех, кто живет на земле и не желает «кучковаться» в городах. Горожане видели в гаучо варваров, не признающих цивилизацию, что отражено в названии фундаментального труда Доминго Фаустино Сармьенто «Факундо: Цивилизация и варварство»[254]. Будучи прекрасными наездниками и пастухами, гаучо сами выбирали места для поселений подальше от расползающихся во все стороны метрополий, жили, собирая скудные урожаи, держали заблудший скот, а от случая к случаю нанимались работниками к зажиточным hacendados[255], купившим или получившим в собственность обширные нетронутые земли. Обязательная воинская повинность, конфискация домов правительством и все более частые набеги туземных племен все изменили; Мартин Фьерро стал олицетворением этих перемен. Пампасы перестали быть свободной территорией, где каждый имел право жить, не предъявляя купчую на надел или дом: теперь это была чужая для гаучо земля, и укорениться на ней могли только те, кто заявлял о ее покупке и считал, что пользуется ею по закону. Гаучо чувствовали живую связь с землей: что губило ее, было губительным и для них; для землевладельцев земля была лишь собственностью, которой надо распоряжаться с наибольшей пользой, чтобы доход от нее был как можно выше. «Как по-вашему, зачем мы здесь, на земле? – спросил мой священник, не рассчитывая на ответ. – Я знаю одно: в чем бы ни был смысл, пчелы все равно гибнут».[256]

Владимир: Зачем мы здесь – вот в чем вопрос.

Сэмюэль Беккет. «В ожидании Годо»[257]

Во всех трех царствах у Данте прослеживаются два плана бытия: реальность как таковая и размышления о ней. Пейзажи, так же как и души, которые встречает на их фоне поэт, – одновременно реальные и воображаемые. В «Божественной комедии» нет случайных подробностей: читатель повторяет странствие Данте, следуя той же тропой и видя то же, что видел он сам. Тьма и свет, запахи и звуки, нагромождения скал, реки, водопады, гудящие, как пчелиный рой (сравнение моего баскского священника), открытые просторы и пропасти, утесы и провалы – все это образует потусторонний мир. А точнее, первые два его царства: Рай населен мыслящими существами, но у него нет осязаемой географии, ибо нет времени и пространства.

В поэме изображены три наиболее значимых лесных массива: это «сумрачный лес», из которого выходит Данте перед встречей с Вергилием, зловещий лес самоубийц в Тринадцатой песни «Ада» и райский сад на вершине горы Чистилища. На небесах растительности нет – разве что гигантская роза, которую, слившись, образуют души в эмпиреях. Все три леса существуют в единстве со своими обитателями: их свойства проявляются в том, что происходит под ветвями их деревьев, – в обстоятельствах повествования. У Данте, как обычно, географию определяет то, что мы делаем.

Джон Рёскин, раскрывая сформулированные им «законы красоты» XIII века, отмечает: «Подобные открытия высшей истины, полагаю, делаются не через философское размышление, а по наитию». Несомненно, основой «Божественной комедии» стала обширная библиотека знаний, но, как справедливо предостерегает Рёскин, не все есть следствие процесса учения: слишком много конкретного в произведении в целом, чтобы каждое отдельное слово могло появиться в нем осознанно. «Мильтон, описывая свой Ад, – пишет Рёскин, – всячески старается показать его как можно более неопределенным; Данте делает его явным». Поэтому, как считает Рёскин, осмелившись преодолеть очистительную стену огня и достигнув Эдема, Данте входит в описанный с упоением «тенистый и живой» лес, напоминающий читателю «сумрачный лес» из начала поэмы. И «непроторенность этой лесной чащи, ничего страшнее которой он в жизни не видел, пока был грешен и слаб, так радостна ему теперь, после очищения. Так же как доступные и дремучие дебри греха ведут в обитель вечных кар с ее оковами и страхом, доступная и обильная поросль искренней добродетели приводит к обители вечного счастья, где царят любовь и согласие»[258].

Еще более проникновенный пример – лес самоубийц. После того как кентавр Несс помогает Данте и Вергилию переправиться через кровавый поток, в котором терпят наказание виновные в убийстве, оба странника добираются до темного леса, где вновь не видно ни единой тропы. Лес этот изображен средствами отрицания: череда отрицательных наречий non пунктиром проходит в начале каждого из трех первых трехстиший песни, причем во втором трехстишии с них начинаются все три стиха. Таково место, где отрицается само бытие.

Non era ancor di là Nesso arrivato,

quando noi ci mettemmo per un bosco

che da neun sentiero era segnato.

Non fronda verde, ma di color fosco,

non rami schietti, ma nodosi e ’nvolti;

non pomi v’eran, ma stecchi con tòsco.

Non han sì aspri sterpi né sí folti

quelle fiere selvagge che’n odio hanno

tra Cecina e Cornetto i luoghi cólti.

Еще кентавр не пересек потока,

Как мы вступили в одичалый лес,

Где ни тропы не находило око.

Там бурых листьев сумрачен навес,

Там вьется в узел каждый сук ползущий,

Там нет плодов, и яд в шипах древес.

Такой унылой и дремучей пущи

От Чечины и до Корнето нет,

Приют зверью пустынному дающей.

На ветвях этих зловещих тернистых деревьев вьют гнезда гарпии. Эти безобразные твари с огромными крыльями, человеческими шеями и лицами, когтистыми лапами и оперением на брюхе, не переставая, издают горестный клич, предвещающий грядущие скорби[259].

Прежде чем идти дальше, Вергилий напоминает Данте, что они находятся во втором поясе седьмого круга и поэт должен внимательно наблюдать за всем, «чему бы не поверил, мне внимая», ведь в этом обиталище теней голоса и тела не связаны: Данте слышит стоны, но никого не видит и спрашивает, не прячутся ли души в кустах. Чтобы развеять его сомнения, Вергилий велит отломить небольшой сук с одного из растущих вокруг деревьев. Данте повинуется, но тут же слышит крик: «Не ломай, мне больно!» На месте надлома начинает течь черная кровь.

И снова крикнул: «Прекрати мученья!

Ужели дух твой до того жесток?

Мы были люди, а теперь растенья.

И к душам гадов было бы грешно

Выказывать так мало сожаленья».

Данте в ужасе отступает, кровь и слова, сливаясь воедино, струятся из сломанного отростка. В «Энеиде» Вергилий описывает, как Эней, покинув троянский берег и желая преподнести жертву своей матери Афродите и другим богам, пытается вырвать куст кизила и мирт, чтобы покрыть ими алтарь. И изумленно наблюдает, как из корней начинает сочиться черная кровь, а голос из-под земли сообщает, что здесь погребен Полидор, предательски убитый фракийским царем, которому вверил заботы о своем сыне Приам[260]. Понимая, что Данте забыл этот эпизод из его эпической поэмы (относящийся к плану воображаемого), Вергилий решает, что нужно показать ему воочию, как деревья могут истекать кровью (и это – план реального). Таким образом Вергилий напоминает Данте, что восприятие бытия будет полным только через призму двух этих планов.

В то же время, чтобы Данте мог «воздать добром» за совершенный жест, Вергилий просит раненого духа назвать себя: тогда поэт сможет восстановить его доброе имя среди живущих. (Пребывая в Аду, Вергилий, чья собственная слава на земле неоспорима, полагает, что для умерших важно, какого мнения о них те, кто продолжает здравствовать.) Стонущее дерево оказывается государственным деятелем и поэтом Пьером делла Виньей, канцлером Королевства обеих Сицилий и советником Фридриха II, императора, столь печально прославившегося своими лингвистическими экспериментами с детьми. Делла Винья покончил с собой из-за клеветнического обвинения в измене и теперь несет наказание, ибо «смятенный дух» его, замыслив в смерти избежать позора, «стал перед собой не прав»[261].

Деревья сохраняют дар речи, только пока в них течет кровь. Когда-то не пожалев себя, они теперь молят о жалости Данте, и это зрелище внушает поэту то же сострадание, какое прежде он лишь раз испытал в этом жестоком царстве, когда в круге сладострастников услышал историю Франчески. Ведь жалость – это всегда в той или иной мере жалость к себе, а реальный Данте за время своей тягостной ссылки мог рассматривать возможность самоубийства, но отверг ее. Безусловно, вопрос был для него болезненным. В догматах Католической церкви самоубийство считалось безусловным грехом, совершаемым против тела как храма души. Блаженный Августин низводит самоубийство до уровня обычного убийства, которое шестой заповедью запрещено: «Заповедь „не убивай“ остается понимать в приложении к человеку: не убивай ни другого, ни самого себя. Ибо кто убивает себя, убивает именно человека»[262]. Но при этом любимые языческие авторы Августина (да и Данте) часто относились к самоубийству как к благородному и достойному поступку.

Подробно анализируя этот эпизод, Ольга Седакова задается вопросом, что означают слова Пьера делла Виньи «мы были люди», и видит их смысл в том, чтобы «быть слышимыми», обладать даром речи. «Человек есть прежде всего сообщение», – пишет она. Но что это за сообщение? В нем, безусловно, соединены плоть и кровь, с одной стороны, и язык, с другой, страдание и потребность выразить его в словах. Вот почему, продолжая мысль Седаковой, мы, пожалуй, можем сказать, что если придерживаться старинной метафоры, представляющей мир как книгу, то записи в книге природы отражают одновременно человеческие страдания и страдания, причиненные человеком природе. Будь то страдания людей или самой земли, они должны быть облечены в слова негодования, раскаяния или мольбы. (Несколько лет назад в Британской Колумбии выпустили постер с изображением вырубленного леса; сверху была надпись, цитата из «Юлия Цезаря» Шекспира: «Прости меня, о прах кровоточащий, / Что кроток я и ласков с палачами»; то есть живая земля ассоциируется с истерзанным телом Цезаря.) Данте в «De vulgari eloquentia» отмечал, что после изгнания из Рая начало жизни любого человека связано со страданием, которое он выражает словом, символизирующим боль: «Ahi!»[263]

Седакова полагает, что для Данте жизнь и насилие есть абсолютные противоположности, и насилие – во всех смыслах – это явление царства смерти. Если так, то можно сказать, что когда насилие вторгается в жизнь, оно преображает насущный, созидательный человеческий вокабулярий, обнажая его теневую сторону, знаменуя утрату того, что было нам даровано. А поскольку в «Божественной комедии» средствами языка создается пейзаж, на фоне которого происходит все действие, то с проникновением в этот язык мотивов жестокости меняется и окружение – возникает жуткий, безжизненный лес, в котором водятся гарпии. В древнем мире верили, что гарпии принимают облик мертвых, чтобы похищать души живых[264]. Следовательно, если насилие, совершенное по отношению к себе, лишает грешника (или грешницу) пребывания на этом свете и превращает самоубийцу в бессловесное бесплодное дерево, выражающее себя через кровь, то насилие, намеренно сотворенное над природой и породившее подобный лес, можно назвать формой коллективного самоубийства, уничтожающего мир, с которым мы слиты, и превращающего живую землю в пустошь.

Уже во времена раннего неолита, когда начинало развиваться земледелие, наши отношения с природой складывались все менее безоблачно: слишком противоречиво отвечали мы на вопрос, как пользоваться плодами земли, чтобы она не иссякала. В истории всех народов практические способы землепашества, сева и жатвы, орошения и удобрения, защиты культур от насекомых и хранения запасов на случай необходимости формировались параллельно с поэтическими образами природы-матери.

В древнем мире, – отмечал Рёскин, – лес считался «источником изобилия и убежищем», священным и обитаемым местом, чаще всего благоволящим людям[265]. В Средние века представление изменилось, образ стал дихотомическим: сельскую местность воспринимали одновременно как опасную, бесовскую, теневую сторону городской цивилизации и как пристанище для аскетического очищения, противопоставленного вавилонским порокам. С одной стороны, ее описывали как одичалую глушь, где скрываются преступники да дикие звери, где бытуют объявленные вне закона секты и проводятся немыслимые обряды, а с другой – как райские кущи, обитель утраченного золотого века или священный уголок вдали от всех презренных занятий, свойственных повседневной жизни. Эта двойственность отразилась в изобразительном искусстве. Во времена раннего Средневековья многие творцы, стараясь по мере возможности не нарушать религиозных догм, но и удовлетворить спрос на портрет, постепенно отошли от ряда популярных светских жанров эллинистического Рима – к примеру, от декоративных живописных пейзажей – и обратились к аллегорическим сценам и библейским сюжетам, для которых изображение быта служило фоном. Сам Данте, увлеченно наблюдавший за природными циклами и преображениями, сведущий к тому же в методах земледелия и разведения скота, с поразительной доскональностью описывает пейзажи на своем пути: ведь на этой сцене разворачиваются события, в которые вовлечены люди, и одновременно можно наблюдать примеры вдохновенных божественных деяний. Будь то мрак Ада, в котором белизна обнаженных тел с жестокой очевидностью передает их муки, или земное Чистилище с его рассветами, сумерками, непроглядными ночами и солнечным сиянием, озаряющим или покрывающим тенью тяжкое восхождение душ, – дантовские пейзажи исключительно реалистичны и вместе с тем глубоко символичны, и, пока длится странствие, форма и суть служат взаимному раскрытию.

Для Данте все, что есть мудрость, самопознание, интуитивное постижение высшей воли, выражено в природе, в камнях и звездах, «когда их сонм прекрасный / Божественная двинула Любовь». Чувствовать природу означает для нас ощущать присутствие Божественной длани в этом мире, а дар взаимодействия с другими живыми существами позволяет отыскать собственное место в мироздании. Все, что мы совершаем по отношению к себе, совершается и по отношению к миру; а потому, ссылаясь на дантовский принцип contrappasso, можно сказать, что все совершаемое по отношению к миру мы обращаем и на себя[266]. Сомнения и переживания Данте, его страхи и откровения отражены в будничных картинах окружающего ландшафта; разломы скал, или Злые Щели, агонизирующие деревья леса самоубийц и буйная растительность лесов и рощ Мательды, горючие пески седьмого круга Ада и обдуваемый легким ветром райский луг – все эти картины поэт прочувствует и плотью и душой.

Вергилий также видел, сколь сложны наши отношения с природой и как от наших поступков зависит и ее, и наша собственная судьба. После поражения Брута и Кассия при Филиппах в 42 году до н. э. он потерял семейное имение, но его опыт сельской жизни очевиден в «Георгиках», которые можно назвать стихотворным учебником по земледелию. Например, описывая паразитов и сорняки, которые одолевают посевы, Вергилий предостерегает сельчанина: «Если усердно рыхлить не потрудишься граблями почву, / Шумом отпугивать птиц и листву, затенявшую ниву, / Острым серпом прорезать, моленьями дождь призывая, / Будешь ты видеть, увы, что полны закрома у соседа, / Голод же свой утолять по лесам, дубы сотрясая»[267].

Взгляды Вергилия восходят к воззрениям древних греков, которые в вопросе ответственности человека перед миром природы придерживались двух представлений. Одно из них было сформулировано последователями Пифагора и предполагало, в частности, что у деревьев есть душа. В III веке н. э. философ Порфирий писал: «Почему более виновен зарезавший быка, нежели срубивший дуб или сливу, если и их одушевляет душа в порядке метаморфоз?» Другое представление, близкое к взглядам Аристотеля, заключалось в том, что животные и растения существуют единственно ради пользы людей. Вторя идеям Аристотеля, Плиний Старший в I веке н. э. изрек: «Природа создала деревья ради бревен»[268].

В середине II века до н. э. стало очевидно, что римские крестьянские семьи, издавна возделывавшие свои скромные наделы, вытесняются могущественными землевладельцами, занимавшимися инвестиционным сельским хозяйством, используя рабский труд. В 133 году братья Гракхи, будучи трибунами и пытаясь возродить традиционный аграрный менталитет, установили законы, позволявшие контролировать земельную реформу. Тогда же в Римской республике стали популярны руководства по земледелию: частью они были переводные, как труд карфагенянина Магона, но оставшийся свод представлял собой оригинальные сочинения Катона, Колумеллы и Варрона. Позднее император Август призывал поэтов обращаться к темам сельского труда, утверждая представление о том, что традиционное хозяйствование на земле – воистину занятие для благородных римлян. Давая практические советы о том, как надо вести хозяйство, перекладывая мифы о природе или сравнивая радости сельской жизни с тяжелым городским бытом, латинские поэты подхватили этот мотив, и отголоски их сочинений продолжали звучать веками[269].

До нас дошло не так много документов, свидетельствующих о развитии методов земледелия в Средние века. Там, где действовал принцип чередования пашен, приходилось вкладывать больше труда и обильнее орошать почвы, чем это требовалось в Древней Греции и Риме, и в результате были изобретены более производительные инструменты. Арабские завоевания принесли в Европу некоторые новые зерновые культуры, не требовавшие орошения: прежде всего твердую пшеницу (ставшую основным сырьем на большей части Средиземноморья) и сорго. И хотя трудные годы в основном выпадали из-за природных причин – наводнений и засух, – человеческий фактор, выражавшийся в том числе в избыточных лесозаготовках и вспахивании почв, сыграл свою роль в частом повторении периодов голода. В арабском мире нагрузка на пастбища и пашни была минимальной благодаря системе hima, по которой племена на некоторых территориях получали коллективное право освоения определенных земель, но в Европе эта система не сработала. К X–XI векам многие земли оскудели, методы сохранения ресурсов оставляли желать лучшего, средствами денежной политики помочь земледельцам не удалось, а череда эпидемий чумы привела к общему упадку европейского сельского хозяйства. Данте слышит от Вергилия, что некоторые души в седьмом круге наказаны за то, что жили, «презрев любовь Творца и естество»[270]. Концепция Аристотеля явно победила иные точки зрения на то, как нам следует вести себя по отношению к природе.

Последствия аристотелевского подхода к природе оказались затяжными. В 1962 году одна американская исследовательница, специалист по морской биологии, с начала 1950-х годов писавшая о пагубном воздействии человека на природу, опубликовала книгу «Безмолвная весна» («Silent Spring»), повлияв на политику здравоохранения многих стран и положив начало всемирному движению в защиту окружающей среды. Работая в молодости в Службе охраны рыбных ресурсов и диких животных США, Рейчел Карсон узнала, что происходит вследствие сбрасывания ядерных отходов в океан и как проявляется тогда еще толком не выявленный феномен глобального потепления; рассматривая примеры злоупотребления пестицидами, она показала опасную тенденцию в сфере сельскохозяйственного производства, заключавшуюся в неэффективности и одновременно – лжи в открытых отчетах. Ее биограф Линда Лир отмечала, что «Безмолвной весной» «Карсон не просто бросила вызов научному истеблишменту и заставила принять новые нормы по пестицидам. Враждебность ученой верхушки по отношению к Карсон и ее книге подтвердила: многие правительственные и отраслевые чиновники признали, что она сумела не только оспорить выводы ученых относительно эффективности применения новых пестицидов, но и поставила под сомнение нравственные устои и авторитет этих представителей научного сообщества». Данте мог бы назвать их согрешившими против природы – так же как те злосчастные души в седьмом круге, которые, не признав, что несут ответственность перед естественным миром, теперь обречены вовек изнывать в горючих песках, на поруганных землях, глядя на то, что они осквернили. «В каждом круге насилия, – писал Чарльз Уильямс, – читатель удивительным образом проникается ощущением бесплодности сущего. Кровавая река, безотрадный лес, колючие пески – все, что встречается там, в определенном смысле выступает символами нежизненного начала»[271].

Карсон считала, что опасность химикатов порождается упорным нежеланием сторонников их применения видеть любые последствия, кроме желаемых. Она понимала (а Данте интуитивно чувствовал), что намеренное пренебрежение гибельными побочными эффектами говорит о сознательной слепоте перед cose belle, то есть перед всей той красотой, которую дарит природа, – это всего лишь форма самоуничтожения, следствие недостатка смирения и непомерной гордыни. «Выражение „контролировать природу“, – писала Карсон, – придумано от самонадеянности, это порождение неандертальской эры в биологии и философии, когда считалось, что природа существует, чтобы человек мог ею пользоваться»[272].

Это, как мы уже отметили, аристотелевский тезис. В представлении Аристотеля, собственность, а не труд обеспечивает средства к существованию и дает человеку право называться гражданином. Собственность включает и то, что природа дает человеку для пропитания: скот, перегоняемый кочевниками, дичь, добытую охотниками, рыб и птицу, пойманных рыбаками и ловчими, и плоды урожая. «Ясно, – писал он, – что и растения существуют ради живых существ, а животные – ради человека». (Так же, как и рабы: Аристотель утверждал, что пленение представителей «низших народов» и обращение их в рабов естественно для человеческой практики[273] (.))

Сплетаясь воедино, аристотелевские доводы, – дающие нам право эксплуатировать как природу, так и «низших» представителей человечества, – тянутся через всю нашу экономическую историю в день сегодняшний. В 1980 году в рамках программы ООН по окружающей среде (UNEP) были оглашены данные о том, что опустынивание в результате истребления лесов угрожает 35 процентам мировой суши и 20 процентам населения Земли. Так, масштабной вырубкой лесов в долине Амазонки, объемы которой, постепенно снижаясь в предыдущий период, в 2012 году вновь подскочили более чем на треть, сегодня заняты десятки тысяч людей, работающих в рабских условиях. В отчете Всемирного фонда дикой природы сказано: «Бедняков, которых переманивают из деревень и пришедших в упадок районов, отправляют на удаленные соевые плантации [высаженные после того, как там были вырублены деревья], где принуждают работать в нечеловеческих условиях – часто под угрозой оружия, не оставляя возможности для побега. <…> Заболевших бросают, заменяя их другими»[274].

В последние годы в рамках нового направления в психологии изучается связь между «психе» и естественным окружением человека. Получив несколько причудливое название «экопсихология» (впервые произнесенное 1992 году историком Теодором Рошаком, который также придумал термин «контркультура»), эта наука рассматривает явление, осмысленное поэтами еще тогда, когда они впервые сравнили бури и шторма с необузданными страстями, а цветущие луга с мгновениями счастья; Джон Рёскин назвал это антропоморфизмом. Пытаясь анализировать наше отражение в природе, экопсихологи утверждают, что в силу сложных уз, связывающих человека с естественной средой, отрыв от нее (через небрежение, безразличие, жестокость, страх) оборачивается подобием психологического самоубийства. Возможно, обращаясь к Аристотелю, психолог и поэт Анита Бэрроуз пишет: «Только с формированием западного мышления мы становимся убеждены, что живем „внутри“ своей телесной оболочки, тогда как все прочее, живое и вещественное, остается вовне»[275].

Раскрывая состояние собственной души и описывая сверхъестественные встречи, Данте часто будет вспоминать окружающие природные пейзажи. Когда поэт и его наставник окажутся у каменного моста, по которому намеревались перебраться от рва лицемеров к рву воров, обнаружится, что переход рухнул, отчего им обоим становится необычайно горько. Объясняя читателю свое состояние, Данте обращается к собственным воспоминаниям:

Покуда год не вышел из малюток

И солнцу кудри греет Водолей,

А ночь все ближе к половине суток

И чертит иней посреди полей

Подобье своего седого брата,

Хоть каждый раз его перо хилей, —

Крестьянин, чья кормушка небогата,

Встает и видит – побелел весь луг,

И бьет себя пониже перехвата;

Уходит в дом, ворчит, снует вокруг,

Не зная, бедный, что тут делать надо;

А выйдет вновь – и ободрится вдруг,

Увидев мир сменившим цвет наряда

В короткий миг; берет свой посошок

И гонит вон пастись овечье стадо.

В подобных фрагментах Данте ориентируется не на аристотелевский утилитаризм по отношению к природе, а на Вергилиево видение и обращается не к отточенности лирических «Эклог», а к взвешенной рассудительности «Георгик», в которых Вергилий вместо идиллии сельской жизни сосредоточился на тяготах и радостях земледелия и на обязанностях земледельца перед миром природы. «Труд неустанный / Все победил, да нужда в условьях гнетущая тяжких», – пишет он. Но ниже продолжает: «Прежде всего, дерева создает различно природа. / Много таких, что совсем человеческой воли не знали, / Сами собой растут, по полям широко рассеваясь / Иль по извилинам рек… / <…> Часть же деревьев растет, коль посажено семя: каштаны / Стройные, выше всех рощ Юпитеров с пышною кроной, / Эскул, также и дуб, что у греков оракулом признан». И Вергилий, и Данте понимали, что щедрость природы обязывает[276].

31 марта 2014 года Межправительственная группа экспертов по изменению климата (IPCC) опубликовала доклад о последствиях «мировых климатических изменений, вызванных деятельностью человека». К его составлению были привлечены 309 авторов-специалистов из 70 стран (которым помогали еще 436 соавторов), а также 1729 рецензентов из экспертных и правительственных кругов. Они пришли к выводу, что, учитывая ставший еще более очевидным характер угроз, вызванных изменением климата, правительства должны безотлагательно сделать для себя однозначный выбор между всей тяжестью последствий от таких изменений и снижением финансовой прибыли, к которой стремится национальная экономика их государств. В докладе обозначено, какие народы, отрасли промышленности и экосистемы по всему миру являются наиболее уязвимыми, и подчеркивается, что масштабность угроз вследствие климатических изменений обусловлена нашей общественной незащищенностью и неготовностью оказаться перед лицом грядущих катастроф. Эти угрозы во многом зависят от того, насколько быстро и активно будут происходить изменения; это определит, будут ли они необратимыми. «При высоком уровне потепления в результате постоянного увеличения объемов выброса парниковых газов устранение угроз будет сопряжено с трудностями, порой значительными; долгосрочные инвестиции в совершенствование наткнутся на ограничения», – сказал один из руководителей группы, добавив, что климатические изменения уже серьезно сказались на сельском хозяйстве и здоровье людей, на состоянии земных и океанских экосистем, на водных ресурсах и источниках пропитания на территориях от тропиков до полярных зон, на небольших островах и обширных континентах, как в самых богатых странах, так и в самых бедных[277]. Нас в очередной раз предупредили.

Данте мог считать Аристотеля величайшим мыслителем и недаром называет его «учителем тех, кто знает», но при этом нечто неуловимое в строках «Божественной комедии» невольно вынуждает заподозрить, что во взгляде на наши отношения с другой божественной книгой этот «учитель тех, кто знает» заблуждался[278].

Глава 9. Где нам быть?

В свой пятидесятый день рождения я бросил заниматься подсчетом мест, где мне довелось жить. Где-то – всего несколько недель, а где-то – лет десять или даже больше: карта мира утратила для меня свой обычный вид, как на глобусах вроде того, который стоял у моего изголовья в детстве; к тому моменту у меня сложилась личная картография, и самые большие пространства суши занимали в ней места, где я провел больше всего времени, а короткие остановки становились островами. Подобно модели личности, создаваемой психологами, в которой «удельный вес» наших качеств соответствует той значимости, которую придает им наше сознание, моя модель мира – это карта, отображающая мой опыт.

Сложно ответить на вопрос, где мой дом. Мои дом и библиотека – как панцирь рака-отшельника, вот только по какому морскому дну я медленно передвигаюсь? «В воображеньи корни я пустил», – писал Дерек Уолкотт. Сегодня для меня это так же верно, как было и в детстве. Помню, ребенком, сидя дома, я пытался представить сад за порогом, затем улицу, соседние кварталы, город – так, круг за кругом, мой горизонт расширялся, и начинало казаться, будто вокруг только усыпанная точками космическая тьма, как на иллюстрациях в моих естественно-научных книгах. Видимо, похожий импульс заставил Стивена Дедала написать на первой странице учебника по географии свое имя и указать следом: «Приготовительный класс. Клонгоуз Вуд Колледж. Сэллинз. Графство Килдер. Ирландия. Европа. Земля. Вселенная». Мы стремимся во всей полноте представлять то, что предположительно нас окружает.

Место, в котором я живу, определяет меня – по крайней мере, отчасти и хотя бы тогда, когда я там нахожусь. Когда неподалеку есть рынок или лес, когда мне знакомы некоторые события и обычаи, когда люди вокруг меня говорят на каком-либо одном языке и практически не говорят на другом, все это влияет на множество совершаемых мною действий и меняет восприятие. Гете заметил: «Безнаказанно никто не блуждает под пальмами, и образ мыслей, наверное, тоже изменяется в стране, где слоны и тигры – у себя дома». Местные фауна и флора формируют мои черты. Вопросы «где я?» и «кто я?» тесно переплетаются, и один следует из другого. Уезжая на новое место, яспрашиваю себя, что во мне изменилось, что поменялось на вкус, на ощупь, в интонации, из каких едва уловимых нюансов складывается мысль.

Память, разумеется, тоже изменчива. В романе Лоренса Даррела «Констанс, или Одинокие пути» некая миссис Маклеод в своих мемуарах, озаглавленных «Англичанка на Ниле», замечает: «В Египте все ведут себя импульсивно, поскольку здесь нет дождей, заставляющих думать». А суданец, попавший в Англию, загадочный Мустафа Саид, признается рассказчику в романе «Сезон паломничества на Север», что в сыром Лондоне в его «душе не было ни капли веселости». Места пребывания определяют нас так же, как мы определяем их. Картография – это совместное творчество.

Места, которым мы даем названия, не существуют сами по себе: мы сами их мысленно создаем. Вселенная не знает своих мер, ей неведомы собственные размеры, скорость и длительность, а мир, как в средневековом определении божественного, является кру́гом, центр которого всюду, а окружность – нигде. Мы же при этом носим центр в себе и, обращаясь из своего потаенного угла к мирозданию, говорим: «Ты движешься вокруг меня». Полоса земли, район, провинция, отечество, континент, полушарие – все это необходимо было придумать так же, как были придуманы единорог и василиск. Как говорит Балабон в «Охоте на Снарка»:

«Для чего, в самом деле, полюса, параллели,

Зоны, тропики и зодиаки?»

И команда в ответ: «В жизни этого нет,

Это – чисто условные знаки».

Балабон, верный себе, раздобыл для своей команды самую удобную и верную карту, которой оказался идеально чистый лист – точная формула невидимого для нас пространства вселенной. На этом нетронутом листе мы рисуем квадраты и круги, наносим пути от одного места к другому, чтобы самим поверить в иллюзию, будто мы оказались в некоем месте и сами кем-то являемся. Нортроп Фрай рассказывает о своем друге, враче, который во время путешествия по арктической тундре с проводником-инуитом попал в буран. В ледяной темноте, утратив знакомые ориентиры, врач прокричал: «Мы потерялись!» Инуит задумчиво посмотрел на него и ответил: «Мы не потерялись. Мы здесь».

Все мы в глубине души картографы, мы очерчиваем и размечаем наше «здесь» и думаем, что движемся к неизведанным землям – возможно, просто чтобы почувствовать иную почву под ногами и по-новому ощутить самих себя. Потому мы полагаем, что где-то, совершенно одни, обозреваем весь мир, а в другом месте, среди себе подобных, оглядываемся на свое «я», затерянное где-то в прошлом. Мы считаем, что отправляемся из дома в чужие края, идем от частного опыта к общему и чужому, от себя в прошлом к себе где-то в будущем, постоянно в положении изгнанников. Мы забываем, что где бы мы ни оказались, мы всегда «здесь».[279]

Не спрашивай, каков верный путь, у того, кому он известен: иначе не сможешь заблудиться.

Рабби Нахман из Брацлава. «Сказки и притчи»

Утром в Страстную пятницу 1300 года, когда христианский мир встречал свой первый юбилей, не разделявший аристотелевских представлений о природе-служанке, Данте покинул сумрачный лес. И, попытавшись описать его своему читателю, испытал прежний страх: то был «дикий лес, дремучий и грозящий», и был он так горек, «что смерть едва ль не слаще». Поэт не мог вспомнить, как вошел туда, ибо его «опутал ложью» сон, но, выбравшись из тьмы, он увидел возвышающуюся впереди, на другом конце долины, гору, а над ней – лучи восходящего солнца. Точное местоположение леса в тексте не указано: он всюду и нигде одновременно – в него мы попадаем, когда наш разум помутнен, а выходим, пробуждаясь в свете солнечных лучей; это мрачное место блаженный Августин называл «горьким лесом мира». Из сказок мы узнаём, что во тьме творятся темные дела, но может статься, что после изгнания из леса, заменявшего нам райский сад, путь через другой, грозный, лес – это почти наверняка обетованная дорога к свету. Данте, лишь пройдя через лес, где находился «ночью безысходной», может пуститься в странствие, которое приведет его к пониманию собственного человеческого начала[280].

Вся «Божественная комедия» может быть прочитана как описание исхода из леса – и в то же время паломничества ради приближения к человеческой природе. (Данте подчеркивает важность правильного прочтения стихов библейского псалма «Когда вышел Израиль из Египта»[281].) Причем не только для того, чтобы увидеть неповторимость самого паломника: не менее, а то и более важно увидеть в нем потомка рода человеческого, чей порок и искупление – в чужих делах и сущности. Ни разу во время странствия после эпизода в лесу Данте не остается один[282]. Встречаются ли ему Вергилий или Беатриче, говорит ли он с душами проклятых и спасенных, обращаются ли к нему демоны или ангелы – поэт все время ведет с кем-то диалог; разговор для него – средство движения вперед. У Данте странствие совмещено с рассказом о нем.

Как мы уже отмечали, чтобы разговор мог состояться, мертвым был оставлен дар речи – общаться с живыми. Не случайно при встрече они являются Данте в своем физическом облике, покинутом на земле: ведь их собеседник должен знать, что говорит с людьми, а не просто с бестелесными призраками. Во мраке леса он блуждает один, но после ни разу не остается в одиночестве.

Всем нам приходится пройти через нехоженый лес Данте, чтобы, покидая его, отчетливее представлять собственное человеческое начало. Он разрастается во всей своей зловещей мрачности долгой вереницей меняющихся лесов: одни – более старые, как лес демона, через который пришлось пройти Гильгамешу во времена, когда только зарождалась литература, или лес, встретившийся сначала Одиссею, а затем Энею во время их скитаний; другие поднялись сравнительно недавно, как оживший лес, зловеще надвигающийся на Макбета, или лесная чаща, в которой Красная Шапочка, Мальчик-с-пальчик, Гензель и Гретель, направляясь по своим нехитрым делам, сбиваются с пути, а еще – кровавый лес злополучных героинь маркиза де Сада и даже лес воспитывающий, которому Редьярд Киплинг и Эдгар Райс Берроуз вверяют младшее поколение. Существуют леса, за которыми начинаются другие миры, леса сумрачных душ, эротических мук, леса зловещие, леса ковыляющей старости и мятущейся юности. О них-то и писал отец Генри Джеймса своим сыновьям-подросткам: «Любой, чей ум достиг хотя бы отрочества, начинает догадываться, что жизнь – не фарс; и даже не изысканная комедия; напротив, ее цветы и плоды произрастают из бездонных трагических глубин, в исконную пустоту которых уходят наши корни. Каждому, кто способен к жизни духовной, открывается это наследие – непроходимый лес, где воют волки и кричит бесстыжая ночная птица»[283].

Такие непроходимые леса всегда коварны: они создают иллюзию, что именно здесь, в их сумраке, все главное и происходит, однако мы знаем, что лес – это не только деревья и рассеянный свет, но также то, что вокруг, территория, которая их окружает и наделяет определенным контекстом. Лес манит нас, но есть нечто, не позволяющее забыть, что снаружи ждет совсем другой мир. Внутри может быть темнота (и даже многократно всеми упомянутая мильтоновская «видимая тьма»), и все же в сплетении очертаний и теней едва заметно просматривается сумеречное небо. И каждый из нас должен быть в одиночестве здесь, в преддверии, на пороге того, чему еще только предстоит осуществиться: встречи с «другим».

За описанием сумрачного леса последуют еще тридцать две песни «Божественной комедии», прежде чем Данте к концу своего спуска в Ад доберется до застывшего озера, где по шею вмерзли в лед души предателей. Оказавшись среди устрашающих голов, которые стонут и шлют проклятия, поэт задевает одну из них ногой и смутно узнает черты дрожащего от холода Бокки дельи Абати, флорентинца, предавшего партию Данте и выступившего с оружием на стороне ее врагов. Данте требует, чтобы по обычаю, сложившемуся во время этого магического странствия, гневливый дух назвал себя и, обещая грешнику написать о нем по возвращении в мир живущих, сулит ему посмертную славу. Тот отвечает, что его чаяния совсем в другом, он не раскаивается и велит поэту оставить его в покое. Оскорбленный и разгневанный Данте хватает наглеца за волосы и грозит вырвать их все до последнего, если не получит ответа.

И он в ответ: «Раз ты мне космы рвешь,

Я не скажу, не обнаружу, кто я,

Хотя б меня ты изувечил сплошь».

При этих словах Данте «не одну ему повыдрал прядь», заставив терзаемого грешника выть от боли. (Но тут другая про́клятая душа прикрикивает на него: «Бокка, брось орать!» – раскрывая тем самым его имя[284].)

Немного поодаль Данте и Вергилий видят новые души – они тоже застыли во льду, и «самый плач им плакать не дает»: их глаза подернуты заледеневшими слезами. Услышав разговор Данте и Вергилия, один из грешников молит незнакомцев снять «гнет со взгляда моего», чтобы излить скорбь, пока глаза снова не затянет морозом. Данте соглашается и даже клянется: «…Если я солгал, / Пусть окажусь под ледяной корою!» – но за это дух должен назвать себя. Тот говорит, что он инок Альбериго, проклятый за убийство брата и племянника, совершенное в отместку за оскорбление. Дух просит Данте протянуть руку и исполнить обещание, однако поэт не держит слова и даже добавляет, что «…было доблестью быть подлым с ним». Между тем Вергилий, ниспосланный свыше наставник Данте, все время молчит[285].

Молчание Вергилия можно принять за одобрение. Несколькими кругами ранее, во время переправы двух поэтов через реку Стикс, Данте видит поднявшуюся из зловонных вод душу грешника, наказанного за гнев, и, как обычно, хочет узнать, кому она принадлежит. Вместо имени в ответ он слышит: «Я тот, кто плачет», но остается равнодушен к этим словам и хулит собеседника. Обрадованный Вергилий заключает Данте в объятия и без меры хвалит подопечного, повторяя слова, которыми святой Лука в своем Евангелии превозносит Христа («Блаженна несшая тебя в утробе»)[286]. Воспользовавшись одобрением Вергилия, Данте признается, что для него нет большей радости, чем видеть, как грешник погружается обратно в болотный смрад. Вергилий соглашается с ним, и эпизод заканчивается благодарением, которое Данте возносит Творцу, исполнившему его желание. За кромкой леса правила не соответствуют нашим моральным принципам: не мы одни их устанавливаем.

На протяжении веков исследователи пытались оправдать поступок Данте, интерпретируя его как проявление «благородного негодования» или «праведного гнева»: в представлении Фомы Аквинского это вовсе не грех гнева, а «справедливо» возмущенная добродетель[287]. Души других мучеников только рады выдать имя грешника: это Филиппо Ардженти, тоже флорентинец и один из бывших политических противников поэта, которому после изгнания Данте досталась часть его конфискованного имущества. Свое прозвище, Серебряный, Ардженти получил за то, что подковывал собственных лошадей серебром вместо стали; он настолько не любил людей, что, проезжая по Флоренции верхом, широко расставлял ноги, вытирая сапоги о прохожих. Боккаччо описывал его как «человека высокого ростом, жилистого и крепкого, надменного, бешеного и большого чудака»[288]. Его история словно привносит в поэму оттенок личной мести, каким бы высоким чувством ни руководствовался Данте, считавший, что «справедливо» проклинает его.

Проблема, безусловно, в том, как трактовать эту «справедливость». В данном случае речь идет о дантовском понимании неоспоримости божественного суда. «Человек праведнее ли Бога? – спрашивает один из друзей Иова, – и муж чище ли Творца своего?» (Иов 4, 17). В этом вопросе подспудно присутствует вера в то, что «неправильно» сострадать про́клятым, ведь это значит восставать против непостижимой божественной воли и оспаривать высшую справедливость. Всего тремя песнями выше Данте был способен лишиться чувств, проникшись жалостью к поведавшей ему свою историю Франческе, которая обречена вечно кружиться в вихре, карающем сладострастников. Теперь же, продолжая свой путь по кругам Ада, он уже не так сентиментален и предпочитает верить в высший закон[289].

Это вера в то, что порядок, установленный Всевышним, не может быть ошибочным или порочным; и потому все, что определено им как справедливое, является таковым, даже если для человеческого сознания это непостижимо. Рассматривая, как соотносятся истина и божественная справедливость, Фома Аквинский называл истиной единение разума и реальности: в человеке оно всегда будет неполным, ибо человеческий разум по природе несовершенен; зато Бог с его всеохватным разумом зрит абсолютную и непреложную истину. А потому, если высший закон устанавливает порядок вещей сообразно мудрому замыслу Всевышнего, то нам следует рассматривать его как соответствие истине. Фома Аквинский объясняет: «Поэтому Божественная справедливость, утверждающая вещи в порядке, согласующемся с установлениями Его мудрости, которая [в свою очередь] суть закон Его справедливости, и называется истиной. В подобном смысле и мы, рассуждая о человеческих деяниях, говорим об истине справедливости»[290].

«Истина справедливости», которой ищет Данте (нарочно заставляя страдать пленника во льдах или вожделенно стремясь увидеть истязания другого грешника в смрадной топи), должна пониматься (говорят его единомышленники) как смиренное повиновение Божественному закону и принятие Его высшего суда. Но для большинства читателей эта стройная идея не так уж прозрачна. Довод, созвучный суждениям Фомы Аквинского, сегодня выдвигается теми, кто возражает против проведения следствий и судебного преследования «официальных» убийц и палачей, которые, как считается, действовали по приказам властей. И все же почти все читатели Данте согласятся, что какими бы убедительными ни были теологические или политические аргументы, эти сцены в Аду оставляют горький привкус. Быть может, дело в том, что если оправдание Данте – в природе божественной воли, значит, религиозная догма не искупает его поступков, а, наоборот, они ее подрывают, и божественное начало не возвышает, а только принижает человеческую природу. Во многом мы так же негласно закрываем глаза на жестокости палачей и просто говорим: что было, того уже не изменишь, и действовали тогда правовые нормы предыдущих властей; мы поступаем так вместо того, чтобы поддерживать веру в принципы властей нынешних, и тем самым определяем свойства этой веры и этих принципов. Но самое печальное, что избитая отговорка «я лишь выполнял приказ» принимается и, с нашего молчаливо согласия, становится веским аргументом – основанием для следующих оправданий.

Вместе с тем на жест Данте можно взглянуть иначе. Грех, говорят теологи, легко передается другим, и в общении с нечестивцами поэт проникается их греховностью: перед сладострастниками испытывает столь великую жалость к слабой плоти, что лишается чувств; перед гневливыми переполняется дикой злобой; перед изменниками предает собственную натуру, ибо никто, не исключая, конечно, самого поэта, не защищен от греха, если грешны другие. Наше падение заложено не в возможности, а в приятии зла. В окружении, где явное зло процветает, смириться с ним проще.

Окружение в «Божественной комедии» всегда существенно: где происходит действие – почти так же важно, как и происходящие события. Эта связь символична: география потустороннего мира наделяет своими красками события и души, которые к ней причастны, а они придают особые оттенки расщелинам и уступам, лесам и водам. На протяжении веков в представлении читателей поэмы обстоятельства загробной жизни должны были соответствовать материальной реальности, и именно эта точность немало способствует монументальности «Божественной комедии».

Данте во многом придерживался взглядов Птолемея, хотя и корректировал его модель Вселенной под ощутимым влиянием Аристотеля: Земля виделась ему неподвижной сферой в центре мироздания, вокруг которой движутся девять концентрических небесных сфер, соответствующих девяти ангельским чинам. Первые семь сфер – планетарные и относятся к Луне, Меркурию, Венере, Солнцу, Марсу, Юпитеру и Сатурну. Восьмая – небесная сфера неподвижных звезд. Девятая, кристаллическое небо, – это primum mobile, незримая движущая сила, поддерживающая суточное вращение небесных тел. Вокруг нее – эмпирей, в котором цветет райская роза: ее сердцевина и есть Бог. Земля же поделена на два полушария: Северное, населенное людьми, с центром в Иерусалиме, на равном расстоянии от Ганга на востоке и от Геркулесовых столбов (Гибралтара) на западе; и Южное – водное царство, запретное для человеческого познания, в центре которого, на одном горизонте с Иерусалимом, возвышается остров – гора Чистилища. На ее вершине расположился Эдем, райский сад. Под Иерусалимом – опрокинутый конус Ада, вершина которого удерживает Люцифера, чье падение вытолкнуло сушу, образовавшую гору Чистилища. Две реки, священный город и гора на юге образуют внутри сферы земли крест. Ад поделен на девять нисходящих кругов, напоминающих ярусы в амфитеатре. Первые пять – верхние круги, следующие четыре – нижние, представляющие собой град, укрепленный железными стенами. Воды Леты проделали щель в днище Ада, открыв путь к основанию горы Чистилища.

Данте описывает эту географию настолько подробно, что в эпоху Возрождения некоторые мыслители попытались проанализировать почерпнутые из поэмы сведения, чтобы определить точные размеры дантовского царства про́клятых. К примеру, Антонио Манетти, член Флорентийской платоновской академии и друг ее создателя, великого гуманиста Марсилио Фичино. Будучи пылким поклонником Данте, Манетти пользовался своими политическими связями, пытаясь убедить Лоренцо де Медичи, чтобы тот посодействовал возвращению останков поэта во Флоренцию; а глубокое знание «Божественной комедии» позволило ему написать вступительное слово к солидному комментированному изданию поэмы, опубликованному Кристофоро Ландино и увидевшему свет в 1481 году: приводились в нем и рассуждения Ландино о размерах инфернального пространства. Манетти рассматривал поэму главным образом с точки зрения словесности; однако в тексте, опубликованном посмертно, в 1506 году, его внимание сосредоточено на географии «Ада».

В литературной, как и в научной сфере, каждый новый аргумент влечет за собой иной, противоположный. Вслед за Манетти другой гуманист, Алессандро Веллутелло, «приемный сын» Венеции, задумал новое описание географии дантовского «Ада» и, осмеяв «флорентийские» воззрения Манетти, сформулировал более универсальное представление. Веллутелло утверждал, что расчеты Ландино неверны, а флорентинец Манетти, который в своих вычислениях основывался на результатах предшественников, – не более чем «слепец, готовый следовать за кривоглазым»[291]. Для членов Флорентийской академии это стало оскорблением: они поклялись отомстить.

В 1587 году, чтобы свести счеты, в Академии задумали пригласить талантливого молодого ученого, который опроверг бы доводы Веллутелло. Двадцатилетний Галилео Галилей был тогда простым математиком и не имел ученых званий, однако прославился в научных кругах исследованиями движения маятника и изобретением гидростатических весов. Галилей согласился. Полное название его речи, произнесенной в «Зале двухсот» в Палаццо Веккьо, звучало так: «Две лекции, зачитанные перед Флорентийской академией, касательно формы, расположения и размеров Ада у Данте»[292].

В первой лекции Галилей придерживается описания Манетти, дополняя его собственными расчетами и научными ссылками на Архимеда и Евклида. Например, оценивая рост Люцифера, он исходит из слов Данте, что лицо Нимрода по вертикали идентично бронзовой шишке собора Святого Петра в Риме (которая во времена Данте была установлена как раз напротив храма и имеет семь с половиной футов в высоту), а рост Данте по сравнению с гигантом такой же, как сам гигант по сравнению с рукой Люцифера. Опираясь при расчетах на принципы измерения человеческого тела, выведенные Альбрехтом Дюрером (и опубликованные в 1528 году в «Четырех книгах о пропорциях»), Галилей приходит к выводу, что рост Нимрода составлял 3870 футов. По этой цифре он рассчитывает длину Люциферовой руки, что, в свою очередь, позволяет ему, воспользовавшись «правилом трех», определить рост Люцифера: 11 610 футов. Поэтическое воображение Галилей подчиняет универсальным законам математики[293].

Во второй лекции Галилей критикует (и опровергает) расчеты Веллутелло, приходя к заключениям, которых как раз и ждали члены Флорентийской академии. Те, кто читают это пять веков спустя, с удивлением обнаруживают, что обе лекции ориентированы на геоцентрическую модель Вселенной, предложенную Птолемеем: вероятно, опровергая суждения Веллутелло и доказывая правоту Манетти, Галилей счел, что правильнее будет принять дантовскую картину Вселенной такой, как она есть.

Когда обидчик наказан, суть дела часто спешат забыть. Члены Академии больше о лекциях не вспоминали, не попало исследование преисподней, осуществленное молодым Галилеем, и в сборник работ мастера, составленный его последним учеником Винченцо Вивиани и посмертно опубликованный в 1642 году. Но некоторые тексты могут ждать своего часа бесконечно. Спустя три столетия, в 1850 году, итальянский мыслитель Октаво Джильи, изучая труд безвестного филолога XVI века, наткнулся на тонкую рукопись: ему показалось, что он узнал почерк Галилея, который случайно видел однажды на рукописном листе, хранившемся в доме его друга-скульптора (такие чудеса порой преподносит наука). Рукопись оказалась «Лекциями о Данте» Галилея, которые сверхпедантичный секретарь Академии официально не зарегистрировал, поскольку молодой математик не являлся избранным членом, а просто был приглашен (такова гнусная сущность бюрократии).

Намного раньше «эгоцентрическое» видение мира изменили открытия Коперника, сместив нас куда-то в угол, и с тех пор мы постоянно отодвигаемся на задворки Вселенной дальше и дальше. Понимание, что мы, люди, во всем зависим от случая, что мы ничтожны и представляем собой лишь первую попавшуюся среду, подходящую для самовоспроизводства молекул, не внушает больших надежд и дерзких помыслов. И все же то, что Никола де Кьяромонте называл «червем сознания», неотъемлемо от нашего существа, так что при всей нашей бренности и удаленности, мы, частицы космической пыли, – еще и зеркало, в котором все сущее, в том числе мы сами, отражается[294].

Этой скромной, но почетной роли нам довольно. Хронику нашего полета (и заодно – в миниатюре – полета Вселенной), кроме нас, вести некому: настойчивые и тщетные попытки начались, еще когда мы впервые попытались прочитать этот мир. Как и география «так называемого» мира, его «так называемая» история – это продолжающаяся летопись, которую мы якобы расшифровываем, пока сами же и создаем. Испокон веков предполагалось, что такие хроники пересказываются очевидцами, будь в них правда или ложь. В Восьмой песни «Одиссеи» Улисс хвалит поэта, воспевшего злоключения греков: «Можно подумать, что сам был участник всему иль от верных / Все очевидцев узнал ты»[295]. В словах «можно подумать» – вся суть. Если мы готовы верить, то история становится нашим пересказом событий, даже если мы при всем желании не можем убедительно его обосновать.

Много веков спустя, трудясь в аскетичном немецком кабинете, Гегель разделит историю на три категории: история, написанная предполагаемым непосредственным очевидцем (ursprüngliche Geschichte), история как размышление и одновременно его предмет (reflektierende Geschichte) и история как философия (philosophische Geschichte), которая в конечном итоге переходит в то, что принято называть мировой историей (Welt-Geschichte), – непрерывный рассказ в рассказе. Ранее Иммануил Кант выделил два разных явления, описывающих нашу общую эволюцию: Historie, подразумевающее простое изложение фактов, и Geschichte, предполагающее рассуждение о них, – и даже a priori Geschichte, хронику хода грядущих событий. Гегель отмечал, что в немецком языке понятие Geschichte несет как объективный, так и субъективный смысл, одновременно означая historia rerum gestarum («история как хроника событий») и res gestae («история как сами подвиги и события»). Для Гегеля важно было понимание (или иллюзия понимания) событий во всей полноте, включая русло реки и наблюдателей у кромки воды; но, чтобы сосредоточиться на главном, в этом потоке он не рассматривал берега, прилегающие запруды и устья[296].

Эссе венгерского эрудита Ласло Фёльдени, остроумно озаглавленное «Как Достоевский читал в Сибири Гегеля и разрыдался», описывает кошмарное открытие, сделанное писателем во время сибирской ссылки: История, чьей жертвой он стал, не ведает о его существовании, страдания его остаются незамеченными и, хуже того, в общем человеческом потоке они бессмысленны. В глазах Достоевского (да и самого Фёльдени) смысл идеи Гегеля тот же, что и в словах Кафки, обращенных к Максу Броду: «Бесконечно много надежды, но только не для нас». У Гегеля посыл, по сути, более катастрофичный, чем идея иллюзорности бытия у идеалистов: мы постигаемы, но незримы[297].

Такое допущение для Фёльдени (и определенно – для Достоевского) недопустимо. История не может никого исключить из своего развития, но при этом верно и обратное: истории как таковой не будет, если не учитывать абсолютно всех. Мое, да и чье бы то ни было существование зависит от того, существуете ли вы, мой читатель, и существуют ли все остальные; наше с вами существование необходимо, чтобы могли существовать Гегель, Достоевский и Фёльдени, ведь в нас (в этих безымянных «других») – доказательство их бытия и своеобразный «противовес»: они оживают, когда мы читаем. Именно в этом смысл представления древних о том, что все мы – частицы неописуемого целого, в котором каждая смерть и любое страдание оставляют след на всем людском сообществе; это целое, которое не ограничивается каждым отдельным материальным «я», которое Данте видит и пытается осмыслить через немногие самостоятельные его частицы. Червь сознания подтачивает, но также и подтверждает наше бытие; отрицать это бессмысленно даже с позиции веры. «Миф, себя отрицающий, – резонно пишет Фёльдени, – вера, выдающая себя за знание, – серый ад, всеобщая шизофрения, с которой столкнулся Достоевский»[298].

Воображение всегда дарит нам новую надежду взамен утраченной или сбывшейся, некий рубеж, казалось бы пока недостижимый, но до которого мы рано или поздно доберемся, – и все это только, чтобы наметить другой, лежащий еще дальше. Мы забываем, что имеем дело с бесконечностью (как пытался забыть Гегель, сужая представление о том, что значимо для истории), и получаем иллюзию, будто все происходящее в мире и в нашей жизни поддается пониманию. Но это сводит круг вопросов об устройстве Вселенной к катехизису, а вопросы бытия – к вероучению. Как утверждает Фёльдени (и Данте с ним бы согласился), наша заветная цель – не утешение, обретенное в том, что кажется разумным и вероятным, а «неосвоенная Сибирь» невозможного, заветное «здесь», которое всегда маячит где-то за горизонтом.

Все, что «по ту сторону», оставляет нам вопросы без ответа, но также подразумевает наличие центра, точки, находясь в которой мы постигаем мир, – положения, позволяющего заявить о превосходстве над чуждыми нам «другими», живущими «там». Греки считали центром мира Дельфы, римляне утверждали, что это Рим, тайное имя которому – «Любовь» (слово Roma, прочитанное в обратную сторону, дает Amor)[299]. Для исламских народов центр мира – Мекка, для иудеев – Иерусалим. В Древнем Китае таким центром считали гору Тайшань, равноудаленную от четырех священных вершин Срединной империи. Индонезийцы видят такой центр на Бали. И если предполагаемый географический центр – источник самобытности для тех, кто назвал его таковым, то все, что «вовне», также наделено отличительными чертами, которые часто ассоциируются с возможной угрозой или опасным влиянием.

Через культурные и торговые связи, в имажинистском или символическом диалоге, происходящее «по ту сторону» воздействует на странников, покинувших свою обитель в центре. Не все они способны на открытость и понимание, которыми отличался персидский мыслитель Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни, более известный просто как Аль-Бируни; в X веке, оказавшись в Индии и наблюдая местные религиозные обряды, он заметил: «Индусы в это верят, они так видят». В долгой традиции так называемой империалистической мысли рассматриваются лишь два пути принятия всего внешнего: порабощение и ассимиляция. Вергилий выражает это в словах Анхиса, обращенных к сыну Энею:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных![300]

В 1955 году Клод Леви-Стросс опубликовал книгу, которая станет широко известна благодаря попытке преодолеть этот «империалистический» взгляд на способы диалога с народами, живущими вне рамок нашей собственной культуры. Находясь среди народов кадивеу, бороро, намбиквара и тупи-кавахиб, Леви-Стросс нашел способ общения и обучения, не подавляющий аборигенов и не переводящий их мировоззрение на язык, свойственный его собственной системе представлений. Описывая свою реакцию на обычный буддистский ритуал, он писал: «Любое усилие с целью понять разрушает предмет, на который оно направлено, превращая его в предмет совершенно иной природы; этот последний требует от нас нового усилия, которое вновь делает из него нечто иное, – и так до тех пор, пока мы не придем к пониманию вечного присутствия, в котором исчезает различие между смыслом и отсутствием смысла, – того самого присутствия, из которого мы вышли. Прошло уже две с половиной тысячи лет с тех пор, как люди открыли и сформулировали эти истины. С того момента в поисках выхода мы открывали одну за другой все двери, но не нашли ничего нового, кроме бесчисленных дополнительных доказательств того вывода, от которого пытались убежать». К этому Леви-Стросс добавляет: «Эта великая религия неведения основана не на нашей неспособности понять. Она свидетельствует о нашем потенциале и поднимает нас до той высоты, на которой истина открывается как двоякая уникальность бытия и познания. В своей великой дерзости она – единственная наряду с марксизмом – сводит метафизическую проблему к вопросу человеческого поведения. Ее разлом проявился на социологическом уровне, поскольку принципиальное различие между Большой и Малой Колесницами заключается в решении ключевого вопроса: зависит или нет спасение личности от спасения человечества в целом»[301].

«Божественная комедия» Данте, казалось бы, отвечает на этот вопрос отрицательно. Спасение Данте зависит от него самого, и не случайно Вергилий в начале пути корит его: «Так что ж? Зачем, зачем ты медлишь ныне? / Зачем постыдной робостью смущен? / Зачем не светел смелою гордыней?»[302] Благодаря собственной воле, и только ей одной, Данте в конце узрит священное видение, наблюдая прежде страшные муки грешников и очистившись от семи смертных грехов. И все же…

Поднявшись к вершине Рая, Данте первым делом видит Беатриче, смотрящую на Божественное солнце. Поэт сравнивает себя с рыбаком Главком, который, как рассказывает Овидий, отведал волшебной травы, росшей на берегу, и испытал непреодолимое желание погрузиться в неизведанные глубины: сам Данте так же непреодолимо стремится к встрече с Божественным. Но одновременно понимает, что мир, из которого он явился, – заведомо дольний и что человек существует не обособленно, он всегда – часть множества. Личная воля, чувства и мысли, будучи индивидуальными, все же не герметичны. Леви-Стросс пишет: «Как личность не одинока в группе, как общество не может быть одиноким среди других, так же человек не одинок во вселенной». И, обращаясь к образу радуги, которую описывает Данте в конце своего видения, делает вывод: «Когда-нибудь радуга человеческих культур исчезнет в пустоте вследствие нашего безумия; но пока мы здесь и пока существует мир, эта хрупкая дуга, которая соединяет нас с недостижимым, будет существовать, указывая дорогу, противоположную дороге нашего рабства»[303].

Таков парадокс: вслед за непередаваемыми страданиями, которые каждый переживает в этом мире в одиночестве, пытаясь описать этот опыт самому себе, мы, сознательно или нет, попадаем в мир, общий для всех, но понимаем, что и там диалог – в полной мере – уже невозможен. Прикрываясь формальными словесными предлогами, мы позволяем себе совершать ужасающие поступки: потому что, – говорим мы, – так поступали другие. Где бы мы ни были, мы без конца твердим одни и те же оправдания, проявляем жестокость к жестокосердным и предаем предателей.

Сумрачный лес внушает страх, но его облик и границы определенны, он как будто очерчивает недосягаемый мир, позволяя нам увидеть то, к чему мы стремимся, будь то морской берег или горная вершина. Но за этим лесом постигаемый мир лишен границ. По ту сторону все, подобно мирозданию, одновременно сужается и расширяется, не является бесконечным, но и не дает определить свои рубежи и совершенно ничего не знает о себе: это одновременно сцена для historia rerum gestarum и res gestae. Здесь мы создаем себя, становясь действующими лицами и очевидцами, каждый – «самостоятельная личность» и каждый – часть «человечества в целом». Так и живем.

Глава 10. Насколько мы разные?

Многие книги моего детства входили в серию под названием «La Biblioteca Azul», «Синяя библиотека». В ней были опубликованы переведенные на испанский язык рассказы из цикла «Просто Вильям», несколько романов Жюля Верна, а также роман Гектора Мало «Без семьи», внушивший мне необъяснимый страх. У моей кузины была полностью собрана параллельная серия, «La Biblioteca Rosa», «Розовая библиотека»; месяц за месяцем она покупала каждый выходивший том с тщеславной неразборчивостью коллекционера. По негласному правилу, мне, как мальчишке, доступны были только издания «Синей библиотеки», а ей, как девчонке, позволялось читать «Розовую». Я порой с завистью поглядывал на какой-нибудь корешок в ее коллекции – «Энн из Зеленых Мезонинов» или «Сказки графини де Сегюр», – но знал, что если я соберусь их прочесть, то придется искать другие издания, без «цветовых разграничений».

Как и многие правила, регламентировавшие наше детство, различия между тем, что хорошо для мальчиков, и тем, что подходит для девочек, возводят между полами невидимую, но в сущности твердокаменную стену. К цветам, вещам, игрушкам, видам спорта обычно применялся непреложный принцип «сегрегации»: чтобы определить, кто вы есть, исключалось все, что к вам не относится. За чертой оставалась отмежеванная по гендерному признаку территория, где у местного населения были другие занятия, иной язык, где они пользовались собственными правами и подчинялись специфическим запретам. Неспособность одной половины понять другую являлась аксиомой. Словами «она девочка» или «он мальчишка» вполне можно было объяснить определенный тип поведения.

Как обычно, ниспровергнуть догматы помогла мне литература. Когда я читал «Коралловый остров» в «Синей библиотеке», меня раздражало навязчивое подхалимство Ральфа Ровера и его нелепый дар: он умел очищать кокосы так, словно это были яблоки. Но, читая «Хайди» (изданную не в «Розовой библиотеке», а в нейтральной коллекции Rainbow Classics, «Все цвета классики»), я понял, что нас с героиней сближает вкус к приключениям, и от души веселился, когда она храбро умыкнула мягкие булочки и принесла их своему беззубому деду. Так что за чтением я, как рыба-попугай, то и дело менял пол.

Навязанное отождествление порождает неравенство. Нам бы рассматривать себя и свое тело как позитивные факторы нашей уникальной натуры, а нас вместо этого учат видеть в них противопоставление некоей неизвестной, загадочной инаковости, живущей по ту сторону укрепленных городских стен. Из этого первичного отрицания вытекают все остальные, и в конце концов перед нами вырастает большое темное зеркало, в котором отражается все, что, как нас учили, не олицетворяет нас самих. В раннем детстве я и не думал, что за пределами моего мира существует нечто такое, что ему чуждо; позже я почти ничего другого не видел. Вместо того чтобы осознать себя уникальной частицей общего мироздания, я проникся убеждением, что представляю собой самостоятельное явление, а все прочие совершенно не похожи на одинокое существо, откликающееся на мое имя.[304]

Мужчина боится, что женщина посмеется над ним.

Женщина боится, что мужчина ее убьет.

Маргарет Этвуд

Много раз в истории мы торжественно объявляли, что любой индивид есть частица всего человечества. И каждый раз, когда произносились эти высокие слова, мы начинали возражать, уточнять, выискивать исключения и в итоге отвергали тезис до того момента, пока его вновь кто-нибудь не произнесет. Тогда идея равноправного общества ненадолго выпускалась на поверхность, чтобы затем мы снова могли о ней забыть – пусть тонет.

В V веке до н. э. Платон понимал под равенством в обществе равные права для ограниченного числа граждан мужского пола. Чужеземцы, женщины и рабы исключались из привилегированного круга. В книге «Государство» Сократ предлагает раскрыть смысл истинной справедливости (или, скорее, дать определение истинно справедливого человека) через диалог о том, что такое справедливое общество.

Как и все диалоги Платона, «Государство» представляет собой хаотичное обсуждение, в котором нет внятного начала и выраженных выводов; в ходе беседы уже заданные вопросы ставятся в новой форме и порой – с вариациями в ответах. В частности, бросается в глаза отсутствие логических акцентов. Сократ ведет диалог от одной попытки дефиниции к другой, но, с точки зрения читателя, ни одна формулировка не выглядит окончательной. Текст «Государства» воспринимается как последовательность намеков, эскизных описаний, вступлений, в которых истина так и не прозвучит. Когда воинствующий софист Фрасимах объявляет, что справедливость – это лишь «благородная тупость», а несправедливость – «здравомыслие», мы знаем, что он не прав, но из вопросов Сократа неопровержимого доказательства его заблуждений не следует: диалог сводится к дискуссии о различных обществах и достоинствах или изъянах их справедливых и несправедливых правителей[305].

По мысли Сократа, справедливость следует отнести к самому прекрасному виду благ, «который и сам по себе, и по своим последствиям должен быть ценен для человека, если тот стремится к счастью». Но как распознать это счастье? Каково ценить нечто само по себе? Что порождает эта еще не получившая определения справедливость? Сократ (или Платон) не хочет, чтобы мы останавливались на частных вопросах: его интересует развитие мысли. Так что, прежде чем обсуждать, какой индивид может называться справедливым или несправедливым и, следовательно, что такое справедливость, философ предлагает изучить само понятие справедливого и несправедливого общества (представляющего собой город, или polis). «Справедливость, считаем мы, бывает свойственна отдельному человеку, но бывает, что и целому государству»[306]. В видимых поисках определения справедливости диалог Платона все дальше и дальше уходит от этой призрачной цели, и вместо прямого пути от вопроса к ответу сочинение приглашает в бесконечное странствие, в котором отступления и паузы дарят читателю непостижимое интеллектуальное удовольствие.

Можем ли мы хотя бы попытаться ответить на поставленные перед нами в «Государстве» вопросы? Если любая форма правления так или иначе низка, если ни одно общество не может похвастаться этической безупречностью и моральной чистотой, если политика обречена называться бесчестным делом, если любое коллективное начинание рискует распасться вследствие злодеяний и предательства индивидов, можем ли мы надеяться на более или менее мирное сосуществование, приносящее пользу в совместной деятельности и заботе друг о друге? Высказывания Фрасимаха о преимуществах несправедливости – какими бы абсурдными ни казались они читателю – на протяжении веков звучали из уст эксплуататоров при любом социальном устройстве. Такими были аргументы феодалов, работорговцев и тех, кто покупал у них товар, тиранов и диктаторов или дельцов, на которых лежит ответственность за периодические кризисы в экономике. «Добродетели эгоизма», провозглашенные консерваторами, приватизация общественных товаров и услуг, защищаемая международными корпорациями, преимущества неограниченного капитализма, проповедуемые банкирами, – все это перифразы Фрасимаховой максимы: «Справедливость, утверждаю я, это то, что пригодно и сильнейшему»[307].

Парадоксальные выводы Фрасимаха основаны на целом ряде допущений, и в первую очередь на идее кажущейся несправедливости явлений, фактически обусловленных законом природы. Рабство оправдывали постулатом о том, что побежденный не заслуживает привилегий победителя, а чужая раса признавалась ущербной; женоненавистничество оправдывали, превознося достоинства патриархата и распределяя права и роли между полами; гомофобию оправдывали измышленными критериями, определявшими «нормальное» сексуальное поведение мужчин и женщин. В каждом из этих случаев построение различных видов иерархии сопровождалось формированием набора символов и метафор, так что женщинам, например, отводилась пассивная роль (поэтому о домашней деятельности принято было отзываться пренебрежительно, а если уж поощрять ее, то свысока – на этот предрассудок указывала Вирджиния Вулф, называя первейшей задачей женщины «убийство Гения Домашнего очага»), зато роль мужчин считалась активной (потому превозносилась жестокость войн и прочих видов общественной борьбы). И хотя этот принцип не был безусловным – к примеру, у Софокла в трагедии «Эдип в Колоне» царь Эдип рассуждает о различии ролей мужчины и женщины в Греции и в Египте: «Там, говорят, мужчины в теремах / Сидят у кросен, жены ж той порою / Вне дома средства к жизни промышляют», – эти закрепившиеся символические роли все же заставляют ассоциировать женщин с произнесением слов, а мужчин с действием. А значит, и воспринимать их надо как противоположности – не случайно в «Илиаде» борьба прекращается, только когда говорят женские персонажи[308].

Впрочем, по традиции, женщины должны говорить в приватной обстановке; публичные выступления считаются прерогативой мужчин. В «Одиссее» Телемак напоминает матери, Пенелопе, когда та при всех обращается к дерзкому певцу, что говорить «не женское дело, а дело мужа». Но в устах женщины приватное и публичное порой совмещаются. В Дельфах Сивилла вела свои речи, сидя на треножнике и впуская в себя пары пророческого духа Аполлона через вагину, что, по мнению исследователя античности Мэри Бирд, указывает на очевидную связь «уст, которыми вкушают пищу и говорят» с «устами» интимных органов[309].

Принцип патриархальности довлеет даже над индивидуальными чертами общества или города. Яркий тому пример – легенда об именовании Афин. Этот сюжет пересказывает блаженный Августин, ссылаясь на римского историка Марка Теренция Варрона. На месте будущего города появилось вдруг оливковое дерево и забил источник.

Эти чудеса обеспокоили царя <Кекропса>, и он послал к Аполлону Дельфийскому спросить, какой они имеют смысл и чего требуют. Аполлон отвечал, что оливковое дерево означает Минерву [которой в Древней Греции соответствует Афина – ’Αθήνα] [или Посейдона], и что от воли граждан зависит, именем кого из двух богов, которых означают эти символы, лучше назвать город. Кекропс, получив этот ответ оракула, созвал для подачи голосов всех граждан обоего пола (здесь тогда было в обычае, чтобы и женщины участвовали в публичных совещаниях). И вот, посовещавшись, мужчины подали голоса за Нептуна, а женщины – за Минерву, и так как одною женщиной оказалось больше, победительницей осталась Минерва. Тогда разгневанный Нептун опустошил земли афинян взволновавшимися морскими водами, ибо демонам нетрудно разбрасывать на большие расстояния какие угодно волны. Чтобы смягчить его гнев, афиняне, как говорит тот же автор, подвергли женщин тройному наказанию, ни одна из них после этого не должна была подавать голоса, никто из рождающихся не должен был принимать имени матери, никто не должен был называть их афинянками.

Таким образом, этот город, мать и кормилица свободных наук и стольких столь великих философов, – город, славнее и прекраснее которого в Греции не было, благодаря издевательству демонов получил имя Афин от спора своих богов, мужчины и женщины, и от победы женщины через женщин; но, потерпев поражение от побежденного, вынужден был наказать и саму победу победившей, страшась более вод Нептуна, чем оружия Минервы. Ибо в лице так наказанных женщин побеждена была и победившая Минерва: она не помогла своим избирательницам даже настолько, чтобы с потерей с того времени права голоса и с отчуждением сыновей от имен матерей они могли, по крайней мере, называться афинянками и считаться достойными имени той богини, которой своим голосованием доставили победу над богом-мужчиной. Чего и сколько можно было бы сказать по этому поводу, если бы наша речь не спешила перейти к другим предметам!

А ведь «чего и сколько можно было бы сказать» по этому поводу, пожалуй, вовсе не очевидно. Герда Лернер в своем масштабном исследовании, посвященном происхождению патриархата, доказывала, что так называемое «порабощение женщин» предшествовало образованию классов, и еще во II тысячелетии до н. э. в Месопотамии репродуктивная и сексуальная функции женщин начали восприниматься в потребительском аспекте. По мнению автора, это стало первым случаем «аккумулирования частной собственности». Между мужчинами и женщинами был установлен своеобразный общественный договор, при котором мужчины обеспечивали экономическую поддержку и физическую защиту, а женщины оказывали сексуальные услуги и брали на себя заботы по дому. И хотя в ходе социальных перемен представления о сексуальной роли менялись, договор продолжал действовать, а в подтверждение его правомочности нужны были притчи, отсылавшие к началу начал и объяснявшие высшее происхождение иерархического различения полов – будь то легенда о возникновении Афин, предание о Пандоре или миф о Еве[310].

Симона де Бовуар отмечала, что опасно выделять в патриархальных мифах только те фрагменты, которые легко можно заново истолковать с позиций феминизма. Однако повторные интерпретации и пересказы, пусть даже с обратным вектором, иногда бывают полезны и помогают нам увидеть новые свойства и новые формы соглашений. Например, в женоненавистническом XIII веке, ставшем эпохой Данте, отдельные прорехи и дыры в ткани общества позволяли воображению создавать новые версии фундаментальных сюжетов – таких, которые если и не привели к низвержению патриархальных норм, то, по крайней мере, стали попыткой их перенесения в иные обстоятельства, меняющие их смысл. Для Данте, который неизменно остро воспринимал противоречия между диктатом христианского богословия и собственными этическими представлениями, проблема достижения справедливого равенства всегда насущна и в рамках христианского вероучения касается всех индивидов – как мужчин, так и женщин. Через слова Беатриче и других персонажей, мужских или женских, Данте говорит о вере в то, что потенциал разума, совершенствования логики и просвещения заложен в каждом, а его мера определена благодатью и не зависит от пола. Беатриче объясняет:

И этот строй объемлет, всеединый,

Все естества, что по своим судьбам! —

Вблизи или вдали от их причины.

Они плывут к различным берегам

Великим морем бытия, стремимы

Своим позывом, что ведет их сам[311].

Хотя в мире Данте из положения каждого индивида (будь то крестьянин или царица, папа или воин, жена или муж) следуют определенные права и обязанности, которые каждый человек по своей воле может соблюдать или отвергнуть, жизнь как мужчин, так и женщин подчинена единым нравственным нормам, которым они должны следовать или расплачиваться за их неисполнение. И женщины и мужчины задаются глобальными вопросами человеческой жизни и осознают, что многое, о чем мы желаем знать, лежит за пределами нашего кругозора.

Неприметная, эфемерная, исполненная любви душа, называющая себя Пия, которую Данте встречает в Чистилище среди поздно раскаявшихся грешников, произносит в одной из семи коротких строк своего рассказа: «Я в Сьене жизнь, в Маремме смерть нашла». Историки без особого успеха спорили, не изображена ли в образе Пии некая Сапия, убитая своим мужем, который вытолкнул ее из окна не то из ревности, не то потому, что захотел жениться на другой. Обращаясь к Данте, она умоляет помнить ее, но сначала сочувственно замечает, что поэт утомлен будет «тягостями путевыми» и ему потребуется покой. В истории Пии важно не то, что она пострадала от руки мужчины, а отзывчивость ее души, стремящейся в некотором смысле уравновесить свершенное в прошлом злодеяние[312].

Идея равновеликости человеческих страданий не раз отчетливо проявляется в «Божественной комедии». На втором круге Ада, наблюдая за тем, какая участь уготована душам, наказанным за любвеобилие или запретную страсть (как Клеопатра или Елена, Ахилл или Тристан), Данте испытывает столь болезненную жалость, что едва не лишается чувств. Между тем встретившаяся ему в этом круговороте сластолюбцев Франческа рассказывает о себе и о своем обреченном возлюбленном Паоло, с которым ей вовеки веков вместе быть в заточении, а заодно описывает, как они полюбили друг к друга, читая книгу о Ланселоте и Гвиневре. Выслушивая это признание, Данте вновь преисполнен жалости, и на этот раз его боль так сильна, что ему кажется, будто он умирает: «И я упал, как падает мертвец». Растущее чувство жалости и скорби перед страданиями других переходит у Данте в сострадание («com-passione», «со-страдание», то есть разделенное страдание или чувство), напоминая, что и сам он виновен в том же грехе. Данте знал, что литература – наиболее действенное средство, способное научить состраданию, поскольку помогает читателю переживать общие с персонажами эмоции. Тайная любовь Ланселота и Гвиневры в старом рыцарском артуровском романе раскрыла чувство Франчски и Паоло, о котором сами они еще не знали; любовь Паоло и Франчески напомнила Данте обо всех его прежних любовных переживаниях. Читатель «Божественной комедии» – следующий в этом коридоре зеркал любви[313].

Наиболее сложная этическая дилемма представлена в поэме вопросом о свободе воли в случае, когда человек вынужден страдать или совершить постыдный поступок. В какой мере жертва становится соучастницей? Когда противление переходит в повиновение? Чем ограничен наш выбор и наши решения? В Раю Данте встречает души двух женщин, которых мужчины принудили нарушить церковные обеты. Пиккарда, сестра друга Данте, Форезе Донати, – первая, кого он видит в небе Луны, и единственная, кого узнает сам: в Раю души наделяются неземной красотой, преображающей прижизненную внешность. Пиккарду силой увез из монастыря другой ее брат, Корсо Донати, чтобы выдать замуж во влиятельную флорентийскую семью и тем самым помочь Корсо в политической карьере. Вскоре Пиккарда умерла и ныне пребывает в низших небесных сферах. Вторая душа принадлежит Костанце, бабке Манфреда, мятежного предводителя, которого Данте повстречал в Чистилище, – о нем речь пойдет позже, в Двенадцатой песни. По легенде, которую Данте принимает как факт, она была по принуждению выдана замуж за Генриха VI, а для этого ее, как и Пиккарду, забрали из монастыря. Пиккарда рассказывает, что, хоть ее и заставляли отказаться от монашеских обетов, «она покровов сердца не сложила», и проявленная твердость открыла ей двери Рая. Песнь заканчивается звуками Ave Maria, молитвенного гимна, обращенного к Деве, основного христианского символа неколебимости души. Духовная значимость произносимых Пиккардой слов столь велика, что сама она исчезает, «как тонет груз и словно тает въяве»[314].

На примере встреченных в «Божественной комедии» персонажей убежденность в том, что человеческая воля способна быть сильнее довлеющих над ней обстоятельств, упрочивает веру в свободу и равенство людей. Гнет всегда проявляется через символы, как и через практические действия, а любая революция – борьба за овладение этими символами. «Угнетаемая группа, – говорит Герда Лернер, – которая признаёт основные символы, подвластные господствующей силе, и пользуется ими, в то же время создает собственные символы. Во времена революционных перемен они становятся существенной силой альтернативного созидания»[315].

В символическом аспекте испытания Костанцы и Пиккарды представляют собой конфликт женской воли и воли властвующего мужчины; в догматических рамках, заданных самим произведением, они отражают более масштабный символ мужской Троицы. Однако в этом символьном контексте Данте показывает иное, женское, триединство, и образная система вокруг Пиккарды и Костанцы наполняется содержанием. В гимне Ave Maria, словами которого в Евангелии от Луки (1, 28) архангел Гавриил приветствует Марию, объявляя ей, что она носит Мессию, женское божественное начало становится новым ориентиром в рассуждениях о свободе воли – силе, делающей всех людей равными. Данте, главный мужской персонаж, спасен заступничеством трех женских фигур: это Дева Мария «…в небе благодатная жена / <скорбящая> о том, кто страждет так сурово»; святая Лючия, которую Мария предупредила: «Твой верный – в путах зла» («верный» – потому что Данте поклонялся святой Лючии); и Беатриче, которую Лючия призывает: «…помоги усилью / Того, который из любви к тебе / Возвысился над повседневной былью»[316]. Спасительное видение будет даровано Данте Богом Отцом, Христом и Святым Духом, но само по себе его спасение – замысел трех святых жен.

В наши дни символическое разделение полов происходит не посредством идеологических догм, а через повседневные механизмы социального взаимодействия. До видеоигр и интерактивных экранов, которые вслух отвечают на вопросы ребенка, существуют музыкальные шкатулки и говорящие куклы, лающие собаки и хихикающие клоуны. Потяни за веревочку, поверни ключ – и игрушка оживает, издавая осмысленные звуки. Кукла начинает говорить: «Привет», «Поиграй со мной», «Я люблю тебя». Игрушечных солдат позднее также наделили голосом: «К бою!», «Ты храбрец!», «В атаку!». Неудивительно, что речь игрушек подбиралась с учетом условных «тэгов», потенциально соответствующих тому, что считается подходящим для мальчиков либо для девочек. (В восьмидесятых годах группа феминисток скупала говорящих Барби и солдат Джо[317], переставляла их звуковые модули и через несколько дней возвращала в магазин. Покупатели переделанных игрушек обнаруживали, когда их дети включали кукольный голос, что Солдат Джо по-девчоночьи ноет: «Хочу на шопинг!», а Барби яростно ревет: «Убей! Убей! Убей!»[318])

Символическое представление полов не предполагает их равноправия. В большинстве современных обществ только доминирующий мужской пол рассматривается в экзистенциальной реальности, что следует из определяющего символьного языка. Это подтверждает грамматика. Например, если франко- или испаноязычная фраза включает элементы мужского и женского родов, мужской род всегда является приоритетным. «На сотню дам – один кабан, – заметила как-то поэтесса Николь Броссар, – и он всегда главней»[319].

Женской сущности, помимо тех ролей, которые отводит женщинам общество, недостает соответствующего словаря, даже когда происходят большие исторические события, предполагающие переопределение «человечества как целого». Печальное подтверждение тому можно найти в некоторых основополагающих текстах Французской революции.

Революционеры в общем и целом верили, что, несмотря на культурные и политические особенности любого общества, все человеческие существа испытывают общие базовые потребности. Избрав в качестве исходной предпосылки представление о всеобщности «естественных прав», описанных Жан-Жаком Руссо в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми», они пытались определить эти права в контексте нового общества. Долг мужчины, как утверждал Руссо, продиктован не только доводами разума, но и инстинктом самосохранения и состраданием к себе подобным. Следовательно, общество, состоящее из мужчин с равными обязанностями и правами, может выбрать собственную форму правления и правовую систему. В таком случае понятие личной свободы основывается не на традициях или исторической иерархии, а на естественном законе: человек свободен, потому что он человек. Робеспьер объявил, что Французская революция «защищает дело гуманизма». В чем это проявляется, освещено в «Декларации прав человека и гражданина»[320].

«Декларация» готовилась долго. Изначальная версия, состоящая из семнадцати статей, утвержденных Национальной ассамблей в августе 1789-го, стала вводной частью Конституции 1791 года. Позднее, с некоторыми изменениями и сокращениями, как «Декларация прав человека» она использовалась в качестве введения к Конституции 1793 года и последующих ее редакций, а затем, снова в расширенном виде, как «Декларация прав и обязанностей человека и гражданина» предваряла текст Конституции 1795 года. «Декларация» (как и сама Революция) провозглашала «единственный принцип: исправление всего, что неправильно. Но поскольку в условиях существовавшей власти неправильным было все, то в результате все и было изменено»[321].

Дискуссии при создании формулировок были долгими и непростыми. В ходе дебатов столкнулись две стороны: противники революции, которые боялись дестабилизации политического, общественного и нравственного порядка, и idéologues[322], последователи философов, выдвигавших теорию общественного утилитаризма. До принятия документа в 1789 году были рассмотрены около тридцати «деклараций»; направленность многих редакций должна была предотвратить в городах и в сельской местности распространение насилия и новой «чумы деспотизма». Большинство согласилось с лидером французских протестантов Рабо Сент-Этьеном: основные положения «Декларации» должны быть изложены «с такой ясностью, правдивостью и прямотой, <…> чтобы усвоить и понять их мог кто угодно и чтобы они могли служить вместо азбуки и изучаться в школе»[323].

Самым красноречивым участником прений был аббат Сийес. Все люди, утверждал он, испытывают различные нужды и потому постоянно желают комфорта и благополучия. В природе, благодаря разуму, человеку удается управлять естественной средой себе во благо. Но в социуме его благополучие зависит от того, в каком качестве видятся ему окружающие – как средство или как препятствие. Поэтому отношения индивидов могут оборачиваться враждой или взаимной пользой. Первую форму Сийес считал неправильной, поскольку исход таких отношений зависит от преимущества сильного над слабым. Вторая, напротив, ведет к взаимодействию всех граждан и меняет характер общественных обязательств от жертвенности к выгоде. Поэтому первое право индивида – «распоряжаться собой». По словам Сийеса, «каждый гражданин имеет право оставаться на месте, перемещаться, думать, писать, печатать, публиковать, трудиться, создавать, защищать, перевозить, обменивать и потреблять». Осуществление этих прав ограничено лишь теми пределами, за которыми нарушаются права других[324].

Но «всеобщность» этих прав, конечно же, не была всеобщей. Первое разграничение, предусмотренное «Декларацией» для граждан, которые заслуженно могут пользоваться гражданскими правами, и для тех, кому эти права не предоставлены, разделяло подданных Франции на «активных» и «пассивных» членов общества мужского пола. Конституция 1791 года определяла «активных граждан» как мужчин старше двадцати пяти лет, обладавших независимыми источниками существования (то есть они не могли состоять в личном услужении). Такие особенности, как наличие земли, денег и социального положения, считались отличительными характеристиками гражданина. После 1792 года гражданином считался мужчина, достигший двадцати одного года и зарабатывающий на жизнь; владение собственностью уже не было обязательным. Тем не менее, хотя казалось, что различия между богатыми и бедными, аристократами и плебеями устранены, разница между полами продолжала считаться естественной и продолжала существовать. Верховный прокурор Парижской коммуны Пьер Гаспар Шометт, оспаривая право женщин на роль в политике, ставил вопрос так: «С каких пор стало позволено забывать про свой пол? Давно ли приличествует женщинам, забыв о благочестивых заботах по дому и о нянченье детей, являться в общественные места для участия в дискуссиях, проходящих в галереях или перед оградой Сената? Неужто природа вверила заботы о домашнем очаге мужчинам? И наделила нас грудью, чтобы кормить детей?» На это маркиз де Кондорсе, математик и философ, отвечал: «Почему возможность забеременеть и подверженность преходящим недугам не позволяет пользоваться правами, которые никто и не думал отнимать у тех, кто каждую зиму страдает от подагры и легко простужается?»[325]

Революция все же наделила женщин некоторыми правами, разрешив им разводиться и распоряжаться частью супружеского имущества, но позднее, при Наполеоне, эти права были ограничены, а при Реставрации упразднены. Конвенция 1893 года гласила, что «дети, душевнобольные, женщины и лица, приговоренные к позорным видам наказания», не считаются гражданами Франции[326]. По мнению революционеров, естественные права не подразумевали прав политических. Но некоторые были с этим не согласны. Через два года после первой «Декларации», в 1791-м, сорокатрехлетняя писательница и драматург Олимпия де Гуж опубликовала «Декларацию прав женщины и гражданки», желая дополнить документ, видевшийся ей как принципиально неправильный и несправедливый.

Олимпия де Гуж родилась в Монтобане в 1748 году. В угоду условностям в ее метрике в качестве отца фигурирует Пьер Гуж, монтобанский мясник, но предположительно она родилась от внебрачной связи литератора – довольно заурядного – маркиза Лефрана де Помпиньяна и Анны-Олимпии Муиссе. Всю жизнь дочь будет идеализировать пребывавшего где-то далеко маркиза, которому она приписывала «бессмертный талант». Современники не разделяли ее высокого мнения о Помпиньяне: аристократическое презрение ко всем, кто менее знатен, и посредственный литературный стиль Вольтер наградил насмешкой, сказав о его «Сакральных стихотворениях», что они достойны присвоенного эпитета, ибо «никто не дерзнет к ним прикоснуться»[327].

В шестнадцать лет Олимпия вышла замуж за человека гораздо старше ее («которого я не любила и который не был ни богат, ни знатен»); когда ей было двадцать, он умер. Отказавшись зваться «вдовой Обри» после смерти мужа, как было положено, она придумала себе псевдоним, использовав имя матери, данное при крещении, и измененный вариант собственной фамилии. Она мечтала писать пьесы, а поскольку была неграмотна, – как большинство женщин в то время, если они не воспитывались в высших кругах, – сама выучилась читать и писать. В 1870 году она переехала из Монтобана в Париж. Ей было двадцать два[328].

Практически все пытались отговорить ее от мыслей о литературном поприще. Отец, пожилой маркиз, хоть и не признавший ее своей дочерью, старался разубедить ее в желании заниматься драматургией. В письме, адресованном ей незадолго до смерти, Помпиньян высказался так: «Если в своих сочинениях вы покажете, что существа вашего пола рациональны и мудры, то каковы будем мы, мужчины, и без того нынче недалекие и несостоятельные? Прощай, превосходство, коим мы так гордились! Теперь нами будут повелевать женщины. <…> Женщине, может, и позволено сочинять, но, во имя благополучия в этом мире, им запрещено, берясь за это занятие, на что-либо претендовать». Вопреки всему она настояла на своем и написала около тридцати пьес, многие из которых оказались утеряны, но некоторые исполнялись на сцене Комеди Франсэз. Она настолько не сомневалась в собственном драматургическом даре, что, похвалившись, будто за пять дней сумеет написать полноценную пьесу, бросила вызов наиболее преуспевающему драматургу того времени – Карону де Бомарше, автору «Женитьбы Фигаро», и предложила ему устроить литературную дуэль, поскольку он как-то заявил, что Комеди Франсэз не следует исполнять пьесы, сочиненные женщинами. В случае победы де Гуж обещала передать выигрыш в качестве приданого шести молодым особам, чтобы они могли выйти замуж. Бомарше не потрудился ответить[329].

В своих пьесах и в политических трактатах Олимпия де Гуж боролась за то самое эфемерное всеобщее равенство, превозносившееся деятелями Революции. Она защищала права как женщин, так и мужчин, выступала против рабства, доказывая, что за предрассудком, допускающим покупку и продажу людей с черной кожей, нет ничего, кроме жадности и корысти. Рабство в конце концов было отменено декретом революционного Конвента 4 февраля 1794 года; почти пятнадцать лет спустя был составлен почетный список «отважных людей, выступавших с обоснованиями или трудившихся ради отмены работорговли». Олимпия де Гуж – единственная женщина, которая в нем упомянута[330].

В отличие от других участниц Революции – таких как знаменитая мадам Ролан, – де Гуж стояла на том, что женщины должны иметь право голоса в политике и получить место в Национальном собрании. Когда мадам Ролан кротко объявила: «Нам не нужно иной империи, кроме той, которой правят наши сердца, и иного престола, кроме престола в нашей душе», де Гуж решила поспорить: «Женщинам дано право взойти на эшафот; у них должно быть право взойти на трибуну». Историк XIX века Жюль Мишле, приводя эти слова, в то же время не принимает де Гуж всерьез и считает «истеричной» особой, менявшей свои политические взгляды по настроению: «Она была революционеркой в июле 1789-го, а 6 октября, увидев, что король сделался узником в Париже, стала роялисткой. В июне 1791-го она перешла на сторону республиканцев, впечатленная попыткой бегства Людовика XVI, в результате обвиненного в измене, и вновь начала ему сочувствовать, когда он предстал перед судом»[331].

Идеи «Декларации прав женщины и гражданки» противопоставлены «мизогинистским» суждениям Мишле. Этот документ не только совершенствует и дополняет «мужскую» версию, но также добавляет к списку гражданских свобод, перечисленных в «Декларации прав человека»[332], всеобщие права, предлагая, помимо прочих положений, признание внебрачных детей, оказание правовой помощи матерям, не состоящим в браке, право требовать от биологического отца признания ребенка, выплату алиментов в случае развода и замену брачных обетов «общественным договором», который подтверждал бы законный статус пар, как вступивших, так и не вступивших в брак, – все это предвосхищает современные формы договоров о гражданском союзе. Предложение де Гуж о том, чтобы все дети, законные они или нет, наделялись правом наследования, обрело юридическую силу во Франции только в 1975 году. Де Гуж посвятила свою «Декларацию прав женщины и гражданки» королеве Марии-Антуанетте – видимо, по дипломатическим соображениям. Решение оказалось немудрым.

Олимпия де Гуж не стала ни блестящим драматургом, ни серьезным политическим теоретиком; это была женщина, которую заботил принцип социального равенства, провозглашенный, но наглядно опровергаемый фактами. Правила и нормы, придуманные законодателями Революции, де Гуж, как сознательная, восприимчивая личность, дополнила своей эмоциональной критикой, указывая на их недостатки и оспаривая их не с юридической, а с политической точки зрения.

Она имела неосторожность высказывать в своих памфлетах и речах симпатию к жирондистам – партии, состоявшей из различных фракций и стремившейся положить конец монархии, противясь при этом неуклонно разраставшемуся революционному террору; единственное, что объединяло жирондистов, это их противостояние находившейся у власти партии якобинцев, защищавших идею централизованного правления. В наказание якобинцы приказали публично раздеть ее и высечь. (Этот обычай был распространен в отношении «бунтарствующих» женщин: примерно в то же время Теруань де Мерикур, другую участницу Революции, публично выпороли и заперли в лечебнице для душевнобольных Сальпетриер, где она спустя десять лет скончалась, окончательно утратив рассудок от жестокого обращения.) На де Гуж как-то раз напали на улице, когда она выходила из лавки; нападавший стал рвать на ней платье, хватал ее за волосы и кричал в толпу: «Двадцать четыре соля за голову мадам де Гуж. Кто больше?» На что она спокойно ответила: «Друг мой, даю тридцать и требую привилегии». Под смех толпы она была освобождена[333].

В итоге жирондистские симпатии привели к ее аресту под предлогом появления афиши подрывного характера, опубликованной от ее имени. Жарким летом 1793 года ее держали на четвертом этаже печально известной мэрии, примыкающей к Дворцу правосудия. У нее была рана на ноге, ее лихорадило, и ей две недели пришлось пролежать в помещении, полном вшей, но за это время под неусыпным оком стражника она умудрилась написать немало писем, в которых отрицала свою виновность и просила о помиловании. После суда, на котором ей толком не дали возможности оправдаться, ее перевели в другую тюрьму и, наконец, в Консьержери, в камеру, отведенную для женщин, приговоренных к смерти. Используя последнюю возможность, она заявила, что беременна, поскольку беременных на гильотину не отправляли. Ходатайство отклонили, казнь была назначена на утро 3 ноября; из-за дождя ее отложили на более позднее время. Один из многих анонимных свидетелей ее смерти позже вспоминал, что умерла она «в спокойствии и безмятежности», став жертвой якобинской гордыни и собственного намерения «изобличить злодеев»[334].

Решимость Олимпии де Гуж добиться равенства во всем – свидетельство не только личных интересов. Несправедливость волнует, или, по крайней мере, должна волновать всех, и незачем принимать во внимание, лицо какого пола ее отстаивает. «Мы – слуги господа на земле, – говорил Дон Кихот, – мы – орудия, посредством которых вершит он свой правый суд»[335]. Олимпия де Гуж с этим бы согласилась. Неравенство создается главным образом усилиями одного из полов, отстаивающего свою социальную и политическую силу, но равенство – не вопрос пола.

Почти все из нас – даже те, кто творит непростительную жестокость, – знают наравне с Сократом и Дон Кихотом, мадам де Гуж и Данте, что такое справедливость и равенство и что таковым не является. Зато мы явно не знаем, как всякий раз поступать по справедливости – самостоятельно или сообща с другими, – чтобы и с нами всегда поступали, исходя из принципа справедливости и равенства как с гражданами и индивидами общества, которое мы называем своим. В каждом из нас есть нечто такое, что заставляет искать материальных или обусловленных самолюбием выгод, не обращая внимания на ближних; противоположная сила направляет на поиск менее явных выгод, связанных с тем, что мы можем дать, чем способны поделиться, чтобы принести пользу сообществу. Нечто подсказывает нам, что, хотя стремление к богатству, власти и славе – сильный стимул, наш личный и мировой опыт в конечном итоге доказывает его сущностную тщетность.

На последних страницах «Государства» Сократ сообщает, что когда душе Одиссея предложили выбрать новую жизнь после смерти, то, «отбросив всякое честолюбие», среди всех возможных героических и великих жизней, которые были перед ней, душа легендарного странника отыскала жизнь «обыкновенного человека, далекого от дел» и ее «сразу же избрала себе»[336]. Быть может, это был первый правильный поступок Одиссея.

Глава 11. Что для нас животные?

В детстве животных вокруг меня было мало. Были большие земноводные черепахи, ползавшие по дюнам в городском парке Тель-Авива, куда меня иногда водили играть. Были грустные животные в зоопарке Буэнос-Айреса – их разнообразные силуэты повторялись в печенюшках, которые мы покупали, чтобы кормить уток и лебедей. А еще животные из Ноева ковчега, которых мне подарили на день рождения, – они были из папье-маше. И только спустя много лет, уже став взрослым, я завел пса.

Наши отношения с каким-либо животным заставляют задуматься над особенностями как нашего, так и его существа. В чем эти отношения состоят? Устанавливаются ли они только по нашей воле, или их определяет естество животного? Мне понятны собственные чувства и реакции на присутствие животного, но что чувствует и как реагирует животное на меня? В моем языке не хватает средств (разве что – метафорических), чтобы описать природу этих отношений «с той стороны»: сторона эта, безусловно, существует, но охарактеризовать ее я не могу. Литература не проясняет дело: пес Улисса в «Одиссее» умирает у ног своего вернувшегося хозяина; пес Элизабет Барретт Браунинг в повести «Флаш» меняется вместе с хозяйкой; у Диккенса в «Оливере Твисте» собака Билла Сайкса выдает своего хозяина из верности к нему; побитая собака соседа Мерсо, чью смерть так переживал хозяин в «Постороннем» Камю, – все они характеризуются через описание их действий на языке эмоций их спутников-людей. Но можно ли в явной форме высказать нечто, находясь по ту сторону водораздела видов?

В своей жизни я дважды заводил собак (хотя глагол «завести», подразумевающий обладание, здесь неуместен в эпистемологическом плане). Первый пес, которого мой сын назвал Эппл (в то время, когда компьютеры еще не стали обычным явлением), был смышленым дворнягой, нетерпеливым, игривым и бдительным, и с радостью общался с другими собаками в нашем парке в Торонто. Вторая, Люси, умная, спокойная, любящая бернская овчарка, живет с нами во Франции. Обе собаки изменили меня: при них мне всегда приходилось выбираться за рамки своего внутреннего мира, не исполняя при этом светских ритуалов, положенных в общении между людьми. То есть ритуалы, конечно, существуют, но они сугубо внешние и маскируют особую обнаженность, которую я ощущаю со своей собакой. При ней я чувствую, что обязан быть искренним перед самим собой, как будто собака, смотрящая мне в глаза, сродни всевидящему зеркалу, в котором отражается нечто бессознательное, глубоко скрытое в памяти. Барри Лопес, рассуждая о древнем родственнике собаки, волке (том самом, который для Данте стал символом всех пороков), говорит, что тот «имеет огромное влияние на человеческое воображение. Он перехватывает ваш пристальный взгляд и шлет его вам обратно. Индейцы белла кула верили, что некто однажды попытался превратить животных в людей, но ему удалось лишь наделить человеческими глазами волка. Не случайно людям порой вдруг хочется объяснить чувства, которые охватывают их при встрече с волчьим взглядом, – их страх, ярость, уважение, любопытство».

Люси прекрасно умеет слушать. Она спокойно сидит, пока я читаю ей любую книгу, оказавшуюся у меня в руках, и я спрашиваю себя, что удерживает ее внимание, когда она слышит, как струятся слова: звучание моего голоса, ритм фраз, отблеск смысла за теми несколькими словами, которые она знает? «Если мы допускаем существование тайны, говоря себе: „Возможно, есть что-то еще, что-то такое, чего я не понимаю“, – продолжает Лопес, – это вовсе не означает, что мы проклинаем знание».

Озадаченный непостижимостью отношений с собственной собакой, молодой Пабло Неруда написал так:

Поверь, мой пес,

коль Бог в моих стихах,

то Он есть я.

А если Он в твоих глазах печальных,

то Бог есть ты.

Но в мире безграничном нет того,

кто к нам вознес бы все свои мольбы.[337]

Самая лютая и свирепая собака не причинит зла, если броситься перед ней на землю: она сжалится.

Фернандо де Рохас. «Селестина»

При каждой встрече Данте с душами умерших в потустороннем мире сопоставляется людское и высшее правосудие. Поначалу Данте испытывает сострадание к душам, истязаемым в Аду; но чем дальше он уходит, тем ощутимее над его земными переживаниями довлеет осознание непреложности Божественного правосудия, и, по мере того как постепенно пробуждается его душа, он с готовностью, как мы уже видели, начинает порицать грешников, которых покарал Господь, и даже принимает участие в их телесном наказании.

Из всех оскорбительных и уничижительных сравнений, которые Данте относит как к падшим душам, так и к злобным бесам, одно повторяется лейтмотивом. Они гневливые, по словам Вергилия, как «псы». В дальнейшем, странствуя по царству смерти, Данте будет пользоваться принятым в древности словарем наставника. Так, в седьмом круге он описывает расточителей, которых преследует свора «черных сук, / Голодных и бегущих без оглядки»; охваченные пламенем лихоимцы увертываются от огненного дождя так же, как «собаки в полдень жгучий, / Обороняясь лапой или ртом / От блох, слепней и мух, насевших кучей»; дьявол преследует мздоимца в облике пса, который «рывком» впивается ему в пятки, а другие бесы, «как псы, бросаются на бедняка» и ведут себя более свирепо, «чем пес на зайца разверзает зев». Гекуба в горе «залаяла, как пес, от боли взвыв»; в поясе Каина Данте изображает вмерзших в лед предателей, чьи лица подобны «песьим мордам», и нераскаявшегося Бокку, который терзался, «громко воя», как побитый пес, и графа Уголино, вцепившегося в череп кардинала Руджери, «в кость вонзая / Как у собаки крепкие клыки»; а во втором круге Чистилища Гвидо дель Дука называет «задорными дворняжками» аретинцев[338]. Есть и другие примеры уничижительных метафор с использованием образа собаки. Злоба, жадность, свирепость, бешенство, жестокость: эти черты Данте, надо полагать, видит в собаках и переносит на фигуры, населяющие Ад.

В дантовском видении мироздания существуют два источника, формирующих индивида: божественная милость, наделяющая качествами все в мире сообразно градациям совершенства, и небесные тела, под влиянием которых эти качества «вызревают», упрочиваются и даже меняются. Влияние это, как объясняет в небе Венеры Карл Мартелл, может изменить наследственные черты, и потому дети зачастую не идут по стопам родителей[339]. Как проявятся единожды дарованные качества, зависит от нашей воли: морально мы в ответе за свои поступки. Нам выбирать, на праведные или на себялюбивые цели будет направлен наш гнев, которым правит планета Марс; и только мы решаем, обрушится ли наша ярость, также зависящая от Марса, на врагов Господа или на плоды Его трудов.

Теология и астрология, как и астрономия, во времена Данте считались благородными науками, которые позволяют нам лучше понимать свое предназначение согласно замыслу Всевышнего и наставлениям матери-Церкви. Астрология считалась необходимым и практическим инструментом духовной мудрости; например, в 1305 году кардиналы, собравшиеся в Перудже, приветствовали избранного незадолго до этого во Франции на папский престол Клемента V следующей тирадой: «Незыблемо воссядешь ты на престоле святого Петра и воссияешь светом лучистым, <…> ибо [нынче] каждая из планет великую силу несет в собственном доме»[340]. Астрология позволяла поручиться в том, что Клемент избран правильно.

Средневековая космогоническая доктрина утверждала: человека формирует (частично, по крайней мере) влияние планет и неподвижных звезд – тех, что образуют созвездия зодиака и другие, не столь масштабные конфигурации светил, ведь всеми небесными телами, – напоминает нам Данте, – движет всеопределяющая божественная любовь[341]. Среди малых созвездий, направляющих наши поступки, есть три, названия которых традиционно связаны с собаками: Canis Major (созвездие Большого Пса), Canis Minor (созвездие Малого Пса) и Canes Venatici (созвездие Гончих Псов). Их названия в «Божественной комедии» не упомянуты, но третье из них, созвездие Гончих Псов, неявно появляется над горизонтом. Перед тем как Данте оказывается в небе Луны, он предупреждает читателей, что отныне им будет непросто за ним поспеть, ведь они не заручились помощью богов, тогда как ему «Минерва веет, правит Аполлон, / Медведиц – Музы указуют взору». На большинстве звездных карт изображено, как Большую Медведицу (Ursa Major) преследуют две гончие: одна, занимающая положение ближе к северу, носит имя Астерион, другая, ближе к югу, – Хара. Будучи созданиями Венеры, они олицетворяют желание, поиск любви земной и священной. И хотя установлено, что восхождение Данте к вершине Рая происходит под родным для него знаком Близнецов, общая композиция небесных тел открывается ему в сфере звезд, где на северной оконечности царствует Большая Медведица, травимая Гончими Псами. Эти две гончие символизируют то самое disio, «желание» или «страсть и волю», которые в финале преображает сила любви[342].

Быть может, перекликаясь с фигурами этих гончих в астрологическом небе, «чей ход иными понят / как полновластный над судьбой земли», единственным представителем собак в «Божественной комедии», олицетворяющим их достойные черты, предстает veltro, то есть охотничий пес, борзая, о которой в начале странствия говорит Вергилий, а позже, не называя, ее вспоминает Данте как того самого пса, который однажды загонит и умертвит злобную волчицу[343]. Это вещее явление относится к традиционным: император Карл Великий в «Песне о Роланде» видит во сне похожего пса, а Джованни Боккаччо в пояснениях к первым семнадцати песням «Божественной комедии» (опубликованным в 1373 году) писал о «породе собак, на удивление враждебных волкам: „Нагрянет Пес, и кончится она“, то есть волчица». Во многих интерпретациях такая собака отождествляется с императором Генрихом VII Люксембургским, которого Данте высоко ценил и называл «наследником Цезаря и Августа»[344]. Как бы то ни было, перед нами не столько образ собаки, сколько символ желанного спасения, коллективное или общественное «disio».

Применительно к человеку слова «собака» или «пес» практически во всех языках представляют собой широко распространенное примитивное ругательство – в том числе в итальянском, на котором говорили в дантовской Тоскане XIII–XIV веков. Но у Данте банальности исключены: даже избитое выражение под его пером перестает быть заурядным. Так, наделяя небеса популярным «сапфирово-синим» цветом (в знаменитой строке «Отрадный цвет восточного сапфира»), он вкладывает в этот эпитет неоднозначный смысл: это и «твердый, как камень», и «легкий, как воздух», да и само понятие «восточный» тоже двойственное – драгоценный камень, привезенный с Востока, и метафора предрассветного неба[345]. С собаками в «Божественной комедии» также связана не просто бранная коннотация, но в первую очередь – аллегория низменного, презренного. И эта суровая трактовка нуждается в рассмотрении.

Почти все книги Данте были написаны в изгнании, в домах, которые он не мог назвать своими, потому что находились они не в его родной Флоренции, а уж ее-то он вспоминал с любовью и ненавистью, как неверную возлюбленную, восхваляя за красоту и одновременно бичуя за грехи. Даже в предвосхищающих поэму строках есть противоречие: «Сим начинается „Божественная комедия“ Данте Алигьери, флорентинца по происхождению, но не по нраву»[346]. Несомненно, хозяева, у которых он останавливался, – Кангранде, Гвидо Новелло и другие, – принимали его радушно, не скупились на удобные комнаты и уделяли время интеллектуальным беседам, но дом его всегда был где-то далеко, в месте, которого нет. После изгнания из Флоренции он, должно быть, вспоминал городские врата как подобие врат Ада, только вместо надписи «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на них должно было значиться: «…всяк, отсюда выходящий»[347]. И все же, точно побитый пес, поэт никак не мог оставить надежду на возвращение домой.

Албанский прозаик Исмаил Кадаре заметил, что персонажи «Ада» «удивительно похожи на изгнанников на чужбине, в том числе современных иммигрантов. Обрывки их историй, эмоциональные излияния, вспышки гнева, обмен новостями из политический жизни, жажда информации и последние волеизъявления – все это как будто произросло из общей почвы, за всем – одна людская общность. Сходство таково, что если бы объединить текст Данте с новостными сводками и журналистскими репортажами нашего времени, нынешний читатель поначалу с трудом бы их отличил»[348].

В любом изгнании, будь то Ад или лагерь беженцев, воспоминания об утраченном непременно болезненны. «Тот страждет высшей мукой, – говорит Франческа, – Кто радостные помнит времена / В несчастии». «Пистойский грабитель» Ванни Фуччи, к которому Данте обращается в полном змей седьмом рве, отведенном для воров, предсказывая скорби Флоренции и поражение белых гвельфов, не скрывает, что намеренно жесток в своих речах: «Я так сказал, чтоб ты терзался больно!» Изгнанники признаются, что их боль связана с постоянным чувством отчужденности, с жизнью в месте, которое они сами не выбирали, за стенами, которые не они возвели, в окружении заимствованной утвари, в общении с теми, для кого они всегда – гости, а не хозяева. В этом же суть завета, оставленного прапрадедом Данте, крестоносцем Каччагвидой, который в небе Марса описывает будущее (пока еще) изгнание поэта:

Ты бросишь все, к чему твои желанья

Стремились нежно; эту язву нам

Всего быстрей наносит лук изгнанья.

Ты будешь знать, как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням[349].

Изгнание сродни рабству: тебе ничто не принадлежит, зато сам ты в чужой власти и подчинен прихотям чужеземных правителей: отнята даже личность, зависимая от покровителя или благодетеля. Изгнание – своего рода утрата, когда обретенный опыт времени и места сводится на нет, становясь несуществующими более временем и местом, память о которых, многократно отдаляясь, становясь воспоминанием о воспоминаниях, воспоминанием о воспоминании о воспоминаниях, пока все, что было так дорого, не превращается наконец в далекую призрачную тень. Быть может, именно потому «Божественная комедия» представляет собой свод утрат, среди которых, разумеется, утрата Флоренции и всего того, что было «погублено» в прошлом, утрата наставников, как Брунетто Латини, утрата возлюбленной Беатриче, ушедшей в мир иной, разлука с дорогим его сердцу проводником Вергилием, который не может следовать с ним дальше, а затем – с Беатриче небесной, в эмпиреях, на этот раз навсегда, и даже расставание со святым Бернардом после того, как старец наконец указывает Данте на неизъяснимое и священное средоточие всего сущего, открывающееся тому, чьи глаза «упредили/ Глагол людей»[350]. Ничто не вечно в понимании Данте, останется только тот палимпсест, который ныне ему предстоит составлять для будущих поколений читателей. Ведь изгнанникам дозволено лишь одно: описывать происходящее.

Изгнание – это смена места пребывания, но также и «путешествие наоборот», когда недостижимой целью странника становится место, куда, как он сам понимает, ему дороги нет; в своих скитаниях он стремится к несбыточному. Едва ли покажется странным, что именно находясь в изгнании, будучи «ладьей без руля и без ветрил», как описывает себя Данте в трактате «Пир», свою поэму о потустороннем он мыслит как поучительное странствие по трем царствам, в которых он, безусловно, чужестранец: чудесное явление среди душ умерших, уникум, сохранивший «покров земного чувства», попавшая в вечность фигура, отбрасывающая тень пока еще живая сущность. «Я вашу речь запечатлел», – заверяет он, к примеру, Брунетто Латини, но при этом ни разу не говорит о возвращении во Флоренцию, как будто знает, что больше не увидит свой любимый город. «Давно отмщенной будет их вина, / А ты, как прежде, будешь жить на свете», – говорит ему Каччагвида. В этом будущем, когда для его сограждан минуют нынешние дни бесславия, Данте уготовано литературное признание, но возвращения скитальцу ждать не приходится[351].

Питаясь хлебом с привкусом слез и поднимаясь по незнакомым лестницам, поэт, должно быть, не раз искал живого присутствия, но не в лице принимавших его благонамеренных хозяев: он нуждался в спутнике, которому не нужно демонстрировать покорную признательность и который отвлек бы его от тоски по дому и жалости к себе. Книги и памятные подарки (те немногие, которые он мог перевозить с места на место) оставались его желанными спутниками, но лишь напоминали об отсутствии дома, и каждый новый появившийся у него предмет или том, как новый чужедальний опыт, невольно внушал мысль о совершенной измене. Как же свыкнуться с постепенным и непрерывным движением в будущую жизнь, все дальше и дальше уносящим от дорогих утраченных корней? Без Вергилия, без Беатриче (холодной и в любом случае слишком неприступной, чтобы стать его душевным спутником), без друзей, с которыми он когда-то бродил по улицам Флоренции, говоря о философии, поэзии и законах любви, – как запечатлеет он на бумаге видение, развертывающееся перед ним, как отыщет идеального слушателя, способного внимать музыке, которую он слышит, и первого снисходительного читателя, чтобы опробовать родившиеся слова и образы? Вот тогда Данте и заметил одного из псов, чей хозяин дал ему приют.

С ностальгией, присущей возрасту, Каччагвида напоминает Данте, что в былые времени Флоренция отличалась спокойствием и скромностью, а ее нравы – смиренностью; женщины предавались заботам о детях и домашних делах и любили рассказывать поучительные истории о героях древней Трои и Рима[352]. Во времена Данте, как бы ни осуждал их Каччагвида, образу жизни большинства тосканских семейств оставалась свойственна относительная простота и естественность. Изображения интерьеров в домах Флоренции, Сиене и других городах Тосканы в XIII веке демонстрируют нам комнаты почти без мебели, иногда украшенные редкими гобеленами и живописью, служившей созданию оптических иллюзий; часто встречаются расписные вазы с большими букетами. Принято было держать животных. Клетки с птицами подвешивали у окна, как это видно на фресках Мазаччо и Лоренцетти. Кошки устраивались у камина в спальне. (Флорентинец Франко Саккетти советовал, вставая обнаженным с постели, подумать о том, как бы кошка не приняла некоторые «вислые детали» за предмет для игры.) В доме могли находиться даже гуси; Леон Баттиста Альберти в своей «Семейной книге» рекомендует использовать гусей для охраны жилища[353]. И разумеется, были собаки.

Они лежали на кроватях, свернувшись калачиком в ногах у хозяев, или на полу, у очага; стояли на страже у входа или ожидали объедков под столом. Комнатные собачки скрашивали дамам работу за прялкой, а борзые терпеливо дожидались хозяев, чтобы идти на охоту. Брунетто Латини отмечал в своей «Книге сокровищ», что собаки любят людей больше, чем другие животные; злобным признавался лишь помет от сук с волками. Большинство собак умели хранить верность до смерти: нередко псы сторожили тело хозяина день и ночь, а порой и умирали от горя. Латини утверждал, что собака понимает человеческий голос. Пьер де Бове, современник Данте, указывал в своем «Бестиарии», что собаки зализывают свои раны для быстрого заживления и этим напоминают священников, выслушивающих наши исповеди и исцеляющих боль душевную. Исидор Севильский в своих «Этимологиях» пояснял, что собаку (canis) стали так называть, потому что ее лай напоминает певучее звучание (canor) стихов, сочинявшихся поэтами[354].

Издавна считалось, что собаки распознают появление ангелов раньше, чем их могут видеть люди. Собака, вместе с ангелом сопровождавшая в пути Товию, сына Товита, тому пример (и единственный добрый пес во всей библейской литературе). Чего не дано собакам, так это воспринимать таинства, но сами они могут стать олицетворением святости. В XIII веке в окрестностях Лиона одну такую борзую почитали под именем святого Гинфорта. По преданию, пес по кличке Гинфорт должен был охранять младенца в колыбели. На ребенка попыталась напасть змея, которую Гинфорт убил. Вернувшийся хозяин увидел собаку в змеиной крови и решил, что это она напала на младенца. От ярости он убил преданного Гинфорта, но тут обнаружил, что ребенок невредим и подает голос. Пса признали мучеником, и он обрел статус святого, призванного оберегать детей[355].

В Вероне или в Ареццо, в Падуе или в Равенне, работая за чьим-то столом и находясь во власти видения, которое он желал преобразить в слова, Данте с горечью осознавал, что о лесе в начале его пути трудно сказать, «каков он был», ибо язык человеческий, в отличие от пса, неверный спутник[356]. Пространные и гнетущие теологические, астрономические, философские и поэтические системы довлели над ним, налагая свои правила и принципы. Его творческое воображение было свободным – но лишь внутри незыблемой вселенской структуры, и только предполагая существование всеобщей, Богом хранимой истины. Смертные грехи, стадии искупления, девять небесных сфер, над которыми безраздельно властвует божественное начало, – все это было для Данте данностью; перед ним стояла задача из слов создать фигуры, обстоятельства и пейзажи, которые позволят ему и его читателям проникнуть в суть видения и познать его, как будто это географический ландшафт, в котором есть лес, вода и скалы. Образ, названный своим именем, Данте понемногу окружает знакомыми фигурами: это и его любимый поэт Вергилий, и предмет его желаний, умершая Беатриче, и вместе с ними – мужчины и женщины, встречавшиеся ему в прошлом, языческие герои из его книг, блаженные из святцев. А еще знакомые места и сцены: хранящиеся в памяти улицы и здания, горы и долины, ночные небеса и рассветы, труженики в полях и в деревнях, лавочники и мастеровые, домашний скот и дикие звери, а особенно птицы, парившие в небесах Флоренции, – все это, чтобы по мере сил изобразить то, что, как он знал, человеческие уста в точности передать не могут.

Тридцать с лишним лет жизни, проведенные в пытливых наблюдениях, также отобразились в этих сценах: облизывающий морду бык, мельком замеченный где-нибудь в полях Тосканы, подсказал образ ростовщика, который «скорчил рот» в седьмом круге; пилигримы, сновавшие в дверях собора Святого Петра в Святой год, когда их видел Данте, напомнили ему обольстителей и сводников в Аду, бредущих двумя встречными вереницами; нежданно опустившийся и скрывший все вокруг туман в Альпах, а затем луч солнца, постепенно проглядывавший сквозь облака, сравнимы с медленным прозрением разума, посетившим поэта в третьем круге Чистилища; а батрак на винограднике, назначенный следить, чтобы лоза не иссохла в летнюю жару, стал олицетворением святого Доминика в Раю, усердно исполняющего свое призвание в служении Господу[357].

Настигнутый волной всплывших из памяти картин, Данте однажды, должно быть, обернулся и посмотрел на пса. Когда их взгляды встретились, поэт, которому любой опыт служил пробным камнем для новых открытий, а каждое воспоминание – связующим звеном в бесконечной цепочке памяти, наверняка вспомнил собаку (а то и не одну), бродившую по отчему дому, где он рос ребенком, и лежавшую рядом, когда он, пятилетний, оплакивал свою мать, a еще другую собаку, которая позже не отходила от Данте-юноши, бдевшего возле бездыханного тела своего отца. Через четыре года собака просеменит рядом с его невестой по пути в церковь, где пара сочеталась браком; и будет наблюдать рождение его первого сына Джованни; собака будет тихо сидеть в углу, когда Данте узнает, что эфемерная и незабвенная Беатриче Портинари покинула этот мир, будучи супругой другого человека. Пес, представший перед Данте в изгнании, видно, возродил в его мыслях целую стаю собак, которых он помнил: собаки были во Флоренции, в Вероне, в Венеции и в Равенне, встречались на изматывающих дорогах и грязных постоялых дворах – длинная вереница собак, постепенно сливающихся друг с другом, подобно изменчивым теням воров в восьмом круге Ада: один пес превращается в другого, а тот – в следующего, или принимает облик давшего приют и покровительствовавшего поэту Кангранде делла Скалы (по прозвищу Большой Пес), которому, вероятно, посвящена часть, описывающая Рай[358].

Фома Аквинский утверждал, что коль скоро после смерти, когда душа отлетает от тела, люди перестают нуждаться в пище, значит, в Раю не должно быть животных. Соответственно, за исключением отдельных аллегорических существ – как орел или грифон – дантовский Рай лишен созданий, покрытых перьями или шерстью. Блаженный Августин (как ни прискорбно, утверждавший, что животным незнакомы страдания) предполагал, что хотя бессловесные твари не могут сравниться с теми, кто наделен райской красотой, они, несомненно, украшают собой наше земное царство. «Ибо странно было бы, – писал он, – пороки (несовершенства) животных, деревьев и других изменчивых и временных вещей, лишенных разума, чувства или жизни, портящие их разрушимую природу, считать достойными осуждения; потому что эти творения по воле Творца получили такой образ бытия для того, чтобы, исчезая и снова появляясь, представлять собой низшую степень красоты времен, в своем роде соответствующую известным частям этого мира». Августин соглашается с Цицероном, для которого абсурдно было предполагать, будто вселенная могла быть создана не ради человека. Могла ли она быть сотворена «ради животных? – спрашивал аристократичный римлянин. – …Невероятно, чтобы боги затратили столько труда ради бессловесных и ничего не смыслящих существ. Так ради кого же? Очевидно, ради тех, кто пользуется разумом». Несмотря на ширящийся со времен Августина до наших дней процесс вымирания, на Земле продолжают жить 8,7 миллиона разновидностей этих «бессловесных и безмозглых» тварей, существование большинства из которых нам даже неведомо; к нынешнему времени из них едва ли описана одна седьмая[359].

Широко распространено также представление, будто дьявол обычно является в виде «бессловесного и ничего не смыслящего» существа: змеи, козла или собаки. Тем не менее некоторые отцы Церкви, как, например, святой Амвросий в своем «Шестодневе», утверждали: чему-чему, а благодарности мы научились у собак. «Что мне сказать о собаках, чей природный инстинкт – выказывать благодарность и быть бдительными стражами хозяину, храня его безопасность? Недаром Писание осуждает неблагодарных, ленивых и трусливых: „Все они немые псы, не могущие лаять“ (Ис 56, 10). Потому собакам и даровано умение лаять, защищая хозяев своих и их дома. Так же и вам должно голос свой во имя Христа подавать, коли алчные волки на овчарню его нападают»[360].

Хотя мы по опыту знаем, что собаки в большинстве своем служат нам благодарно (и ожидаем видеть в животных добродетели, которых часто недостает нам самим), благодарность как черта собачьего характера редко находит отражение в народных сюжетах. В написанных в двенадцатом веке фаблио Марии Французской (которые Данте, вероятно, читал) есть лишь один пример песьей верности; во всех остальных случаях собак отличает вздорность, завистливость, пустозвонство и жадность. Именно жадность (как указывают разные авторы) заставляет их возвращаться к отрыгнутым массам. Собаки также воплощают ярость: не случайно персонаж древних мифов, треглавый Цербер, поставленный Данте сторожить круг наказанных за обжорство, «мучит души, кожу с мясом рвет». Во Флоренции было распространено поверье, будто явившаяся во сне собака, особенно если она хватает вас за пятки, это предвестник болезни, а то и смерти. Легенды связаны и с рождением: так, матери святого Доминика, вынашивавшей будущего основателя доминиканского ордена, будто бы приснилась собака, которая несла в пасти горящий факел; подтверждая это предзнаменование, Доминик сделался пламенным борцом со всевозможной ересью, а после его смерти монахов ордена стали обвинять в разжигании пламени инквизиции[361].

«Божественная комедия» воспринимается глазами индивида, но достигает уровня обобщения. Глубоко личный жизненный опыт Данте, его убеждения, сомнения и страхи, собственное представление о чести и гражданском долге не просто определяют его индивидуальное становление, а вписываются в систему мироздания, сотворенного всеправедным Богом, чья суровая любовь на миг открывает поэту неописуемое высшее творение, повторяющее образ и подобие его триединого начала. И хотя не придумано слов, чтобы описать открывшееся видение («Здесь признаю, что я сражен вконец [своей задачей]», – признается поэт), его необходимо отобразить на бумаге: поэма должна обрести форму, в которой язык при всей своей мешающей и возвышенной двойственности открывает читателю божественное явление. Стремясь к этому, Данте вводит в неповторимые поэтические фигуры лейтмотив неведения, минутные озарения чередует с проявлениями невежества, вмещает целое в устоявшиеся и неоспоримые рамки идей, к которым близка лишь теология, но не искусство и не разум. Порой поэт Данте не соглашается с божественным устроением, не понимает его или даже, поддавшись чувству жалости и страха, ищет, как смягчить незыблемую суровость. Но он также знает: чтобы странствие оправдало себя, чтобы голос путника был услышан, порядок этот должен быть неизменен; и потому поэт, служащий Богу, признает: изображать надо «предмет, который описать я взялся»[362]. В этих ортодоксальных рамках развертываются беспощадные сцены всевышнего суда, дарования божественной милости, открываются ступени пути к райскому блаженству и система инфернальных кар: все это так же неподвластно человеческому пониманию, как собакам должно быть непонятно наше сумасбродство.

Больше того, божественный гуманизм, по мнению Данте, заложен в самой принадлежности божественного порядка к сферам, которые никоим образом невозможно осознать: их сущность, проявленная в непостижимости, равно как в нескончаемости и всеохватности, столь же возвышенна, как и вера в «невидимое», о которой сказано в Послании к евреям (11, 1). Наша неспособность к пониманию и суждению оказывается одной из форм Божественного порядка, а значит, поэту Данте даны источники, по сути составляющие его поэтическое «я»: это умение пользоваться одновременно магическим и реалистическим содержанием слов, чувствительность, позволяющая разделять с другими страдания и радость, восприимчивость, наделяющая его способностью мыслить, но в то же время осознавать границы собственного мышления. Ему остается выбрать из обширного жизненного опыта необходимое, отказавшись в «Божественной комедии» от некоторых вдохновляющих или поучительных фактов. Так, например, ни разу не упоминаются его жена и дети, и это далеко не все намеренные опущения в поэме, которая по замыслу должна была вместить весь личный мир поэта. Жаль, что среди прочего Данте умалчивает и про пса, скрасившего ему одиночество.

И все же если не образ самой собаки, то мотивы душевности, благородства, верности, готовности понимать, быть рядом, повиноваться периодически проявляются в «Божественной комедии». Как мы уже заметили, Данте словно не способен ограничиться буквальным значением слов и наполнить поэму лишь общими смыслами. Собаки, при известной запальчивости их нрава, действительно во всех трех царствах выражают звериное, низменное начало, но истинные собачьи черты в итоге также не остаются без внимания.

С Первой песни «Ада» по Двадцать седьмую песнь «Чистилища» с персонажем, олицетворяющим Данте, остается его наставник и заступник Вергилий, который озарен не верой, но рассудком и потому учит своего подопечного полагаться на разум, обращаться к памяти и наделять любовь смыслом. Вести за собой и защищать – традиционные обязанности собак, но здесь, в отношениях, сложившихся между сбившимся с пути христианским поэтом и поэтом Древнего Рима, именно тот, кто ведом, то есть сам Данте, подобен неугомонной божьей твари, одной из гончих Венеры, воплощающих его disio. Стражем выступает Вергилий, которого Данте с самого начала называет «мой учитель». У вершины горы Чистилища, на пороге земного Рая, незадолго до их прощания, поэт сравнивает себя с козой, которую сторожит козопас Вергилий. Образ вполне подходит для буколической сцены, но Данте мог бы также назвать себя Вергилиевой гончей, поскольку на протяжении их долгого и опасного пути именно Вергилий всегда повелевал, произносил нужные слова или подавал ясный знак, хвалил суждения и поступки своего подопечного или осуждал их: Вергилий в определенном смысле «владел» Данте, исполняя поручение Беатриче заботиться о нем, пока не передаст поэта под святое покровительство. Прощальные слова, которые произносит Вергилий перед расставанием, дрессировщик мог бы адресовать своему хорошо натасканному воспитаннику: «Отныне уст я больше не открою; / Свободен, прям и здрав твой дух». Теперь Данте знает, как ему следует поступать, попав в райский «Господень лес», о котором слагали песни древние поэты, воспевавшие золотой век. Словно существо, наполненное духом верности и любви, поэт еще раз оглядывается на своего наставника, который продолжает улыбаться, стоя у кромки леса, а затем послушно поворачивается к красивой даме, чтобы вслед за ней идти к новой ожидающей его хозяйке[363].

«Божественная комедия» – поэма о вещах явных и тонких, почти незримых, о выраженных и скрытых смыслах, об ортодоксальной теологии и ниспровергающих каноны учениях, о строгом подчинении и равноправном товариществе. Для построения этого невероятного здания берутся слова из всех доступных словарей – с использованием латыни и провансальского, простой речи и поэтических неологизмов, архаичных дискурсов и детского лепетания, из ученого лексикона и языка грез, – и лексика, утратившая исконные значения, однако подхватившая эхо древних коннотаций, начинает употребляться и выступать в почти бесконечном множестве смыслов. Каждый раз, когда пытливые читатели полагают, будто следуют заданной линии содержания, они обнаруживают несколько других – в глубине, на поверхности или рядом: каждый посыл опровергается и тут же находит подтверждение, каждый образ расширяется и сужается до своей изначальной сути. Описанный в первых строках лес, в котором потерял дорогу Данте, – это обычный тосканский лес, но это и лес наших грехов, а также лес, по которому Вергилий ведет Энея в собственной поэме. Он охватывает все леса, в которых разворачивается действие «Божественной комедии»: здесь взросло дерево Адама и дерево, ставшее крестом Иисуса, это лес, где утрачена спасительная тропа, но где ее еще можно снова отыскать, чтобы прийти к вратам Ада или увидеть призрачные очертания спасительной горы Чистилища, а также лес, где в стволах деревьев заперты души самоубийц, – мрачное отражение сияющего райского сада. Ничто в «Божественной комедии» не сводится к одной сущности. Во многом, так же как сумрачный лес – не просто лес, и Данте – не только реальная фигура, пес, призванный наказывать грешников, – не просто свирепый цербер: это также персонаж поэмы, олицетворение странствующего поэта Данте, заблудившегося, как бродячая собака, в диком зловещем лесу. Уже в первых строках «Божественной комедии» (как с удивлением понимает вдруг читатель) пес, остававшийся у ног Данте, в своем поэтическом воплощении тайком проник в поэму.

Глава 12. Как дело наше отзовется?

Я никогда не стрелял. В выпускном классе один мой приятель принес в школу пистолет и сказал, что может научить им пользоваться. Почти все мы отказались. Приятель, как я потом узнал, принадлежал к одной из аргентинских диверсионных групп, боровшихся против милитаристского правительства; его отец, которого он ненавидел, был врачом и участвовал в пытках, проводившихся с одобрения правительства в печально известной Школе механиков ВМС Аргентины.

Я покинул Аргентину в 1969 году, когда начались настоящие зверства. Уехал не по политическим, а по сугубо личным причинам: хотел увидеть мир. В годы военной диктатуры более тридцати тысяч человек были похищены, подверглись пыткам и были убиты. Жертвами стали не только активные диссиденты; задержать могли любого их родственника, друга или знакомого, и всякий, кто по какой-либо причине не понравился хунте, считался террористом.

В годы правления военного режима я лишь однажды вернулся в Аргентину и ощутил созданную военными атмосферу террора, но ни к одной из групп сопротивления не примкнул. «Во времена беззакония, – как-то сказал другой мой товарищ, – есть только два пути. Можно делать вид, что ничего не происходит, что если кричат за дверью – это ссорятся соседи, а человек, который куда-то пропал, на самом деле устроил себе долгие каникулы без разрешения. Или же можно научиться стрелять. Третьего не дано». Возможно, третье – это быть наблюдателем. Стендаль, полагавший, что политика – камень на шее литературы, сравнивал политические идеи в художественном произведении с пистолетом, стреляющим во время концерта, и сам таким образом неявно выбирал третий путь.

Глава военного правительства, генерал Хорхе Рафаэль Видела оправдывал свои действия, говоря: «Террорист – это не только человек с бомбой или с пистолетом, но и тот, кто выступает против западной христианской цивилизации. Мы защищаем западную христианскую цивилизацию». Именно этим убийства часто и объясняют: защитой истинной веры, выживанием демократии, заступничеством за невинных, предотвращением более масштабных потерь – какие только предлоги ни пускали в ход, чтобы оправдать лишение жизни других людей. Британский инженер и независимый журналист Эндрю Кенни в статье для лондонского журнала «Спектейтор» привел такой аргумент в пользу атомной бомбардировки Хиросимы, от которой 60 000 человек погибли сразу, а еще 120 000 – медленно и мучительно: «Как бы я к этому ни относился, я точно знаю, что бомба спасла миллионы жизней союзников и японцев». Во время посещения Хиросимы Кенни был восхищен четырехэтажным зданием Выставочного центра с низким зеленым куполом, которое в 1915 году спроектировал чешский архитектор: оно оказалось рядом с эпицентром. «Атомная бомба, – писал Кенни, – способствовала заметному совершенствованию его эстетических свойств, превратив из обычной уродливой конструкции в истерзанный шедевр».

В тот день, в классе, увидев пистолет в руках товарища, я тоже воспринял его как эстетический объект. И удивился, что такая прекрасная вещь вообще может существовать. Меня не покидал вопрос (как Блейка, наблюдавшего за тигром), каков был замысел его творца, когда он создавал свое произведение, и оправдались ли его ожидания; а еще – предполагал ли мастер, столь тонко совершенствующий боевые орудия для причинения увечий, для каких именно целей его творение будет использоваться. Мне вспомнилась легендарная история о том, как во времена Французской революции Жозеф Игнас Гильотен был умерщвлен с помощью собственного изобретения; в финальном акте этой драмы для Гильотена, должно быть, осуществилась мечта любого художника, стремящегося познать смысл своего искусства. Я подумал, что пистолет моего товарища – красивая вещь, если не знать, как им пользоваться. Он напомнил мне череп какого-то небольшого зверька, который я однажды нашел в Патагонии: его отшлифовали насекомые и дожди, он был продолговатым, и в нем была всего одна глазница, как у крошечного циклопа. Долгое время я хранил череп у себя на столе – на память.[364]

Эйнштейн: Но мы не можем сложить с себя всякую ответственность.

Мы даем людям в руки могучую силу.

Это дает нам право ставить условия.

Мы должны стать политиками силы, потому что мы – физики.

Фридрих Дюрренматт. «Физики»[365]

Псу нелегко дается наука преданности и повиновения, но так же трудна она и для Данте. Пока Данте и Вергилий у подножия горы Чистилища ищут дальнейший путь (ведь в Стране чудес, которая изображена в поэме, указателей нет), им навстречу медленно движутся незнакомые фигуры. Это души тех, кто до самой смерти не желал смирить свой дух перед Церковью, но затем, на последнем вздохе, раскаялся. А коль скоро при жизни они восставали против Всевышнего Пастыря, то нынешний их путь должен оказаться в тридцать раз длиннее пути земного. По просьбе Данте Вергилий учтиво спрашивает, «есть ли тут троп… / Чтоб мы могли подняться кручей склона».

Как выступают овцы из загона,

Одна, две, три, и головы, и взгляд

Склоняя робко до земного лона,

И все гурьбой за первою спешат,

А стоит стать ей, – смирно, ряд за рядом,

Стоят, не зная, почему стоят;

Так шедшие перед блаженным стадом

К нам приближались с думой на челе,

С достойным видом и смиренным взглядом[366].

Души покорно отвечают, что Вергилию и Данте следует повернуть в другую сторону и возглавить их шествие. Вдруг один из незнакомцев выступает вперед и спрашивает, не узнал ли его Данте. Приглядевшись, поэт видит: «Он русый был, красивый, взором светел, / Но бровь была рассечена рубцом». Память Данте так же преходяща, как и все его бренное существо, и он не может узнать собеседника. Тогда тот показывает характéрную рану в верхней части груди – такая же была оставлена римским копьем в боку умирающего Христа – и сообщает Данте, что он Манфред, внук императрицы Костанцы, которую Данте позже встретит в раю[367].

Хотя перед Данте Манфред называет себя только внуком императрицы, на самом деле он был внебрачным сыном Фридриха II, императора, помещенного вместе с другими эпикурейцами в тот круг Ада, где пребывают еретики. (Позднее Фридрих сделается романтическим героем; в немецком фольклоре сохранились рассказы о том, что когда пришел его смертный час, он все же остался на этом свете благодаря магическому заклинанию и жил вдали от мира, в подземном замке, где его охраняли во́роны[368].) Исторический Манфред был честолюбивым, коварным и беспощадным. Он возглавил движение гибеллинов, препятствуя союзу папы с гвельфами и Карлом Анжуйским. После смерти отца он был назначен регентом Сицилии и оставался на этом месте до тех пор, пока его сводный брат Конрад не смог занять трон; спустя несколько лет, когда Конрад умер, Манфред принял регентство от имени его сына. В 1258 году, когда прошел ложный слух о смерти племянника, Манфред короновался на трон Сицилии и Апулии.

Новоизбранный папа Урбан IV объявил его узурпатором и возложил сицилийскую корону на голову Карла Анжуйского. Заклейменный как антихрист за свое яростное сопротивление Риму, Манфред дважды был отлучен от Церкви: сначала в 1254 году Иннокентием IV, а затем в 1259 году. Через семь лет, лишив своего противника жизни в битве при Беневенто, Карл как благородный победитель с почетом похоронил его под грудой камней, хоть и не на священной земле. Но, помня старые обиды, вновь избранный папа Климент IV приказал епископу Козенцы извлечь тело Манфреда из земли «при затушенных свечах» и бросить его в реку Верде, служившую естественной границей с Неаполитанским королевством[369].

Современники Данте решительно расходились в своих суждениях о Манфреде. Для гибеллинов он был героической фигурой, борцом за свободу, против тиранических устремлений папства. Для черных гвельфов он стал убийцей, неверным, вступившим в союз с сарацинами против папы Александра IV. Брунетто Латини обвинял Манфреда в убийстве отца, сводного брата и двух племянников, а также в попытке убийства в младенчестве сына Конрада. К образу светловолосого красивого героя с рассеченной бровью позже обратятся Байрон и Чайковский.

Данте, будучи сторонником белых гвельфов (которых ныне рассматривают как союзников гибеллинов), считал Манфреда последним итальянским представителем Священной Римской империи, символически олицетворявшим конфликт между империей и Церковью и возглавившим противостояние вмешательству Церкви и мирские дела. По мнению Данте, гражданская власть в руках Церкви стала умалять ее шаги в духовной сфере и превратила сам институт в поле вульгарного политиканства. Так же и святой Петр, помазанник Христа, появляющийся в Раю, в сфере звезд, порицает упадок и беззаконие на папском престоле:

Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,

На мой престол, на мой престол, который

Пуст перед сыном божиим, возвел

На кладбище моем сплошные горы

Кровавой грязи; сверженный с высот,

Любуясь этим, утешает взоры[370].

Империя и Церковь должны следовать заповеди Христа о том, что кесарево причитается кесарю, а Божие Богу: Манфред соблюдал лишь первое условие. Как Магомет в Аду разверзает собственную грудь, символизируя раскол, привнесенный им в ряды христианских верующих («Смотри на образ мой!» – говорит он Данте), так и израненная грудь Манфреда – символ ран на теле империи, которую он все же искупил перед Всевышним своими трудами. Для Данте Манфред остается поборником христианства, попытавшимся исправить печальные последствия, которые возымел легендарный Константинов дар[371].

Согласно средневековой легенде, император Константин на смертном одре наделил Церковь верховными секулярными правами, ограничив императорскую власть и позволив папе ведать делами мирскими. (В XV веке гуманист Лоренцо Валла доказал, что Константинов дар – искусная фальшивка). Позднее Беатриче отзовется об этом даре как о бедствии не менее великом, чем падение Адама. Несмотря на тяжкую ошибку, которую, по мнению Данте, совершил император, поэт помещает Константина в Раю, среди справедливых правителей, и кличем орла возвещает о его прощении, ибо действовал тот, «стремясь к добру, хоть это к злу вело (»)[372].

На примере Манфреда становится очевидным, сколь ограниченную силу имеет папское отлучение от Церкви. Милость Божия, – не устает повторять Данте, – безгранична, и даже запоздало раскаявшийся грешник, произнося свою исповедь на последнем вздохе, может спастись, вверив себя «с плачем сокрушенья, / Тому, которым и злодей прощен». В эпоху Данте Церковь пыталась исключить из текста папской анафемы положение, которым признавалось, что Господу принадлежит исключительное право прощать любого, кто «в грехах успел бы повиниться»[373]. Поэт видел в абсолютном проклятии намерение восхвалить скорее преходящую власть папы, нежели превосходство всевышней милости. Истинное завершение грешной жизни должно быть не концом всего, а недосказанностью, непрестанным осмыслением поступков грешника, процессом духовного перерождения, движимого духом любопытства вперед, к лучшему пониманию себя. Подчеркивая это, Данте сравнивает израненного Манфреда с вознесшимся Христом, демонстрирующим свои раны неверующему Фоме в Евангелии от Луки (24, 40) и от Иоанна (20, 27). Джон Фреччеро, истолковывающий в своем эссе символический смысл ран Манфреда, отмечает, что текст Евангелия «полон знаков, требующих, чтобы читатель принимал их так же, как должен был принимать неверующий Фома. Как иссеченное тело Христа видят его ученики, так же и текст от Иоанна будет прочтен тем, кто верует». Фреччеро отмечает, что такая же аналогия актуальна и для «Божественной комедии»: «Раны Манфреда, которыми исполосовано призрачное тело, символизируют вмешательство Данте в ход истории. Это, в некотором смысле, знаки, отметины, оставленные поэтом на странице истории, свидетельство истины, которая иначе бы не открылась»[374].

Манфред объясняется с Данте такими словами:

Мои ужасны были прегрешенья;

Но милость божья рада всех обнять,

Кто обратится к ней, ища спасенья.

<…>

Предвечная любовь не отвернется

И с тех, кто ими проклят, снимет гнет,

Пока хоть листик у надежды бьется.

И все ж, кто в распре с церковью умрет,

Хотя в грехах успел бы повиниться,

Тот у подножья этой кручи ждет,

Доколе тридцать раз не завершится

Срок отщепенства, если этот срок

Молитвами благих не сократится[375].

История Манфреда – это история «на костях». Выше в этой же песни Вергилий указывает на время действия, говоря, что в Неаполе, где покоится его бренное тело, перевезенное из Бриндизи, уже вечер; Манфред замечает, что его останки, видимо, все еще лежат под мостом близ Беневенто, если только их не унесла река, не смыли дожди и не разметал ветер. Останки Вергилия разнесло по свету волей империи, останки Манфреда – по указу Церкви; в обоих случаях перемещения были временными – пока не придет час обетованного Воскресения. В мире, где насильственная смерть была обычным явлением, а война – отнюдь не исключением, но правилом, обещание искупления для раскаявшегося грешника как ответ на вопрос пророка: «Оживут ли кости сии?» звучало особенно актуально[376].

Живший почти в одну эпоху с Данте французский поэт Жан де Мен рассматривал войну с ее жестокостями как противостояние, в котором все оказываются пешками; история Манфреда изложена им в терминах шахматной игры. Образ этот древний и восходит к санскритским текстам – таким как «Махабхарата». В валлийском эпосе начала XIV века «Мабиногион» два враждующих короля играют в шахматы, пока в соседней долине дерутся их армии. И вот один из королей, видя, что его соперник не намерен сдаваться, сбрасывает и растаптывает золотые фигуры. Вскоре появляется окровавленный гонец и сообщает, что его армия разбита. Образ войны как шахматной игры был настолько распространен, что Карл Анжуйский использовал его, рассуждая о предстоящей битве с Манфредом при Беневенто: он посулил поставить мат неверному, «пойдя пешкой, заплутавшей где-то в центре доски»[377].

Битва при Беневенто, состоявшаяся 26 февраля 1266 года, стала исторической основой рассказа Манфреда и одним из эпизодов, символизирующих конфликт между империей и Церковью. На век Данте пришлось несколько важных перемен в искусстве ведения войны: в войсках появилось больше наемников, стала применяться тактика «сокрушительного удара» – например, атаки кавалерии для устрашения и рассредоточения сил противника; началось распространение огневых метательных орудий наподобие бомбард, позволявших армиям поражать более крупные силы противника с большего расстояния[378]. Под Беневенто наемники были в обеих армиях, но Карл при этом прибег к ударной тактике, которая в борьбе с самонадеянным Манфредом себя оправдала. Однако ни одна из сторон метательными орудиями не воспользовалась: раны, не позволившие Данте узнать прекрасноликого воина, были нанесены традиционным оружием. Миниатюра XIV века, иллюстрирующая «Новую хронику» Джованни Виллани, изображает Карла, пронзающего Манфреда копьем (сцена, безусловно, аллегорическая: исторических свидетельств, подтверждающих, что этот факт имел место, у нас нет), а порез на брови мог быть оставлен мечом, или орудием наподобие секиры, называвшимся doloire, или же топором[379]. Мечи, копья и топоры были традиционным армейским вооружением; бомбарды и другие устройства для огневого метания тогда еще встречались довольно редко.

Метательные огневые орудия были изобретены, по всей видимости, в Китае в XII веке, а порох – на три века раньше. (Формула пороха впервые появляется в даосском учебнике IX века, предупреждавшем алхимиков, чтобы они по неосторожности не смешали входящие в него вещества.) Традиционно китайский порох ассоциировался с древними «курительными» практиками – обрядами окуривания, которые законно проводились во всех домах. Это было принято не только в профилактических целях, но также – еще с IV века до н. э. – в военном деле, чтобы наступающее войско могло скрыться за дымовой завесой во время осад или распылить на врага токсичные пары, получая их с помощью печей и насосов. В своем фундаментальном исследовании, посвященном китайской науке и цивилизации, Джозеф Нидэм отмечал, что «кардинальной чертой китайской технологии и науки» была «вера в действие на расстоянии». В военном деле это проявлялось в использовании горящих стрел и так называемого «греческого огня» – воспламеняющихся телег, горючим материалом для которых служил продукт перегона нефти (лигроин), впервые полученный в седьмом веке в Византии и, вероятно, принесенный в Китай арабскими торговцами[380].

И хотя бомбарды впервые появились в Европе уже после смерти Данте – в 1343 году алжирские мавры использовали их при нападении на войска христиан, – первое упоминание о составе пороха возникает в тексте английского мыслителя Роджера Бэкона столетием ранее. «Из селитры и прочих веществ, – писал Бэкон в 1248 году, – умеем мы искусственно составлять огонь, который можно забрасывать на дальнее расстояние. <…> Используя лишь малую долю сей субстанции, большой всполох можно получить, страшным грохотом сопровождаемый. Уничтожить так можно город или целую армию»[381]. Будучи членом ордена францисканцев и другом папы Климента IV, Бэкон мог познакомиться с порохом, наблюдая китайские фейерверки, привезенные в Европу другими францисканцами, побывавшими в удаленных частях Востока.

По иронии судьбы, первые европейские бомбарды, или пушки, были изготовлены мастерами, которые традиционно создавали символы мира: литейщиками колоколов. Вполне вероятно, что первой бомбардой как раз и стал колокол – перевернутый и наполненный камнями вместе с порохом. Эти ранние орудия были сделаны грубо, подгонялись неточно и представляли опасность как для тех, по кому шла стрельба, так и для самих канониров. Да и перемещать их было нелегко: в XIV веке пушки водружали на громоздкие постаменты, а затем, когда осада заканчивалась, их снимали[382].

В «Божественной комедии» Данте не говорит о порохе, но в его описании рва, в котором казнят мздоимцев, упомянут венецианский арсенал, изображенный не как место, где строят военные суда, а как ремонтная верфь, где латают поврежденные корабли в зимнюю пору. Описание этой обители возрождения, сменившей полигон смерти, контрастирует с отталкивающим фарсовым зрелищем – кипящей смолой, в которой барахтаются дельцы, чью плоть вспарывают крюками злые бесы[383].

Эта сцена по-иному соотносится с судьбой Манфреда. Данте предстает малодушным наблюдателем, комично опасающимся, как бы бесовские стражи не сотворили что-нибудь с ним самим. Повинуясь приказаниям Вергилия, он прячется за скалой и исподволь следит за отвратительным действом, пока учитель, завершив переговоры с бесами, не окликает его.

И вождь ко мне: «О ты, который там,

Среди камней, укрылся боязливо,

Сойди без страха по моим следам»[384].

В других эпизодах, как в сцене переправы по мутным водам Стикса, где виновные в грехе гнева и уныния тонут в зловонной жиже, Данте не без удовольствия наблюдал за муками грешников. Но, глядя на терзающихся дельцов, он испытывает любопытство совсем иного рода. Ему по-прежнему хочется видеть происходящее, но так, чтобы его самого при этом не было видно: за этим «вуайеристским» удовольствием есть нечто неоднозначное и «архетипическое».

Джулиус Роберт Оппенгеймер, известный как «отец атомной бомбы», впоследствии говорил друзьям, что его во многом вдохновил схожий пример извращенного любопытства в романе Пруста «В сторону Сванна». Он наизусть знал отрывок, в котором мадемуазель Вентейль побуждает свою лесбийскую возлюбленную плюнуть на фотографию ее усопшего отца: «Она бы, может, не думала, что зло – такое редкостное, небывалое, нездешнее состояние, куда так тянет сбежать, – пишет Пруст о мадемуазель Вентейль, – если бы она заметила, что и в ней самой, и в других людях живет безразличие к страданиям, которые мы сами причиняем, – ведь как его ни называй, а именно оно является самым страшным и обычным проявлением жестокости»[385]. Данте проявляет к страданиям дельцов то же безразличие, нехарактерное для предыдущих сцен.

Об Оппенгеймере говорили как о современном романтическом герое, который, подобно байроновскому (но не дантовскому) Манфреду, не способен раскаяться в своих прегрешениях и разрывается между жгучим желанием познать запретную неизвестность и ответным чувством вины. Будучи выходцем из состоятельной еврейской семьи, отказавшейся от своего вероисповедания, он вырос в Нью-Йорке, в большой квартире, где его отец, занимавшийся благотворительностью, собрал блистательную коллекцию произведений искусства. Так что мальчик воспитывался среди работ Ренуара и Ван Гога, а родители на собственном примере учили его, что нужно помогать тем, кому не так повезло: ими были основаны такие организации, как Национальный комитет детского труда и Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения. Оппенгеймер был не по годам развитым, необщительным ребенком, любил задавать вопросы и страстно увлекался наукой, особенно химией. В то же время математика была его слабым местом, и позднее, когда он уже прославился как блестящий физик-теоретик, его математические навыки коллеги считали не слишком впечатляющими по профессиональным критериям. Как и Манфред, он больше интересовался материями, формирующими этот мир, чем абстрактными правилами, которые ими управляют[386].

Оставаясь замкнутым молодым человеком, Оппенгеймер порой вел себя непредсказуемо. Он мог предаваться меланхолии, отказывался разговаривать и даже не замечал присутствия других людей; а иногда впадал в странную эйфорию и зачитывал наизусть длинные отрывки из французской литературы или священных индуистских текстов; пару раз друзьям казалось, что он на грани помешательства. Будучи студентом Кембриджского университета, он однажды оставил на столе у преподавателя отравленное яблоко; дело замяли после того, как его отец пообещал показать сына психиатру. Спустя много лет, когда Оппенгеймер возглавил атомную лабораторию в Лос-Аламосе, коллеги жаловались, что он создает нервозную обстановку. С одной стороны, часто казалось, что он, молчаливо отстранившись от всех, пребывает в каких-то известных лишь ему абстрактных сферах; с другой стороны, он как должное принимал надзор со стороны военных, хотя придерживался либеральных взглядов, отчего разведывательные службы даже подозревали его в шпионаже в пользу коммунистов и не особо с ним церемонились. Когда после войны Оппенгеймер призвал Соединенные Штаты и Советский Союз делиться знаниями в области технологий во избежание ядерного противостояния, его противники нашли в его примиренческой позиции достаточный повод, чтобы назвать его предателем.

Проблема производства атомной бомбы, значительно усовершенствованной наследницы первой примитивной бомбарды времен Данте, была не только научно-теоретической, но и инженерной. Из-за опасений, что немцы разработают такую бомбу раньше американских ученых, центр в Лос-Аламосе строили самыми быстрыми темпами, в то время как принципиальные вопросы из области физики еще только решались: определить формы «действия на расстоянии» нужно было раньше, чем появилось исчерпывающее описание такого действия. Бригадный генерал Лесли Гровс, остановивший свой выбор на Оппенгеймере в качестве директора лаборатории в Лос-Аламосе, был особенно впечатлен тем, что этот ученый гораздо лучше своих коллег понимал практические аспекты проблемы перехода от абстрактной теории к конкретной конструкции.

Все изменилось 7 мая 1945 года, когда Германия капитулировала, а значит, не стало и угрозы ядерного нападения. В июле среди коллег Оппенгеймера распространилась петиция, призывающая правительство не использовать бомбу, «пока условия капитуляции, выдвинутые Японии, не будут полностью опубликованы, а сама Япония, зная эти условия, не откажется признать поражение». Оппенгеймер свою подпись рядом с семьюдесятью другими под петицией от 17 июля не поставил[387].

Накануне, 16 июля, было проведено испытание бомбы; Оппенгеймер дал операции кодовое название «Тринити», то есть «Троица». Стоя за защитным барьером и наблюдая за последствиями контролируемого взрыва, он, должно быть, со стороны напоминал Данте, следящего из-за скалы за тем, как орудуют бесы. Два десятилетия спустя Оппенгеймер вспоминал, что, когда сразу вслед за взрывом атомной бомбы выросло знаменитое облако-гриб, ему на ум пришли строки «Бхагавадгиты», в которых божество Вишну, пытаясь убедить смертного принца, чтобы тот исполнил свой долг, говорит ему: «Отныне я – смерть, разрушитель миров»[388].

После успешных испытаний в качестве целей для поражения были предложены четыре японских города: Хиросима, Кокура, Ниигата и Нагасаки. Лишь за несколько дней до бомбардировки было принято окончательное решение; выбор пал на единственный город, в котором не было лагеря для пленных, воевавших на стороне союзных войск: им оказалась Хиросима. 6 августа 1945 года в 8 часов 14 минут утра по местному времени самолет «Энола Гэй», носивший имя матери пилота Пола Тиббетса, сбросил бомбу. За ослепительной вспышкой последовали две ударные волны, вспоминал Тиббетс. После второй «мы оглянулись, чтобы посмотреть на Хиросиму. Город был скрыт жутким облаком, <…> оно клубилось, принимая форму гриба, устрашающего и невероятно высокого»[389].

Двойственность, поразившая Оппенгеймера в отрывке из Пруста, проявилась в его собственной жизни. С одной стороны, он чтил принципы научного поиска, повинуясь любопытству ума, ставившему перед ним вопросы, касавшиеся тонкой механики Вселенной; с другой – он лицом к лицу сталкивался с последствиями этого любопытства как в частной жизни, в которой его эгоцентричное честолюбие граничило с манфредовским эгоизмом, так и в публичной – ведь как ученый он ответственен за появление наиболее мощного из мыслимых орудий убийства. Говоря об этих последствиях, Оппенгеймер никогда не прибегал к понятиям степени или предела и не рассуждал собственно о стремлении к открытиям – только о средствах и механизмах поиска.

После бомбардировки один иезуитский священник, отец Симес, оказавшийся тогда в непосредственной близости от Хиросимы, писал в отчете настоятелям: «Ключевой вопрос в том, можно ли оправдать тотальную войну в ее нынешнем виде, даже если она служит правым целям. Разве материальное и духовное зло, к которым она приводит, не успело многократно превзойти благо? Когда наши моралисты дадут нам ясный ответ на этот вопрос?» За Данте ответ дает орел в небе справедливых: божий суд и земной суд не одно и то же[390].

Один из биографов Оппенгеймера, цитируя абзац из Пруста, сравнил его с заявлением, которое ученый сделал незадолго до смерти – на конференции, организованной при участии «Конгресса за свободу культуры», анти-коммунистической организации, основанной после войны (и финансировавшейся ЦРУ).

Ныне и еще больше во дни моего почти нескончаемого отрочества едва ли я что-то предпринял, едва ли сделал хоть что-то или потерпел неудачу в каком-либо начинании, – шла ли речь о задаче по физике или о лекции, читал ли я книгу, говорил ли с другом, любил ли, – не испытав сильнейшего желания отмежеваться от этого, не ощутив неправильность происходящего. […] Для меня оказалось невозможным […] жить с кем бы то ни было, не осознавая при этом, что истина открыта мне лишь отчасти; […] в попытке преодолеть конфликт и стать благоразумным человеком мне пришлось понять, что беспокойства, связанные с моими собственными поступками, существенны и важны, но к ним все не сводится, так что их можно рассматривать как дополнение, ведь другие люди не видят их моими глазами. А я нуждался в их взгляде, нуждался в них»[391].

Так же и Манфред. Ему мало видеть самому, он должен рассказать свою историю Данте – и не только ради того, чтобы поэт мог помолиться за его дочь, Костанцу, когда вновь окажется на бренной земле. Как символическая, аллегорическая фигура, как пешка в игре истории или строка в бессмертной поэме, Манфред сам нуждается в представлении о том, как видит его рассказ Данте. В этой работе мысли Манфред, быть может, почувствует искупительное сострадание к жертвам, поймет важность полного своего раскаяния и уверует, что и ему будет дано спасение, хоть и «ужасны были прегрешенья» его.

Глава 13. Что нам дано в обладанье?

У меня туманное представление о деньгах. Ребенком я не видел реальной разницы между бумажными деньгами в моей «Монополии» и купюрами, появлявшимися из маминой сумочки, различие было лишь условным: одни использовались, когда я играл с друзьями, другие – когда родители играли в карты по вечерам. Художница Жоржина Ю рисовала свои так называемые «банкноты» на туалетной бумаге и расплачивалась ими за консультации психиатра.

Деньги как символ ценности товаров и услуг всюду утрачивали это качество, едва их успевали изобрести, и превращались в собственное мерило: деньги, равноценные деньгам. Зато литературные и художественные символы, наоборот, открывают неограниченные возможности, поскольку символизируют реальные вещи. В буквальном прочтении «Король Лир» – это история старика, потерявшего все, что у него было, но наше восприятие этим не ограничивается: поэтическая реальность повествования неизживаема и эхом отражается в событиях нашего прошлого, настоящего и будущего. А долларовая купюра – всего лишь долларовая купюра: выпущена ли она Федеральным резервом США или нарисована представительницей наивного искусства, за ее бумажной поверхностью иной реальности нет. Филипп VI, король Франции, говорил, что любая вещь будет стоить столько, сколько он скажет, потому что он – король.

Некоторое время назад один мой друг, смыслящий в финансовых делах, попытался растолковать мне прописную истину: баснословных сумм, упоминаемых в связи с внутринациональными и межнациональными сделками, в действительности не существует – это условность, принимаемая на веру, подкрепленная путаной статистикой и предсказаниями оракулов. В его изложении получалось, что экономическая наука – это относительно успешный жанр фантастической литературы.

Деньги – это «застывшее желание», как сказал Джеймс Бьюкен в своей замечательной книге о смысле денег: «воплотившееся желание», которое «вознаграждает воображение, как любовная близость». В древние века, объясняет Бьюкен, «казалось, что деньги подкреплены редкими и прекрасными яствами, эффект и свойства которых были таковы, что люди могли о них только мечтать». Позднее они попросту обеспечивались «властью сообщества» – сначала правителей, затем торговцев, а потом банков.

Ложные верования рождают чудовищ. Вера в пустые символы может стать почвой, на которой будет процветать финансовый бюрократизм с его схемами, действующими по принципу «как повезет», и волокитными инструкциями, с замысловатыми положениями и страшными карами, предусмотренными для большинства, с обходными методами учета и неприличным обогащением избранных счастливчиков. Время и энергия, затрачиваемые на спутывание и распутывание мировой финансовой системы, превращают в ничто труды прожектеров в гулливеровской Академии, где свои бюрократы в поте лица извлекали солнечные лучи из огурцов. Бюрократия заражает всех в обществе, даже тех, кто населяет мир иной. В седьмом круге Ада грешники, повинные в насилии над естеством, должны пребывать в постоянном движении, а иначе, как сообщает Данте Брунетто Латини, если «кто из казнимых с нами / Помедлит миг, потом лежит сто лет, / Не шевелясь, бичуемый огнями». Зачем – объяснения нет, как и в случае большинства бюрократических процедур.

Во время экономического кризиса 2006 года в Аргентине, когда такие банки, как канадский Скошибанк и испанский Банко де Сантандер, закрылись в одну ночь, украв у тысяч людей их сбережения, целые прослойки аргентинского среднего класса лишились крова и были вынуждены просить милостыню на улицах. Разумеется, никто больше не верил в справедливость гражданского общества. В утрате идеологии и веры в правовые структуры виноваты были международные финансовые гиганты с их ориентацией на быструю прибыль и ведомственную коррупцию. Надо сказать, что совсем не сложно оказалось коррумпировать «высшее общество», армию и даже профсоюзных лидеров, которым большие и малые подачки доставались de facto от каждой сделки. В то же время не забывали о своей выгоде и кредиторы. Даже после кошмара военной диктатуры, когда казалось, что из Аргентины выкачан весь финансовый и интеллектуальный потенциал, они неплохо наживались. С 1980 по 2000 годы (согласно показателям мирового развития Всемирного банка за 2011 год) частные заимодатели латиноамериканских правительств получили 192 миллиарда долларов в качестве процентов. За тот же период Международный валютный фонд выделил Латинской Америке 71,3 миллиарда долларов и получил назад 86,7 миллиарда, то есть его прибыль составила 15,4 миллиарда.

Более чем за полвека до этого, во время своего длительного пребывания на посту президента Аргентины, Перон любил хвастаться, что, как диснеевский Скрудж Макдак, больше «не может ходить по коридорам Центрального банка, потому что они все забиты слитками». Но когда в 1955 году он бежал из страны, оказалось, что золото под ногами уже не лежит, зато Перон «засветился» в верхних строках всемирных рейтингов богачей. После него разграбление продолжилось с еще большим размахом. Деньги, которые Аргентина неоднократно одалживала у МВФ, прикарманивала та же пресловутая шайка: министры, генералы, бизнесмены, промышленники, парламентарии, банкиры, сенаторы – всем аргентинцам известны их имена.

Отказ МВФ продолжать вливания обусловливался твердой уверенностью, что их попросту вновь украдут (ворам хорошо известны воровские привычки). Но это не могло утешить сотни тысяч аргентинцев, оставшихся без пропитания и крыши над головой. Во многих районах люди стали обмениваться товарами и некоторое время поддерживали «параллельную экономику», что позволяло им выживать. Как выпечка и шитье, поэзия также сделалась валютой: авторы писали стихи за еду, а статьи за одежду. Какое-то время импровизированная система работала. Потом кредиторы вернулись.[392]

И все свелось бы только к грубой силе,

А сила – к прихоти, а прихоть – к волчьей

Звериной алчности, что пожирает

В союзе с силой все, что есть вокруг,

И пожирает самое себя.

Шекспир. «Троил и Крессида»

Историки во времена Манфреда не были так же снисходительны к нему, как Данте. В конце XIV века Леонардо Бруни всячески подчеркивал то обстоятельство, что Манфред был «бастардом, присвоившим королевское имя вопреки воле родни». Живший почти в одну эпоху с Манфредом Джованни Виллани писал, что он был «беспутным, как и его отец, <…> наслаждался обществом шутов, придворных и куртизанок и всегда носил зеленые одежды. Он был расточительным (и) жил, как эпикуреец, у которого нет забот ни о Боге, ни о святых – только о радостях телесных»[393]. Как будто не скупость – грех Манфреда, а расточительство, как у Стация (о нем речь пойдет позже).

Из трех зверей, которые встречаются Данте, когда он, покинув сумрачный лес, хочет взойти на красивую гору, самой опасной Вергилий называет волчицу. Широко распространенные образы трех зверей, призванных покарать иерусалимских грешников, возникают в библейской Книге пророка Иеремии: «За то поразит их лев из леса, волк пустынный опустошит их, барс будет подстерегать у городов их: кто выйдет из них, будет растерзан; ибо умножились преступления их, усилились отступничества их» (Иер 5, 6). Но, как всегда у Данте, существа, которых он упоминает, и описываемые места реальны и одновременно символизируют реальность. Дантовские описания не бывают просто символическими: они всегда допускают многоуровневое прочтение, рекомендуемое поэтом в письме к Кангранде, когда, излагая свой поэтический замысел, он говорит, что читателям следует начинать с буквального толкования, затем переходить к аллегорическому, назидательному и, наконец, к анагогическому или мистическому[394]. Но даже такого многозначного прочтения недостаточно.

Первое животное – леопард, пантера или рысь, – «Проворная и вьющаяся… / Вся в ярких пятнах пестрого узора», как и олицетворяющие желание псы, в латинской традиции считается приближенной к Венере и потому в дантовском бестиарии служит аллегорией сладострастия, искушения, одолевающего нас в период юношеской снисходительности к себе. Второй, лев, наступающий «с подъятой гривой», «от голода рыча освирепело», – вовсе не бессменный спутник святого Марка: он символизирует гордыню, грех правителей, настигающий нас в зрелом возрасте. Третья – волчица.

И с ним волчица, чье худое тело,

Казалось, все алчбы в себе несет;

Немало душ из-за нее скорбело.

Меня сковал такой тяжелый гнет,

Перед ее стремящим ужас взглядом,

Что я утратил чаянье высот[395].

До сих пор в душе Данте сменяли друг друга надежда и страх: за зловещим лесом ему открывается умиротворяющий вид мерцающей горной вершины, картина погружения в морскую бездну завершается ощущением спасительного берега под ногами, ужас перед леопардом рождает интуитивную веру, будто в лучах зари встреча с диким зверем принесет благо. Но, повстречав волчицу, Данте чувствует, что пора оставить мысль о безмятежном восхождении на вершину горы. И потому, до появления Вергилия, который покажет ему дорогу, поэт надежду утрачивает.

Если леопард олицетворяет прегрешения, связанные со снисходительностью к себе, а лев – с неразумием, то волчица – это алчность, тяготение к пустым вещам, погоня за земными благами вперед тех, что сулит нам небо. Тимофей, сподвижник Павла, писал, что «корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям» (1 Тим 6,10). На пути к спасению Данте рискует оказаться во власти этого алчного голода, искушающего, возможно, не материальными выгодами, но все равно явлениями мирскими – славой, приходящей с богатством, признанием, подкрепленным размером имущества, любовью сограждан, – и эти тайные устремления увлекают поэта назад, к краю сумрачного леса, становясь столь тяжелой ношей, что ему кажется, будто надежда на духовное возвышение иссякла. Данте знает, что был повинен в других грехах – в свойственной молодым годам любвеобильности, заставившей его изменить памяти Беатриче и возжелать другую женщину; в повторяющихся изъявлениях гордыни, нескрываемой даже в разговорах с умершими, пока Беатриче не пристыдит его в райском саду. Однако грех, олицетворенный волчицей, опасен не только для самого поэта, но и для всего его окружения, если не сказать – для всего мира. И чтобы избежать опасности, Вергилий велит ему выбрать другую дорогу.

Волчица, от которой ты в слезах,

Всех восходящих гонит, утесняя,

И убивает на своих путях;

Она такая лютая и злая,

Что ненасытно будет голодна,

Вслед за едой еще сильней алкая[396].

Как же проявляется страшный грех алчности? Не бывает исключительных грехов: все они взаимосвязаны и питают друг друга. Избыток любви, предмет которой выбран ошибочно, приводит к жадности, а жадность – корень многих других пороков: скупости, стяжательства, мотовства, привычки пускать пыль в глаза, за которыми – злость на тех, кто мешает нам получить желаемое, и зависть к имеющим больше нас. Так что у греха, олицетворенного волчицей, много имен. Святой Фома Аквинский (неизменный источник дантовской морали), на этот раз цитируя святого Василия, пишет: «Не съеденный вами хлеб – это пища голодного; хранящийся про запас плащ – это одежда нагого; изгнившие без дела сандалии – это обувь босого, хранящиеся в сундуке ценности – это деньги нищего. Это вы несправедливы в той мере, в какой могли бы помочь». И добавляет, что алчность или корыстолюбие, с одной стороны, подразумевают нечестное овладение чужим имуществом и его удержание, то есть противятся законам справедливости, а с другой стороны, свидетельствуют о неуемной любви к богатству, которая заставляет подняться выше милосердия. Впрочем, Фома Аквинский учит, что если корыстолюбец бесповоротно отвергнет любовь к благам земным, превзошедшую любовь к Всевышнему, то грех из смертного станет простительным; и в заключение добавляет, что «вожделение денег есть помрачение души». Если гордыня – величайшее прегрешение перед Господом, то корыстолюбие – наибольший грех против всего человечества. Грех против Света[397].

В дантовской космологии место корыстолюбцев определено мерой их прегрешения. В четвертом круге Ада находятся скупцы и расточители; в шестом – деспоты, грабившие свой народ, и промышлявшие грабежом жестокие разбойники; в седьмом – лихоимцы и денежные воротилы; в восьмом – обычные воры и торговцы церковными и государственными должностями; в девятом – величайший из предателей Люцифер, возжелавший сравняться в силе с Богом. При восхождении в Чистилище действует обратный принцип (от большего из зол к меньшему) и показаны новые проявления корыстолюбия и их последствия. На втором круге Чистилища искупление ждет завистников, на третьем – гневливых, на пятом – скупцов.

Корыстолюбие наказывается и искупается по-разному: в четвертом круге Ада, который стережет Плутос, божество богатства (которого Вергилий называет «проклятым волком»), скупые и расточительные грешники передвигают по половинам огромного круга гигантские валуны и сталкивают их с криками: «Чего копить?» или «Чего швырять?». Данте замечает, что у многих скупцов сбриты волосы: Вергилий объясняет, что это священники, папы и кардиналы. Данте не может никого из них узнать, поскольку, по словам Вергилия, «на них такая грязь от жизни гадкой, / Что разуму обличье их темно». В своей земной жизни эти души глумились над тем, чем располагает Фортуна, – продолжает наставник, – и ныне «все золото, что блещет под луной / Иль было встарь, из этих теней, бедных / Не успокоило бы ни одной». Человеческим существам не дано постичь мудрость Всевышнего, дающего Фортуне право вновь и вновь делить земные блага между людьми, обращая одних в богачей, а других в бедняков, и тем самым поддерживать нескончаемый и изменчивый ход вещей[398].

Мотив скупости не раз повторяется в «Божественной комедии»; греху мотовства внимания меньше. Эпизод со Стацием в этом смысле – исключение. Вергилий в Чистилище полагает, что осужден он был за скупость, и спрашивает собрата-поэта, как столь мудрый человек мог пасть жертвой такого прегрешения. Стаций со смехом объясняет, что грех его совсем не в том.

Поняв, что крылья чересчур большие

У слишком щедрых рук, и этот грех

В себе я осудил, и остальные[399].

На этом тема расточительства себя исчерпывает, но о скупости автор еще будет говорить. Непостижимый промысел Фортуны распространяется на тех, кто не просто скуп, а еще и не прочь нажиться на нужде других: таких грешников Данте встречает в Аду, на три круга ниже скупцов. Вызвав из бездны крылатого монстра Гериона, Вергилий намерен пояснить чудовищу, как доставить их вниз, а поэт тем временем должен поговорить с персонажами, столпившимися у края горючих песков.

Из глаз у них стремился скорбный ток;

Они все время то огонь летучий

Руками отстраняли, то песок.

Так чешутся собаки в полдень жгучий,

Обороняясь лапой или ртом

От блох, слепней и мух, насевших кучей[400].

В первый (и единственный) раз Вергилий отсылает Данте одного наблюдать за грешниками, и поэт никого из них не может узнать – так же, как это было в круге скупцов. В горючих песках, неподвижно уставившись вниз, сидят денежные заправилы, повинные в грехе лихоимства: на их шеях повисли денежные мешки, расшитые фамильными гербами. Один из персонажей, назвавшись уроженцем Падуи, сообщает Данте, что все, кого странник видит вокруг него, – флорентинцы. Эпизод короткий: незачем долго рассуждать об обреченных душах, и поэт смотрит на них с величайшим презрением. Эти пленники собственной алчности подобны обезумевшим зверям. Они напоминают повадками животных, изображенных на мешках для денег, – жадную гусыню, прожорливую свинью, – как и тот пизанец с искаженным гримасой лицом, который в конце диалога с Данте облизывается, словно бык.

Лихоимство – грех против природы, поскольку процветает на том, что по природе бесплодно: на злате и серебре. Занятие лихоимцев, добывающих деньги из денег, берет начало не от земли и не из забот о ближних. Не случайно их наказание в том, чтобы неотрывно смотреть в песок, из которого черпались их богатства, и чувствовать обездоленность среди себе подобных. Современник Данте, Жерар Сиенский, писал, что «лихоимство есть нечистое занятие, отмеченное пороком, ибо приводит к тому, что естественная сущность преступает собственную природу, а искусственная – мастерство, ее создавшее, что Природе противно». Жерар стоит на том, что естественные сущности – масло, вино, зерно – должны оцениваться естественным мерилом; а искусственные – монеты и слитки – по весу. Лихоимцы фальсифицируют и то и другое, прося за первое больше положенного и требуя, чтобы второе неестественным образом умножалось само. Лихоимство – противоположность труда. Испанский поэт Хорхе Манрике, чье творчество приходится на XV век, соглашался, что только смерть способна уравнять в нашем мире «тех, кто живет своим трудом, / и богачей»[401].

Церковь относилась к лихоимству со всей строгостью. Череда декретов, принятых начиная с Третьего Латеранского собора 1179 года и заканчивая Вьеннским собором 1311 года, требовала отлучения лихоимцев от Церкви, отказа им в христианских похоронах, если только они не возместят разницу своим бывшим должникам, и запрещала местным властям узаконивать их деятельность. Эти церковные предписания проистекают из древнего раввинского закона, запрещавшего иудеям взимать больше одолженного с собратьев (хотя получать больше от неверных было можно). В устах святого Амвросия этот канон звучит более радикально: «Права нет у вас брать с другого назад больше, за исключением того, кого вы вправе убить». Блаженный Августин полагал, что надбавка в каком бы то ни было деле не лучше узаконенного грабежа. Однако хотя в теории лихоимство расценивалось одновременно как грех и преступление против церковных правил, на деле в процветающей монетарной экономике средневековой Италии эти запреты едва ли исполнялись. Граждан Флоренции, к примеру, специальным распоряжением периодически обязывали одалживать деньги городским властям под возмещение с надбавкой в пять процентов. Законники и счетоводы отыскивали лазейки, чтобы обойти законы против ростовщичества, составляя документы о фиктивных продажах, оформляя ссуду как денежное вложение или находя бреши в положениях самих законов[402].

Церковные законы против лихоимства можно рассматривать как одну из первых системных попыток сформулировать принципы экономической деятельности в Европе. Она опиралась на тезис, предполагавший, что упразднение надбавки по ссудам сделает общедоступным «потребительское кредитование». Вопреки этим благим намерениям, как свидетельствует Данте, исключения практиковались куда чаще, чем то, что предписывала теория. После трех веков борьбы с лихоимством Церковь изменила тактику и сняла запрет на деятельность ростовщиков, разрешив устанавливать умеренные надбавки. Впрочем, ростовщичество по-прежнему рассматривалось как нравственное, а не только практическое явление и, несмотря на расширение банковской деятельности Ватикана, продолжало порицаться как грех против естества[403].

Ростовщичество долгое время было популярной темой в литературе – во всяком случае, в англосаксонской, а диккенсовский Эбенезер Скрудж – наиболее известный ее образ. Как и «Божественная комедия», «Рождественская песнь» поделена на три части, и, так же как Данте, Скруджа в каждой из них сопровождает дух. В «Божественной комедии» Данте делается свидетелем наказания грешников, но также их очищения и искупления грехов. В «Рождественской песни» Скрудж показан в аналогичных трех явлениях: наказание грешника, шанс к очищению и шанс к спасению. Но если в поэме грехи множественны, то в рассказе у Диккенса единственный грех – скупость – порождает другие. Скупость заставляет Скруджа отказаться от любви, предать друзей, порвать семейные узы, отречься от ближних. Девушка, с которой он был обручен, освобождая его от клятвы, говорит об «ином божестве», вытеснившем ее из сердца Скруджа. Ответ звучит с ростовщической логикой: «Нет справедливости на земле! <…> Беспощаднее всего казнит свет бедность, и не менее сурово – на словах, во всяком случае, – осуждает погоню за богатством!»[404]

Скруджа сторонятся все, даже дружелюбные собаки-поводыри. «А вы думаете, это огорчало Скруджа? Да нисколько, – пишет Диккенс. – Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко». Это «гадкий, бесчувственный, жадный скареда», порок превращает его в отверженного, как тех денежных воротил на краю седьмого круга, обреченных наедине с собой терпеть уготованное для них наказание. Его никчемная жизнь – пародия на жизнь в созерцании, желанную для отшельников и мистиков, которых Макарий Египетский называл «упоенными Духом», а занятие (подсчет денег) – карикатурное подобие истинного труда[405].

Диккенс – великий летописец жизни в труде и беспощадный критик бесплодной деятельности банкиров и бюрократов. Один из таких финансистов, мистер Мердл в романе «Крошка Доррит», – человек «с неистощимыми ресурсами, громадным капиталом, громадным влиянием. Его предприятия безусловно надежны, прочны, верны». Только после того, как этими «предприятиями» мистер Мердл разорил сотни людей, о нем стали говорить иначе: «Отъявленный мошенник, конечно… но умница! Нельзя не восхищаться таким молодцом. То-то, должно быть, был мастер по части шарлатанства! Такое знание людей, уменье их обойти, выжать из них все, что нужно!»[406] Такой же, но реальный мистер Мердл – Бернард Мейдофф, – один из тех, кто в 2008[407] году здорово нагрелся на экономическом кризисе и многих сумел заманить в свои сети. Но в отличие от бесстрастного Мейдоффа, мистер Мердл, когда его «предприятия» терпят крах, не стерпев позора, перерезает себе горло. Нынешние мистеры Мердлы по-прежнему верят в деньги как символ блага, которое они стремятся заполучить.

Деньги – многозначный символ. Лауреат Нобелевской премии экономист Пол Кругман в своей колонке в «Нью-Йорк таймс» приводит три примера, взятые из его замысловатых отчетов[408]. Первый – открытый карьер в Папуа – Новой Гвинее, золотой прииск Поргера, снискавший дурную славу из-за нарушений прав человека и ущерба окружающей среде; месторождение продолжает эксплуатироваться, поскольку цены на золото с 2004 года утроились. Второй прииск – виртуальный, это биткоиновая «разработка» в исландском Рейкьянесбайре, где используется электронная валюта, биткоины, которые люди приобретают, полагая, что в будущем кто-нибудь станет их покупать. «Как и золото, их можно „добывать“, – пишет Кругман. – Вы можете создавать новые биткоины, но только путем решения очень сложных математических задач, требующих одновременно больших вычислительных мощностей и электрической энергии, на которой работают компьютеры». На «биткоиновом руднике» реальные ресурсы служат созданию виртуальных объектов неясного назначения.

Третий пример – гипотетический. Кругман поясняет, что в 1936 году экономист Джон Мейнард Кейнс утверждал, что для обеспечения полной занятости населения требуется увеличить государственные расходы. Но тогда, как и сейчас, сильно было политическое противодействие такому решению. Тогда лукавый Кейнс предложил другой вариант: пусть правительство распорядится закопать бутылки с наличными деньгами в иссякших угольных шахтах, чтобы частный сектор вкладывал собственные средства в их извлечение. Эти «совершенно бесполезные траты» дали бы национальной экономике «столь необходимый толчок». Но этой идеей Кейнс не ограничился. Он заявил, что настоящий золотой рудник немногим отличается от предложенной альтернативы. Золотодобытчики, не щадя сил, извлекают живые деньги из земли, в то время как неограниченные объемы наличности можно получить практически даром на печатном станке. Причем едва только золото извлекается из земли, как значительная его часть вновь оказывается «погребена» – скажем, в золотохранилище нью-йоркского Федерального резервного банка. Деньги – символ, не несущий ничего, кроме виртуального значения: они теперь выражают только сами себя, как мошна дантовских воротил, олицетворяющая своих хозяев, которые, в свою очередь, олицетворяют ее. Деньги – источник ростовщичества, умножающего деньги.

С чего же началась наша одержимость деньгами? Когда их придумали? В ранних письменных источниках монеты не упоминаются – есть только купчие и списки, в которых перечисляются товары и скот. Рассуждая об этом, Аристотель утверждал, что источником денег был натуральный обмен: потребность в различных товарах предполагала, что ими обменивались, а поскольку многие товары нелегко было перемещать, то деньги придумали как условное средство такого обмена. «Сначала простым измерением и взвешиванием определяли ценность… предметов, – пишет Аристотель, – а в конце концов, чтобы освободиться от их измерения, стали отмечать их чеканом, служившим показателем их стоимости». Когда появились деньги, обмен товарами перешел в торговлю, а коль скоро доход теперь выражался в деньгах, то и тех, кто вел торговлю, монеты стали заботить больше, чем товары, которые они продавали и покупали. «Под богатством, – делает вывод Аристотель, – зачастую понимают именно преизобилие денег, вследствие того, что будто бы искусство наживать состояние и торговля направлены к этой цели». И хотя денежная прибыль, по Аристотелю, служит целям управления, она становится пагубной, когда порождает ростовщичество, поскольку «этот род наживы оказывается по преимуществу противным природе». Там, где подменяются цели и способы их достижения, задачи и средства, Аристотель видит начало абсурда[409].

В трактате «Пир» Данте размышляет об абсурдности в ином свете[410]. Различие двух путей к счастью, созерцательного и деятельного, поэт рассматривает на примере Марии и Марфы из Евангелия от Луки (см. гл. 10). В отличие от тех, кто делает деньги, имитируя труд, но не совершая настоящей работы, занятие Марии возвышенно даже в сравнении с заботами ее сестры Марфы, занятой хлопотами по дому. Данте не желает возвышать ручной труд над трудом мыслительным и сравнивает обе ипостаси с работой пчел, которые делают как воск, так и мед.

Как повествует Лука, за шесть дней до иудейских пасхальных празднеств в Вифании Марфа и Мария потчевали Христа, воскресившего их брата Лазаря из мертвых. Пока Марфа хлопотала на кухне, Мария сидела у ног гостя и внимала его словам. Не в силах справиться со всеми насущными делами, Марфа позвала сестру, чтобы та ей помогла. «Марфа, Марфа, – сказал ей Христос, – ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно. Мария же избрала благую часть» (Лк 10, 41–42). Для Данте смысл слов Христа в том, что нравственная добродетель – всегда плод правильного выбора, в чем бы он ни заключался в зависимости от того, кем являемся мы сами. Для Марии «благим» представляется нахождение у ног Спасителя, однако Данте не отказывает в правоте и сбившейся с ног, суетящейся Марфе.

Сцена в вифанском доме прослеживается нами сквозь века. Христиане, так же как и нехристиане, различают тех, кто привык выполнять рутинную повседневную работу, и тех, за кого ее выполняют другие, поскольку их занятия принято относить к более высокой, духовной сфере. Сначала это противопоставление рассматривалось именно в духовном аспекте – как противоположность созерцательной и активной жизни, – но вскоре сложилось иное понимание (или заблуждение), и вот уже одни получили право сидеть у ног (или на троне) творца божественной (или земной) власти, а другим осталось трудиться до седьмого пота на кухнях и в кузнях этого мира.

Сестру Лазаря Марию превозносили во многих ее обличьях: под видом князей и монархов, мудрецов и носителей оккультного знания, служителей культа и героев – всех тех, кому судьба уготовила «лучшую долю». Но и Марфа всегда тут как тут. Прислуживает египетским фараонам в их роскошных усыпальницах, помогает китайским императорам странствовать по величественным в своей протяженности бамбуковым свиткам, ее инкрустированный образ появляется в мозаиках, украшающих дворы помпейской знати, незаметно присутствует на дальнем плане в сцене Благовещения, она разливает вино на пиру у Валтасара, ее силуэт скрыт в капителях церковных романских колонн и узнаваем в свите сидящего божества на резных порталах у догонов[411]: Марфа стойко исполняет свой будничный долг – кормит, поит, заботится. Данте не забывает тех, кто живет «делами рук своих»: в «Божественной комедии» мы встречаем каменщиков, сооружающих молы в Нидерландах, смолильщиков, ремонтирующих поврежденные суда в венецианском Арсенале, поваров, наказывающих поварятам глубже окунать в широкие чаны насаженное на крюки мясо, крестьян, впадающих в отчаяние, когда заморозки ложатся на ранние всходы, и солдат в кавалерийском биваке – словно Данте сам побывал на их месте.

Первые изображения людей, занятых трудом, начинают появляться в Европе под конец средневековья: это уже не просто фигуративное наполнение в сценах кузницы Вулкана или чудесной ловли рыбы, показывающее, что это именно кузница или рыбная ловля, – перед нами самостоятельные сюжеты, и эта перемена словно совпала с зарождением в постфеодальном обществе потребности наглядно документировать общественную жизнь. На иллюстрациях, выполненных для каждого месяца в знаменитом манускрипте XV века Les Très Riches Heures du Duc de Berry[412], показаны земледельцы, плотники, пастухи, жнецы – все заняты своим ремеслом и не столько олицетворяют смену времен года, сколько являют собой самостоятельные портреты членов общества. Такова одна из первых явных попыток обозначить специфические черты трудовой жизни.

Среди первых художников, перевернувших с ног на голову принципы заимствования книжных образов, пожалуй, следует назвать Караваджо. И хотя позировавшие ему простолюдины, казалось бы, исполняют роли в создаваемых им библейских драматичных сценах, на самом деле эти композиции – лишь предлог, чтобы показать обычных людей, занятых трудом. Прием был столь явным, а очевидное намерение столь скандальным, что (как гласит легенда) в 1606 году кармелитская обитель отказалась принимать заказанное ему полотно «Успение Богородицы», поскольку художник изобразил тело молодой беременной проститутки, утопившейся в Тибре. Вопреки названию, зритель видел не Богоматерь, уснувшую вечным сном, а силуэт беременной женщины, которой общество сначала пользовалось, а затем отвергло. (Похожий скандал в 1850 году вызвала демонстрация картины Джона Эверетта Милле «Христос в родительском доме»; Чарльз Диккенс был в числе тех, кто осудил полотно художника, осмелившегося показать в Святом семействе не возвышенное окружение миросозерцательной Марии, а обычную мирскую плотницкую семью, одной плоти и крови с Марфой 18.)

Но все меняется, когда к труду как таковому, со всем его будничным содержанием, эпическим и убогим, обращаются импрессионисты, показывая его как предмет, достойный изображения. Швеи Вюйара, официантки Моне, прачки Тулуз-Лотрека, а позднее – характе́рные сцены борьбы рабочих у художников школы итальянского дивизионизма, раскрывших тему, которая если не нова, то, по крайней мере, обретает наконец уникальное звучание. На этих картинах человеческий труд показан и трактуется не только в аспекте самого действия, но и его последствий (эксплуатации, беспощадного изнурения), движущих мотивов (честолюбия или голода) и сопутствующих трагических ситуаций (аварий и вооруженного подавления). Многие из этих образов, часто овеянных духом сентиментализма или романтизма, после Октябрьской революции 1917 года в России обрели декоративную и даже сугубо живописную значимость в советском, а позднее и в китайском плакатном искусстве. В более широком смысле – они наполнили коммунистическую эстетику особым боевым духом и, можно сказать, возродили ту безличную роль, которая отводилась людям труда в ранних средневековых изображениях. Политическая и коммерческая реклама показывает труд как нелепое отображение мира Марфы, и так же ростовщичество представляет нелепым мир Марии.

Зато фотография – технология, возникшая во времена Моне, – способствовала тому, чтобы сцены «Марфиного труда» встретили зрительское понимание. Перенося зрителя в позицию наблюдателя, фотография (вне рекламного поля) показывала рабочий труд как документальный факт и эстетическое явление, в композициях, требовавших повествовательного политического контекста и одновременно подчинявшихся всевозможным правилам композиции и освещения. Миниатюрные фигуры каменщиков XVI века, возводящих брейгелевскую Вавилонскую башню (дошедшую до нас в трех вариантах), со зрительской точки зрения – не измученные рабы, а скорее – коллективное начало, присутствующее в библейском нарративе. Через четыре столетия после Брейгеля бразильский фотограф Себастьян Сальгадо выставил серию работ в брейгелевском духе, запечатлев нищих золотодобытчиков, снующих взад-вперед по отвесной стене чудовищного Амазонского рудника: едва ли образ рабочего на этих снимках можно воспринять иначе как жертвенный, как олицетворение обычного человека, обреченного в наши дни на пребывание в земном аду. Во время проведения одной из своих первых выставок Сальгадо процитировал фрагмент, в котором Данте описывает, как про́клятые души толпятся на берегах Ахерона:

Как листья сыплются в осенней мгле,

За строем строй, и ясень оголенный

Свои одежды видит на земле, —

Так сев Адама, на беду рожденный,

Кидался вниз, один, – за ним другой,

Подобно птице, в сети приманенной[413].

На документальных кадрах, как у Сальгадо, неизменно находят отражение устоявшиеся сюжеты, задающие на метафорическом или аллегорическом уровне изобразительную форму и содержание. Армию рабочих Сальгадо можно сравнить с терзаемыми в Аду грешниками, но это и строители Вавилона, рабы, возводящие пирамиды, это аллегорический обобщающий образ человеческого труда в истекающем потом и страдающем бренном мире. Этот образ не отвлекает зрителя от буквального содержания, от фактической значимости кадров, снятых Сальгадо, но, как сказал бы Данте, поднимает фотографическое изображение на новый содержательный уровень: чтобы, вернувшись назад, в прошлое, обнаружить незримые доселе лики Марфы.

После рождения сыновей – Сирила в 1885 году и Вивиана в 1886-м – Оскар Уайльд написал для них цикл небольших рассказов, которые затем вышли в свет в двух сборниках. Второй, «Гранатовый домик», открывается рассказом «Молодой король». Юного пастуха, оказавшегося наследником престола, доставляют в королевский дворец. Накануне коронации он видит три сна, в которых появляются его корона, скипетр и мантия, сотканная и сшитая «белыми руками Боли», ее он отказывается надевать. Но его пытаются уговорить простые люди, уверяя, что страдания – их изначальный удел: «Работать на хозяина горько, но когда работать не на кого – еще горше». «Не братья ли богатый и бедный?» – спрашивает молодой Король. «Братья… и имя богатому – Каин», – отвечают ему[414].

В третьем сне Короля Смерть и Корысть смотрят за людьми, которые в нестерпимых условиях трудятся в тропическом лесу. Корысть не хочет делиться пшеничными зернами, которые сжимает в костлявой руке, и в ответ Смерть скашивает всех ее работников. Уайльд описывает картину, которую спустя столетие сфотографирует Сальгадо: «Там увидал он великое множество людей, работавших в русле высохшей реки. Толпами взбирались они на утесы, подобно муравьям. Они рыли глубокие колодцы в почве и спускались туда. Одни из них огромными топорами раскалывали камни, другие рылись в песке. <…> Они спешили, перекликались, и ни один не оставался без дела»[415]. А тем временем где-то в пятом круге Ада не попавшая в объектив Сальгадо Корысть сжимает кулак.

Глава 14. Как все упорядочить?

Еще в детстве, пока я рос, я привык видеть мир разделенным на части, в соответствии с цветными пятнами на моем глобусе. Я приучал себя словом «земля» обозначать комок грунта в своей ладони, а словом «Земля» – гигантский, неохватный глазом ком, который, по словам моих учителей, непрерывно вращается вокруг Солнца. Если предположить, что время (мое время) может быть измерено горстями, каждая из которых представляет собой единственную и неповторимую частицу тверди, где со мной что-либо происходило, – или, буквально выражаясь, «имело место», – то значит, все мои перемещения в путешествии по жизни отмечены этими комьями земли, словно тиканьем часов. А коль скоро место связано с ходом времени, то так же и земля, по которой мы ходим, в нашем особом «словаре символов» равноценна рождению, жизни и смерти.

Атласы, карты, энциклопедии, словари пытаются упорядочить и обозначить все, что нам известно о земле и о небесах. Самыми ранними книгами мы считаем шумерские списки и ведомости: как будто давая вещам названия и распределяя их по разным категориям, нам легче их понять. Когда я был маленьким, расстановка моих книг внушала мне занятные ассоциации, связанные с их содержанием, размером, языком, автором, цветом. У меня на полках все имело значение, и как бы ни выстраивались книги, порядок расположения придавал им нечто такое, чего я раньше не замечал. «Остров сокровищ» вставал среди книг о пиратах, среди книг в коричневых обложках, среди изданий среднего размера, среди произведений на английском. «Остров сокровищ» можно было отнести ко всем этим категориям, но что с того?

В некоторых мифологических традициях земля считается материей, из которой мы были созданы – по образу Всевышнего, его мудрой рукой, указавшей нам определенное место и роль; земля для нас также – источник пищи и сосуд с водой; наконец, земля – это дом, в который мы возвращаемся, это прах и тлен, которыми мы становимся. Все эти свойства ее определяют. В дзен-буддистской притче, которую велел нам прочитать в колледже чудаковатый учитель, говорится о послушнике, который спрашивает наставника, что есть жизнь. Тот берет пригоршню земли и сыплет ее сквозь пальцы. Тогда послушник спрашивает, что есть смерть. Наставник повторяет действие. Послушник спрашивает о Будде. Наставник делает то же самое. Послушник кланяется и благодарит наставника за ответы. «Это были не ответы, – произносит наставник. – Это вопросы».

Земля не спорит,

Ей пафос неведом и компромисс,

Не вопиет она и не торопит, не убеждает,

$$$$$$не обещает и не грозит,

Для нее все едины, за ней не помыслить изъяна,

Не прервет, не отторгнет, ничто не отвергнет,

Сколько сил и явлений собой упредит, но ничто

не отвергнет.

Уолт Уитмен. Из сборника «Листья травы»

Не сразу привыкнув к гнетущей тлетворности седьмого круга, где карают насильников, Вергилий и Данте прячутся за каменной глыбой, на которой значится, что это надгробие папы Анастасия, наказанного за еретические убеждения. Пользуясь моментом, Вергилий поясняет Данте, как устроены нижние круги Ада, чтобы тот готов был увидеть страшные места, которые ждут их впереди. После встречи с еретиками, пытавшимися нарушить упорядоченность божественного закона и запутать его, стройное описание Вергилия, отражающее четкую архитектуру подземных сфер, может служить впечатляющим напоминанием о том, что всему в этом мире, как и всему в «Божественной комедии», отведено свое, точно найденное, уникальное положение. На этом выверенном фоне поэмы разыгрываются все человеческие драмы, в которых подробно раскрываются обстоятельства места, либо, наоборот, контекст едва лишь намечен. Однако происходящее в трех потусторонних царствах всегда не случайно и логически оправданно (даже если логику и смысл определяет не человек, они все равно доступны его разуму), и поэтому процессу наказания, очищения и воздаяния каждый раз отводится безусловное и неизменное место в непреложной системе, отражающей совершенство Божественного замысла. Процитированные нами выше слова, начертанные на вратах Ада, в полной мере относятся ко всему загробному миру: «Я высшей силой, полнотой всезнанья / и первою любовью сотворен»[416]. Ад сотворен Всевышним точно так же, как и остальная часть мироздания, и потому не может не быть совершенным.

Вергилиев урок географии переносит походящее на страшный сон странствие в ландшафт, где топь и скалы воспроизведены настолько подробно, что Галилей, как мы уже убедились, сможет его даже измерить. Рассказ наставника можно поделить на две части: сначала он описывает уступы Ада, лежащие впереди, а затем, отвечая на вопросы Данте, делает экскурс по кругам, которые они уже миновали.

После круга еретиков лежит круг грешников, виновных в злом умысле. Эти грешные души делятся на тех, чей проступок был необдуманным, и тех, кто поступал осознанно: их вина гораздо более значительна. Первые пребывают в седьмом круге и, в свою очередь, образуют три группы: совершившие насилие по отношению к другим, к себе и к Богу. Тех же, кто согрешил осознанно, кара настигает в следующем круге: среди них виновные в обмане во всех его видах. В девятом и последнем круге – изменники; а в центре – самый коварный, Люцифер. Отвечая на вопросы Данте, Вергилий поясняет, что попавшие в круги со второго по пятый, – сластолюбцы, обжоры, скупцы и моты, – виновны в грехе невоздержанности, который считается менее тяжким, чем злой умысел (как указывает Аристотель в «Никомаховой этике»), и потому наказывается не в огненных стенах города Дита[417].

Точно так же, ровно на половине пути к вершине, Вергилий описывает Данте (и читателю) строение Чистилища. Организующее начало на этот раз заимствовано не у Аристотеля, а в христианском учении о природе греха и добродетели. Ожидая восхода солнца перед встречей с душами, очищающимися от греха лености (поскольку здесь законы не позволяют странствовать в ночи), Вергилий раскрывает перед Данте картографию Чистилища. И поясняет: в этом царстве всем движет любовь, природная или духовная, – любовь, направляющая не только Творца, но и его творения.

Природная не может погрешать;

Вторая может целью ошибиться,

Не в меру скудной иль чрезмерной стать[418].

Лики этой любви воплощены в различных грехах, избавление от которых и происходит на склонах горы. Неверно избирают предмет любви гордецы, завистники и гневливые; любви унылых не хватает искры; скупцам, обжорам и сластолюбцам она дарит слишком много радостей земных. Каждому согрешившему отведено свое место на этом склоне. Бюрократическому духу в Чистилище подчинено все.

Зато Рай отчасти отличается от остальных царств, и хотя небесная обитель, так же как и две предыдущие, поделена не несколько сфер, каждая блаженная душа, в какой бы из них она ни находилась, достигает высшего блаженства. Когда Данте спрашивает Пиккарду, помышляют ли души о достижении «высшего предела» небесной иерархии, она отвечает:

«Брат, нашу волю утолил во всем

Закон любви, лишь то желать велящей,

Что есть у нас, не мысля об ином».

«Она – наш мир», – проникновенно завершает Пиккарда свой монолог. По воле Бога мироздание хранит совершенный и незыблемый порядок, при котором всему в небесах и на земле (и даже ниже) отведено свое место[419].

Мы любим все упорядочивать. Хаос нас настораживает. И пусть приобретаемый нами опыт не складывается в систему, не обусловлен некой постижимой причиной и дается нам с безоглядной и непринужденной щедростью, мы, вопреки всем очевидным противоречиям, верим в закон и порядок и изображаем наших богов дотошными архивариусами и догматичными библиотекарями. Соблюдая порядок, который, по нашему мнению, организует вселенную, мы стремимся разложить ее по полкам и ящикам; лихорадочно перебираем, систематизируем, маркируем. Нам известно, что у мира – который мы так называем – нет осмысленного начала и понятного завершения, как нет внятной цели и логики в его безумии. Но нас это не убеждает: мы ищем суть – в чем-то она должна быть. И делим пространство на части, а время на дни, снова и снова заходя в тупик, когда пространство не желает удерживаться в границах наших атласов, а время выходит за рамки дат в учебниках по истории. Мы собираем предметы, а чтобы хранить их, строим целые здания в надежде, что стены придадут содержимому цельность и смысл. Мы не можем смириться с неоднозначностью, присущей отдельной вещи или их совокупности, которая завораживает нас, точно голос из горящего куста: «Я есмь Сущий». «Хорошо, – отвечаем мы, – но ты еще и обычный терновник, Prunus spinosa», – и помещаем образчик в гербарий. Мы полагаем, что обстоятельства места всегда помогут нам составить представление о событиях и их участниках, а весь движимый реквизит их приключений и злоключений произвольно связываем с недвижимым антуражем. Мы верим только географическим картам.

Готовясь к своим гарвардским лекциям, Владимир Набоков обычно чертил планы тех мест, где происходило действие романов, о которых он рассказывал подобно тому, как нередко схемы мест преступления сопровождают действие в карманных изданиях детективов сороковых-пятидесятых годов: так возникла карта Великобритании, отражавшая географию событий «Холодного дома», появились планы усадьбы Созертон-корт в «Мэнсфилд-парке» и квартиры, где жила семья Замзы в «Превращении», или маршрут, которым странствует по Дублину Леопольд Блум в «Улиссе»[420]. Набоков видел неразрывную связь места действия и изложения (связь, которая в «Божественной комедии» имеет сущностный смысл).

Музей, архив, библиотека – все это своего рода карты, сфера выделенных свойств, упорядоченное царство принятых последовательностей. Даже хранилище, в котором размещено собрание разнородных, казалось бы, предметов, собранных как будто без всякой очевидной цели, получает собственную вывеску, которая не совпадает ни с одной из этикеток, относящихся к его экспонатам, и содержит, например, имя коллекционера или указывает, при каких обстоятельствах предметы были собраны, в какую общую категорию вписываются.

Первым университетским музеем – первым музеем, созданным, чтобы облегчить изучение специфических групп предметов, – стал Эшмоловский музей в Оксфорде, основанный в 1683 году. В его основу легла коллекция причудливых и удивительных образцов, собранная двумя ботаниками и садоводами XVII века (отцом и сыном, которые носили одно и то же имя – Джон Традескант) и доставленная в Оксфорд из Лондона на барже. Некоторые ее сокровища перечислены в первом каталоге музея:

• Вавилонская кофта.

• Яйца различных видов из тюркских краев; одно выдавалось за драконье.

• Пасхальные яйца от патриархов Иерусалимских.

• Два пера из хвоста птицы феникс.

• Коготь птицы Рух, которым она, как пишут в книгах, слона подымет.

• Додар с острова Маврикий; такой большой, что летать не может.

• Заячья голова с рогами твердыми, в три дюйма длиной.

• Рыба-жаба и рыба с шипами.

• Поделки резные из косточек сливы.

• Шар медный, чтобы монахиням руки согревать[421].

Перо птицы феникс, монашеская утварь в виде шара-грелки, рыба-жаба и голова рогатого зайца имеют мало общего между собой, зато все они три столетия назад поразили умы и воображение старшего и младшего Традескантов. Свидетельствуют ли названные предметы о корыстолюбии натуралистов или об их любознательности, существовало ли все это на самом деле, или перечень был придуман, отражает ли он видение мира или темные закоулки души – как бы то ни было, в конце семнадцатого века посетители Эшмоловского музея попадали в пространство, организованное, если можно так выразиться, страстью отца и сына. Воображение индивида способно наполнить мир логикой и придать ему подобие порядка.

Однако, как известно, даже самому строгому порядку чужда бесстрастность. К любой категориальной системе, применимой к вещам, умам или идеям, следует относиться критически, ибо она неизбежно наполняет эти идеи, головы и предметы определенным содержанием. Музейная вавилонская кофта и пасхальные яйца выражают представление XVII века о частной собственности; грешники в аду и праведники на небесах проживают личные драмы, одновременно иллюстрирующие христианскую космогонию XIII века и индивидуальное дантовское видение мира. В этом смысле «Божественная комедия» – воображаемый всеобъемлющий музей, место обнажения подсознательных страхов и желаний; библиотека, вобравшая все, что несет в себе пыл поэта и его взгляд, упорядоченная и открытая для нашего просвещения.

В Средние века подобные пестрые коллекции собирали служители Церкви и знать, но обычай выставлять на всеобщее обозрение личные увлечения прослеживается в Европе с конца XV века. Во времена, когда высокопоставленные государственные мужи в Вене, в Ватикане, в испанском Эскориале, во Флоренции и в Версале начинали создавать собрания произведений искусства, которые войдут в число богатейших в мире, в частных владениях также появлялись первые, менее значительные и более личные коллекции. Один из таких примеров – коллекция Изабеллы д’Эсте, супруги маркграфа Мантуи, приобретавшей произведения искусства отнюдь не из религиозности или для украшения дома: она попросту стала собирать привлекавшие ее вещи. Прежде состоятельные люди собирали изящные творения, в основном для того, чтобы придать красоту и солидность пространству, в котором они жили. Изабелла избрала обратный принцип и выделила комнату для обрамления собранных ею предметов. В своей camerino, или «малой комнате» (прославившейся в истории искусств как один из первых частных музеев), она выставляла «картины с историей» кисти лучших современных художников. У нее был наметанный глаз: она наставляла своих поверенных, чтобы те, добывая произведения для «малой комнаты», искали подход к Мантенье, Джованни Беллини, Леонардо, Перуджино, Джорджоне, Рафаэлю и Микеланджело. Иногда художники уступали[422].

Через сто лет страсть к коллекционированию охватила дома не только аристократов, как Изабелла, но и зажиточных буржуа: обладание частной коллекцией стало показателем общественного и финансового положения и образованности. То, что Фрэнсис Бэкон называл «моделью всей природы» в небольшом пространстве, можно было воочию наблюдать в кабинетах многих адвокатов и врачей. Предмет мебели с запирающимися ящиками или небольшое обшитое деревом помещение наподобие упомянутой camerino, обозначаемые французским словом cabinet, стали непременным атрибутом богатых домов. В Англии кабинет называли «клозетом», от латинского clausum, «запертый», что подчеркивало приватность помещения. В остальной Европе частная коллекция разнородных предметов называлась cabinet de curiosités или Wunderkammer[423]. Среди них наиболее известны создававшиеся на протяжении последующих веков собрания Рудольфа II в Праге, Фернинанда II в замке Амбрас в Инсбруке, Оле Ворма в Копенгагене, Петра Великого в Санкт-Петербурге, Густава Адольфа в Стокгольме и архитектора сэра Ганса Слоана в Лондоне. Взращенному этими деятелями любопытству нашлось законное место в быту[424].

Порой, когда живых денег не хватало, собиратели диковин пускали в ход изобретательность. Так, в 1620 году ученый Кассиано даль Поццо стал хранить в своем римском доме не подлинники произведений искусства, не уменьшенные точные копии знаменитых строений и не образчики естественной истории, за которыми охотились его более зажиточные собратья: он начал собирать рисунки с изображением всевозможных необычных предметов, существ и древностей. И назвал это «бумажным музеем». Вновь, как в camerino Изабеллы и в коллекции Традескантов, руководящий замысел, произвольный порядок здесь индивидуальны, это своего рода гештальт, то есть неделимое целое, обусловленное чьим-либо персональным опытом, с одной лишь особенностью: располагать реальными предметами не требовалось. Их заменяли воображаемые образы. А поскольку приобрести такие репродукции было намного дешевле и проще, чем оригиналы, «бумажные музеи» дали возможность называться коллекционерами даже людям с ограниченным достатком. Заимствовав представление о подмененной реальности из литературы, где отражение явления равнозначно явлению как таковому, «бумажный музей» позволил своему владельцу обладать призрачной моделью мироздания под его или ее собственной крышей. Не все это одобряли, повторяя слова мыслителя-неоплатоника Марсилио Фичино, который в XV веке нелестно отзывался о тех, «кто в мизерности своей вещам предпочитает их тени»[425].

Идея «собирания теней» уходит в древность. Цари династии Птолемеев знали: все, что есть в мире, не заключить в границах Египта, и им пришло в голову собрать в Александрии носители всех существующих в мире знаний, до которых можно было дотянуться; они стали издавать приказы, повелевавшие, чтобы в их обширную библиотеку доставлялись все свитки и таблицы, какие только удавалось найти, приобрести, скопировать или украсть. С каждого корабля, швартовавшегося в порту Александрии, полагалось сдать все находящиеся на борту книги, чтобы их можно было скопировать, после чего владельцу возвращался оригинал (а нередко и копия). В период своего расцвета Александрийская библиотека предположительно вмещала собрание более чем из полумиллиона свитков[426].

Организация пространства для доступа к информации – дело всегда рискованное, поскольку упорядочивание, связано ли оно с ранжированием или с ограничениями, при самых невинных побуждениях всегда отражается на содержимом. Всеохватное поэтическое произведение, прочитанное как религиозная аллегория, описание невероятных приключений или хроника собственного паломничества, почти как глобальная библиотека выгравированных, рукописных, печатных или электронных текстов, заставляет каждый элемент внутри себя звучать в унисон системе. Любое структурирование небезобидно.

Духовным наследником александрийских Птолемеев стал удивительный человек – Поль Отле, родившийся 23 августа 1868 года в Брюсселе в семье коммерсантов и градостроителей. Еще в детстве он проявлял необычайный интерес к упорядочиванию: это касалось его игрушек, книг, домашних питомцев. Больше всего он любил вместе с младшим братом играть в бухгалтерию, стройными колонками выводя показатели дебета и кредита, составляя таблицы и прейскуранты. Он также любил размечать участки в саду под посадки и строить ряды загонов для скота. Позже, когда семья временно переехала на небольшой средиземноморский остров вблизи французской Ривьеры, Отле начал коллекционировать всякую всячину – морские раковины, минералы, окаменелости, римские монеты, черепа животных – и в результате создал собственный cabinet de curiosités. Когда ему было пятнадцать, он с несколькими школьными друзьями основал «Частное общество коллекционеров» и стал издавать для его членов журнал со строгим названием «Наука». Примерно тогда же он обнаружил в кабинете отца энциклопедию Ларусса и впоследствии говорил, что это «книга, которая объясняет все и на все дает ответы»[427]. Однако масштаб многотомного «Ларусса» показался честолюбивому молодому человеку слишком скромным, и он замыслил проект, воплощенный спустя несколько десятилетий: Отле приступил к подготовке универсальной энциклопедии, в которую войдут не просто ответы и объяснения, но и весь свод вопросов, задаваемых человечеством.

В 1892 году молодой Отле познакомился с Анри Лафонтеном, который в 1913 году получит Нобелевскую премию мира за деятельность по организации международного антимилитаристского движения. Впредь они будут неразлучны и, словно Бувар и Пекюше, флоберовские неутомимые сборщики информации, вместе станут шерстить библиотеки и архивы, составляя огромную подборку библиографических источников по всем областям знаний. Взяв за основу десятичную систему библиотечной классификации, придуманную в 1876 году американцем Мелвилом Дьюи, Отле и Лафонтен решили применить ее в мировом масштабе и обратились к автору за разрешением. В результате в 1895 году возникла «Всемирная библиографическая служба» с центром в Брюсселе и собственными корреспондентами во многих странах. В первые годы существования этого учреждения целый легион девушек-служащих перебирал каталоги библиотек и архивов, переписывая данные на карточки размером 7,5 на 12,5 сантиметра, которых заполнялось примерно по две тысячи в день. В 1912 году число карточек, составленных службой, превысило десять миллионов; плюс еще сто тысяч визуальных документов, в том числе фотографических изображений, а также диапозитивов, кинокадров и пленок.

Отле считал, что кино, как и изобретенное к тому времени (но еще не ставшее массовым) телевидение, станет в будущем средством передачи информации. В подтверждение он создал крутящийся механизм (как в устройстве для просмотра микрофильмов), с помощью которого со страниц книги делались фотокопии и проецировались на экран. Отле назвал свое изобретение bibliophote, или «проецированная книга», и предвидел – за пятьдесят лет до изобретения голограммы – возможность появления «говорящих», передающихся на расстояние и трехмерных книг, которыми у себя дома смогли бы пользоваться обычные люди, как сегодня Интернетом. Отле называл эти приспособления «субститутами книги»[428].

Чтобы наглядно показать широту охвата десятичной системы Дьюи применительно к большой хаотичной массе документации, Отле изобразил схему, в которой эта система сравнивалась с солнцем: его лучи расширяются и множатся по мере удаления от центра, охватывая все ответвления человеческих знаний. Эта диаграмма фантастическим образом напоминает увиденные Данте в финале три светящихся круга: слившись воедино, они распространяют по всему мирозданию свет, который все вобрал и сам есть всё.

О Вечный Свет, который лишь собой

Излит и постижим и, постигая,

Постигнутый, лелеет образ свой![429]

Отле всегда был увлеченным коллекционером, и в придуманном им универсальном архиве ничто не осталось бы без учета. Как иудеи хранили в Каирской генизе любой клочок бумаги – вдруг он несет в себе доселе неведомое имя Бога, – так же и Отле сохранял все[430]. Небольшой пример: перед тем как отправиться в свадебное путешествие в 1890 году, молодой архивариус и его невеста измерили свой вес в «Больших магазинах Лувра» в Париже. Ярлыки, свидетельствовавшие, что вес Отле составлял 70 килограммов, а вес его жены – 55, он сохранил в целлофановых обложках; их и сегодня можно увидеть в коробке, где в строгом порядке сложены карточки и прочие документы. «Ты видишь главное во второстепенном», – однажды заметил друг Отле; чем не объяснение его всепоглощающей любознательности?[431]

От коллекционирования прямой путь к составлению каталогов и классификаторов. Внук Отле, Жан, вспоминал, как однажды они вместе гуляли вдоль берега моря и наткнулись на медуз, выброшенных на песок. Отле остановился, сложил медуз горкой, достал из жилетного кармана карточку и внес в нее классификационный номер морского создания по системе «Всемирной библиографической службы»: 5933. Цифра «пять» указывает, что это категория естественных наук, следующая за ней «девятка» сужает сферу до зоологии, «три» соответствует группе кишечнополосных, а еще одна «тройка» – это медуза. Затем он воткнул карточку в вершину студенистой массы, и прогулка продолжилась[432].

Страсть Отле к упорядочиванию заставила его поддержать утопический проект норвежского архитектора Хендрика Андерсена по созданию идеального города, который стал бы планетарным центром мира и гармонии. Для этого предлагались различные места: Тервюрен во Фландрии, Фьюмичино, близ Рима, Константинополь, Париж, Берлин и некая территория в Нью-Джерси. Честолюбивый замысел был скептически встречен как политиками, так и интеллектуалами. Генри Джеймс, который был в близких отношениях с Андерсеном и восхищался скульптурами норвежца, свысока отнесся к подобному «гигантизму». Он адресует другу письмо, в котором упрекает его в мании величия. «Как же я приму Вашу сторону, – пишет он, – и выскажусь в Вашу защиту хоть единой буквой алфавита, когда Вы огорошиваете меня этакой фантазией, решительно не имеющей ничего общего с реальностью в нашем унылом мире?» Джеймс напрасно удивлялся: в его произведениях видно, насколько глубоко он проник в природу гигантомании. В 1897 году в романе «Трофеи Пойнтона» он анализирует страсть миссис Герет, которая годами собирала в своем роскошном доме в Пойнтоне различные безделушки. «Достоинство в том, чтобы суметь создать такое совершенство; и если речь идет о необходимости его отстаивать – то хоть зубами!» Подобно Пойнтону в глазах миссис Герет, совершенный город Андерсена, как и горы данных, собранных Отле и его службой, представляли собой свод столь значимых ценностей, что критиковать их было непозволительно. «В этом доме есть вещи, ради которых мы едва не обрекли себя на голодную смерть! – говорит миссис Герет. – Они были наша религия, наша жизнь, мы сами!» И эти «вещи» у Джеймса – «квинтэссенция мира; только для миссис Герет квинтэссенцией мира были французская мебель и китайский фарфор. Она могла с большой натяжкой допустить, что у людей всего этого может не быть, но она решительно не способна была представить себе, что им этого и не надо и от отсутствия этого они ничуть не страдают»[433]. Андерсен был единомышленником Отле. Критика Джеймса осталась без внимания.

Отле по-настоящему увлекся проектом, который он теперь называл «Мунданеум», и предполагал, что его детище будет включать в себя музей, библиотеку, просторную аудиторию и отдельное здание, предназначенное для научных исследований. Он предложил построить «Мунданеум» в Женеве под девизом «Классификация всего, всеми и для всех». Самый знаменитый архитектор того времени Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, более известный как Ле Корбюзье, поддержал проект и начертил смелый план города Отле; Эндрю Карнеги, американский миллионер шотландского происхождения, предложил свою помощь в финансировании. Но в октябре 1929 года обвал на Уоллстрит положил конец надеждам на американскую финансовую поддержку, и утопический проект Отле был практически забыт[434].

Однако основной принцип «Мунданеума», – то есть разнообразных коллекций, которые «в составе универсального собрания документации видятся как энциклопедический свод знаний человечества, обширнейшее интеллектуальное хранилище книг, документов, каталогов и специфических объектов», – оставался неизменным и был применен к каталогам, скрытым в недрах «Дворца пятидесятилетия» в Брюсселе до 1940 года[435]. 10 мая того же года германская армия захватила Бельгию, и Отле с женой пришлось бросить ценнейшее собрание и искать убежища во Франции. В отчаянных попытках спасти свою упорядоченную вселенную Отле рассылал прошения маршалу Петену, президенту Рузвельту и даже Гитлеру. Но усилия были напрасны. Павильон, в котором располагалась коллекция, демонтировали, мебель, с такой любовью сконструированную, перенесли во Дворец правосудия, а книги и документы рассовали по ящикам. Когда после освобождения Брюсселя 4 сентября 1944 года Отле вернулся домой, он обнаружил вместо картотеки и визуальных материалов выставку «нового искусства» третьего рейха: нацисты уничтожили в учреждении шестьдесят тонн периодических каталогов, а двести тысяч томов тщательно собранной библиотеки исчезли. Не выдержав удара, в том же 1944 году Поль Отле умер.

После его смерти все, что осталось от грандиозного проекта, попало на хранение в брюссельский Институт анатомии с царящим в нем макабрическим духом. Затем, переехав еще несколько раз, в 1992 году растерзанная коллекция обрела наконец надежное пристанище в реставрированном здании универмага, построенном в 1930-х годах в бельгийском городе Монсе, где после скрупулезной реорганизации в 1996 году новый «Мунданеум» открыл свои двери[436].

Что послужило источником страсти Отле, пожалуй, объясняет запись в дневнике, сделанная им в 1916 году. Отле признается, что после недуга, перенесенного в отрочестве (по его словам, это был букет из скарлатины, дифтерита, менингита и тифа), он утратил способность запоминать тексты и больше не мог заучивать наизусть стихотворения и отрывки прозы. Чтобы преодолеть это, объясняет он, «я учился корректировать память рассудком»[437]. Отле не мог самостоятельно запоминать факты и цифры, но, вероятно, представлял свою «Всемирную библиографическую службу», или «Мунданеум», как своеобразный аналог памяти, который можно создать с помощью карточек, изображений, книг и иных документов. Он, безусловно, любил этот мир и желал знать обо всем, что в нем есть, однако, так же как грешники, о которых говорил Вергилий, заблуждался и либо направил эту любовь в ложное русло, либо воспламенил ее от слишком яркой искры. Остается надеяться, что Всевышнему, в которого Отле верил, хватило любви, чтобы простить своего каталогизатора.

В 1975 году Хорхе Луис Борхес, быть может вдохновленный Отле, написал довольно длинный рассказ под названием «Конгресс»: его герой пытается составить энциклопедию, в которой можно будет прочесть абсолютно обо всем[438]. Но оказывается, что существование виртуальной копии мира невозможно или, по мысли автора, бесполезно, ведь мир, к нашей радости или огорчению, и так уже существует. На последних страницах честолюбивый энциклопедист приглашает коллег-ученых прокатиться в шарабане по Буэнос-Айресу, но город, который открывается перед ними, с его домами, деревьями и людьми, кажется им знакомым, уже виденным: это их собственная фантазия, в которую они бесстрашно погрузились, а теперь вдруг, к собственному удивлению, поняли, что она существовала и до них.

Глава 15. Что потом?

Когда-то в 1990-х годах я побывал в Берлине, где писатель Стен Перски повел меня в Берлинскую картинную галерею смотреть «Фонтан молодости» Лукаса Кранаха Старшего. Это среднего размера холст, на котором в ракурсе перспективы тщательно выписан прямоугольный бассейн; в его водах счастливо резвятся мужчины и женщины. Слева на телегах и повозках прибывают старики; с другой стороны из воды выходят обнаженные молодые люди, для них выстроены в ряд красные шатры, похожие на «купальные машины», которые так полюбились Снарку у Льюиса Кэрролла.

Картина Кранаха привела нас к спору о том, стоило бы или нет продлевать себе жизнь, будь это возможным. Я сказал, что перспектива ухода меня не пугает, это не повод для волнений; напротив, мне нравится жить с мыслью о том, что когда-нибудь будет поставлена финальная точка, а бессмертие можно сравнить с бесконечной книгой: как бы она ни увлекала, в конце концов надоест. Стен же возразил, что долгая, а то и вечная жизнь (при условии, что ее не сопровождают болезни и немощь) – это здорово. Жить так здорово, признался он, что распрощаться с этим миром ему ни разу не хотелось.

Этот разговор состоялся, когда мне не было и пятидесяти; прошло больше пятнадцати лет, и я как никогда уверен, что вечно жить ни к чему. И не оттого, что мне кажется, будто впереди у меня еще не один десяток лет: поди узнай об этом, когда не сможешь подержать в руках всю книгу, но я совершенно уверен, что читаю одну из последних глав. Столько всего успело произойти, столько лиц промелькнуло, столько мест я уже посетил, что не представляю, как бы этот сюжет мог растянуться на много страниц вперед, не обеднев и не превратившись в бессвязный словесный поток.

«Дней лет наших – семьдесят лет, – пророчит нам Моисей, – а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим» (Пс 89, 10). Ныне меньше десяти лет отделяют меня от этого рубежа, хотя еще недавно казалось, что он не ближе последней цифры числа Пи. В возрасте, который я вынужден теперь назвать пожилым, мое бренное тело все очевиднее норовит подавить собой бодрствующий ум, словно ревнует, видя мое внимание к собственным мыслям, и пытается выжить их силой. До недавнего времени мне представлялось, что тело было властно надо мной только в юности, а с приходом зрелого возраста избранным становится разум. А поскольку оба они – и тело и разум – ведают разными, как я полагал, сферами жизни, то и править они должны были бы сдержанно и бесстрастно, деликатно чередуясь.

Поначалу, надо думать, так и было. В отрочестве и ранней зрелости мой разум выглядел путаной, неопределенной сущностью, неуклюже вторгавшейся в беспечную жизнь верховодившего мною тела, которое из всего пыталось извлечь удовольствие. Как ни странно, тело казалось тогда менее монолитным, чем мои мысли, и проявляло себя только в разнородных ощущениях, приносимых запахом утренней свежести или прогулкой по ночному городу, завтраком на открытом солнце или осязанием возлюбленного тела в темноте. Даже чтение казалось физическим действием: прикосновение, запах, вид слов на странице были существенны в моем взаимодействии с книгами.

Теперь удовольствие приносит в основном мысль, а мечты и идеи кажутся насыщенными и ясными как никогда. Разум стремится к независимости, но стариковское тело, словно низложенный деспот, не желает уходить в тень и требует постоянного внимания: покалывает, царапает, давит, ноет внутри, то вдруг немеет или впадает в беспричинное изнеможение. Воспаляется нога, знобит, рука не слушается, нечто тупое тычется в бок, отвлекая от книги, от разговора и даже от размышления. В юности я всегда чувствовал себя независимым, даже в компании: поскольку тело не доставляло мне беспокойств, не было ощущения, будто оно существует отдельно от меня, как безобразный двойник, доппельгангер. Я был абсолютным и неделимым целым, уникальным, непреходящим, и не отбрасывал тень – ни дать ни взять Петер Шлемиль. Зато сейчас, даже когда я один, тело всегда тут как тут – мешает, точно незваный гость, когда мне хочется размышлять или спать, пихает в бок, когда я сижу или выхожу на прогулку.

В сказке братьев Гримм, которая нравилась мне в детстве, побитую на проселочной дороге Смерть выручает молодой крестьянин. Чтобы отблагодарить его за доброе дело, она дает спасителю обещание: поскольку все люди смертны и избавить его от себя она не может, то, прежде чем явиться лично, она пошлет к нему гонцов. Через несколько лет Смерть является к крестьянину на порог. Тот в ужасе напоминает об обещании. «Разве же я не посылала гонцов? – спрашивает Смерть. – Разве не сваливал тебя Жар, не бил Озноб так, что ты падал без сил? Разве не мутнело у тебя в голове от Головокружения? Не сводило Судорогой руки и ноги? Не впивалась в скулы Зубная боль? И вообще, разве мой родной брат Сон не напоминал тебе каждую ночь обо мне? Не ты ли спишь по ночам как убитый?»

Мое тело, похоже, принимает этих гонцов каждый день, готовясь к встрече с их повелительницей. Меня не смущает, что когда-нибудь мой сон окажется беспробудным, хотя так тоже было не всегда. В юности смерть была лишь книжной, воображаемой, она настигала злых мачех или бесстрашных героев, злодейского профессора Мориарти или храброго Алонсо Кихано. Финал книги был понятен и (если книга была хорошей) заставлял переживать, но я даже в мыслях не мог представить собственную кончину. Как все молодые люди, я был бессмертен, и времени у меня впереди было хоть отбавляй. Как писала Мэй Свенсон:

Выходит, было мне десять лет

одним лишь летом? Тянулось

долго оно, видать, при этом.

Сегодня летние месяцы так коротки, что мы едва успеваем выставить в сад кресла, как уже снова приходится их убирать; кажется, что рождественские гирлянды провисели всего пару часов, и вот уже новый год пришел и ушел, и началось новое десятилетие. Эта спешка мне не мешает: я привык, что на последних страницах понравившейся мне истории темп ускоряется. Да, конечно, немного жалко. Я знаю, что персонажи, которых я так хорошо изучил, произнесут последние слова, сделают прощальные жесты, в последний раз облетят неприступный замок или растворятся в морском тумане, взгромоздившись на спину кита. Тем не менее все, что нужно завершить, завершается, а то, чего завершать не следует, останется незавершенным. Я знаю, что на моем рабочем столе порядок, и это хорошо, почти на все письма разосланы ответы, книги на местах, тексты в общем и целом дописаны (зато прочитано далеко не все, но тут, как говорится, горбатого могила исправит). В списке неотложных дел, лежащем передо мной, остались невычеркнутые строки; но они есть и будут всегда, сколько бы раз я ни доходил до последнего пункта. Мой список неотложных дел, как и библиотека, неисчерпаемы.

Толкователи Талмуда часто приводят заповедь, следовать которой надлежит в мыслях и поступках: она гласит, что имя человека вписано в Книгу жизни, а значит, мы ответственны за эту запись и являемся собственными летописцами. В таком случае, насколько я могу помнить, свое имя я вписывал чужими словами – так сказать, под диктовку авторов (как, например, Стен Перски), с которыми имел счастье сблизиться через их книги. Петрарка в одном из своих писем признается, что перечитывал Вергилия, Боэция и Горация тысячи раз, но теперь перестал (пишет он это в возрасте сорока лет), чтобы их книги остались с ним до конца жизни, «ибо пустили они корни свои в моем сердце, да так глубоко, что нередко я забываю, чья рука их писала, так что, владея и пользуясь книгой долгое время, сам становлюсь ее автором и держу ее за свою». Я готов подписаться под его словами. По мнению Петрарки, читатели искренне убеждены, что ни одна книга не создается сама по себе: существует лишь один-единственный текст, бесконечный, разбитый на фрагменты, которые мы пролистываем, не обращая внимания, связаны ли они между собой, сохраняют ли хронологию, и не предъявит ли на них кто-нибудь права. Поскольку начал я с чтения, то знаю, что мыслю цитатами и пишу, пользуясь тем, что уже написали другие, и поэтому претендовать могу только на то, чтобы переставлять и компоновать. В этом занятии я нахожу великое удовлетворение. В то же время я убежден, что удовлетворение на самом деле недолговечно.

Мне проще представить собственную смерть, чем гибель всего сущего. Несмотря на теологию и научную фантастику, с нашей эгоцентрической точки зрения представить конец света сложно: что это за сцена, если зрителей вдруг разом не стало? Как узнать, что будет за последним мигом вселенной, если этого уже никто не увидит? Эти банальные на первый взгляд вопросы показывают, насколько наша способность к воображению ограничена сознанием первого лица единственного числа.

Сенека рассказывает о девяностолетнем Сексте Тураннии, распорядителе при Калигуле, который, после того как император освободил его от должности, «приказал домашним уложить его и устроить плач подле постели, как будто он умер. Домашние собрались и стали оплакивать оставшегося не у дел престарелого хозяина и не унимались, пока того не восстановили на службе». Благодаря этой хитрости Туранний достиг невозможного и стал свидетелем собственных похорон. По прошествии семнадцати веков, преследуя менее прагматическую цель, экстравагантный американский бизнесмен «лорд» Тимоти Декстер инсценировал собственные похороны, чтобы взглянуть на реакцию окружающих. А когда «якобы вдова» во время траурной церемонии не проявила достаточных признаков печали, обиженный Декстер «воскрес» и устроил ей хорошую взбучку.

У меня более скромное воображение: я просто представляю, что все кончилось, – ни решений, которые надо принимать, ни мыслей, ни страхов, ни волнений, ни настоящего, данного в ощущении, ни глагола «быть».[439]

Смерти… нет. Есть только… я. Я… который должен умереть.

Андре Мальро. «Королевская дорога»[440]

Мир вечен, мы в нем – нет. Однако в «Божественной комедии» нет и смерти. Точнее сказать, те души, которые встречает Данте, были настигнуты смертью раньше, чем начался рассказ. После этого все они до Судного дня продолжают жить в трех великих царствах. Данте обнаруживает: смерть телесная отняла у них не так уж много – за исключением разве что воли. Им также остается язык, так что и про́клятые, и спасенные могут поведать, кем они были и кто они сейчас, и вернуться к моменту своей смерти, описав его словами. О смерти мимоходом упоминают многие; среди тех, кто достоин особого внимания, – сам Вергилий, рассказывающий Данте, как «прах, мою кидавший тень» был перенесен из Бриндизи и погребен в Неаполе; а еще Беатриче, которая упрекает Данте, изменившего ей, когда она была «между первым и вторым / Из возрастов» (она умерла, когда ей было двадцать пять лет); это и граф Уголино, замурованный своим врагом, архиепископом Руджери, в Голодной башне, где он обречен погибнуть без пищи, поедая собственных детей (Борхес отмечал, что в исторической реальности с ним могло произойти либо одно, либо другое, но в поэме эти обстоятельства объединены); или фигуры самоубийц в кровавом лесу; или же упомянутый вскользь Петр Дамиани, также встретивший смерть; и Манфред, о котором уже говорилось[441]. В «Божественной комедии» рассматривается не смерть, а память о смерти. Чтобы узнать, что его ждет, смертный Данте расспрашивает тех, для кого смерть позади. И понуждает его к этому любопытство.

Приглашая Данте в «вечные селенья», Вергилий обещает показать поэту «древних духов, бедствующих там» и молящих «о новой смерти», наступлении окончательного небытия, о котором возвещено в Откровении Иоанна Богослова, или в Апокалипсисе[442]. Святой Иоанн, составитель этой книги, пророчит, что в назначенный день мертвые восстанут для Страшного суда и будут искать свои имена в непостижимой Книге жизни: если их не окажется на ее страницах, значит, им суждено вечно гореть в адском пламени. «И смерть и ад повержены в озеро огненное, – пишет Иоанн. – Это смерть вторая» (Откр 20, 14).

В христианской Европе корни аллегорической иконографии Смерти уходят глубоко в прошлое: к примеру, оживший скелет, изображенный в помпейской мозаике, начал свой роковой танец в период раннего Средневековья – с тех пор он так всех за собой и зовет, старых и молодых, богатых и бедных (он, или она, поскольку в романских языках Смерть связывается с женским началом). Образ Смерти не везде устрашающий. Так, Юкио Мисима в 1967 году писал:

Японцы – это люди, которые в основе своей повседневной жизни всегда осознают смерть. Японский идеал смерти ясен и прост, и в этом смысле он отличается от отвратительной, ужасной смерти, какой она видится людям Запада. Средневековое европейское изображение смерти – Отец Время, который держит в руках косу. Такие образы никогда не привлекали японцев. Японский идеал смерти отличается также и от идеала такой страны, как Мексика, в городах которой, на заброшенных улицах, до сих пор можно видеть поросшие буйной зеленью мертвые развалины ацтекских и толтекских храмов. Японское искусство обогащает не жестокая и дикая смерть, а скорее смерть, из-под ужасающей маски которой бьет ключ чистой воды. Этот ключ дает начало многим ручейкам, которые несут свою чистую воду в наш мир[443].

Радостно ли ожидание смерти, или при мысли о ней бросает в дрожь, вопрос остается прежним: что ждет нас за последним порогом и существует ли он? Представление о четырех благородных истинах, которое проповедовал Будда, позволяет вырваться из бесконечного круга смерти и перерождения, и сам Будда первым его преодолел. После смерти (или Parinibbana, что означает «полное завершение земного существования») Будда продолжил бытие, которое для его последователей есть «сущее в не-сущем». Пришедший после него Майтрейя, или Меттея, чтобы просветить своих учеников и показать им, каким будет грядущий мир, составил поэтическое «Пророчество» и предсказал в нем «пять утрат», которых надо ждать, когда умрет последний Будда: «Забыты будут опыт и система, так знаний обретение прервется, и символов не станет, и реликвий». Повсеместность небытия знаменует век, в котором истина будет недостижима для человека. Конец всему наступит, когда последний жрец нарушит святые заповеди, память о священных текстах померкнет, облачение и атрибуты монахов потеряют смысл, а все буддистские реликвии погибнут в огне. «Когда кальпа, или мировой цикл, упразднится», – гласит священный документ[444].

Зороастрийцы считали смерть творением злого духа Ангра-Майнью. Сначала мир существовал в течение двух следовавших одна за другой эпох, каждая продолжительностью три тысячи лет, сначала в форме духа, затем – материи, пока не явился злой дух и не принес болезни вместо здоровья, уродство вместо красоты, смерть вместо жизни. Спустя три тысячи лет, приблизительно между 1700 и 1400 годом до н. э., в Персии родился пророк Заратустра (или Зороастр), огласивший божественное откровение, познав которое человечество сумеет победить Ангра-Майнью. Священная книга зороастризма, «Зендавеста», сообщает, что нынешнее время будет длиться еще три тысячи лет с момента смерти Зороастра, и к концу его зло будет навеки побеждено. До тех пор смерть каждого индивида будет на шаг приближать этот благословенный миг, который в зороастризме называют Фрашо-керети[445].

В иудео-христианской традиции наиболее ранние примеры апокалиптических сочинений прослеживаются с конца V столетия до н. э., когда, как учит Талмуд, каноническое иудейское пророчествование исчерпало себя с уходом последних пророков – Малахии, Аггея и Захарии[446]. Но пророческие видения продолжали жить, хоть и звучали не из единственных уст, и произносились не пророком, оглашающим свое имя, а безлично или под именами, заимствованными у древних мудрецов. За исключением Книги пророка Даниила, все прочие новые пророческие сочинения стали составной частью Аггады, свода иудейских текстов, главным образом талмудических, раскрывавших запретные темы. Классическая пророческая литература описывала события, которые произойдут из-за неправедных поступков людей, и случится это, когда наступит конец времен и возвещено будет о приходе незакатного золотого века. В этих катаклизмах языческие царства настигнет крах, а избранный народ ждет искупление и возвращение из изгнания в Землю обетованную, после чего установятся повсюду мир и справедливость. Не отвергая эти предвестья, новые пророки объявили войну: не только смертную вражду Божьего народа и неверных, но и грандиозную битву сверхъестественных сил добра и зла. В ранних библейских пророчествах Искупителем выступал сам Господь; в более поздних сообщалось о пришествии Мессии, который воплотит в себе человеческое и божественное начала. Эти новые пророческие писания, безусловно, должны были питать веру, зарождавшуюся в последователях Христа.

Ветхий Завет учит, что общение человека с Богом возможно только при жизни. После смерти – в царстве, где, в соответствии с иудейской традицией, язык под запретом, – связь с божественным прерывается. «Ни мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу» (Пс 13, 25), – сказано в Псалтире. Все, что можно совершить в угоду Господу, осуществляется, пока мы пребываем в земном мире, или никогда. Но в I веке до н. э. среди иудеев стали распространяться некоторые более обнадеживающие представления. Существование загробной жизни, воздаяние за дурные и благие дела и идея телесного воскрешения (все это, хоть и в зачаточном виде, прослеживается в канонических текстах) стали постулатами иудейской веры. Через них утверждалось божественное присутствие даже после умирания плоти, людям было обещано бессмертие, и это наполняло огромной значимостью все, что человек совершал в настоящем. Убеждения древних, усвоенные и преображенные в череде экзегетических версий, вершиной которых является Откровение Иоанна Богослова, служат стержнем дантовской «Божественной комедии». В представлении Данте, мы, живущие, в ответе за свои поступки и за свою жизнь на земле и выше и сами готовим себе воздаяния и кары, покуда движемся по жизненному пути к неизбежному концу. Тем самым декларируется главный принцип пребывания личности в этом мире. Поэт полагает, что в последующей жизни мы не обречены на немоту: мертвые сохраняют дарованную им способность говорить и могут выразить словами все, что с ними произошло.

Ислам сулит после смерти кары неверным и блага верующим. «Мы приготовили для неверующих цепи, оковы и пламя. / А благочестивые будут пить из чаши вино, смешанное с камфарой. / Рабы Аллаха будут пить из источника, давая ему течь полноводными ручьями. / Они исполняют обеты и боятся дня, зло которого разлетается. / Они дают пищу беднякам, сиротам и пленникам, несмотря на любовь к ней. / Они говорят: „Мы кормим вас лишь ради Лика Аллаха и не хотим от вас ни награды, ни благодарности! / Мы боимся от своего Господа того Мрачного и Томительного дня“». Страх принесет пользу: когда умрет плоть, Всевышний вознаградит верующих одеждами шелковыми, креслами, чтобы в них возлежать, тенистыми деревьями, плодами, блюдами серебряными и чашами с имбирной водой, кои подавать будут юные отроки, блистательные, точно жемчужная россыпь. В XII веке Ибн Араби пояснял, что про́клятые «в столь безобразные формы вмещены будут, что обезьяны и свиньи покажутся того краше». Накопление богатств препятствует вечному блаженству: Абу Хурайра, сподвижник Мухаммада, донес до нас слова Пророка о том, что верующие, если они бедны, войдут в рай на полдня раньше богатых[447].

День Воскресения, или Яум аль-Кыйама (иначе называемый Яум аль-фасал, то есть Судный день, или Яум аль-дин, День религии), когда человечеству предстоит свидетельствовать о своих деяниях, в 75-й суре Корана упомянут особо. «Одни лица в тот день будут сиять / и взирать на своего Господа. / Другие же лица в тот день будут омрачены. / Они будут думать о том, что их поразит беда». Точная дата этого грозного события не названа (ее знает лишь Всевышний, и даже Пророку не дано ее изменить), но в этот день мертвые поднимутся, даже если стали «камнями, или железом, / или другим творением», в котором трудно представить жизнь. Дню Воскресения будут предшествовать важные предзнаменования: явление аль-Масих ад-Дадджаля, лжемессии; опустение Медины; второе пришествие Исы (чья фигура в исламской традиции тождественна Христу), который одержит победу над Дадджалем и всеми ложными верованиями; племена Гога и Магога вырвутся на свободу; за захватом Мекки последует разрушение Каабы; все истинно верующие умрут при дуновении южного ветра. И тогда все стихи Корана будут забыты, знание, дарованное исламом, канет в небытие, демоническое чудовище выйдет к выжившим, и они будут участвовать в неистовой сексуальной оргии, огромная черная туча покроет землю, солнце взойдет на западе, и ангел Исрафил, протрубив в первый раз, умертвит всех живущих. Наконец, раздастся второй глас трубы, и мертвые воскреснут[448].

Испанский ученый Мигель Асин-Паласьос считал, что Данте мог быть знаком с исламской эсхатологией по латинским переводам хадисов, которые делались в Кордове. И хотя суждения Асин-Паласьоса относительно исламского влияния в «Божественной комедии» многими оспаривались, критики были вынуждены признать возможность «проникновения исламских мотивов в христианскую мысль Средневековья». Основной тезис сразу кажется очевидным: из Аль-Андалуса (цивилизации, в которой поддерживался живой диалог трех представленных в Испании культур – исламской, христианской и иудейской) исламские тексты, переведенные на латынь, легко могли достигать культурных центров Италии, где их точно не обошел бы вниманием такой «всеядный» читатель, как Данте. Среди этих текстов выделяется «Послание о прощении», сатирический экскурс в небесные и адские сферы, сочиненный сирийским поэтом XI века Абуль-Ала аль-Маарри и прочно ассоциирующийся у западного читателя с диалоговым дискурсом потустороннего мира в «Божественной комедии». Автор «Послания» насмехается над неким знакомым ему педантичным грамматистом, который после смерти, преодолев все препоны загробной бюрократии, начинает разговаривать со знаменитыми поэтами, философами и еретиками прошлого и даже с самим дьяволом[449].

Различая «вторую кончину» и первую, исламские авторы трактовали смерть как позитивное событие, венчающее жизнь праведника. В собрании текстов X века, написанных безвестными членами тайного братства, действовавшего в Басре и Багдаде под названием «Ихван ас-Сафа», или «Братья чистоты и друзья верности», есть сочинение под названием «Отчего мы умираем», описывающее наступление смерти через ряд развернутых метафор. Тело – корабль, мир – море, смерть – берег, к которому мы направляемся; мир – скаковой круг, тело – благородный конь, смерть – финишная черта, у которой Бог есть царь, раздающий награды; мир – поле для посевов, жизнь – череда времен года, потустороннее – гумно, где зерна отделяются от плевел. «Потому, – гласит этот текст, – смерть есть мудрость, милость, благо, ибо предстать перед Всевышним можем мы, только расставшись с плотской своей оболочкой и отделившись от тела»[450].

Несомненно, представление о дне Воскресения в исламе отчасти совпадает с христиански видением. Как сообщает святой Ириней, один из отцов христианской Церкви, живший во II веке, святому Иоанну Патмосскому откровение явилось в последний год царствования Домициана – 95-й или 96-й от Рождества Христова. Иоанна Патмосского принято отождествлять (причем ошибочно) с Иоанном Богословом, возлюбленным учеником Христа, который в старческие годы предположительно удалился на пустынный каменистый Патмос, чтобы облечь свое видéние в слова[451].

Апокалипсис от Иоанна – захватывающий, таинственно-поэтичный текст, изображающий смерть не как конец всего, а как веху в битве добра со злом. В основе конструкции – мистическая цифра 7: семь букв, семь печатей, семь труб, семь видений, семь чаш и, наконец, семь новых видений. На мучительный вопрос «что будет с нами?» книга от Иоанна отвечала обилием устрашающих сцен, демонстрировавших, «чему надлежит быть вскоре» (Откр 1, 1), и увлекала читателей их истолкованием. Таинства откровения изображены здесь в виде закрытой книги, скрепленной семью печатями, обетованное постижение смысла символизирует открытая книга, которую ангел протягивает Иоанну, чтобы тот ее проглотил, и в этом – метафорическое отражение эпизода Книги пророка Иезекииля (2, 10), когда пророку также дается книга, или свиток, который «исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: „плач, и стон, и горе“». Так божественное откровение представало одновременно невразумительным (скрытым под печатями) для неверующего и понятным («удобоваримым») для того, кто верит. Это один из самых древних и устойчивых образов, олицетворяющих чтение: текст поглощают, чтобы его постичь, сделать частью собственного тела.

Наиболее ранняя из известных трактовок Апокалипсиса, изложенных на латыни, была предложена в IV веке Викторином, епископом Петавии, в Штирии (нынешней Австрии), который был подвергнут мученической смерти при императоре Диоклетиане. Комментарии к Библии, составленные Викторином, не сохранились, за исключением фрагментов его толкования первой и последней книг – Бытия и Апокалипсиса. Веря, что гонения на христиан подтверждают приближение конца света, Викторин видел в Откровении Иоанна предвестие современных ему событий, кульминация которых наступит (как он полагал) через тысячу лет после начала Христова царствования[452].

Трактовка Викторина оказалась убедительной. И уже не в тысячном году, а значительно позже читатели продолжали видеть в Откровении Иоанна хронику современной истории. В 1593 году Джон Непер, шотландский математик, придумавший «десятичную точку» и логарифмы, опубликовал «Простое объяснение всех откровений святого Иоанна» – труд, созвучный комментариям Викторина. Будучи ярым противником католицизма, Непер приводит в своем сочинении временну́ю шкалу, выполненную на основе его прочтения Апокалипсиса. Указывая на поражение испанской Армады как доказательство, что Бог занял сторону протестантов, он поясняет, что седьмая и финальная историческая эпоха началась под глас последней трубы в 1541 году, когда Джон Нокс положил начало Реформации в Шотландии, а закончится, по его расчетам, в год 1786-й. Современными продолжателями традиции столь точного толкования можно назвать американских последователей евангелизма – например, Билли Грэма, видевшего в Откровении Иоанна угрозу или предвестие Армагеддона[453].

Однако в четвертом веке церковные власти сочли трактовку Викторина неприемлемой, особенно в свете усилившегося влияния Церкви после правления Константина. Святой Иероним в своих комментариях к толкованиям Викторина отводит ученому мученику заслуженное место среди духовных авторов, однако указывает на ошибочность его тезисов, полагая, что Апокалипсис требует аллегорического, а не буквального прочтения. Иероним нашел блистательное решение, которое согласовывалось с идеями Викторина, но при этом не отвергало тогдашнего бытия торжествующей Церкви. Он предположил, что в Апокалипсисе изображен ряд типологических событий, случающихся в истории и периодически напоминающих о близости Судного дня: трубы, зазвучавшие еще в Вавилоне, слышны по сей день. Нам всем предстоит умереть второй раз[454].

Блаженный Августин в трактате «О граде Божьем» словно соглашается с объединяющей идеей Иеронима. Книга Откровения, по его мнению, позволяет предполагаемым читателям увидеть историю истинной Церкви, а также противоречия в самих себе посредством череды картин, которые кому-то могут показаться гнетущими, но если рассмотреть их в свете некоторых вполне ясных эпизодов, непременно приведут к мысли о том, что каждый индивид сам в борьбе преодолевает тьму и движется к свету. Августин сурово осуждает тех, кто верит, будто конец тысячелетнего царства предвещает телесное воскрешение ради того, чтобы предаваться «самым неумеренным плотским пиршествам». Первое воскрешение – чтобы тот, кому это будет позволено, «не только возвратился к жизни от смерти, состоящей в грехах, но и остался твердым в той жизни, к которой возвратился», – учит Августин. И добавляет в завершение: «Чтобы, оживши так, сделаться участником первого воскресения и чтобы над ним смерть вторая власти не имела»[455]. То, что Данте выходит из сумрачного леса и, совершив странствие, становится свидетелем откровения, согласуется с представлением Августина.

Вдохновляясь этими тезисами, средневековые христианские эсхатологические авторы говорили о том, что смерть не есть конец всему: душу ждет загробная жизнь. Но и это не последняя ступень бытия. Кульминация настанет, когда прозвучат финальные трубы и, подчиняясь строгому порядку, души узнают, чем в итоге завершится их путь. Поэтому, ожидая справедливого вердикта, истинным христианам положено встречать последние мгновения в ритуальном умиротворении и смиренно вверить свою душу Создателю, или аристотелевскому высшему благу, к которому все и вся должны вернуться.

Историк Филипп Арьес считает, что столь кроткое восприятие смерти прослеживается и в конце первого тысячелетия. Христианская Европа считала смерть «прирученной» – то есть подчиненной системе обрядов, позволявших умирающему или умирающей осознанно исполнять свою роль в последние минуты пребывания в этом мире[456]. Человеку в предсмертной агонии полагалось ждать смерти с покорной готовностью, приняв соответствующее положение, лежа на спине, обратив лицо ввысь и не противясь участию в традиционных действах, делающих комнату умирающего доступной для свидетелей.

Смерть стала восприниматься как утешение, как оптимистическое понятие, превалировавшее, пожалуй, вплоть до тех пор, пока его не оттеснил скептицизм эпохи Просвещения; в смерти видели прибежище, где наконец можно найти покой после мытарств земной жизни. К исламским образам смерти как долгожданной сени, гумна после жатвы, завершения скачки христианское воображение добавило представление об обители, которая ждет в конце жизненного пути. «Безумен, сеньора, тот путник, который, устав от дневных трудов, захочет сызнова проделать весь путь и вторично прийти к той же цели, – читаем мы в «Селестине», – лучше уж терпеть зло, чем его ждать; конец тем ближе, чем дальше начало. Усталому путнику всего милее и приятнее постоялый двор. Поэтому хоть молодость и радостна, праведный старец ее не жаждет. Лишь безмозглый дурак стремится к тому, что потеряно»[457].

Однако конец первого тысячелетия, полагает Арьес, отмечен еще одной переменой в наших отношениях со смертью: умерших допустили в царство живых. В Древнем Риме гражданский закон запрещал захоронения in urbe, внутри городских стен. Этот обычай, – пишет Арьес, – изменился не оттого, что Европа пересмотрела свои обряды, а под влиянием североафриканского обычая поклонения останкам мучеников и их захоронения в церквях, поначалу на окраинах города, а затем – где бы церковь ни стояла[458]. Церковь и кладбище оказались вместе и стали соседствовать с миром живущих.

С проникновением смерти в среду тех, кто продолжает здравствовать, ее ритуал обретает двоякий смысл: с одной стороны, «пляска» смерти, репетиция Судного дня от первого лица единственного числа, обрывающая существование «я», с другой стороны – зрительская роль, отведенная тем, кто остается жить, исполняя долг скорби и памяти, а также смещение атрибутики смерти в сферу эротизма – например, в романтическом искусстве и литературе. Смерть наделяется готической красотой. Эдгар Аллан По называл смерть прекрасной женщины «наиболее поэтическим предметом на свете»[459].

Промышленно развитое общество XX и XXI веков стремится изгнать смерть. Теперь она происходит в больницах и хосписах, вне дома, вне публичности. «Смерть стала чем-то постыдным и запретным», – утверждает Арьес, близость последнего мига скрывают даже от пациента. А война в современном виде в некотором смысле лишает смерть индивидуальности. После двух мировых войн и массовых убийств, которые они породили, слово «смерть» по сей день бытует в форме множественного числа, и любая отдельно взятая гибель поглощается бесконечной статистикой и безликостью братских захоронений. Именно эту власть больших чисел имел в виду Кристофер Ишервуд, говоря с молодым еврейским кинопродюсером. Ишервуд упомянул, что в нацистских концлагерях были убиты шестьсот тысяч гомосексуалистов. Молодого человека это не впечатлило. «Гитлер убил шесть миллионов евреев», – сказал он жестко. Ишервуд взглянул на него и спросил: «Вы что, работаете в недвижимости?»[460]

Пусть смерть настигает нас за кулисами, пусть она анонимна или теряется среди многих других, пусть есть утешение и возможность укрыться от посторонних глаз, похоже, нам по-прежнему совсем не хочется умирать. В 2002 году Джереми Уэбб, редактор журнала New Scientist, предложил читателям разыграть приз: предполагалось, что тело того (или той), кто выиграет, после смерти будет специальным образом подготовлено и подвергнется медленной заморозке до рекордно низкой температуры в Мичиганском институте крионики, где будет бессрочно храниться в жидком азоте. «Хотя сперму, эмбрионы, вирусы и бактерии уже замораживали, а затем возвращали к жизни, большие объемы плоти, костей, мозговых тканей и крови представляют более сложную задачу. При температуре меньше –196 °C не происходит распада и других биологических процессов, – объяснял Уэбб. – Идея в том, что вы остаетесь в глубокой заморозке до тех пор, пока технологии не достигнут такого уровня, чтобы вас можно было воскресить»[461].

Вопросы «Что станет с нами?», «Исчезнем ли мы навсегда?», «Можно ли восстать из могилы?» подразумевают много иных концепций смерти. Считаем ли мы ее последней главой или видим в ней начало второго тома, пугает ли она нас, поскольку нам ничего о ней не известно, или же мы верим, что потом нам воздастся за наши земные дела, печалимся ли мы заранее при мысли о небытии или сочувствуем тем, кого придется покинуть, – в наших глазах смерть как состояние, в котором мы оказываемся (или в котором нас уже нет), диктует представление о себе как о действии, итоговом или чему-то предшествующем. «Если я здесь заблуждаюсь, веря в бессмертие человеческой души, – непривычно просто писал Цицерон в I веке до н. э., – то заблуждаюсь я охотно и не хочу, чтобы меня лишали этого заблуждения, услаждающего меня, пока я жив»[462].

Не имея возможности осмыслить собственную смерть, с возрастом мы неуклонно и все отчетливее ощущаем, что рядом никого нет. Прощаться становится нелегко. При каждом расставании нас не покидает смутное подозрение, что это, может быть, в последний раз; и пока можно, мы стоим на пороге и машем рукой. Мы не хотим мириться с мыслью о полном небытии. Не верим в абсолютную силу разложения. Наше неверие утешительно для верующих. Святой Бернард, моля Святую Деву о спасении Данте, просит ее: «Развей пред ним последнюю преграду / Телесной мглы своей мольбой о нем / И высшую раскрой ему Отраду»[463].

Сенека (которого Данте, конечно же, читал, но в «высоком замке» Лимба удостаивает лишь краткого эпитета «нравоучительный») изучил труды греческих стоиков, но в собственной жизни не следовал их прекрасным заветам. И все же в своих текстах он со стоической сдержанностью замечает, что смерть не должна нас пугать. «Нет, не мало времени мы имеем, – обращается он, точно меняла, к своему другу Паулину, заведовавшему зернохранилищем в Риме, – а много теряем. Жизнь дана нам достаточно долгая, и ее с избытком хватит на свершение величайших дел, если распределить ее с умом»[464]. Разумеется, такие идеи в Риме первого века новой эры не были в новинку. С самых древних времен загробная жизнь в представлении римлян зависела от того, насколько хорошо (или плохо) распоряжались мы ею в этом мире.

Идея продолжения этой жизни, континуума, врожденного бессмертия изящно сформулирована в надписи, включенной в Corpus Inscriptionum Latinarum, грандиозное собрание латинских эпитафий: «Я есть прах, прах есть земля, земля суть богиня, поэтому я не мертва»[465]. Религиозные догмы, гражданское право, эстетика и этика, философия «высоколобая» и приземленная, мистицизм – все опирается на этот простой силлогизм.

Если мертвые не исчезают совсем, было бы правильно поддерживать с ними отношения: это шанс обратиться к ним, но прежде всего возможность говорить, открывающаяся для них самих, и в «Божественной комедии» они ею пользуются. Самые ранние литературные примеры подобных диалогов обнаруживаются на древних могильных плитах с надписями, которые вполне могут быть вложены в уста мертвецов: такие надгробия описывает Данте, попав в инфернальный город Дит[466]. К наиболее древним захоронениям, встречающимся в итальянском ландшафте, относятся некрополи, построенные этрусками и украшенные изысканными изображениями погребальных церемоний и самих усопших. Римляне продолжили обычаи исчезнувшей этрусской цивилизации и стали наносить на надгробные плиты надписи. Сначала это было просто имя того, кто умер, сдержанные хвалебные слова, а также адресованные его или ее душе пожелания легкого пути («Да будет земля тебе пухом!») и вежливое обращение к постороннему («Привет тебе, мимо идущий!»). Краткость и впредь будет особенностью эпитафий, но со временем они станут менее консервативными, более лиричными, будут иллюстрировать беседу с ушедшим другом или родственником либо через мотив неизбежной смерти поддерживать связь мертвых с живущими. Впрочем, в самых сокровенных чувствах и глубокой скорби, если они облечены в слова, начинает проявляться искусственность. Так что в итоге эпитафия стала литературным жанром, младшей сестрой элегии.

В первой главе романа Джорджо Бассани «Сад Фин-ци-Контини» компания друзей оказалась в этрусском некрополе, расположенном к северу от Рима. Незнакомая девочка спросила при них отца, почему древние могилы «не такие печальные», как те, которые появились не так давно. «Это понятно, – ответил отец. – Те, кто умер недавно, нам ближе, поэтому мы любим их больше. Этруски, видишь ли, умерли слишком давно… это как если бы они никогда не жили, как будто они всегда были мертвыми»[467].

Не важно, мало или много времени отделяет нас от умерших, – они всегда пробуждали в нас любопытство, ведь нам известно, что рано или поздно мы к ним присоединимся. Мы хотим знать, как все устроено, но также и чем все кончится. Пытаемся представить мир, в котором нас уже нет, – с мучительными усилиями придумываем рассказ без рассказчика, сцену без зрителя. Данте виртуозно все перевернул: вообразил мир, в котором он сам существует, зато нет всех остальных, или, точнее, он еще живет, а остальные мертвы. Он наделил самого себя способностью исследовать смерть с точки зрения живущих, блуждая среди тех, кому окончательный ответ, мрачный или радостный, уже дан.

«Божественная комедия» – поэма без точки в конце. Ее завершение – это ее же начало, ибо лишь после финального откровения, когда Данте наконец узрел невыразимое, он может приступить к пересказу событий этого странствия. Борхес незадолго до своей смерти в Женеве в 1986 году придумал рассказ (который так и не успел написать) о Данте в Венеции, замышляя его как продолжение «Божественной комедии». Он никогда не говорил, каким это продолжение ему виделось, но, быть может, во втором томе Данте продолжил бы свое хождение на земле, где и умер бы, и его душа скиталась бы по бренному миру, общаясь с современниками. Все-таки во время тягостного изгнания он, как любой отверженный, неминуемо должен был ощутить себя призраком среди живущих.

Глава 16. Что всем движет?

Моя гувернантка бежала из нацистской Германии в начале 1940-х годов, и когда после изматывающего путешествия ее семья прибыла в Парагвай, их встретили флаги со свастикой, развевавшиеся на причале в Асунсьоне. (Это было при военном режиме Альфредо Стресснера.) В итоге она оказалась в Аргентине, где мой отец и нанял ее в качестве гувернантки, чтобы ехать вместе с нами в Израиль, куда его направляли с дипломатической миссией. О своей жизни в Германии она рассказывала редко.

Печальная, тихая, в Тель-Авиве она практически не нашла друзей. Среди немногих, кто был, оказалась беженка из Швейцарии, с которой они иногда ходили вместе в кино; на предплечье у нее была татуировка с номером, не особенно разборчивым. «Не спрашивай у Марии, что это», – предупредила меня гувернантка без всяких объяснений. Я не спрашивал.

Мария татуировку не прятала, но старалась не смотреть на нее и не прикасаться. Я честно заставлял себя отводить глаза, но это было сильнее меня – как строка текста, которая просматривается в воде и манит ее расшифровать. Только став намного старше, я узнал о системе, которую нацисты использовали, чтобы опознавать своих жертв – прежде всего в Освенциме. Библиотекарь-поляк из Буэнос-Айреса, тоже выживший в Освенциме и носивший такую же татуировку, сказал мне однажды, что она напоминает ему шифры тех книг, которые он перебирал в муниципальной библиотеке Люблина, где служил помощником в далекой юности.

Я думаю, что оказался в аду,

Значит, я в самом деле в аду.

Артюр Рембо. «Ночь в аду»[468]

Есть на земле места, откуда возвращаются, только чтобы умереть.

13 декабря 1943 года двадцатичетырехлетний Примо Леви был арестован фашистской милицией и заключен в лагерь в Фоссоли, под Моденой. Поскольку он признался, что является «итальянским гражданином еврейской расы», спустя девять недель его вместе со всеми другими еврейскими узниками отправили в Освенцим. Всех отправили, – вспоминает он, – «даже детей и стариков, даже больных»[469].

В Освенциме Леви и пяти другим членам их химической команды было поручено выскребать днище вкопанной в землю топливной цистерны. Труд был изматывающим, нечеловеческим, опасным. Самым молодым в группе оказался студент из Эльзаса по имени Жан, ему было двадцать четыре года, и он выполнял работу Pikolo, курьера-секретаря, в запутанной до абсурда бюрократической системе лагеря. Выполняя очередное поручение, Жану и Примо Леви пришлось провести вместе час времени, и Жан попросил Леви поучить его итальянскому. Леви согласился. Много лет спустя, вспоминая этот эпизод в биографической книге Se questo è un uomo («Человек ли это?»), которая в Америке вышла под названием Survival in Auschwitz («Выжить в Освенциме»), он рассказывает, что ему каким-то неведомым образом вдруг вспомнилась «Божественная комедия», а именно эпизод с Улиссом. Пока они вдвоем шли к кухне, Леви на плохом французском пытался объяснить эльзасцу, кто такой Данте, как построена «Божественная комедия» и почему обманувшие троянцев Улисс и его друг Диомед обречены вечно гореть в двойном пламени. Леви начал зачитывать Жану восхитительные строки:

С протяжным ропотом огонь старинный

Качнул свой больший рог; так иногда

Томится на ветру костер пустынный,

Туда клоня вершину и сюда,

Как если б это был язык вещавший,

Он издал голос и сказал: «Когда…»

И всё. Память подводит нас в благополучные времена, да и в самые суровые ведет себя не лучше. На ум приходят фрагменты, обрывки фраз, но этого мало. И тут Леви вспоминает еще строку – «Ma misi me per l’alto mare aperto»:

И я в морской отважился простор…[470]

Жан ходил в море, и Леви уверен, что прежний опыт позволит ему понять всю экспрессивность этого misi me, звучащего гораздо сильнее, чем je me mis в «приблизительном» переводе Леви на французский; misi me – это когда готов броситься через ограждение, вперед, к тому, что так светло́ и манит: «Как живы и как далеки сейчас от нас эти воспоминания!» Краткая передышка вот-вот завершится, Леви вспоминает еще несколько строк:

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены[471].

И вдруг стихи начинают звучать у него в голове, как будто он сам слышит их в первый раз, «как будто ангел вострубил, как будто раздался глас Божий». На какой-то миг Леви забывает, кто он и где находится. Он пытается растолковать Жану зачитанный текст. Затем вспоминает еще:

Когда гора, далекой грудой темной,

Открылась нам; от века своего

Я не видал еще такой огромной[472].

Дальше строк не хватает. «Я бы отдал сегодняшний суп, лишь бы вспомнить, что идет за „такой огромной“», вспомнить финал. Леви закрывает глаза, грызет ноготь. Поздно, они уже дошли до кухни. И тут память бросает ему россыпь строк, как монеты нищему:

Три раза в быстрине водоворота;

Корма взметнулась на четвертый раз,

Нос канул книзу, как назначил Кто-то…[473]

Леви останавливает Жана: для него жизненно важно, чтобы молодой человек дослушал и понял слова «как назначил Кто-то», пока еще не поздно; завтра один из них может умереть или они просто больше не встретятся. Он должен объяснить ему «про очень важный, такой гуманный смысл этих слов, наверняка звучавших анахронизмом в средневековье, и про этого гигантского, необъятного „Кого-то“, к которому – я вдруг, словно по наитию, понял это сейчас – и должны быть обращены все наши „почему“».

Они встают в очередь «в толпе голодных и оборванных «супоносов» из других команд». Слышат объявление о том, что суп сегодня из капусты и репы. И Леви вспоминает последнюю строку:

И море, хлынув, поглотило нас[474].

Что же скрывает поглотившая Улисса волна, кого Леви называет «гигантским, необъятным», о чем хочет поведать?

Едва ли на долю читателя выпадало пережить нечто более значительное по сравнению с тем, о чем пишет Примо Леви. Не знаю даже, как это охарактеризовать и уместно ли здесь сравнение, ибо есть вещи, которые язык назвать не в состоянии. Но пусть даже вся полнота того, что можно испытать, останется невыраженной: язык в особые минуты озарения позволяет нам прикоснуться к неизъяснимому. Во время странствия Данте не раз сетует на то, что ему недостает слов; их отсутствие как раз и помогает Леви открыть в дантовских строках нечто от его собственного немыслимого положения. Виденное Данте воплотилось в словах поэмы; опыт Леви – в словах, ставших осязаемыми или растворившихся в живой материи, канувших в нее. Заключенных в лагере лишали абсолютно всего, их тела и лица истощались до неузнаваемости, имена заменялись номерами, выколотыми на коже; слова на миг воссоздали нечто, казалось отобранное навсегда.

Заключенным Освенцима, стремившимся сохранить свои имена, то есть остаться людьми, нужно было (как говорит Леви) «собрать все силы, чтобы их не забыть и сохранить частичку самих себя, себя прежних, составлявших когда-то с нашими именами одно целое». Так, общаясь с Жаном, впервые (как говорит Леви) он ощутил, что в языке недостает слов, чтобы описать процесс уничтожения человека. Термин «лагерь смерти» обретает двоякий смысл, но и этого мало, чтобы передать происходящее. Не случайно Вергилий не может открыть перед Данте врата Дита в Девятой песни «Ада»: ведь ад, если это ад, не постичь разумом так же, как многое постигается средствами языка – даже если это золотые слова великого античного поэта. Происходящее в Аду остается за пределами ведения языка, ибо подчинено лишь неизъяснимому началу – это его имеет в виду Улисс, когда говорит: «Как назначил Кто-то…»

Но есть одно крайне важное, принципиальное различие между Освенцимом и дантовским Адом. В Аду невинным место лишь в первом круге, где кара заключается в безнадежном томлении, в остальных же кругах свершается возмездие, и каждый грешник терпит наказание по заслугам. Освенцим, наоборот, – место наказания без вины, а если вина и есть (все мы не без греха), то страдать уж точно приходится не за нее. В Аду у Данте всем виновным ясен их грех. Сколько бы раз поэт ни просил их поведать свою историю, они всегда находят слова, чтобы объяснить причину своих страданий; а если не признают за собой вины (как Бокка дельи Абати), то причиной тому гордыня, гнев или желание забыть. Человек стремится не столько слышать, сколько быть услышанным, говорит Данте в трактате «О народном красноречии»: нам «по нраву преображать естественные переживания в упорядоченное действие»[475]. Грешники говорят с Данте, чтобы он их выслушал; для этого мертвым и дан язык, даже если пророк Давид с этим утверждением не согласен. Данте, продолжающему жить в этом мире, снова и снова не подобрать нужных слов, описывая сначала страшные, а затем возвышенные сцены, зато те, на ком лежит проклятие, не знающие ни утешения, ни покоя, чудесным образом наделены даром речи и рассказывают о том, что совершили, чтобы продолжать существование. Даже в Аду язык дарует нам бытие.

Но в Освенциме средствами языка нельзя ни признаться в несуществующей вине, ни описать жестокие и бессмысленные муки, и слова получают иной, искаженный и страшный смысл. Ходила даже шутка (в обители страдания все же есть место для иронии): «Как будет на лагерном жаргоне „никогда“? Morgen früh – „завтра утром“».

В то же время для иудеев язык – а точнее, буква бет – суть орудие, которым Бог творил мироздание, и потому она нетленна, как бы кощунственно с ней ни обходились[476]. Разум, носитель языка, стал движущей силой человечества – не плотью, но вместилищем. Соответственно, ортодоксальные иудеи верили, что понятие «героизм» неразрывно связано с представлением о неустрашимости духа, а представление о «святом бесстрашии», что на иврите выражено как Kiddush ha-Shem («освящение Божественного имени»), стало источником сопротивления нацистам. Ортодоксы считали, что смертным не истребить зло в материальном смысле, оно неподвластно физической силе: торжествовать ли злу или нет, решается Божественным промыслом. Истинным оружием сопротивления были для большинства ортодоксов вера, молитва, размышление и благочестие. «Они верили, что прочитанный псалом повлияет на ход событий больше, чем убитый немец, – быть может, не сразу, но когда-нибудь, в бесконечности связей Творца с созданиями Его, – непременно»[477].

Наказание Улисса, как и остальных душ в дантовском Аду, определено им самим в то время, пока длилось для него общение с Создателем. В представлении Данте, мы, а не Бог ответственны за свои поступки и их последствия. Мир Данте отличается от мира Гомера, в котором капризные боги играют людскими судьбами – чтобы потешиться или преследуя некую личную цель. Бог, в представлении Данте, каждого из нас наделил различными дарованиями и возможностями, но также дал нам свободу воли, предполагающую выбор и ответственность за него. Даже свойство наказания, как полагает поэт, зависит непосредственно от нашего проступка. Улисс обречен незримо гореть внутри раздвоенного пламени, поскольку его грех – побуждение к обману – неявен и при этом совершен в речах, через язык, так что огненные языки не случайно стали для него источником вечной муки. В дантовском Аду любое наказание будет обусловленным.

Освенцим – ад совсем другого рода. Сразу по прибытии в лагерь, в разгар суровой зимы, мучаясь от жажды, Леви, запертый в пустом неотапливаемом бараке, видит висящую за окном сосульку. Он высовывает руку и отламывает этот кусочек льда, но тут сосульку вырывает охранник, отшвыривает ее и толкает Леви назад, на место. «Warum?» – спрашивает узник на своем скудном немецком: почему? «Hier ist kein warum», – отвечает охранник: здесь нет никаких «почему»[478]. В этом уничижительном ответе вся суть лагерного ада: в Освенциме, в отличие от мира Данте, «зачем» не спрашивают.

В XVII веке немецкий поэт Ангелус Силезиус описал красоту розы словами: «Die Rose ist ohne warum» («Не спрашивай у роз, в чем тайна их цветенья, / Они цветут – и все, без смысла, без значенья»)[479]. Конечно, это совсем другое «почему»: для розы вопрос существует вне описательных возможностей языка, но остается в сфере языкового познания. В Освенциме «почему» невозможно в любом случае. Чтобы это понять, мы, как Леви и Данте, должны быть настойчивыми в своем любопытстве, ведь язык всегда будет нас разочаровывать. Снова и снова пытаясь облечь опыт в слова, мы отклоняемся от цели: язык слишком беден и не может воспроизвести обретенное знание сполна; в радости он несовершенен, а в горе приносит страдания. Данте нелегко описать увиденный им в начале лес, однако, «благо в нем обретши навсегда», он полагает, что должен это сделать. И все же, по словам Беатриче, «мысль и воля в смертных жертвах гроба, / …В своих крылах оперены особо»[480]. Сколько бы мы, одаренные куда скромнее, чем Данте, ни упорствовали, язык создает собственное семантическое поле.

Это поле – непременно многослойное, ведь наше отношение к языку – это отношение к прошлому, но так же и к настоящему, и к будущему. Используя слова, мы пользуемся опытом, накопленным в них прежде; пользуемся множеством смыслов, заключенных в слогах, которые мы произносим, чтобы сделать читаемую картину мира понятной и нам самим, и другим. То, как эти слова использовали до нас, обогащает и преображает, оправдывает или делает сомнительным наш выбор: говорим мы всегда на разные голоса, и даже первое лицо единственного числа на самом деле – множественное. А если речь наша – это языки огня, то можно сказать, что многие из них пламенеют еще с древних времен.

Первые отцы христианской Церкви самозабвенно искали пути, чтобы привести языческую мудрость в согласие с заповедями Иисуса, и, прочтя в Деяниях святых апостолов, что «научен был Моисей всей мудрости Египетской, и был силен в словах и делах» (7, 22), решили, что именно от Моисея вся греческая философия и пошла. Раз Моисей учился у египтян, значит, в его речах крупицы истины черпали предтечи Платона и Аристотеля. Существует предположение, будто бы из-за чередования гласных имя Моисей превратилось в Мусей, и этот легендарный певец, предшественник Гомера, был учеником Орфея[481]. Потому в XII веке просвещенный Ришар Сен-Викторский, которому Данте отвел место в Раю рядом со святым Исидором Севильским и Бедой Достопочтенным, назвал Египет «матерью всех искусств»[482].

В конце IV века святой Иероним в ответ на обвинения в том, будто он благоволит всполохам древней языческой поэзии больше, чем искупительному пламени христианства, утверждал, что, дабы познать сполна Божественный мир, нужны лучшие средства. Цицерон и его собратья, хоть и были глухи к слову истины, все же привели к совершенству язык – свое орудие, которое христианские авторы отныне могли применять с пользой. Однако в том, какой источник мудрости является верным, сомнений нет. В письме к находящейся в монастыре Элоизе, написанном около 1160 года, преподобный Петр Достопочтенный хвалит решение принять постриг после трагической любовной истории, связавшей ее с Пьером Абеляром. «Изучению всевозможных наук, – пишет он, – вы предпочли лучшее знание, логике – Евангелие, открытию природы вещей – „Апостол“, Платону – Христа, ученой академии – монастырь. Вы всецело и истинно философ в женском лике»[483].

Спустя тысячу лет после Иеронима Данте утверждал, что не только язык и ранние представления, но и все языческое воображаемое служит высшей цели, так что в «Божественной комедии» у христианских святых и древних богов, граждан Флоренции и героев Греции или Рима один долгий трехэтапный путь, в котором ничто себя не изживает. В первом круге Ада Вергилия встречают поэты, творившие до него, и сам Гомер приветствует его возвращение в «высокий замок» словами «Почтите высочайшего поэта». В «славнейшую из школ» спутники Гомера приглашают также Данте, и, хотя Вергилий с улыбкой наблюдает за преувеличенными почестями, с которыми встречают флорентинца, отныне дантовское искусство принадлежит этому неустаревающему поэтическому лимбу, а слово, вместе с трудами его наставников, познает торжества и поражения[484].

Ведь это всеобщее наследие. «Былой огонь», в котором признается Дидона в «Энеиде», вновь воспылал в словах, обращенных Данте к Вергилию в Чистилище, когда он наконец видит Беатриче: «Следы огня былого узнаю», – произносит он с благоговением[485]. И точно так же, но совсем в другом контексте, не метафорическом, описан у поэта язык пламени, из которого обращается к нему душа Улисса в Аду: в этом горении – краски любовного чувства, питавшего огонь прошлого. Впрочем, не будем забывать, что «былой огонь», охвативший душу Улисса, поглотил также и Диомеда. Древнее пламя раздвоено, однако услышать можно лишь то, что произносит «больший рог». И потому резонен вопрос, как будет молчащий Диомед рассказывать свою часть истории.

Вспоминая в Освенциме эпизод с языками «огня былого», Примо Леви словно слышит слова: «fatti non foste a viver come bruti», «вы созданы не для животной доли» – напоминание о его собственном поруганном существе и увещевание: даже теперь сдаваться нельзя; не Вергилий и не Данте, а неустрашимый и дерзкий Улисс (такой, каким, разумеется, его придумал поэт) произносит эту жизнеутверждающую речь перед своими людьми, призывая следовать за ним, «чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный». Но Леви напрочь забыл последнюю строку монолога Улисса. Стихи, мелькающие у него в голове, будят воспоминания об иной жизни: гора, открывшаяся «далекой грудой темной», напоминает горы, которые он наблюдал в сумерках, возвращаясь поездом из Милана в Турин, а грозно звучащее «как назначил Кто-то», словно озарение, помогает истолковать Жану смысл всего, что с ними происходит[486]. Но на этом озарение заканчивается. Память устремляется в глубины наших затонувших библиотек, а спасти на страницах давнего прошлого может лишь несколько абзацев, выбранных как будто наугад, зато безошибочно, и ее мудрый выбор, очевидно, не пускает в сознание Леви мысль о том, что, даже восприняв клич Улисса и не пожелав жить по-скотски, он, как и хитроумный царь Итаки с его людьми, все равно находится там, куда не проникают солнечные лучи, в про́клятом месте среди существ, в которых неведомая сила подавила все человеческое.

В «Илиаде» Диомед – преданный, отважный и беспощадный воин, вышколенный стратег, готовый бороться до конца, если верит, что дело правое. «Смолкни, о бегстве ни слова, – говорит он сыну Тидея, который предупреждает его о приближении троянской колесницы, – к нему ты меня не преклонишь! / Нет, не в породе моей, чтобы вспять отступать из сражений / Или, робея, скрываться: крепка у меня еще сила». Диомед рассудительнее Улисса, надежнее Ахилла, а в бою превосходит Энея. Им движет почти неосознанное пытливое желание знать, зависит ли наша судьба от нас самих, или она всецело во власти кажущихся всемогущими богов; и это толкает его на бунт против обитателей Олимпа. Троянская война разделила на два равных лагеря и людей, и богов. Когда Афродита бросается спасать своего сына Энея, в которого Диомед швырнул огромный валун, тот ударяет ее по запястью копьем, а затем бросается на Аполлона, и, чтобы унять противника, бог солнца вынужден призвать на помощь Ареса, бога войны. Таков «вождь Диомед, который готов и с Зевесом сразиться!» С богом войны Диомед также сражается. «Бескровны они, и бессмертными их нарицают», – говорит Гомер, зато богов можно ранить, и они даже будут истекать кровью – не человеческой, другой, нетленной, называемой ихор[487]. Ополчившись против бессмертных, Диомед обнаруживает, что они тоже чувствуют боль, а потому им могут быть знакомы и понятны человеческие страдания: раны, нанесенные богам, – предвосхищение страстей и смерти, ожидающих много веков спустя, на Голгофе, Сына Божьего. Бог страдающий и допускающий страдания, которые познал: чем не парадокс?

А вот какую притчу рассказывает Мартин Бубер:

Император в Вене издал закон, затруднявший жизнь евреев в Галиции. В это время в Доме Учения равви Элимелека жил ученый и очень праведный человек по имени Фейвел. Как-то ночью этот человек встал, вошел в комнату цадика и сказал: «Равви, у меня иск к Богу». Сказал и испугался собственных слов.

Равви Элимелек ответил ему: «Хорошо, но по ночам суд не заседает».

На следующий день в Лиженск приехали два цадика, равви Израэль из Кожниц и равви Иаков Ицхак из Люблина, и остановились в доме равви Элимелека. После полуденной трапезы равви Элимелек послал за Фейвелом и сказал ему: «Теперь изложи свой иск».

«Нет у меня сил говорить», – тихо произнес Фейвел.

«Я даю тебе силу», – сказал равви Элимелек.

И Фейвел заговорил: «Почему мы стали слугами этого царства? Разве не говорит Бог в Торе: „Потому что сыны Израилевы – Мои рабы“. Так что, если даже мы находимся в чужих странах, Он должен дать нам полную свободу служить Ему».

Равви Элимелек произнес: «Ответ Бога мы знаем, ибо он записан в назидании Моисея и у пророков. Теперь обе стороны должны выйти, чтобы судьи могли быть беспристрастны. Так что выйди, равви Фейвел. А Тебя, Владыка мира, мы не в силах удалить, ибо славой Твоей полна вся земли и без присутствия Твоего никто из нас не может прожить и мига. Но знай, что и к Тебе мы будем беспристрастны».

После этого сидели трое судей молча с закрытыми глазами. Потом позвали Фейвела и вынесли приговор: «Фейвел прав». В тот же час в Вене был отменен суровый закон[488].

Если бы Диомед мог вещать из языка пламени, то зная – уж наверняка, – что даже богам свойственно заблуждаться, он, верно, сказал бы Данте: людская сущность не спасает нас от нечеловеческих мук, а у любого начинания есть теневая сторона, и пока длится «малый срок» нашей жизни, все в ней может перевернуться, когда замаячит впереди заветная гора, и не окажется тому разумных причин – разве что прихоть или воля, за которыми будет Некто или Нечто[489]. В разговоре с Данте Диомед мог бы повторить слова Улисса, но только звучали бы они из другого огненного языка, и Данте слышал бы в них не надменность гордыни, а отчаяние и ярость, так что выходит, и Леви вспоминал эту речь не потому, что она сулит спасение: наоборот, в ней – приговор, неправедный и непостижимый. Быть может, неизреченное Диомедом принадлежит той «гигантской, необъятной» сущности, присутствие которой Леви осознал и хотел поделиться своим открытием с Жаном.

Литература может обещать нам лишь одно: как бы мы ни пытались достичь самого дальнего ее горизонта, ничего у нас не выйдет. Но пусть любые трактовки неполны и невозможно поставить финальную точку, возвращение к знакомому тексту, перечитываем ли мы его или вспоминаем, расширяет перспективу, так что в «шальном полете» (как Данте называет странствие Улисса) нам всегда удается хотя бы немного глубже проникнуть в суть[490]. И как убеждается Улисс, к чему бы наша мысль ни пришла, результат окажется неожиданным. Много веков подряд слова превращают древний Вергилиев огонь в дебри смыслов: ничто не утрачивается, ничто не однозначно, и, может статься, когда все те же слова возвращаются к нам в нужный момент, они и в самом деле могут спасти, но только здесь и сейчас. У слов непременно есть другой, неуловимый смысл.

Франц Кафка в рассказе «В исправительной колонии» описывает аппарат для казни узников, который процарапывал на их телах странную надпись[491]. Лишь после того, как игла глубоко вонзалась в тело приговоренного, тот мог осознать характер своего преступления и причину наказания – в последний миг. Кафка умер за шестнадцать лет до того, как был построен Освенцим, и его аппарат, беспощадное орудие умерщвления, все же дает своеобразный ответ на вопрос «почему» – пусть нечитаемый и запоздалый. Освенцим ответа не давал. После освобождения в 1945 году Леви некоторое время оставался в положении писателя, живущего среди новых читателей. Но ответа не нашел и как ни стремился вернуться к обычной жизни, вопрос «почему» остался неразрешенным. Впрочем, улавливая отзвуки второго голоса, скрытого в раздвоенном языке пламени, Леви наверняка понял для себя, как вышло, что в аду, где побывал он, вопроса «почему» не существовало.

Меньше чем за год до смерти в своем обращении к римскому поэту Горацию Леви писал: «Мы живем дольше твоего, но ничуть не радостнее, опасностей вокруг нас не меньше, и неведомо нам, даруют ли боги день завтрашний на смену дням нашим прошлым. Нас тоже ждет встреча в царстве теней с Энеем, отцом нашим, с Туллом, с Анком и с тобой; и мы, дерзкие и самоуверенные, тоже вернемся во тлен и мрак»[492]. Вернувшись во тлен и мрак, – подобно Данте, Вергилию и Горацию, – Леви, как и они, продолжает говорить с нами в языке пламени. Как знать, не этот ли настойчивый голос – единственный истинный довод в защиту поэзии?

Поэзия не дает ответов, не может избавить от страданий, не воскресит любимых, не убережет нас от зла, не придаст нам моральных сил, не укрепит дух, не отомстит за жертву, не накажет обидчика. Все, что она может, – да и то при благосклонности звезд, – это облечь наши вопросы в слова, отозваться на наши страдания, воззвать вместе с нами к умершим, дать имена деяниям зла, научить нас рассудочно совершать месть или кару и сохранять доброту, даже если доброты в этом мире нет. О том же напоминает старинная еврейская молитва: «Господь, убери камень, что лежит посреди дороги, и да не споткнется о него вор, крадущийся в ночи»[493].

Сила поэзии знакома нам издавна, а может, и с тех самых пор, как существует язык, и знание это непостижимым образом становится явным в первых песнях «Чистилища». Несколько омрачает эту часть поэмы тщетная попытка Улисса достичь одинокой горы. По указанию Катона (стража Чистилища), Вергилий опоясывает Данте тростником, «как тот назначил» (произнося те же слова, что и Улисс в рассказе о своих странствиях). Стоя рядом с Вергилием на берегу, Данте видит по обеим сторонам приближающейся лодки с душами «какой-то белый блеск»: это крылья направляющего судно ангела; в рассказе Улисса он и его люди движутся вперед «на крыльях весел». Яркая речь Улисса в защиту собственного пылкого любопытства встречена холодным и красноречивым молчанием ангела, наставляющего все заблудшие души и возвращающего их на путь истинный. И еще до прибытия судна Данте косвенно противопоставляет свои ожидания тому, что ищет неустрашимый Улисс, который мчался по волнам вперед в то время, как душа его никак не могла покинуть берег:

Мы ждали там, где нас застал рассвет,

Как те, что у распутья, им чужого,

Душою движутся, а телом нет[494].

А затем происходит удивительный эпизод.

Среди душ, сходящих с корабля, Данте узнает своего друга Каселлу, который в лучшие дни положил на музыку некоторые стихи Данте. В утешение собственной души, «которая, в земной / Идущая личине, так устала», поэт просит Каселлу вновь спеть для него – конечно, если тот «не отлучен / От дара нежных песен, что, бывало, / Мою тревогу погружали в сон». Каселла соглашается и начинает исполнять песнь на стихи, написанные Данте в годы их дружбы. В прозрачном прибрежном воздухе голос Каселлы настолько красив, что Вергилий и другие новоявленные обитатели Чистилища в восхищении собираются вокруг него. Они стоят и внимательно слушают, пока к ним не направляется старец Катон, который сердито требует, чтобы они возвращались к своим святым заботам, и напоминает о возвышенной цели этого странствия, повторяя наставления Господа Моисею: «Даже скот, мелкий и крупный, не должен пастись близ горы сей»[495].

Смущенные души бросаются кто куда, словно стая вспугнутых голубей, прервав песню Каселлы, но Данте уже успел донести до нас эту гуманную, тонкую и правдивую мысль: в решающие минуты жизненного странствия, когда речь идет о спасении души, искусство не теряет свой сущностный смысл. Даже в Освенциме, где, казалось бы, все лишено ценности и смысла, поэзия способна пробудить в заключенных, как Леви, остатки жизни, помогает интуитивно увидеть нечто «гигантское, необъятное», зажечь на пепелище искру былой любознательности, чтобы она вновь вспыхнула неугасимым пламенем.

Глава 17. Что есть истина?

Однажды в конце 1980-х годов канадский журнал «Saturday Night» отрядил меня в Рим, чтобы я написал репортаж об одном занятном случае. Две сестры пятидесяти с лишним лет, младшая – вдова, имеющая сына и дочь, старшая – незамужняя, отправились из своей квебекской деревни в Индию, «посмотреть на экзотику». На обратном пути, во время остановки в Риме, в одном из их чемоданов обнаружилось несколько килограммов героина, и сестры были задержаны итальянской полицией. Женщины пояснили, что чемодан передал им в Индии один из друзей дочери: он организовал для них это путешествие и показал несколько индийских городов. Однако полиция не смогла его разыскать; дочь сказала, что это случайный знакомый, любезно предложивший ее маме и тете помощь, чтобы они провели незабываемые каникулы.

В Риме мне разрешили поговорить с сестрами. Их не стали держать в тюрьме и поместили в церковной обители под присмотром монахинь бенедиктинского ордена. Обе они убедительно и правдоподобно рассказывали о своих мытарствах и утверждали, что понятия не имели о наркотиках в переданном им чемодане. После всего, что сделал для них тот человек, они просто не могли отказать ему в такой простой просьбе – доставить чемодан в Канаду. Дочь в Квебеке подтвердила их слова.

Во время наших бесед в бенедиктинском монастыре в присутствии улыбчивой монахини я заметил озадаченность во взгляде старшей сестры, а в ее голосе слышалось не то недоверие, не то раздражение. Что-то в ее манере подсказывало мне: возможно, она подозревает сестру в причастности ко всей этой истории, причем не без участия дочки. Или же она подозревала, что племянница их подставила, а теперь мать, защищая свое дитя, недоговаривает. А может, я неверно истолковал ее взгляд и интонацию, и виновны были обе сестры. Они могли спланировать провоз контрабанды вместе, а дочь ничего об этом не знала. Возможно также, что обе были ни при чем и говорили правду. Я не мог правильно истолковать поведение старшей сестры. Что на самом деле произошло? Сказать было невозможно.

В итоге несколько беспорядочного разбирательства суд признал обеих дам невиновными, и им разрешили вернуться в свою деревню. Однако сомнения остались. Спустя несколько лет младшая сестра заявила, что их жизнь стала невыносимой, поскольку многие по-прежнему подозревают их в преступлении, которого они не совершали.

Ясно, что события, которые мы переживаем, во всей своей полноте и глубине выходят за рамки языка. Никогда рассказ даже о самом незначительном эпизоде нашей жизни не может по-настоящему передать то, что было на самом деле, а память, сколь бы прочной она ни была, не воспроизводит в точности то, о чем мы помним. Мы пытаемся передать, что произошло, но слов всегда не хватает, и, потерпев множество неудач, мы убеждаемся, что ближе всего к правдивому изображению реальности только то, что нами выдумано. В наиболее ярких наших фантазиях реальность можно разглядеть сквозь паутину изложения во всей ее сложности, словно лицо под маской. Чтобы сказать обо всем как есть, надо солгать.[496]

«Что есть истина?» – насмешливо спрашивал Пилат, даже не ожидая ответа.

Фрэнсис Бэкон. «Истина»[497]

Каббалист XVII века Натан из Газы представляет рвущийся из негасимого божественного огня свет как двуединство, подобное раздвоенному языку пламени, в котором заключены Улисс и Диомед: два разных света – один, «мыслью беременный», и другой, «мыслью пустый», – объединены в общем пламени и ведут диалог. «В этом, – писал Гершом Шолем, – глубочайшее и исчерпывающее утверждение процессов диалектического материализма в самом Боге»[498].

Божественный свет у Данте также заключает в себе это очевидное противопоставление. Это становится ясно, когда, следуя за Вергилием, поэт оказывается у края второго уступа седьмого круга Ада. Обогнув раскаленные пески, где мучаются насильники над естеством, Вергилий подводит Данте к грохочущему водопаду. Там наставник велит ему снять повязанную на поясе веревку (ту самую, с помощью которой, как теперь признается поэт, он хотел поймать рысь, первой встретившуюся ему у края сумрачного леса) и бросает ее в бездну. По этому сигналу из глубин появляется олицетворяющее собой фальшь и обман крылатое чудовище Герион.

В чем смысл этой веревки – вопрос, изначально не дававший покоя толкователям. Большинство первых читателей «Божественной комедии» воспринимали ее как символ обмана, хотя трактовка эта неубедительна: обман не может подчинить похоть (рысь), а скорее, будит ее (ведь похоть связана с обманом точно так же, как лживые обещания предстают одним из средств в искусстве обольщения). В противостоянии злу Вергилий должен обратиться ко благу, а не подменять один грех другим. Критик и философ Бруно Нарди предположил, что веревка является двойным библейским символом: и в Старом, и в Новом Завете это пояс праведника, защита от обмана, но также и пояс целомудрия, оберег от похоти[499].

Какой бы ни была символика, Данте предвидит, что за жестом Вергилия откроется нечто новое, novità, «странное диво» в ответ на nuovo cenno, «странный знак», поданный наставником. И добавляет, предостерегая читателя:

Увы, какая сдержанность нужна

Близ тех, кто судит не одни деянья,

Но видит самый разум наш до дна![500]

Вступая в круг обмана, Данте напоминает, что только просвещенный Вергилий может читать его мысли, а простые люди судят о других исключительно по делам, за которыми мысль не видна. И нередко в поступках, которые принимаются за истину, скрыта ложь.

Призванный из бездны «острохвостый зверь» Герион – живое воплощение обмана: у него человеческий ясный лик[501], мохнатые лапы, тело в завитках и кольцах, как восточный ковер, и смертоносный, как у скорпиона, хвост. Но прежде чем описать это диво дивное, Данте делает отступление:

Мы истину, похожую на ложь,

Должны хранить сомкнутыми устами,

Иначе срам безвинно наживешь;

Но здесь молчать я не могу; стихами

Моей Комедии клянусь, о чтец, —

И милость к ней да не прейдет с годами, —

Я видел…[502]

И лишь затем изображает Гериона.

Читатель, до сих пор следивший за рассказом Данте и слышавший о многих чудесах и удивительных явлениях (среди которых не последним будет странствие самого Данте), впервые встречается с феноменом, который настолько трудно вообразить, что поэт вынужден остановиться и собственным творением поклясться в истинности этого рассказа. То есть, пройдя почти половину Ада, Данте клянется правдивостью поэмы, а значит – вымысла, что эпизод, который будет описан далее, действительно имел место. Мысль совершает головокружительный кульбит: поэт сообщает читателю, вместе с ним участвующему в создании этого сложного построения, что стихотворный обман, который прозвучит из его уст, равнозначен реальности, и доказательством тому служит конструкция, вымышленная от начала до конца: своеобразная паутина поэтической лжи, внутри которой вещает автор. Независимо от того, насколько читатель верил поэту прежде, этот эпизод – ключевой: если вначале казалось, что лес действительно существует, как и высокая гора в отдалении, и спутник-призрак, и мрачные красноречивые врата, за которыми развертывается циклическая география Ада (и едва ли много отыщется тех, кто, строка за строкой, не прочувствовал бы безупречную реалистичность дантовского рассказа), то теперь тот же читатель должен согласиться с истинностью новой картины или отвергнуть все предыдущие. Вера, которая нужна Данте, отличается от веры, проповедуемой христианской религией; речь идет о вере в поэзию, и она, в отличие от догматов, утверждающих истину, нисходящую свыше, рождается из обычных слов.

Впрочем, в «Божественной комедии» обе истины сосуществуют. Когда на вершине горы Чистилища, следуя за небесной процессией, поэт видит, как ему навстречу выходят четыре зверя Апокалипсиса, он рисует их появление («У каждого – шесть оперенных крыл») и добавляет подсказку для читателя: «Прочти Езекииля; он вполне / Их описал», «…в одной лишь из статей / Я с Иоанном – крылья исчисляя»[503]. Здесь Данте доверяет авторитету святого Иоанна Патмосского, утверждавшего, что крыльев было шесть (Откр 4, 8), хотя Иезекииль насчитал только четыре (Иез 1, 6). Данте, не смущаясь, ставит себя в один ряд с автором Апокалипсиса: он, поэт, автор «Божественной комедии», подтверждает высшую правоту Иоанна.

Вергилий же подтверждает правоту Данте. При первой встрече, когда тень Вергилия является сопровождать поэта, тот называет автора «Энеиды» «мой учитель, мой пример любимый» и признается: «Лишь ты один в наследье мне вручил / Прекрасный слог, везде превозносимый»[504]. Поэзия Вергилия научила Данте выражать обретенный опыт, так что в слова о «примере», «mio autore», вложен двойной смысл: «автор лучшей в моих глазах книги» и «тот, кто меня создал». Слова, синтаксис, музыка – все это виды лжи, посредством которой сознание читателя воспринимает и воссоздает опыт целого мира.

Джон Фреччеро, исследователь, наиболее ясно комментирующий творчество Данте, спрашивает, может ли «сочинитель создать подобие библейской аллегории… воспроизводя реальность». И продолжает: «В действительности мимезис приводит к обратному эффекту: „замыкает“ аллегорию на самой себе и превращает ее в иронию. Реалистичность не передает смысл аллегорическими средствами, а вместо этого создает смысловой круговорот, многократно подтверждая, а затем вновь отрицая собственный статус художественного вымысла. Пользуясь словами Данте, следовало бы сказать, что реальное предстает поочередно то истиной в облике лжи, то фальшью под видом истины»[505].

Известно письмо Данте к Кангранде делла Скале, в котором он, ссылаясь на Аристотеля, замечает, что по тому, насколько приближена вещь к существованию в действительности, можно судить, насколько она истинна[506]. Имеется в виду форма литературной аллегории, о которой говорит Фреччеро: ее истинность зависит от того, насколько удалось поэту сблизить образ с предметом. Так, Данте рассматривает отношения зависимости, которыми связаны отец и сын, слуга и господин, единственное и двойственное, часть и целое. Во всех случаях «действительность» вещи определяет нечто, отличное от нее самой (например, без единичного нельзя представить двойственное), и поэтому ее истинность также зависима. Если это нечто фальшиво, то фальшива и сама вещь. Ложь, – не устает напоминать Данте, – имеет свойство шириться.

Блаженный Августин в более раннем из двух своих больших трактатов о лжи (с которыми Данте вполне мог быть знаком) утверждал, что, высказывая нечто, не соответствующее истине, рассказчик не лжет, если верит или убежден в истинности того, о чем он говорит. При этом Августин различает понятия «вера» и «убежденность»: верующий может признавать, что мало знает о предмете, не сомневаясь при этом в его существовании; убежденность же рождает иллюзию представления о вещи, и человек не догадывается, что в действительности не знает о ней почти ничего. По мнению Августина, ложь может быть лишь намеренной: это вопрос различия между зримым и истинным. К примеру, человек может ошибочно считать дерево стеной, но в этом не будет обмана, если нет намерения его совершить. «Обман, – учит Августин, – не в самих вещах, а в мыслях». Сатана, злейший из обманщиков и «всякой лжи отец» (о чем напоминает Вергилию чья-то грешная душа в Аду), ведал, что совершает коварство, искушая Адама и Еву, чей грех – в согласии с заведомо запретным выбором. Наши предки собственной волей могли воспротивиться соучастию в этом обмане; но вместо этого отвернулись от истины и сами выбрали ложный путь. Всякий странник волен выбирать себе дорогу. Данте, заблудившись в сумрачном лесу, который Августин описывает как «неизмеримый лес, полный ловушек и опасностей», решает последовать совету Вергилия и теперь находится на верном пути[507].

Источником размышлений Августина над вопросом лжи стал неоднозначный фрагмент из Послания Павла к галатам. «А в том, что́ пишу вам, пред Богом, не лгу» (Гал 1, 20), – говорит Павел, словно желая придать убедительности своим словам. И в качестве примера лукавства приводит эпизод из собственного жития, описывая, как встретился со странным образом действий другого апостола. Савл (такое имя носил тогда Павел) некогда был ревностным иудеем и печально прославился той великой решимостью, с которой преследовал бывших единоверцев, обратившихся в христианство. Однажды на пути в Дамаск он увидел ослепительный свет и услышал голос Иисуса, вопрошавший, за что тот его преследует. Савл пал на землю и понял, что ослеп. А через три дня ему вернул зрение Анания и, крестивши его, нарек Павлом (Деян 9, 10–18). После обращения в новую веру Павел разделил мессианский труд с апостолом Петром: тот проповедовал среди иудеев, а Павел – среди язычников.

По прошествии четырнадцати лет отцы христианской Церкви, собравшись в Иерусалиме, решили, что язычникам больше не нужно совершать обрезание (то есть становиться иудеями) перед обращением в веру Иисуса. Когда совет завершился, Павел отправился в Антиохию, куда вскоре прибыл и Петр. Поначалу Петр ел вместе с язычниками антиохской Церкви, но с появлением иудеев из иерусалимской Церкви стал сторониться языческого стола, «опасаясь обрезанных» (иудейских членов общины), которые потребовали, чтобы христиане из язычников принимали пищу по иудейским законам. Павел, осерчав на Петра, не желавшего помнить, что за столом Христовым сидеть полагалось единственно с верой, «противостал ему»: «Если ты, будучи Иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (Гал 2, 12; 11, 14).

Святой Иероним в своем толковании Послания Павла, а также в письме к Августину, написанном в 403 году, утверждал, что из этого эпизода не следует, будто между двумя апостолами в самом деле был спор. Не решаясь признать, что два отца Церкви прилюдно разыграли дидактическое действо, Иероним все же отвергает возможность догматических расхождений между ними. Он считает, что в споре лишь выявляются разные точки зрения и ни один из апостолов не проявляет двоедушия, а противоположность взглядов лишь иллюстрирует основной тезис[508]. Августин смотрел на это иначе. Признав, что на совете в Антиохии была допущена хоть толика лицемерия, полагает он, пришлось бы также признать, что ложь могла проникнуть в религиозные догмы, а следовательно, в Писание. Больше того: упреки Павла, адресованные Петру, небеспочвенны, ведь старые иудейские обряды при обращении в новую веру теряли смысл; а значит, обоим спорящим ни к чему было притворяться. В представлении Августина выходит, что Петр не замечал собственного лицемерия, пока Павел не открыл ему истину. Как бы то ни было, в поступках верного христианина нет оправдания лукавству.

В таком случае, будет ли скрытой правдой ложь художественного вымысла? Или все придуманные истории отвлекают нас от правды, и только она одна должна стать нашей главной заботой? В «Исповеди» блаженный Августин рассказывает, как в ранней юности на ученической скамье читал латинских классиков: «Меня заставляли заучивать блуждания какого-то Энея, забывая о своих собственных; плакать над умершей Дидоной, покончившей с собой от любви, – и это в то время, когда я не проливал, несчастный, слез над собою самим, умирая среди этих занятий для Тебя, Господи, Жизнь моя». Если бы молодому Августину запретили читать книги, он «загрустил бы… потому что не мог бы читать книгу, над которой грустил». Августин в преклонных годах полагает, что полотнища, свисающие над входом в школы, где изучают словесность, «это не знак тайны, внушающей уважение; это прикрытие заблуждения»[509].

Когда Данте впервые видит Гериона, ему кажется, что облик чудовища – «чудесный и для дерзостных сердец». Лишь узнав от Вергилия, что за тварь перед ними, поэт понимает ее сущность.

Вот острохвостый зверь, сверлящий горы,

Пред кем ничтожны и стена, и меч;

Вот, кто земные отравил просторы.

Вергилий обращается к истории: Томирис, царица массагетов, перешла горы и победила Кира, персидского царя; греки обманом проникли за стены Трои. Но Герион еще более коварен. Легенда гласит, что когда-то он был иберийским царем с тремя огромными туловищами, соединенными в пояснице, и привечал путешественников, а затем грабил их и убивал. Данте сохраняет имя, но меняет черты: Герион – создание, напоминающее змея из райского сада, искусителя Евы, из-за которого люди познали падение[510].

Спор о связи вымысла с истиной происходит на третьем уступе Чистилища: здесь Данте встречает венецианского ученого и «придворного», ломбардца Марко, который очищается от греха гнева в удушающем дымном облаке. Он излагает поэту свой взгляд на свободу воли. Если на свете все предопределено, то и в грехе не может быть правды или заблуждения, а гнев – это всего лишь непроизвольный ответ на неизбежное стечение обстоятельств. Но как бы широко ни распространялись всеобщие законы, организуя порядок вещей, внутри очерченных границ у человека есть выбор. Звезды могут влиять на наши поступки, но последнее решение всегда за нами, светила за него не в ответе.

Вы для всего причиной признаете

Одно лишь небо, словно все дела

Оно вершит в своем круговороте.

Будь это так, то в вас бы не была

Свободной воля, правды бы не стало

В награде за добро, в отмщенье зла.

Влеченья от небес берут начало, —

Не все; но скажем даже – все сполна, —

Вам дан же свет, чтоб воля различала

Добро и зло, и ежели она

Осилит с небом первый бой опасный,

То, с доброй пищей, победить должна.

Вы лучшей власти, вольные, подвластны

И высшей силе, влившей разум в вас;

А небеса к нему и непричастны[511].

Ломбардец Марко считает, что мироздание практически безразлично к нашим поступкам: мы сами придумываем законы, которым вынуждены следовать. Если так, то художественный вымысел (то есть мир, созданный воображением, как мир «Энеиды» для Августина и Данте или мир «Божественной комедии» для нас) властен над нашим видением и пониманием мира. А язык – инструмент, посредством которого воображение являет нам себя и сообщает нашу мысль другим, – не только содействует нашим усилиям, но и воссоздает ту реальность, которую мы пытаемся донести до других.

Через четыре столетия после Данте Дэвид Юм (о котором мы уже говорили) пересматривает этот вопрос с позиций эпохи Просвещения. В своем «Трактате о человеческой природе» он пишет, что люди придумали основные естественные законы, «как только увидели, что общественный строй необходим для их совместного существования, и нашли, что поддерживать взаимное общение, не налагая какой-либо узды на свои естественные стремления, невозможно», но далее добавляет, что придумать другие законы мы бы и не могли, ибо они нужны, чтобы объяснить мироздание, которое мы населяем[512]. Подобно любым нормам, законы природы можно нарушить, но это не происходит беспорядочно или в произвольное время.

Рассуждает Юм и об истине. Она сродни закону, которым можно пренебречь, но никому не дано пренебрегать им постоянно. Если вопреки истине я буду называть «белым» все, что является «черным», то «белое» в моих устах будет в итоге восприниматься как «черное», и слова, смысл которых я намеренно искажаю, от частого употребления попросту изменят значение. Таким образом, источник нравственных законов должен обусловливаться понятием истинного, корениться в нашем сознании и выражаться в общепринятой форме: Юм называет это «нравственной обязательностью»[513]. В противном случае нравственность становится весьма относительным понятием, так что доводы, оправдывающие, например, пытки в соответствии с каким-нибудь личным «естественным законом» Сталина или Пиночета, будут казаться такими же убедительными, как и их контраргументы. Свободная воля позволяет ставить вопрос о том, с благом или со злом сопряжен тот или иной поступок, исходя из «нравственной обязательности», и не важно, виновен или невиновен тот, кто этот поступок совершает.

Вопрос усложняется в том случае, если поступок как таковой может считаться скверным, но совершается из побуждений, которые принято считать благими. Когда 5 декабря 2013 года умер Нельсон Мандела, политики во всем мире славили человека, положившего конец апартеиду в Южной Африке и выступавшего за единый для всех нравственный закон. Однако небольшая группа британских парламентариев-консерваторов вспомнила, что Маргарет Тэтчер называла Африканский национальный конгресс под руководством Манделы «типичной террористической организацией», пытавшейся установить «черную диктатуру коммунистического толка»; парламентарии отказались оплакивать Манделу и продолжали утверждать, что он был террористом, который гонял на мотоциклах и метал бомбы. А член парламента от партии тори сэр Малькольм Рифкинд заявил, что «Нельсон Мандела был отнюдь не святым, как нам говорили», а «политиком до мозга костей. В начале пути он действительно верил в вооруженную борьбу и, возможно, в какой-то степени продолжал верить в нее и впоследствии». Святые, по мнению Рифкинда, очевидно никогда не слышавшего о святом Франциске Ксаверии или о святой Жанне д’Арк, не могут быть политиками[514].

В 1995 году, через пять лет после официальной отмены апартеида, народ Южной Африки учредил так называемую Комиссию правды и примирения – судебный орган, собранный, чтобы дать возможность жертвам свидетельствовать о нарушениях прав человека. Впрочем, свидетельствовать призвали не только жертв; их мучители тоже могли защищаться и просить о помиловании перед гражданским и уголовным судами. В 2000 году место Комиссии занял Институт справедливости и примирения. Смена вывески рассматривалась как шаг вперед от выявления истины к установлению справедливости. Признание вины вне системы, которая позволяет дать ей оценку, признавалось бессмысленным. «Чувство вины, – сказала Надин Гордимер в 1998 году, – как и прежде, не в счет»[515].

На суде в 1963 году Мандела произнес знаменитые слова о том, что он стремится жить ради достижения идеала – демократического и свободного общества, но ради этого идеала он готов и умереть. «Я не был солдатом, никогда не воевал, не стрелял по врагу, и передо мной вдруг встала задача собрать армию», – писал он в своей автобиографии[516]. Когда выдали ордер на арест Манделы, он перебрался в подполье, учился изготавливать бомбы и маскироваться, перемещаясь по африканским землям. После того как его поймали и в 1963 году приговорили к тюремному заключению, он отказывался от предложений об освобождении, пока южноафриканское правительство не устранило все препятствия для справедливого судебного слушания. Позже он сказал, что в период испытаний ему помогала «вера в человеческое достоинство». Без активных действий, которые парламентские консерваторы называли «террористическими актами», это достоинство было не обрести. Нарушение несправедливого закона, совершение так называемых «террористических актов» для Манделы представлялось шагом справедливости, который обусловлен моральным долгом.

Надин Гордимер, чья проза глубоко и подробно раскрывает несправедливость режима апартеида, утверждала, что в обществе, где закон несправедлив, преступление и наказание (так же, как правда и ложь) становятся нравственными переменными. «Если вы черный, – говорила она, – и жили во времена апартеида, то привыкли видеть людей, постоянно проходящих через двери тюрьмы. Их выпускали без надлежащих документов. Они не могли свободно перемещаться между городами, не нарушая закон, и снова попадали в тюрьму. То есть попасть в тюрьму было не стыдно: для этого не нужно было совершать преступление»[517]. Но преступны ли акты террористического толка, если совершаются при преступном режиме?

Вопрос не простой, и Данте тоже это понимал. Когда поэт терзает в Аду вмерзшего в лед Бокку дельи Абати, оправдывает ли его одно только то, что и в него через Бокку проник грех предательства, а высшее правосудие непостижимо? Или к безнравственному поступку его склонила атмосфера, в которой предательство, совершенное теми, кто пользовался доверием, делает произвольными все общественные нормы, а язык перестает доносить истину? Поступает ли Данте правильно с точки зрения естественных нравственных законов, принятых среди людей, или нарушает их, как страдающие вокруг него грешники, которые несут за это наказание?

Свобода воли для Данте – разумный выбор, сделанный исходя из реальности, но реальность преображается нашим разумом, воображением, грезами и телесными ощущениями. Мы вольны делать выбор, но в то же время ограничены знаниями о мире, усвоенными через призму нашего понимания. Чтобы понять этот парадокс, Данте приводит метафору гражданского закона, неизбежно обуздывающего абсолютную свободу гражданина, но одновременно оставляющего возможность выбирать образ действий в установленных границах. Поначалу душа, как младенец, тянется к удовольствиям, которые ей открыты, а после, не имея наставника, стремится к ним с жадностью избалованного ребенка, и потому человеческие желания нужно отчасти сдерживать. Совершенное Улиссом и Нимродом наказуемо. На третьем уступе горы Чистилища ломбардец Марко поясняет:

На то и нужен, как узда, закон;

На то и нужен царь, чей взор открыто

Хоть к башне Града был бы устремлен[518].

Град небесный в этой жизни недостижим, но справедливый правитель должен помогать полису жить по небесным догматам, пусть даже заветная цель останется лишь сиянием вдали, идеальной идеей. Тогда законы и благое правление станут нашей опорой в нравственном выборе. Увы, примеров такого правления Данте в свою эпоху не видит (да и в нашу их тоже не видать). Между городом надежды, который основал Эней, и раздробленным Римом XIV века, где нечестный папа опорочил Священный престол, чтобы править презренным земным царством, Данте отстаивал наше естественное право на общество, не терпящее обмана.

Перси Биши Шелли через сто лет после Юма писал, что обществу, отравленному ложью, следует противопоставить «надежду, ведь в своих крушеньях / она мечту нам дарит о свершеньях»[519]. Это убеждение разделял и Мандела.

А через пять веков после Данте еще один итальянец решил разобраться в природе честности и искусстве лжи. Среди придуманных Карло Коллоди приключений деревянного мальчишки есть история, вошедшая в мировой фольклор: когда Пиноккио обманывает Лазурную фею, его нос становится длиннее. Добрая Лазурная фея распоряжается снять Пиноккио с ветки дуба, на которой его повесили коварные Кот и Лиса, назначает ему постельный режим, а затем спрашивает, что произошло. Но Пиноккио не то боится, не то стыдится рассказать правду, и, как мы знаем, каждый раз, когда он врет, его нос становится немного длиннее. «Мой милый мальчик, – говорит ему фея, – вранье узнают сразу. Собственно говоря, бывает два вранья: у одного короткие ноги, у другого – длинный нос»[520]. Вранье Пиноккио – второго типа.

Но как различает фея два вида вранья? Длинноносая ложь Пиноккио – это упрямое нежелание признаваться в каких-либо поступках. В результате длиннющий нос деревянного мальчишки мешает ему свободно передвигаться и даже не дает выйти из комнаты. Это вранье по принципу status quo: выдумки буквально пригвоздили его к месту – он не говорит правду о том, что сделал, и не может двигаться дальше, заводит себя (и сюжет) в тупик. Как и ложь политиков и финансистов, вранье Пиноккио расшатывает саму реальность, в которой он существует, и губит даже то, что следует хранить как зеницу ока. И приключения Пиноккио, и дантовская «Божественная комедия» показывают, как принятие окружающей реальности от главы к главе, от песни к песни ведет нас к открытию нашего истинного «я». Отрицая реальное, невозможно говорить правду.

Что такое «коротконогое» вранье, Лазурная фея не поясняет, но представить себе его мы можем. В пятой песни «Рая», в изменчивом небе Луны, Беатриче рассказывает Данте о том, как высшая милость в открывающемся «благе движется вперед». Фреччеро обращает внимание на слова Фомы Аквинского в одном из комментариев к «Сентенциям» Петра Ломбардского, который пишет, что дух должен устремляться к Богу через разум и любовь, но в нашем грехопадении сила постигающего разума превосходит силу любви[521]. А коль скоро мы видим благо куда охотнее, чем сами его совершаем, то и по жизни идем, волоча одну ногу. Точно так же Данте описывает собственное движение в начале «Божественной комедии», когда он выходит из сумрачного леса и видит остроконечную гору в свете зари:

Когда я телу дал передохнуть,

Я вверх пошел, и мне была опора

В стопе, давившей на земную грудь[522].

Боккаччо в своих комментариях к поэме придерживается буквальной трактовки и объясняет эту хромоту просто-напросто тем, что во время восхождения одна нога естественным образом всегда оказывается ниже второй. Однако Фреччеро, рассуждая о символических функциях частей тела с научных позиций, трактует дантовский образ как изображение души, движущейся вперед на двух «ногах», то есть опираясь на разум и чувства – так же как в жизни нас несут вперед ноги, на которых мы ходим по земле. Вслед за учеными мужами эпохи Данте, полагавшими, что более сильная нога (pes firmior) – левая, Фреччеро считает, что с правой ногой связан интеллект («начальная стадия выбора, процесс понимания, рассудок»), а с левой – сфера чувств. Срастаясь с землей, левая нога мешает путнику идти вперед, отрешившись от земных забот и направив свои мысли ввысь.

Без помощи свыше поэт не в силах сполна достичь блага, но продолжает внутреннюю борьбу: хромота его под влиянием пылкой любви приходится на левую ногу, не желающую отрываться от чувственной почвы, но разум движет правой ногой и заставляет идти вперед, к встрече со сверхъестественным; Данте должен приложить все силы своего разума, чтобы его смутные ощущения и неясные предчувствия сложились в нечто целостное. Он знает, что видит сейчас «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу», как проповедовал апостол Павел, и верит в обетованное: «Тогда позна́ю, подобно как я познан» (1 Кор 13, 12). Эти слова святой Павел произносит в своей речи, посвященной милосердной любви – той любви, о которой Беатриче говорит, рисуя образ движущихся ног, и которая ныне связывает Данте с делами земными. Чтобы сохранить верность тому, что Данте было позволено увидеть, он должен, с одной стороны, не забывать о милосердии, о «теплоте любви», дарованной ему, а с другой – заботиться об остроте собственного ума, чтобы выразить в словах ожидающее его видение. Беатриче говорит ему так:

Уже я вижу ясно, как, сияя,

В уме твоем зажегся вечный свет,

Который любят, на него взирая[523].

Пока Данте будет приближаться к заветной цели, его любовь обратится к неизреченному Высшему благу, а разум снизойдет до таких же, как и он сам, странников земных. Данте понимает: чтобы объять видение и одновременно описать его, ему придется солгать – но это будет правдивая ложь, «неложные грезы»[524], придется создать громаду наподобие Гериона, но только возносящую, а не предающую самое себя. И тогда, как все истинные поэты, признающие за собой несовершенство ума и сдержанность чувств, Данте уготавливает нам, своим читателям, «коротконогую» ложь, чтобы и мы стали причастными к этому странствию и с надеждой продолжали свои искания.

Знание, которого ищут авторы через чувства и разум, сокрыто в конфликте между постигаемым и воображаемым; это эфемерное знание переходит к нам, их читателям, в новом конфликте между нашей реальностью и реальностью на книжной странице. Опыт, накопленный миром, и опыт, несомый словом, оспаривают между собой влияние на наши разум и чувства. Мы хотим знать, где находимся, поскольку нас интересует, кто мы есть: мы волшебным образом верим, что контекст и содержимое взаимообусловлены. Мы животные, осознающие себя, – быть может, единственные на планете, – мы способны осваивать этот мир, задавая вопросы и облекая свое любопытство в слова, о чем свидетельствует литература. В непрерывном процессе взаимодействия мир преподносит нам удивительные явления, которые мы превращаем в рассказы, а они, в свою очередь, привносят в мир чувство сомнения и незавершенности, ведущее к новым вопросам. Мир дает нам ключи для его постижения, и мы выстраиваем эти ключи в виде повествований, которые кажутся нам правдивее самой правды, сочиняем на ходу, и то, что мы говорим о реальности, нашей реальностью становится. «Благодаря тому, что я познал все существующее, оно не существует больше, – говорит Дьявол у Флобера в «Искушении святого Антония». – …Форма, быть может, – заблуждение твоих чувств, Субстанция – воображение твоей мысли. Если только, коль скоро мир есть вечное течение вещей, видимость не есть, напротив, самое истинное, что существует, иллюзия – единственная реальность»[525]. Иллюзия – единственная реальность: вероятно, именно это мы имеем в виду, говоря, что автору виднее.

Благодарности

Работая над этой книгой, я пользовался многими изданиями «Божественной комедии» Данте и комментариями к ней. Лучшее итальянское издание, на мой взгляд, подготовлено Анной Марией Кьяваччи Леонарди и впервые опубликовано в издательстве «Mondadori» в 1994 году. На английском языке музыкальность и полновесность оригинала наиболее точно, как мне представляется, удалось передать У. С. Мервину, который, увы, перевел лишь «Чистилище» и две песни «Ада», сославшись на то, что не испытывает симпатии к святому Бернарду и не хотел бы терпеть его общество на протяжении значительной части «Рая». Отмечу, что вместе с Данте, duca, signore e maestro[526], по этим страницам меня вели и другие авторы: Платон, блаженный Августин, Фома Аквинский, Монтень, Юм, а также безвестные создатели Талмуда присутствуют здесь более зримо, чем во всех моих предыдущих книгах, где места верховных божеств занимали Льюис Кэрролл, Флобер, Сервантес и Борхес.

Своими замечаниями и правками мне помогали несколько преданных редакторов. Среди них Ганс-Юрген Бальмс, Валерия Чомпи, Джон Донатич, Луис Шварц и Мари-Катрин Ваше: всем им моя глубокая признательность. А также Фабио Муци Фалькони, Франсуаз Ниссан, Гильермо Кихасу, Артуро Рамонеде, Хавьеру Сето и Гювену Турану за их веру в книгу, которая долгое время состояла лишь из названия, в котором всего одно слово. Благодарю Лиз Бержевен за ее постоянство, дружбу и щедрость души.

Искренняя признательность Соне Шеннон, художнику-оформителю, Даниэль д’Орландо, занимавшейся подбором иллюстраций, Алексе Селф, составлявшей указатель имен и основных понятий, Джеку Борребэчу, а также «орлинозоркой» Сьюзен Лейти, чья дотошная корректура выявляла мои errori falsi[527].

Как всегда, нижайшая благодарность Гильермо Шавельзону, ставшему моим другом и агентом еще в те времена, когда мы не говорили о болезнях. А также Барбаре Грэхем за все потраченные ради меня усилия.

Меня поддерживали и помогали ценными сведениями друзья: профессор Шаул Басси, профессор Лина Больцони, отец Люсьен-Жан Бор, профессора Хосе и Лусио Бурукуа, профессор Этель Грофье, профессор Тарик С. Кхаваджи, Пьеро Ло Стролого, Люси Пабель, Готвальд Панков, Айлин Смит (с ней изначально обсуждался этот проект, и именно она посоветовала мне его продолжить).

Большую помощь оказали мне библиотекари, особенно Донатино Домини, директор Biblioteca Classense в Равенне; Патрисия Жоне из Bibliothèques départementales de la Vienne; Артур Кирон, директор Jewish Institute Collections в Пенсильванском университете; а также Гай Пенман, Аманда Корп и Эмма Уигхэм в Лондонской библиотеке. Их пример подтверждает справедливость слов, начертанных, по свидетельству Диодора Сицилийского, над входом в древние Египетские библиотеки: «Врачебница души». Спасибо также Си Джею Ирвину за помощь на первых стадиях проекта.

Ранние варианты отдельных страниц этой книги были опубликованы в изданиях «Descant», «Geist», «New York Times», «Parnassus», «La Repubblica», «Threepenny Review» и «Théodore Balmoral». Большое спасибо Тьерри Бушару, Кайлу Джеррарду, Герберту Лейбовицу, Венди Лессер, Карен Малхаллен, Стивену Осборну и Дарио Паппалардо.

Данте верил, что во время нашего странствия по жизни всевышней милостью нам может встретиться родственная душа, которая будет сопровождать нас в «сумрачном лесу», прольет свет на все вопросы и поможет открыть наше земное предназначение; но прежде всего ее любовь будет наполнять нас жизнью. Крейгу, dolce guida e cara[528] всегда и во всем.

Альберто Мангель

Мондион, 5 мая 2014 г.

Об авторе этой книги

Альберто Мангель – исследователь, литератор и публицист, чья жизнь напоминает бесконечное путешествие из одного конца света в другой, а круг интересов охватывает едва ли не все культурное наследие человечества от античности до наших дней.

Родился в 1948 году в Буэнос-Айресе. В шестнадцать лет в книжном магазине «Пигмалион» познакомился с Хорхе Луисом Борхесом и в 1964–1968 годах выполнял обязанности его чтеца. В 1970-х годах поочередно жил во Франции, Великобритании, Италии, сотрудничал с известными издательствами в Париже и в Лондоне. В 1980 году вышло в свет первое издание «Словаря воображаемых мест» (The Dictionary of Imaginary Places), составленное в соавторстве с Джанни Гвадалупи. Этот путеводитель по городам, островам и странам, встречающимся в мифологии и литературе, будет не раз переиздан.

В начале 1980-х годов переехал в Канаду, где провел около двадцати лет. В 1983 году подготовил к изданию антологию фантастической литературы «Черные воды» (Black Water: The Book of Fantastic Literature), участвовал в создании постановок для радио и телевидения, занимался литературным переводом, преподавал и выступал с лекциями. В 1992 году роман «Новость пришла из далекой страны» (News from a Foreign Country Came) удостоился британской литературной премии МакКитрика. В начале 2000-х годов вновь перебрался в Европу. Туда же, в провинцию Пуату во Франции, переехала его легендарная библиотека, включающая около 30 000 книг.

Автор более двадцати исследований. Опубликовал несколько десятков антологий и пять романов. В 2016 году возглавил Национальную библиотеку Аргентины в Буэнос-Айресе.

На русский язык ранее были переведены книги Альберто Мангеля «История чтения» и «Гомер. „Илиада“ и „Одиссея“».

Примечания

1

Персонаж сказки Редьярда Киплинга «Слоненок» (или «Почему у слоненка длинный хобот?»). Здесь и далее примеч. пер.

2

«Младенцы гулят, отчасти закрепляя опыт, заключенный в понятии „быть вместе“ <…> или же чтобы утвердить свою „личность“» (D. N. Stern The Interpersonal World of the Infant: A View from Psychoanalysis and Developmental Psychology. N. Y.: Harper-Collins, 1985. P. 171).

3

См.: M. de Montaigne An Apology for Raymond Sebond // The Complete Essays / trans. and ed. M. A. Screech. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1991. P. 591. Как указывает Павсаний (II в. н. э.), слова «познай себя» и «ничего лишнего» были начертаны на фасаде Дельфийского храма и посвящались Аполлону. См.: Pausanias Guide to Greece / trans. P. Levi. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1979). Vol. 1: Central Greece. P. 466. Существует шесть диалогов Платона, в которых обсуждаются дельфийские изречения: «Хармид» (164D), «Протагор» (343B), «Федр» (229E), «Филеб» (48C), «Законы» (2, 923A), «Алкивиад Первый» (124A, 129A, 132C). См.: The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973.

4

M. de Montaigne On Physiognomy // The Complete Essays. P. 1176. Перевод Н. Рыковой.

5

См.: M. de Montaigne On Educating Children // The Complete Essays. P. 171.

6

Иов 28, 20. Книга Иова не дает ответов, но ставит ряд «истинных вопросов», которые, по мнению Нортропа Фрая, представляют собой «стадии постановки вопросов более точных; ответы обманывают и лишают нас такого права» (N. Frye The Great Code: The Bible and Literature // Collected Works / ed. Alvin A. Lee. University of Toronto Press: Toronto, Buffalo and London, 2006. Vol. 19. P. 217); M. de Montaigne On Democritus and Heraclitus // The Complete Essays. P. 337. Перевод А. Бобовича (В оригинальном издании книги А. Мангеля под одной цифрой здесь и далее в подобных случаях собраны несколько примечаний, отделенных точкой с запятой. Примеч. ред.).

7

См.: R. Dawkins The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 63–65.

8

S. Beckett Worstward Ho. L.: John Calder, 1983. P. 46.

9

H. de Balzac Le chef-d’oeuvre inconnu. P.: Editions Climats, 1991. P. 58. Перевод И. Брюсовой.

10

F. Bacon New Atlantis // The Advancement of Learning and New Atlantis / ed. A. Jonston. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 245.

11

Вербальная постановка вопроса дистанцирует наш собственный опыт и позволяет его анализировать. «В межличностном опыте язык фиксирует разрыв между пережитым и отраженным» (D. N. Stern The Interpersonal World of the Infant. P. 182).

12

MS lat. 6332, Bibliothèque nationale, Paris. Цит. по: M. B. Parkes Pause and Effect: An Introduction to the History of Punctuation in the West. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 32–33.

13

«Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим» (Пс 89, 10).

14

«Al quale ha posto mano e cielo e terra» (Par., XXV, 2). Здесь и далее переводы из «Божественной комедии» М. Лозинского.

15

См.: G. Boccaccio Trattatello in laude di Dante // ed. L. Sasso. Milano: Garzanti, 1995. P. 81; См.: J. L. Borges Prólogo // Nueve ensayos dantescos / ed. J. Arce. Madrid: Espasa-Calpe, 1982. P. 85–86; См.: G. Mazzotta Reading Dante. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 1; O. Mandelstam Conversation on Dante // The Selected Poems of Osip Mandelstam / trans. C. Brown and W. S. Merwin. N. Y.: New York Review of Books, 2004. P. 151; O. Sedakova Sotto il cielo della violenza // Esperimenti Danteschi. Inferno 2008 / ed. S. Invernizzi. Milano: Casa Editrice Mariett, 2009. P. 107.

16

Текст так и не был написан, но в 1965 г. Борхес и Биой при мне обсуждали, как им осуществить этот замысел в сборнике рассказов-мистификаций «Crónicas de Bustos Domecq» (Buenos Aires: Losada, 1967).

17

«Volgiti e ascolta; / ché non pur ne’ miei occhi è paradiso» (Par., XVIII, 20–21).

18

См.: M. Buber Tales of the Hasidim // trans. O. Marx. Oxford: Oxford University Press, 1948. Vol. 1. P. 76.

19

Ср.: «A te convien tenere altro vïaggio» (Inf., I, 91; «Ты должен выбрать новую дорогу»).

20

См.: M. de Montaigne An Apology for Raymond Sebond. P. 512: «Così per entro loro schiera bruna / s’ammusa l’una con l’altra formica, / forse a spïar lor via e lor fortuna» (Purg., XXVI, 34–36).

21

«Non men che saver, dubbiar m’aggrata» (Inf., XI, 93); См.: M. de Montaigne On Educating Children. P. 170.

22

Ср.: «O voi che siete in piccioletta barca, / desiderosi d’ascoltar, seguiti / dietro al mio legno che cantando varca, // tornate a riveder li vostri liti» (Par., II, 1–4; «О вы, которые в челне зыбучем, / Желая слушать, плыли по волнам / Вослед за кораблем моим певучим, / Поворотите к вашим берегам!»).

23

A. Conan Doyle The Hound of the Baskervilles. L.: John Murray, 1971. P. 28. Перевод Н. Волжиной.

24

R. Chartier El nacimiento del lector moderno. Lectura, curiosidad, ociosidad, raridad // Historia y formas de la curiosidad / ed. F. Jarauta. Santandor: Cuadernos de la Fundación Botín, 2012. P. 183–210.

25

См.: Plato Theaetetus // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 853–854.

26

«Io dico, seguitando, che assai prima» (Inf., VIII, 1).

27

G. Boccaccio Trattatello in laude di Dante // ed. Luigi Sasso. Milano: Garzanti, 1995. P. 70.

28

Ibid. P. 71–72. Луиджи Сассо пишет, что стихи упоминаются в письме брата Иларио к Угуччоне делла Фаджиоле, которое приведено у Боккаччо в его «Лауренцианских заметках» («Zibaldone Laurenziano»); вполне возможно, что Боккаччо сам сочинил это письмо.

29

См.: F. Petrarca Familiares (21, 15). См.: J. Ahern What Did the First Copies of the Comedy Look Like? // Dante for the New Millennium / ed. T. Barolini and H. Wayne Storey. N. Y.: Fordham University Press, 2003. P. 5.

30

См.: G. Ferrante Forme, funzioni e scopi del tradurre Dante da Coluccio Salutati a Giovanni da Serravalle // Annali dell’Istituto Italiano per gli Studi Storici. Bologna: Il Mulino, 2010. № 25. P. 147–182.

31

«Per loco etterno» (Inf., I, 114); «Ma io, perché venirvi? o chi ’l concede? / Io non Enea, io non Paulo sono» (Inf., II, 31–32).

32

См.: Apocalypse de Pierre (16, 2–3), Apocalypse de Paul (32, a-b) // Écrits apocryphes chrétiens / éd. F. Bovon et P. Geoltrain. P.: Gallimard, 1999. P. 773, 810.

33

Dante Alighieri Vita nova // Le opere di Dante / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 3. Перевод И. Голенищева-Кутузова.

34

Dante Alighieri Questio de aqua et terra // Ibid. P. 467. Перевод В. Зубова.

35

«Sì che ’l sommo piacer li si dispieghi» (Par., XXXIII, 33); Dante Alighieri Convivio // Le opere di Dante. P. 229. Перевод А. Габричевского.

36

Наставником (фр.).

37

«Se non com’acqua ch’al mar non si cala» (Par., X, 90).

38

G. K. Chesterton Saint Thomas Aquinas. N. Y.: Doubleday, 1956. P. 59. Перевод Н. Трауберг.

39

Ibid. P. 21.

40

Thomas Aquinas Summa Theologica / trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 1. P. XIX. Перевод В. Гайденко.

41

Aristotle Metaphysics (980.a.21). Перевод А. Кубицкого; См.: Thomas Aquinas Exposition of Metaphysics // Selected Writings / ed. and trans. R. McInerny. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1998. P. 721–724.

42

Saint Augustine The Retractions // The Fathers of the Church / ed. and trans. Sr. Mary Inez Bogan. Washington: Catholic University of America Press, 1968. Vol. 60. P. 32; Saint Augustine De Moribus Ecclesiae Catholicae. Цит. по: Thomas Aquinas Summa Theologica. Vol. 4. P. 1868. Перевод А. Юдина.

43

Фома Аквинский цитирует Иеронима (Epist. XXI, ad Damas): «Видим мы священников, кои отворачиваются от Писания и от пророков, читают драмы, исполняют любовные пасторальные гимны» (Summa Theologica. P. 1869).

44

Bernard de Clairvaux Sermones super Canticum Canticorum // S. Bernardi Opera II / ed. J. Leclerq. Rome: Editiones Cistercienses, 1958. P. 56; Alcuin De Grammatica (PL 101, 850 B). Цит. по: C. L. Guillén El concepto de gramática en el Renacimiento // Humanistica Lovaniensia: Journal of Neo-Latin Studies. № 41 (1992). P. 90.

45

B. Nardi L’origine dell’anima umana secondo Dante // Studi di filosofia medievale. Rome: Edizioni di Storia e Letteratura, 1960. P. 27.

46

«All’ alta fantasia qui mancò possa; / ma già volgeva il mio disiro e il velle, / sì come rota ch’ egualmente è mossa, / l’amor che move il sole e l’altre stelle» (Par., XXXIII, 142–145).

47

The Letters of David Hume / ed. J. Y. T. Greig. Oxford: Clarendon Press, 1932. Vol. 1. P. 158.

48

D. Hume A Treatise of Human Nature. London, 1739, титульный лист; См.: D. Hume My Own Life. Цит. по: E. C. Mossner Introduction // D. Hume A Treatise of Human Nature / ed. E. C. Mossner. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1969. P. 17. Перевод С. Церетели.

49

Ibid.

50

I. Berlin Introduction // The Age of Enlightenment: The Eighteenth Century Philosophers. Oxford University Press: Oxford & London, 1956. P. 163; E. C. Mossner Introduction. P. 41.

51

D. Hume Treatise of Human Nature / ed. E. C. Mossner. P. 499–500. Перевод С. Церетели; Thomas Aquinas, Summa Theologica. Vol. 4. P. 1870.

52

D. Hume Treatise of Human Nature. P. 495, 497. Перевод С. Церетели.

53

Chevalier de Jaucourt Curiosité // Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. P., 1751. Vol. 4. P. 577–578.

54

«Perch’ io partii così giunte persone, / partito porto il mio cerebro, lasso! / dal suo principio ch’ è in questo troncone» (Inf., XXVIII, 139–141).

55

См.: G. Boccaccio Trattatello in laude di Dante. P. 51.

56

«Se Dio ti lasci, lettor, prender frutto / di tua lezione, or pensa per te stesso / com’ io potea tener lo viso asciutto» (Inf., XX, 19–21).

57

См.: D. Heilbronn Master Adam and the Fat-Bellied Lute // Dante Studies. № 101 (1983). P. 51–65.

58

«Or pur mira! / che per poco è teco non mi risso» (Inf., XXX, 131–132); «Ché voler ciò udire è bassa voglia» (Inf., XXX, 148).

59

Seneca On Leisure // Moral Essays / trans. J. W. Basore. Cambridge: Harvard University Press, 1990. P. 190–191.

60

Alpen – Альпы (нем.). Слово Alpentraum образовано от Alp (в современном значении – «кошмар, удушье») и Traum – «сон, сновидение». Название горного массива Альпы, Alpen, этимологически связано с Alp (Alm) – от кельтского «высокая гора». Alpentraum можно также перевести как «альпийская греза» (поэтому слово часто используется в качестве названия отелей и ресторанов).

61

J.-J. Rousseau Emile, ou De l’éducation / éd. Ch. Wirz and P. Burgelin. P.: Gallimard, 1969. P. 89. Перевод П. Перова.

62

Перевод Т. Гнедич.

63

«Quante ’l villan ch’al poggio si riposa, / <…> vede lucciole giù per la vallea» (Inf., XXVI, 25, 29); «Chi è ’n quel foco che vien sì diviso / di sopra» (Inf., XXVI, 52–53); «Quando nel mondo li alti verse scrissi» (Inf., XXVI, 82); «Prima che sí Enea la nomasse» (Inf., XXVI, 93).

64

У Джеймса Джойса в романе «Улисс» – Everyman. Перевод В. Хинкиса и С. Хоружего.

65

«Dentro a me l’ardore / ch’i’ ebbi a divenir del mondo esperto» (Inf., XXVI, 97–98); A. Tennyson Ulysses // Selected Poems / ed. M. Millgate. Oxford: Oxford University Press, 1963. P. 88. Перевод Г. Кружкова.

66

T. Tasso Gerusalemme liberate / ed. Lanfranco Caretti. Milano: Mondadori, 1957. P. 277. Перевод В. Лихачева.

67

Коран, сура 2, аят 142; ‘Abd-ar-Rahmân b. Khaldûn Al-Hadramî Al-Muqaddina: Discours sur l’Histoire Universelle / éd. et trad. V. Monteil. P.: Sindbad / Actes Sud, 1997. P. 948.

68

«E simile lordura» (Inf., XI, 60); «E dentro da la lor fiamma si geme / l’agguato del caval che fé la porta / onde uscì de’ Romani il gentil seme. // Piangesvisi entro l’arte per che, morta, / Deîdemìa ancor si duol d’Achille, / e del Palladio pena vi si porta» (Inf., XXVI, 58–63); L. Schwebel «Simile lordura», Altra Bolgia: Authorial Conflation in Inferno 26 // Dante Studies. № 133 (2012). P. 47–65.

69

См.: G. Mazzotta Dante, Poet of the Desert: History and Allegory in the «Divine Comedy». Princeton: Princeton University Press, 1979. P. 66–106.

70

Остается неясным, отправился ли дантовский Улисс в последнее роковое странствие уже после возвращения на Итаку (как полагает Теннисон), или он и вовсе туда не возвращался и продолжил похождения, начало которых описано у Гомера.

71

Буквально – «уже прочитанного» (фр.), по аналогии с «уже виденным», «дежавю».

72

Помни о смерти (лат.). Латинское крылатое выражение, служащее символическим напоминанием о бренности всего сущего.

73

O. Wilde The Importance of Being Earnest. L.: Nick Hern Books, 1995. P. 32. Перевод И. Кашкина.

74

См.: Philo // L. Jacob The Jewish Religion: A Companion. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 377.

75

Потенциально (лат.).

76

См.: Saint Augustine On Genesis. Hyde Park, N. Y.: New City Press, 2002. P. 83.

77

От английской пословицы You can’t have your cake and eat it («Нельзя и сохранить пирог и съесть его»).

78

Hesiod Theogony & Works and Days / trans. D. Wender. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1973. P. 42, 61; J. du Bellay Les Antiquites de Rome. Цит. по: D. and E. Panofsky Pandora’s Box: The Changing Aspects of a Mythical Symbol. N. Y.: Harper and Row, 1962. P. 58–59.

79

R. L. Stevenson Letter to Mrs. Thomas Stevenson, December 26, 1880 // The Letters of Robert Louis Stevenson to His Family and Friends. / ed. S. Colvin. N. Y.: Scribner’s, 1899. Vol. 1. P. 227–229.

80

Ср.: «Un punto solo m’è maggior letargo / che venticinque secoli a la ’mpresa / che fé Nettuno ammirar l’ombra d’Argo» (Par., XXXIII, 94–96).

81

См.: Questions // L. Jacob The Jewish Religion. P. 399.

82

«Nel suo profondo vidi che s’interna, / legato con amore in un volume, / ciò che per l’universo si squaderna» (Par., XXXIII, 85–87).

83

См.: A. Ramelli Diverse et artificiose macchine. P., 1588. Описано также в: L. Bolzoni La stanza della memoria: modelli letterari e iconografici nell’età della stampa. Milano: Einaudi, 1995. P. 64.

84

O. Toscanella Armonia di tutti i principali retori. Venezia, 1569. Описано также в: L. Bolzoni Stanza della memoria. P. 69–73.

85

«La scienza del perché». Цит. по: L. Bolzoni Stanza della memoria. P. 48.

86

«Gente che pensa suo cammino / che va col core, e col corpo dimora» (Purg., II, 11–12). Песнь заканчивается сравнением, содержащим обратный «вектор»: «Come uom che va, nè sa dove riesca» (132; «Как человек, идущий наугад»).

87

Потребность, необходимость, обусловленность (лат.).

88

См.: C. Ossola Introduzione alla Divina Commedia. Venezia: Marsilio, 2012. P. 40.

89

Dante Alighieri Epistola XIII [Письмо к Кангранде] // Le opere di Dante: testo critico della Società dantesca italiana / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 440. Пер. И. Голенищева-Кутузова; «A te convien tenere altro viaggio» (Inf., I, 91); «Non impedir lo suo fatale andare» (Inf., V, 22).

90

Seneca Epistulae morales / ed. and trans. R. M. Gummere. Cambridge: Harvard University Press, 1985. Vol. 1. Ep. 88. Перевод С. Ошерова; Héraclite Allégories d’Homère / trad. F. Buffière. P.: Belles Lettres, 1962. P. 75; Dio Chrysostom Discourses 61–80 / trans. H. Lamar Crosby. Cambridge: Harvard University Press, 1951. P. 165; О сравнении Эпиктета см.: S. Montiglio From Villain to Hero: Odysseus in Ancient Thought. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2011. P. 87–94.

91

См.: R. Klibansky, E. Panofsky, F. Saxl Saturn and Melancholy. L.: Nelson, 1964. P. 77.

92

F. de Rojas Tragicomedia de Calisto y Melibea / ed. F. J. Lobera, G. Serés et al. Madrid: Real Academia Española, 2011. P. 110. Перевод Н. Фарфель; С. Вейль цит. по: R. Calasso I quarantanove gradini. Milano: Adelphi, 1991. P. 121.

93

«К еврейскому вопросу» (нем.).

94

«Però salta la penna e non lo scrivo: / ché l’imagine nostra a cotai pieghe, / non che ’l parlare, è troppo color vivo» (Par., XXIV, 25–27).

95

«Ama bene e bene spera e crede» (Par., XXIV, 40); «Sí come il baccialier s’arma e non parla / fin che l’maestro la question propone, / per approvarla, non per terminarla, // cosí m’armava io d’ogne ragione / mentre ch’ella dicea, per esser presto / a tal querente e a tal professione» (Par., XXIV, 46–51).

96

«Sé quantunque s’acquista / giú per dottrina, fosse cosí ’nteso, / non lí avria loco ingegno di sofista» (Par., XXIV, 79–81).

97

Saint Bonaventure Les Sentences; Questions sur Dieu: Commentaire du premier livre de sentences de Pierre Lombard / trad. M. Ozilou. P.: PUF, 2002. P. 1.

98

См.: E. Gilson History of Christian Philosophy in the Middle Ages. N. Y.: Random House, 1955. P. 246–250.

99

См.: Aristotle Topics / trans. R. Smith. Oxford: Clarendon, 1997. P. 101 (клеветники и воры); Aristotle On Sophistical Refutations; On Coming-to-be and Passing Away; On the Cosmos / trans. E. S. Forster and D. J. Furley. Cambridge: Harvard University Press, 2001. P. 13–15 (введение других в заблуждение); Aristotle Topics. P. 127 (ложная посылка).

100

G. B. Kerferd The Sophistic Movement. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. P. 1.

101

T. Mautner The Penguin Dictionary of Philosophy. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 2005. P. 583; M. Heidegger Plato’s Sophist / trans. R. Rojcewicz and A. Schuwer. Bloomington: Indiana University Press, 2003. P. 169; Lucian The Passing of Peregrinus // Lucian / ed. and trans. A. M. Harmon. Cambridge: Harvard University Press, 1936. Vol. 5. Ch. 13.

102

Цит. по: M. Bataillon Erasmo y España / trad. A. Alatorre. Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 2007. P. 506.

103

F. Rabelais Gargantua and Pantagruel / trans. T. Urquhart and P. Le Motteux. N. Y.: Knopf, 1994. P. 66. Перевод Н. Любимова.

104

См.: L. Febvre Le problème de l’incroyance au XVIe siècle: La religion de Rabelais. P.: Albin Michel, 1942.

105

См.: M. Bakhtin Rabelais and His World / trans. H. Iswolsky. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1984. P. 362–363.

106

F. Rabelais Gargantua and Pantagruel. P. 806; (I)bid. P. 784; Ibid. P. 807.

107

Цит. по: B. Cassin L’Effet sophistique. P.: Gallimard, 1995. P. 20.

108

См.: W. K. C. Guthrie A History of Greek Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1969. Vol. 3. P. 282.

109

См.: G. B. Kerferd The Sophistic Movement. P. 38.

110

См.: The Greek Sophists / ed. and trans. J. Dillon and T. Gregel. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 2003. P. 119–132.

111

Plato Lesser Hippias // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 202. Перевод С. Шейнман-Топштейн.

112

W. K. C. Guthrie The Greek Philosophers from Thales to Aristotle. L.: Routledge, 1960. P. 66.

113

I. F. Stone The Trial of Socrates. Boston: Little, Brown, 1988. P. 41–42; См.: H. Sidebottom Philostratus and the Symbolic Roles of the Sophist and the Philosopher // Philostratus / ed. E. Bowie and J. Elsner. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 77–79.

114

Xenophon On Hunting. Цит. По: J. de Romilly Les Grands Sophistes dans l’Athène de Périclès. P.: Éditions de Fallois, 1988. P. 55.

115

Филострат цит. по: H. Sidebottom Philostratus and the Symbolic Roles of the Sophist and the Philosopher. P. 80; Lucian of Samosata The Rhetorician’s Vade Mecum // The Works of Lucian of Samosata / trans. H. W. and F. Fowler. Oxford: Oxford University Press, 1905. P. 52. Перевод Н. Баранова.

116

См.: M. Untersteiner I sofisti. Milano: Mondadori, 2008. P. 280.

117

Plato The Republic // Collected Dialogues of Plato. P. 701–703. Перевод А. Егунова.

118

Plato Protagoras // Ibid. P. 319–320. Перевод В. Соловьева (с изменениями).

119

Plato Lesser Hippias // Ibid. P. 202. Перевод С. Шейнман-Топштейн.

120

Ibid. P. 214.

121

Ibid.

122

I. F. Stone The Trial of Socrates. P. 57.

123

M. de Montaigne An apology for Raymond Sebond // The Complete Essays / trans. and ed. M. A. Screech. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1991. P. 656.

124

G. Steiner Where Was Plato? // The Times Literary Supplement. 26 July 2013. P. 11.

125

Plato Theaetetus // The Collected Dialogues of Plato. P. 853–854.

126

Речь идет о сказке братьев Гримм «Гусятница».

127

Имеется в виду рассказ Редьярда Киплинга «За чертой».

128

Dante Alighieri De vulgari eloquentia / ed. e trad. V. Coletti. Milano: Garzanti, 1991. P. 25. Перевод А. Петровского.

129

Перевод К. Бальмонта.

130

R. H. Charles The Apocrypha and Pseudepigrapha of the Old Testament. Oxford: Clarendon, 1913. P. 75.

131

«E come augelli surti di rivera, / quasi congratulando a lor pasture, / fanno di sé or tonda or altra schiera, // sí dentro ai lumi sante creature / volitando cantavano, e faciensi / or D, or I, or L in sue figure» (Par., XVIII, 73–78).

132

В книге Фарида ад-Дин Аттара «Беседа птиц» (XII в.) птицы ищут своего царя, которым должен стать Симург. После долгих странствий им становится ясно, что они и есть Симург, а Симург является ими. Борхес проводит ту же связь между двумя птицами в эссе «El Simurgh y el águila» («Симург и орел») из книги Nueve ensayos dantescos («Девять эссе о Данте»; Madrid: Espasa-Calpe: 1982. P. 139–144).

133

«Visibile parlare» (Purg., X, 95); «Per me si va ne la città dolente, / per me si va ne l’etterno dolore, / per me si va tra la perduta gente. // Giustizia mosse il mio alto fattore; / fecemi la divina podestate, / la somma sapïenza e ’l primo amore. // Dinanzi a me non fuor cose create / se non etterne, e io etterno duro. / Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate» (Inf., III, 1–9).

134

«Genti dolorose» (Inf., III, 17); «Dentro alle segrete cose» (Inf., III, 21).

135

«Intrate; ma facciovi accorti / che di fuor torna chi ’n dietro si guata» (Purg., IX, 112–114; 131–132).

136

Saint Augustine De Magistro // Les Confessions, précedées de Dialogues Philosophiques / ed. L. Jerphagnon. P.: Gallimard, 1998. P. 370.

137

Verba – слова, scripta – тексты (лат.).

138

См.: J. Jaynes The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind. N. Y.: Houghton Mifflin, 1976.

139

Plato Phaedrus // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 520; G. K. Chesterton A Defense of Nonsense // G. K. Chesterton The Defendant. L.: Dent, 1901. P. 14.

140

м.: N. Dunlop The Lost Executioner: A Journey to the Heart of the Killing Fields. N. Y.: Walker, 2005. P. 82.

141

Си.: Inca Garcilaso de la Vega Comentarios reales // Obras completas del Inca Garcilaso de la Vega. Madrid: Colección Rivadeneira, 1960.

142

Ibid. P. 67.

143

Все сведения о Сансеверо взяты из превосходного издания его «Апологетического послания», переведенного на испанский язык: Raimondo di Sangro Carta Apologética / ed. J. E. y L. A. Burucúa. Buenos Aires: UNSAM Edita, 2010.

144

Это верно как для «письменных», так и для «устных» обществ. «Любое общество, которое принято считать „устным“, пользуется двумя различными, параллельно существующими коммуникационными системами: одна основывается на языке, другая на зрении» (A.-M. Christin L’Image écrite ou la déraison graphique. P.: Flammarion, 1995. P. 7).

145

R. Bringhurst The Elements of Typographic Style. Vancouver: Hartley and Marks, 1992. P. 9. Перевод Г. Северской.

146

См.: M. and R. Ascher Code of the Quipu: A Study in Media, Mathematics and Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1981. P. 102.

147

P. Cieza de León Crónica del Perú: Cuarta parte / ed. L. Gutiérrez Arbulú. Lima: Pontificia Universidad Católica del Perú y Academia Nacional de la Historia, 1994. Vol. 3. P. 232.

148

R. Bringhurst The Elements of Typographic Style. P. 19.

149

S. Volkov Conversations with Joseph Brodsky: A Poet’s Journey Through the Twentieth Century / trans. M. Schwartz. N. Y.: Free Press, 1998. P. 139; J. Brodsky The Condition We Call Exile // On Grief and Other Reasons: Essays. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1995. P. 33; J. Brodsky Venetian Stanzas. I // To Urania. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1988. P. 90.

150

Перевод В. Топорова.

151

«Matto è chi spera che nostra ragione / possa trascorrer la infinita via / che tiene una sustanza in tre persone. // State contenti, umana gente, al quia: / ché, se potuto aveste veder tutto, / mestier no era parturir Maria; // e disïar vedeste sanza frutto / tai che sarebbe lor disio quetato, / ch’ etternalmente è dato lor per lutto» (Purg., III, 34–42); «Io dico d’Aristotile e di Plato / e di molt’ altri» (Purg., III, 43–44).

152

Thomas Aquinas Summa Theologica / trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 1. P. 12. Перевод В. Гайденко; F. Bacon The Advancement of Learning // The Advancement of Learning and New Atlantis / ed. A. Johnston. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 35.

153

«Non il gustar del legno / fu per sé la cagion di tanto esilio, / ma solamente il trapassar del segno» (Par., XXVI, 115–117); «La lingua ch’io parlai fu tutta spenta / innanzi che a l’ovra iconsummabile / fosse la gente di Nembròt attenta: // ché nullo effetto mai razïonabile, / per lo piacere uman che rinovella / seguendo il cielo, sempre fu durabile. // Opera naturale ’ch’uom favella; / ma cosí o cosí, natura lascia / poi fare a voi secondo che v’abbella» (Par., XXVI, 124–132).

154

См.: Ibid. P. 132–138.

155

Dante Alighieri De vulgari eloquentia / ed. e trad. Vittorio Coletti. Milano: Garzanti, 1991. P. 14–15.

156

См.: L. Ginzberg The Legends of the Jews. / trans. H. Szold. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. Vol. 1: From the Creation to Jacob. P. 5–8.

157

Цит. по: G. Scholem Kabbalah. N. Y.: Dorset, 1974. P. 12.

158

См.: Мф 6, 22–23: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло».

159

См.: J. L. Borges La biblioteca de Babel // Ficciones. Buenos Aires: Sur, 1944. P. 85–95.

160

Десять сфирот – Корона, Мудрость, Понимание, Милость, Могущество (или Суд), Красота, Вечность, Слава, Основа и Царство. Известны 613 заповедей, из которых 365 запрещающих и 248 предписывающих. См.: L. Jacobs The Jewish Religion: A Companion. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 450, 350.

161

«Cadea de l’alta roccia un liquor chiaro / e si spandeva per le foglie suso» (Purg., XXII, 137–38). В Шестой песни «Ада», осуждая эпикурейцев, Данте упоминает только их представление о том, что тело умирает вместе с душой, но вовсе не эпикурейский культ удовольствия.

162

«Mamma / fumi, e fummi nutrice, poetando» (Purg., XXII, 65; Purg., XXI, 97–98).

163

«Frate / non far, ché tu se’ ombra e ombra vedi» (Purg., XXI, 114; Purg., XXI, 131–132); «Trattando l’ombre come cosa salda» (Purg., XXI, 136); «Lungo studio e ’l grande amore / che m’ ha fatto cercar lo tuo volume» (Inf., I, 82–84).

164

См.: S. Debenedetti Stow Dante e la mistica ebraica. Firenze: Editrice La Giuntina, 2004. P. 19–25.

165

U. Eco La ricerca della lingua perfetta. Rome: Laterza, 1993. P. 49–51.

166

См.: S. Debenedetti Stow Dante e la mistica ebraica. P. 41–51; «La mia mente fu percossa» (Par., XXXIII, 140).

167

См.: Plato The Republic // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 623; Purg., XV, 117.

168

«Государство на суше» и «государство на воде» (ит.).

169

См.: G. C. F. Villa Cima da Conegliano: Maître de la Renaissance vénitienne / trad. R. Temperini. P.: Réunion des musées nationaux, 2012. P. 32.

170

H. Strack, G. Stemberger Introducción a la literatura talmúdica y midrásica. Valencia: Institución San Jerónimo, 1988. P. 76.

171

См.: B. Netanyahu Don Isaac Abravanel, Statesman and Philosopher. Ithaca: Cornell University Press, 1998. P. 122.

172

См.: H. A. Davidson Moses Maimonides: The Man and his Works. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 72.

173

Pirke de Rabbi Eliezer: The Chapters of Rabbi Eliezer the Great According to the Text of the Manuscript Belonging to Abraham Epstein of Vienna / trans. G. Friedlander. N. Y.: Sepher Hermon Press, 1981. P. 63.

174

См.: U. Eco La ricerca della lingua perfetta. P. 50.

175

См.: A. Milano Storia degli ebrei in Italia. Torino: Einaudi, 1963. P. 668; R. M. Rilke Eine Szene aus dem Ghetto von Venedig // Geschichten vom lieben Gott. Wiesbaden: Insel Verlag, 1955. P. 94.

176

Математическая подоплека, открывшая Абрабанелю срок обетованного спасения (притом что сам он с ужасом бы отрекся от этих расчетов), оставила «длинную тень»: в последующие века иудеи терпеливо ждали, и в 1734 г. венецианскому синедриону даже пришлось заявить об отлучении некоего Моше-Хаима Луцатто, который объявил одного из своих приближенных Мессией, чье пришествие непостижимым образом случилось на 231 год позже, чем указывали расчеты Абрабанеля. См.: R. Calimani The Ghetto of Venice / trans. K. Silberblatt Wolfthal. N. Y.: M. Evans, 1987. P. 231–235.

177

G. Bohak Ancient Jewish Magic: A History. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 358–359.

178

См.: M. J. Heller Printing the Talmud: A History of the Earliest Printed Editions of the Talmud. Brooklyn, N. Y.: Im Hasefer, 1992. P. 7.

179

См.: R. Calimani The Ghetto of Venice. P. 81–82.

180

См.: Editoria in ebraico a Venezia. Venezia: Arsenale Editrice, 1991.

181

M. J. Heller Printing the Talmud. P. 135–182.

182

См.: Ibid. P. 142.

183

M.-A. Ouaknin Invito al Talmud / trad. R. Salvadori. Torino: Bottati Boringhieri, 2009. P. 56.

184

G. K. Chesterton Orthodoxy. N. Y.: John Lane, 1909. P. 108. Перевод Л. Сумм.

185

Площадями (ит.).

186

Благодарю за эти сведения Артура Кирона из «Jewish Institute Collections» при Пенсильванском университете. Г-н Кирон посоветовал мне обратиться к работе Джорджа Страттона: G. M. Stratton The Mnemonic Feat of the «Shas Pollak» // Psychological Review. № 3 (May 1917). P. 181–187.

187

Saint Bonaventure Collationes in Hexaemeron (13.12). Цит. по: H. Blumenberg Die Lesbarkeit der Welt. Frankfurt-am-Main: Suhrkamp, 1981. P. 73.

188

См.: M. del Negro Karem Immagini di Potere: Il Leone Andante nel Battistero di San Marco di Venezia // Atti dell’Istituto Veneto di Scienze, Lettere ed Arte. № 162 (2003–2004). P. 152–171.

189

См.: Mishneh Torah: The Book of Knowledge by Maimonides / ed. and trans. M. Hyamson. Jerusalem: Feldheim, 1981.

190

Здесь: идущим (ит.).

191

L. Carroll Through the Looking-Glass and What Alice Found There // The Annotated Alice / ed. M. Gardner. N. Y.: Clarkson Potter, 1960. P. 269. Перевод Н. Демуровой; «La mia mente fu percossa / da un fulgore in che sua voglia venne» (Par., XXXIII, 140–141).

192

Перевод С. В. Сарасвати.

193

См., напр.: Inf., XXX, 130–132; Purg., XIII, 133–141.

194

«Ogne lingua per certo verria meno / per lo nostro sermone e per la mente / c’hanno a tanto comprender poco seno» (Inf., XXVIII, 4–6).

195

Ovide Les Métamorphoses / éd. and trad. D. Robert. P.: Actes Sud, 2001. P. 246–149; «Entra nel petto mio, e spira tue / sí come quando Marsïa traesti / de la vagina de le membra sue» (Par., I, 19–21).

196

См.: Inf., I, 1–7.

197

Нет подтверждений того, что Сервантес читал «Божественную комедию», однако некоторые ее эпизоды в XVII в. были хорошо известны, и сцена сражения Дон Кихота с ветряными мельницами, показавшимися ему великанами, могла быть навеяна эпизодом, в котором Данте принимает за башни исполинов.

198

Бытие 6, 4; Помимо Книги Бытия, источником сюжета для Данте стали комментарии блаженного Августина; см.: The City of God / trans. H. Bettenson. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1984. P. 639; «Elli stessi s’accusa; / questi è Nembrotto per lo cui mal coto / pur un linguaggio nel mondo non s’usa. // Lasciànlo stare e non parliamo a vòto; / ché cosí è a lui ciascun linguaggio / come ’l suo ad altrui, ch’a nullo è noto» (Inf., XXXI, 76–81).

199

D. Guerri Di alcuni versi dotti della «Divina Commedia». Città di Castello: Casa Tipografica-Editrice S. Lappi, 1908. P. 19–47.

200

J. L. Borges La muerte y la brújula // La muerte y la brújula. Buenos Aires: Emecé Editores, 1951. P. 131. Перевод Е. Лысенко.

201

См.: Inf.,VII, 1. Краткая история различных интерпретаций этого мотива изложена в издании «Божественной комедии», опубликованном Анной Марией Кьяваччи Леонарди (Milano: Mondadori, 1994. P. 233). Под влиянием существовавшей средневековой тадиции Данте мог перепутать Плутона, бога подземного царства, и Плутоса, покровителя богатых); «L’alber fiacca» (Inf., VII, 14).

202

См.: Herodotus The Histories / trans. A. de Sélincourt. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1972. P. 129–130.

203

См.: S. de Adam Chronicle of Salimbene de Adam / ed. and trans. J. L. Baid, B. Giuseppe, J. R. Kane. Tempe: University of Arizona Press, 1986. P. 156.

204

O. Sacks Awakenings. N. Y.: Dutton, 1983. P. 188–189; R. M. Rilke The Panther // The Selected Poetry of Rainer Maria Rilke / ed. and trans. S. Mitchell. N. Y.: Random House, 1982. P. 24–25. Перевод Е. Витковского.

205

«Ancor ti può nel mondo render fama, / ch’el vive, e lunga vita ancor aspetta / se ’nnanzi tempo grazia a sé nol chiama» (Inf., XXXI, 127–129); «Al fondo che divora / Lucifero con Giuda» (Inf., XXXI, 142–143); «Come albero in nave» (Inf., XXXI, 145).

206

См.: L. Ginzberg The Legends of the Jews / trans. H. Szold. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. Vol. 1: From the Creation to Jacob. P. 177–180. Гинзберг перечисляет древнееврейские источники, в которых первым правителем в момент сотворения мира выступает Бог. После Бога были семь смертных: Нимрод, Иосиф, Соломон, Ахав, Навуходоносор, Кир и Александр Македонский. За ними, в свою очередь, придет девятый и последний правитель мира, Мессия (Legends of the Jews. Vol. 5: From the Creation to Exodus. P. 199).

207

См.: L. Ginzberg Legends of the Jews. Vol. 1. P. 180.

208

M. A. Arbib How the Brain Got Language: The Mirror System Hypothesis. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. IX.

209

См.: Ibid. P. 84–85.

210

F. Kafka Ein Bericht für eine Akademie // Die Erzählungen / hrsg. R. Hermes. Frankfurt am Main: Fischer Tagebuch Verlag, 2000. P. 322–333. Перевод Л. Черной. В 1906 г. аргентинский писатель Леопольдо Лугонес сочинил рассказ, в котором человек пытается научить обезьяну говорить, поскольку уверен, что приматы обладают такой способностью, но тысячи лет молчали, чтобы люди не заставили их на себя работать. В рассказе человек сначала обучает животное сурдометодом, затем прибегает к угрозам и наказаниям: ничего не помогает. Эти труды отнимают у животного все силы, и человек понимает, что оно сейчас умрет. Внезапно умирающая обезьяна произносит следующие слова («Как описать голос, не звучавший десять тысяч веков?»): «Хозяин, воды, дай воды, хозяин». В представлении Лугонеса, люди и обезьяны изначально говорили на одном языке. См.: L. Lugones Yzur // Las fuerzas extrañas. Buenos Aires: Arnoldo Moen y hermanos, 1906. P. 133–144.

211

«Trasumanar significar per verba / non si poria» (Par., I, 70–71); Thomas Aquinas Summa Theologica. / trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 1. P. 53. Перевод В. Гайденко.

212

Фрагмент из Nîti Sataka Бхартрихари. Цит по: The Hermit and the Love-Thief: Sanskrit Poems of Bhartrihari and Bilhana / ed. and trans. B. Stoler Miller. N. Y.: Columbia University Press, 1978. P. 3.

213

См.: A. Sen China and India // The Argumentative Indian: Writings on Indian Culture, History and Identity. L.: Allen Lane, 2005. P. 161.

214

См.: Hindu Scriptures / ed. and trans R. C. Zaehner. N. Y.: Knopf, 1992. P. X.

215

См.: The Upanishads / trans. Swami Paramananda. Hoo, U. K.: Axiom, 2004. P. 93; R. W. Emerson Brahma // Selected Writing of Ralph Waldo Emerson / ed. W. H. Gilman. N. Y.: New American Library, 1965. P. 471. Перевод К. Чуковского.

216

См.: R. Thapar A History of India. Harmondsworth, U. K.: Pelican, 1966. Vol. 1. P. 140–142.

217

The «Vâkyapadîya»: Critical Text of Cantos I and II, with English Translation, Summary of Ideas and Notes / ed. and trans. K. Raghavan Pillai. Dehli: Motilal Banarsidass, 1971. P. 1.

218

B. K. Matilal The Word and the World: India’s Contribution to the Study of Language. Delhi: Oxford University Press, 1992. P. 52.

219

Cicero De natura deorum / trans. H. Rackham. Cambridge: Harvard University Press, 2005. P. 213; цит. в: J. L. Borges La biblioteca total // Sur. № 59 (August 1939). P. 13–16. Перевод М. Рижского.

220

L. Carroll Through the Looking-Glass and What Alice Found There. P. 251. Перевод Н. Демуровой.

221

См.: T. Patnaik Sabda: A Study of Bhartrhari’s Philosophy of Language. New Delhi: D. K. Print World, 1994.

222

I. Calvino Se una notte d’inverno un viaggiatore. Torino: Einaudi, 1979. P. 72. Перевод Г. Киселева.

223

Dante Alighieri De vulgari eloquentia / ed. e trad. V. Coletti. Milano: Garzanti, 1991. P. 23.

224

Ibid. P. 99.

225

«Chè non è giusto aver ciò ch’om si toglie» (Inf., XIII, 105).

226

«Qual che tu sii, od ombra od omo certo!» (Inf., I, 66).

227

C. E. Stephenson Introduction // Jung and Moreno: Essays on the Theatre of Human Nature. L.: Routledge, 2014. P. 14.

228

«Elli givan dinanzi, ed io soletto / diretro, ed ascoltava i lor sermoni / h’a poetar mi davano intelletto» (Purg., XXII, 127–129); «Chi nel viso de li uomini legge „omo“ / ben avria quivi conosciuta l’emme» (Purg., XXIII, 32–33); Il «Commentarium» di Pietro Alighieri nelle redazioni Ashburnhamiana e Ottoboniana / ed. Roberto della Vedova and Maria Teresa Silvotti. Firenze: Olschki, 1978.

229

См.: Diogenes Laertius Lives of the Philosophers / trans. R. D. Hicks. Cambridge: Harvard University Press, 1995. Vol. 1. P. 281; Plato Cratylus // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 422. Перевод Т. Васильевой.

230

«Cesare fui, e son Giustiniano» (Par., VI, 10); «Quinci si mosse spirito a nomarlo / dal possessivo di cui era tutto» (Par., XII, 68–69); V. Presta Giovanna // Enciclopedia Dantesca. Milano: Mondadori, 2005. Vol. 9. P. 524; «Oh padre suo veramente Felice! / oh madre sua veramente Giovanna, / se, interpretata, val come si dice!» (Par., XII, 79–81).

231

«Quando mi volsi al suon del nome mio, / che di necessità qui si registra» (Purg., XXX, 62–63); «Guardaci ben! Ben son, ben son Beatrice. / Come degnasti d’accedere al monte? / non sapei tu che qui è l’uom felice?» (Purg., XXX, 73–75).

232

«Li occhi mi cadder giú nel chiaro fonte; / ma veggendomi in esso, i trassi a l’erba, / tanta vergogna mi gravò la fronte» (Purg., XXX, 76–78).

233

Пароль (Parolles) – от франц. paroles – «слова», в соответствующем контексте – «пустые речи».

234

Хвастливого воина (лат.); имеется в виду образ из одноименной пьесы Тита Макция Плавта.

235

W. Shakespeare All’s Well That Ends Well // The Complete Works of Shakespeare / ed. W. J. Craig. L.: Oxford University Press, 1969. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

236

W. B. Yeats A Woman Young and Old // The Collected Poems of W. B. Yeats. L.: Macmillan, 1979. P. 308; Plato Symposium / trans. M. Joyce // The Collected Dialogues of Plato. P. 542–545. Перевод С. Апта.

237

Доппельгангеры, двойники (нем.).

238

О Лакане см.: D. Macey Mirror-phase // The Penguin Dictionary of Critical Theory. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 2000. P. 255; A. Rimbaud Lettre à Georges Izambard, 13 mai 1871 // Correspondance / ed. J.-J. Lefrère. P.: Fayard, 2007. P. 64. Почти те же слова приводятся в письме Рембо Полю Демени от 15 мая 1871 г.

239

См.: C. G. Jung Conscious, Unconscious and Individuation // The Archetypes and the Collective Unconscious / trans. R. F. Hull. Princeton: Princeton University Press, 1980. P. 279; Saint Augustine Confessions / trans. R. S. Pine-Coffin. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1961. P. 278. Перевод М. Сергеенко.

240

См.: C. G. Jung Conscious, Unconscious and Individuation. P. 275; C. G. Jung Memories, Dreams, Reflections / rec. and ed. A. Jaffé, trans. R. and C. Winston. N. Y.: Vintage, 1965. P. 359. Перевод В. Поликарпова.

241

С. G. Jung Memories, Dreams, Reflections. P. 318.

242

L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland // The Annotated Alice / ed. M. Gardner. N. Y.: Clarkson Potter, 1960. P. 22.

243

Ibid. P. 22–23; См.: O. Mandelstam Conversation on Dante // The Selected Poems of Osip Mandelstam / trans. C. Brown and W. S. Merwin. N. Y.: New York Review of Books, 2004. P. 117.

244

In toto – здесь: целостных (лат.), т. е. созданных «на одном дыхании». «Гимн творению» (Hymn of Creation) часто упоминается как «Гимн Кэдмона».

245

См.: Purg., XXVIII, 139–141.

246

H. Melville Moby-Dick, or The Whale / ed. L. S. Mansfield and H. P. Vincent. N. Y.: Hendricks House, 1962. P. 54. Перевод И. Бернштейн.

247

L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland. P. 158. Перевод Н. Демуровой. Некоторые имена персонажей и неологизмы заимствованы из перевода Ю. Нестеренко.

248

W. Shakespeare Hamlet // Complete Works. Перевод Б. Пастернака; См.: L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland. P. 30–31.

249

См.: L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland. P. 161.

250

См.: Ibid. P. 67.

251

См.: Ibid. P. 32; См.: L. Carroll Through the Looking-Glass. P. 238.

252

См.: L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland. P. 37–38, 59, 75; См.: L. Carroll Through the Looking-Glass. P. 201, 287; O. Wilde Narcissus // The Works of Oscar Wilde / ed. G. F. Maine. L.: Collins, 1948. P. 844. Перевод Ф. Сологуба.

253

L. Carroll Alice’s Adventures in Wonderland. P. 39.

254

Книга посвящена Хуану Факундо Кироге (1790–1835) – аргентинскому военному и общественному деятелю, ставшему символом «народного вождя».

255

Землевладельцам (исп.).

256

P. Levi Virgil: His Life and Times. L.: Duckworth, 1998. P. 35; Drieu La Rochelle L’Homme à cheval. P.: Gallimard, 1943. P. 15; J. Hernández El gaucho Martín Fierro. Buenos Aires: Ediciones Pardo, 1962. P. 44, 10. Перевод М. Донского.

257

Перевод О. Тархановой.

258

J. Ruskin Modern Painters // The Complete Works of John Ruskin. L.: Chesterfield Society, n. d. Vol. 3. P. 208, 209; «Foresta spessa» (Purg., XXVIII, 2); «Selva oscura» (Inf., I, 2); J. Ruskin Modern Painters. P. 214.

259

Inf., XIII, 1–11.

260

«Cose che torrien fede al mio sermone» (Inf., XIII, 21); «Perché mi schiante?» (Inf., XIII, 32); «Ricomociò a dir: „Perché mi scerpi? / non hai tu spirto di pietade alcuno? // Uomini fummo, e or siam fatti sterpi: / ben dovrebb“ esser la tua man piú pia / se state fossimo anime di serpe» (Inf., XIII, 35–39); Virgil Aeneid (3, 19–33) // Eclogues, Georgics, Aeneid. / trans. H. Rushton Fairclough. Cambridge: Harvard University Press, 1974. Vol. 1. P. 348–350.

261

«’n vece / d’alcun’ ammenda» (Inf., XIII, 52–53); «Ingiusto fece me contra me giusto» (Inf., XIII, 72).

262

Saint Augustine City of God / trans. H. Bettenson. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1972. P. 32.

263

«Uomini fummo» (Inf., XIII, 37); O. Sedakova Sotto il cielo della violenza // Esperimenti Danteschi: Inferno 2008 / ed. S. Invernizzi. Milano: Casa Editrice Marietti, 2009. P. 116; См.: Dante Alighieri De vulgari eloquentia / ed. e trad. V. Coletti. Milano: Garzanti, 1991. P. 9; У. Шекспир Юлий Цезарь. Перевод М. Зенкевича.

264

См.: P. Harvey The Oxford Companion to Classical Literature. Oxford: Clarendon, 1980. P. 194.

265

J. Ruskin Modern Painters. P. 212.

266

«Quando l’amor divino / mosse di prima quelle cose belle» (Inf., I, 39–40); Contrappasso (возмездие, итал.) – понятие, которое Данте заимствовал у Фомы Аквинского, подразумевая под ним кару или процесс очищения от какого-либо греха. Например, воры, покусившиеся на чужое, в наказание теряют все, что им принадлежало, в том числе и человеческий облик.

267

Virgil Georgics (1, 155–159) // Eclogues, Georgics, Aeneid. Vol. 1. P. 90–91. Перевод С. Шервинского.

268

Порфирий и Плиний Старший цит. по: J. D. Hughes How the Ancients Viewed Deforestation // Journal of Field Archeology. № 4 (winter 1983). P. 435–445. Перевод Т. Сидаша.

269

См.: A. Wold Saving the Small Farm: Agriculture in Roman Literature // Agriculture and Human Values. № 2–3 (spring-summer 1987). P. 65–75. В восемнадцатом веке, в Англии, Сэмюэл Джонсон насмехался над любовью современников к буколической поэзии. Комментируя сочинение некоего доктора Гренджера «Тростник. Поэма», он заметил своему биографу и другу Джеймсу Босуэллу: «Дался ему этот тростник. Точно так же можно было написать „Петрушка огородная. Поэма“ или „Капустная грядка. Поэма“». См.: J. Boswell The Life of Samuel Johnson. L.: T. Cadell and W. Davies, 1811. Vol. 3. P. 170. В Южной Америке классическим для девятнадцатого века примером может служить «Ода сельскому хозяйству в тропических широтах» («Silva a la agricutura en la zona tórrida») чилийца Андреса Бельо.

270

«Spregiando Natura, e sua bontade» (Inf., XI, 48).

271

L. Lear Afterword // R. Carson Silent Spring. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1999. P. 259; C. Williams The Figure of Beatrice: A Study in Dante. Woodbridge, U. K.: Boydell and Brewer, 1994. P. 129. «Грешащими против природы» принято называть содомитов, которые по своей воле отказались от отношений с противоположным полом, то есть от «законных» сексуальных контактов. Однако некоторые ученые, прежде всего Андре Пезар (см.: A. Pézard Dante sous la pluie de feu. P.: Vrin, 1950), предполагают, что грех «против природы» проявляется в разных формах и выражается в «слепоте суждения» о том, что естественно. Ни «содомия», ни «содомиты» в «Божественной комедии» не упоминаются. Впрочем, в «Чистилище» XXVI:40 несколько душ восклицают «Содом и Гоморра», имея в виду «великий грех» городов равнины (Быт 18, 20), а в следующих строках им вторит другая группа, вспомнив Пасифаю, жену Миноса, которая совокуплялась с быком и родила Минотавра. Обе группы – это сладострастники, гомо- или гетеросексуальные; они олицетворяют для Данте наименее серьезный из семи грехов и не случайно находятся на верхнем уступе горы (ближе всего к Эдему).

272

L. Lear Afterword // R. Carson Silent Spring. P. 257.

273

Aristotle The Politics / trans. T. A. Sinclair. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1962. P. 38–40. Перевод С. Жебелева.

274

См.: Assessing Human Vulnerability to Environmental Change: Concepts, Issues, Methods, and Case Studies (Nairobi: United Nations Environmental Programme, 2003).

275

T. Roszak The Voice of the Earth. Grand Rapids, Mich.: Phanes, 1992. P. 2; J. Ruskin Modern Painters. P. 155; A. Barrows The Ecological Self in Childhood // Ecopsychology Newsletter. № 4 (Fall 1995). Цит. по: D. Suzuki The Sacred Balance: Rediscovering Our Place in Nature. Vancouver: Greystone / Toronto: Douglas and McIntyre, 1997. P. 179.

276

«In quella parte del giovanetto anno / che ’l sole i crin sotto l’Aquario tempra / e già le notti al mezzo dí sen vanno, // quando la brina in su la terra assempra / l’imagine di sua sorella bianca, / ma poco dura a la sua penna tempra, // lo villanello a cui la roba manca, / si leva, e guarda, e vede la campagna / biancheggiar tutta; ond’ ei si batte l’anca, // ritorna in casa, e qua e là si lagna, / come ’l tapin che non sa che si faccia; / poi riede, e la speranza ringavagna, // veggendo ’l mondo avec cangiata faccia / in poco d’ora, e prende suo vincastro / e fuor le pecorelle a pascer caccia» (Inf., XXIV, 1–15); Virgil Georgics (1, 145–146) // Eclogues, Georgics, Aeneid. Vol. 1. P. 90–91; Georgics (2, 9–16) // Ibid. P. 116–117.

277

Working Group II, AR5, Final Drafts, IPCC, available at http://ipcc-wg2.gov/AR5/report/final-drafts/ (accessed November 2013). Межправительственная группа не первой объединила всемирно известных ученых, выступивших с таким предупреждением. 18 ноября 1992 г., через пять месяцев после Саммита Земли в Рио-де-Жанейро, крупнейшего форума глав государств в истории, 1600 ученых из разных стран, среди которых было немало лауреатов Нобелевской премии, выпустили «Предупреждение человечеству от ученых мира», в котором об опасности говорилось без обиняков: «Человек и естественная среда переживают конфликт. Деятельность человечества наносит тягчайший и часто необратимый ущерб окружающей среде и жизненно важным ресурсам. Не подвергаясь контролю, многие наши сегодняшние действия представляют серьезную угрозу будущему, в котором мы хотим видеть человеческое сообщество, а также растительный и животный мир, и могут настолько изменить живую среду, что она окажется не в состоянии поддерживать жизнь привычным нам образом. Нужны срочные принципиальные изменения, чтобы избежать конфликта, к которому ведет нас сегодняшнее развитие. <…> Всего одно или считаные десятилетия остаются до того, как возможность предотвратить угрозы, с которыми мы сегодня столкнулись, будет утрачена, и шансы для человечества неизмеримо сократятся. Мы, нижеподписавшиеся, ведущие члены мирового научного сообщества, настоящим документом предупреждаем все человечество о том, что лежит впереди. Требуются значительные изменения в том, как мы распоряжаемся Землей и жизнью на ней, если мы рассчитываем избежать масштабных бедствий, ожидающих человечество, и непоправимого ущерба в нашем общем доме на этой планете». В книге «Священное равновесие» эколог Девид Судзуки отмечает, что, когда этот документ был представлен прессе, не многие газеты обратили на него внимание. «Washington Post» и «New York Times» отказались от его освещения как от «не новостного повода»; издатели газет сознательно отвергли значимость предупреждения и свою ответственность за то, что оно не встретило отклика.

278

«Maestro di color che sanno» (Inf., IV, 131).

279

D. Walcott The Star-Apple Kingdom // Selected Poems / ed. Edward Baugh. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2007. P. 129; J. Joyce A Portrait of the Artist as a Young Man. N. Y.: Random House, 1928. P. 11–12 / Перевод М. Богословской-Бобровой; J. W. Goethe Die Wahlverwandtschaften. / ed. Hans-J. Weitz (Frankfurt-am-Main: Insel Verlag, 1972), P. 174. Перевод А. Федорова; L. Durrell Constance, or Solitary Practices. L.: Faber and Faber, 1982. P. 50. Перевод Л. Володарской; T. Salih Season of Migration to the North / trans. D. Johnson-Davies. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 2003. P. 30; L. Carroll The Hunting of the Snark / ed. M. Gardner. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1967. P. 55. Перевод Г. Кружкова; N. Frye Haunted by Lack of Ghosts: Some Patterns in the Imagery of Canadian Poetry // Northrop Frye on Canada / ed. J. O’Grady and D. Staines. Toronto: University of Toronto Press, 2003. P. 476. Нортроп Фрай (1912–1991) – канадский филолог, один из основоположников мифологического подхода к изучению литературы. Примеч. пер.

280

«Selvaggia e aspra e forte» (Inf., I, 5); «Amara» (Inf., I, 7); «La notte, ch’i’ passai con tanta pieta» (Inf., I, 21).

281

См.: Purg., II, 146; Convivio, II, 1, 6–8, Epistola XIII, 21 // Le opere di Dante: testo critico della Società dantesca italiana / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 172, 438, respectively. Имеется в виду Пс 113, 1 (в латинской традиции 114, 1).

282

Единственным исключением является эпизод, когда Вергилий отсылает своего подопечного в одиночестве наблюдать за наказанием лихоимцев (ростовщиков; Inf., XVII, 37–78).

283

H. James Substance and Shadow, or Morality and Religion in Their Relation to Life. Boston: Ticknor and Fields, 1863. P. 75.

284

«Ond’ elli a me: „Perchè tu mi dischiomi, / nè ti dirò ch’io sia, nè mostrerolti, / se mille fiate in sul capo tomi“» (Inf., XXXII, 100–102); «Più d’una ciocca» (Inf., XXXII, 104); «Che hai tu, Bocca?» (Inf., XXXII, 106).

285

«Lo pianto stesso lí pianger non lascia» (Inf., XXXIII, 94); «I duri veli» (Inf., XXXIII, 112); «S’io non ti disbrigo, / al fondo de la ghiaccia ir mi convegna» (Inf., XXXIII, 116–117); «E cortesia fu lui esser villano» (Inf., XXXIII, 150).

286

«Benedetta colei che ’n te s’incinse» (Inf., VIII, 45).

287

См.: Thomas Aquinas Summa Theologica // trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 2. P. 785. См., к примеру, соч. сторонников Данте: L. Pietrobono Il canto VIII dell’ Inferno // L’Alighieri. № 2 (1960). P. 3–14; G. A. Borgese The Wrath of Dante // Speculum. № 13 (1938). P. 183–193; и его противников: E. G. Parodi Poesia e storia nella «Divina Commedia». Vicenza: Neri Pozza, 1965. P. 74; A. Momigliano La «Divina Commedia» di Dante Alighieri. Firenze: Sansoni, 1948. P. 59–60. Но всех голосов сторонников и противников не счесть.

288

G. Boccaccio Il Decamerone. Torino: Einaudi, 1980. P. 685–689. Перевод П. Вейнберга и А. Веселовского.

289

См.: Inf., V, 141–142.

290

Thomas Aquinas Summa Theologica. Vol. 1. P. 119. Перевод В. Гайденко.

291

См.: R. Pratesi Introduction // G. Galilei. Dos lecciones infernales / trad. M. Alinovi. Buenos Aires: La Compañía, 2011. P. 12.

292

См.: G. Galilei Studi sulla Divina Commedia. Firenze: Felice Le Monnier, 1855). См. также: G. Galilei Dos lecciones infernales и G. Galilée Leçons sur l’Enfer de Dante / trad. L. Degryse. P.: Fayard, 2008.

293

См.: Inf., XXXI, 58–59 (лицо Нимрода); XXXIV, 30–31 (рука Люцифера).

294

См.: N. Chiaromonte The Worm of Consciousness and Other Essays / ed. Miriam Chiaromonte. N. Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1976. P. 153.

295

Homer The Odyssey (8, 551) / trans. R. Fagles. N. Y.: Viking Penguin, 1996. P. 207. Перевод В. Жуковского.

296

См.: F. Hartog, M. Werner Histoire // Vocabulaire européen des philosophies / ed. B. Cassin. P.: Éditions du Seuil, 2004. P. 562; См.: G. W. F. Hegel Lectures on the Philosophy of World History / trans. H. Barr Nisbet. Cambridge: Cambridge University Press, 1975. P. 27, 560.

297

См.: L. Földényi Dostoyevski lee a Hegel en Siberia y rompe a llorar / trad. A. Kovacsis. Madrid: Galaxia Gutenberg, 2006); M. Brod Franz Kafka. N. Y.: Schocken, 1960. P. 75. Перевод М. Рудницкого.

298

L. Földényi Dostoyevski lee a Hegel en Siberia y rompe a llorar. P. 42.

299

См.: J. Hendrix History and Culture in Italy. Lanham, Md.: University Press of America, 2003. P. 130.

300

Al-Biruni Le Livre de l’Inde / éd. and trad. V. Mansour-Monteil. P.: Sinbad / UNESCO, 1996. P. 41–42; Virgil The Aeneid (6, 847–853) / trans. C. Day Lewis. Oxford: Oxford University Press, 1952. P. 154. Перевод С. Ошерова.

301

C. Lévi-Strauss Tristes Tropiques / trans. J. and D. Weightman. L.: Jonathan Cape, 1973 P. 411. Перевод Г. Сергеева.

302

«Dunque: che è? perché, perché restai, / perché tanta viltà nel core allette? / perché ardire e franchezza no hai?» (Inf., II, 121–123).

303

C. Lévi-Strauss Tristes tropiques. P. 414. Перевод Г. Сергеева (с изменениями).

304

«Коралловый остров» – приключенческий роман шотландского писателя Роберта Баллантайна (1825–1894), вышедший в 1857 г. Робинзонада трех подростков, героев романа, оказавшихся на необитаемом острове, описана от лица пятнадцатилетнего Ральфа Ровера. «Хайди» – повесть швейцарской писательницы Иоханны Спири (1827–1901) о девочке Хайди, живущей с дедушкой в альпийской части Швейцарии, а также о детях и взрослых, которые ее окружают. Примеч. пер.

305

См.: Plato The Republic // The Collected Dialogues of Plato / ed. E. Hamilton and H. Cairns. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 597.

306

Ibid. P. 605, 614.

307

Ibid. P. 589.

308

V. Woolf Speech to the London and National Society for Women’s Service // The Essays of Virginia Woolf / ed. S. N. Clarke. L.: Hogarth, 2009. Vol. 5: 1929–1932. P. 640. Перевод И. Бернштейн; Sophocles Oedipus at Colonus (368–370) // The Theban Plays / trans. D. Grene. N. Y.: Knopf, 1994. P. 78. Перевод Ф. Зелинского. Суждение о роли мужчин и женщин в «Илиаде» принадлежит Алессандро Барикко (Omero, Iliade. Milano: Feltrinelli, 2004. P. 159–160).

309

Homer The Odyssey (1, 413) / trans. R. Fagles. N. Y.: Viking Penguin, 1996. P. 89; M. Beard Sappho Speaks // Confronting the Classics. L.: Profile, 2013. P. 31. В послесловии к Мэри Берд признается, что, возможно, «излишне увлеклась», рассуждая о различных устах дельфийских жриц (P. 285).

310

Saint Augustine The City of God / trans. H. Bettenson. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1984. P. 771–772; См.: G. Lerner The Creation of Patriarchy. N. Y.: Oxford University Press, 1986. P. 213.

311

См.: S. de Beauvoir Le Deuxième Sexe. P.: Gallimard, 1949. P. 31; «Ne l’ordine ch’io dico sono accline / tutte nature, per diverse sorti, / più al principio loro e men vicine; // onde si muovono a diversi porti / per lo gran mar de l’essere, e ciascuna / con istinto a lei dato che la porti» (Par., I, 109–114).

312

«Siena mi fé, disfecemi Maremma» (Purg., V, 130–136).

313

Ср.: «E caddi come corpo morto cade» (Inf., V, 142). Книгой Паоло и Франчески мог быть один из двух рыцарских романов тринадцатого века: «Ланселот Озерный» или «Смерть Артура».

314

«Non fu dal vel del cor già mai disciolta» (Par., III, 117); «Come per acqua cupa cosa grave» (Par., III, 123).

315

G. Lerner The Creation of Patriarchy. P. 222.

316

«Che si compiange / di questo ’mpedimento» (Inf., II, 94–95); «Il tuo fedele» (Inf., II, 98); «Ché non soccori quei che t’ amò tanto» (Inf., II, 104).

317

G. I. Joe – популярная серия игрушек американской компании Hasbro, созданная в середине 1960-х гг.

318

Об этом в личной беседе с автором рассказала Марина Уорнер.

319

«S’il y a cent femmes et un cochon, le cochon l’emporte» (N. Brossard The Volatility of Meaning. The Paget/Hoy lecture delivered on 11 March 2013 at the University of Calgary).

320

См.: M. Robespierre Discours du 15 mai // Oeuvres de Maximilien Robespierre. P.: Armand Colin, 2010. Vol. 6. P. 358.

321

J.-P. Rabaut Saint-Etienne Précis historique de la Révolution. P., 1792. P. 200; цит. по: J. Jennings The Déclaration des Droits de l’Homme et du Citoyen and Its Critics in France: Reaction and Idéologie // Historical Journal. № 4 (1992). P. 840.

322

Идеологи (фр.).

323

Высказывание графа д’Антрега. Цит. по: Ibid. P. 841.

324

Ibid. P. 842–843.

325

Слова Шометта цит. по: J. Wallach Scott French Feminists and the Rights of Man // History Workshop. № 28 (Autumn 1989). P. 3; Marquis de Condorcet Sur l’admission des femmes au droit de cité // Oeuvres / éd. A. Condorcet O’Connor and A. F. Arago. P.: Firmin Didot, 1847. Vol. 2. P. 126–127.

326

Конвенция 1893 г. цит. по: B. Groult Ainsi soit Olympe de Gouges. P.: Grasset, 2013. P. 57.

327

Ibid. P. 50; Voltaire en sa correspondence // éd. R. Roche. Bordeaux: L’Escampette, 1999. Vol. 8. P. 65.

328

См.: O. de Gouges Mémoire de Mme de Valmont. P.: Côté-Femmes, 2007. P. 12.

329

Слова Помпиньяна цит. по: B. Groult Ainsi soit Olympe de Gouges. P. 25–26.

330

Участники движения за отмену рабства в Америке находили в «Божественной комедии» доводы в поддержку их борьбы; и в XIX и XX вв. афроамериканские писатели видели в ней источники вдохновения и ориентиры. См.: D. Looney Freedom Readers: The African American Reception of Dante Alighieri and the «Divine Comedy». Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2011.

331

J. Michelet Les Femmes de la Revolution. P.: Adolphe Delahays, 1855. P. 105.

332

«La Déclaration des droits de l’homme…». Слово homme во французском языке имеет значения «человек» и «мужчина».

333

B. Groult Ainsi soit Olympe de Gouges. P. 75–77.

334

Ms 872, fol. 288–289, Bibliothèque Historique de la ville de Paris. Цит. по: O. de Gouges Écrits politiques1792–1793. P.: Côté-femmes, 1993. Vol. 2. P. 36.

335

M. de Cervantes El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha (1, 13). Перевод Н. Любимова.

336

Plato The Republic. P. 835.

337

B. Holstun Lopez Of Wolves and Men. N. Y.: Scribner’s, 1978. P. 4, 284; Pablo Neruda Si Dios está en mi verso // Obras Completas. Barcelona: Galaxia Gutenberg, Círculo de Lectores, 1999. Vol. 1. P. 131–132.

338

«Via costà con li altri cani» (Inf., VIII, 42); «Nere cagne, bramose e correnti» (Inf., XIII, 125); «Non altrimenti fan di state i cani / or col ceffo or col piè, quando son morsi / o da pulci o da mosche o da tafani» (Inf., XVII, 49–51); «Mastino sciolto» (Inf., XXI, 44); «Cani a dosso al poverello» (Inf., XXI, 68); «’l cane a quella lievre ch’elli acceffa» (Inf., XXIII, 18); «Si come cane» (Inf., XXX, 20); «Visi cagnazzi» (Inf., XXXII, 71); «Latrando» (Inf., XXXII, 105); «Co’ denti, / che furo a l’osso, come d’un can, forti» (Inf., XXXIII, 77–78); «Botoli <…> ringhiosi» (Purg., XIV, 46–47).

339

См.: Par., VIII, 97–148.

340

G. Mollet Les Papes d’Avignon. P.: Letouzey et Ané, 1950. P. 392.

341

См.: Par., XXXIII, 145.

342

Ср.: «Minerva spira, e conducemi Appollo, / e nove Musi mi dimostran l’Orse» (Par., II, 8–9); См.: Par., XXII, 152; Par., XXXIII, 143.

343

Ср.: «Nel cui girar par che si creda / le condizion di qua giù trasmutarsi» (Purg., XX, 13–14); См.: Inf., I, 101; Purg., XX, 13–15.

344

«D’enz de sale uns veltres avalat» (La Chanson de Roland (57, 730) / éd. et trad. J. Bédier. P.: L’Edition d’art, 1922. P. 58); G. Boccaccio Esposizioni sopra la Comedia di Dante // Tutte le opere di Giovanni Boccaccio / ed. V. Branca. Milano: Mondadori, 1900. Vol. 6. P. 73; «Che la farà morir con doglia» (Inf., I, 102); Dante Alighieri Epistola VII // Le opere di Dante: testo critico della Società dantesca italiana / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 426.

345

«Dolce color d’oriental zaffiro» (Purg., I, 13).

346

Dante Alighieri Epistola XIII // Le opere di Dante. P. 437.

347

«Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate» (Inf., III, 9). В переводе М. Лозинского: «Входящие, оставьте упованья». Примеч. пер.

348

I. Kadare Dante, l’incontournable / trad. T. Papavrami. P.: Fayard, 2005. P. 38–39.

349

«Nessun maggior dolore / che ricordarsi del tempo felice / ne la miseria» (Inf., V, 121–123); «E detto l’ho perché doler ti debbia!» (Inf., XXIV, 151); «Tu lascerai ogne cosa diletta / più caramente; e questo è quello strale / che l’arco de lo essilio pria saetta. // Tu proverai sì come sa di sale / lo pane altrui e come è duro calle / lo scendere e ’l salir per l’altrui scale» (Par., XVII, 55–60).

350

«Maggio / che ’l parlar mostra» (Par., XXXIII, 55–56).

351

Dante Alighieri Convivio // Le opere di Dante. P. 147; «Ciì che narrate di mio corso scrivo» (Inf., XV, 88); «S’infutura la tua vita / via più là che ’l punir di lor perfidie» (Par., XVII, 98–99).

352

См.: Par., XV, 97–126.

353

См.: F. Sacchetti Trecentonovelle. Rome: Salerno, 1996. P. 167; L. B. Alberti Il libro della famiglia / ed. F. Furlan. Torino: Giulio Einaudi, 1996. P. 210.

354

См.: B. Latini Li Livres dou tresor (The Book of the Treasure) / trans. P. Barrette and S. Baldwin. N. Y.: Garland, 1993. P. 133–134; См.: P. de Beauvais Bestiaire // Bestiaires du Moyen Age / trad. G. Bianciotto. P.: Editions Stock, 1980. P. 65; См.: San Isidoro de Sevilla Etimología / ed. J. Oroz Reta y M. A. Marcos Casquero. Madrid: Biblioteca de Autores Cristianos, La Editorial Católica, 2009.

355

Тов 5, 17 и 11, 3; См.: D. G. White Myths of the Dog-Man. Chicago: University of Chicago Press, 1991. P. 44.

356

«Dir qual era è cosa dura» (Inf., I, 4).

357

См.: Inf., XVII, 74–75; XVIII, 28–33; Purg., XVII, 1–9; Par., XII, 86–87.

358

Inf., XXV, 58–66.

359

Thomas Aquinas Summa Theologica / trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 1. P. 501; Saint Augustine On the Free Choice of the Will // On the Free Choice of the Will, On Grace and Free Choice and Other Writings / ed. and trans. P. King. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 52 (животные не страдают); Saint Augustine The City of God / trans. H. Bettenson. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1984. P. 475; Cicero De natura deorum / trans. H. Rackham. Cambridge: Harvard University Press, 2005. P. 251; См.: P. Le Hir 8,7 millions d’espèces // Le Monde. 27 August 2011.

360

Saint Ambrose Hexameron / trans. J. J. Savage. Washington, D. C.: Catholic University of America Press, 1961. P. 235.

361

См.: Marie de France Le Lai de Bisclavret // Lais / ed. G. S. Burgess. L.: Bristol Classical Press, G. Duckworth, 2001; «Graffia li spiriti ed iscoia ed isquatra» (Inf., VI, 18).

362

«Vinto mi concedo» (Par., XXX, 22); «Quella materia ond’io son fatto scriba» (Par., X, 27).

363

«Lo mio maestro» (Inf., I, 85); См.: Purg., XXVII, 86; «Non aspettar mio dir più né mio cenno; / libero, dritto e sano è tuo arbitrio» (Purg., XXVII, 139–140); «La divinaforesta» (Purg., XXVIII, 2).

364

Stendhal Le Rouge et le noir / éd. H. Martineau. P.: Éditions Garnier Frères, 1958. P. 376; Некролог генерала Хорхе Рафаэля Виделы // El País. 17 May 2013; A. Kenny Giving Thanks for the Bombing of Hiroshima // The Spectator. 30 July 2005.

365

Перевод Н. Оттена.

366

«Dove la montagna giace, / sì che possibil sia l’andare in suso» (Purg., III, 76–77); «Come le pecorelle escon del chiuso / a una, a due, a tre, e altre stanno / timedette atterando l’occhio e l’muso; // e ciò che fa la prima, e l’altre fanno, / addossandosi a lei, s’ella s’arresta, / semplici e quete, e lo ’mperché non sanno; // sí vid’ io muovere a venir la testa / di quella mandra fortunata allotta, / pudica in faccia e ne l’andare onesta» (Purg., III, 79–87).

367

«Biondo era e bello e di gentile aspetto / ma l’un de’ cigli un colpo avea diviso» (Purg., III, 107–108); См.: Par., III, 109–120.

368

См.: Inf., X, 119. См.: F. Rückert Barbarossa // Kranz der Zeit. Stuttgart: Cotta, 1817. Vol. 2. P. 270–271.

369

«A lume spento» (Purg., III, 132). «Sine croce, sine luce» («Без креста, без света») – средневековое заклинание, произносившееся на похоронах отлученных от церкви.

370

«Quelli ch’usurpa in terra il luogo mio, / il luogo mio, il luogo mio che vaca/ ne la presenza del Figliuol di Dio, // fatt’ ha del cimitero mio cloaca/ del sangue e de la puzza; onde ’l perverso/ che cadde di qua sú, là giú si placa» (Par., XXVII, 22–27).

371

Заповедь Христа звучит трижды: Мк 12, 17; Мф 22, 21; Лк 20, 25; «Vedi com’io mi dilacco» (Inf., XXVIII, 30).

372

См.: L. Valla On the Donation of Constantine / trans. G. W. Bower-sock. Cambridge: Harvard University Press, 2007; См.: Purg., XXXIII, 55–57; «Sotto buona intenzion che fé mal frutto» (Par., XX, 56).

373

«Piangendo, a quei che volontier perdona» (Purg., III, 120); «Al fin si penta» (Purg., III, 137). В «Католической энциклопедии» (N. Y.: Appleton, 1905–1914. Vol. 1) дается следующее определение анафемы: «Римский понтификат различает три вида отлучения от Церкви: неполное отлучение применяется к тому, кто ранее нарушил запрет на общение с лицом, отлученным от Церкви; полное отлучение объявляется Папой с зачитыванием вердикта; и анафема – наказание, положенное за наиболее тяжкие преступления, объявляется Папой в соответствии с церемониалом. При вынесении вердикта на понтифике должны быть паллий, стола и лиловая мантия, на голове – митра, его должны сопровождать двенадцать священников, облаченных в стихари и несущих горящие свечи. Папа усаживается напротив алтаря или в другом надлежащем месте и произносит текст анафемы, который заканчивается следующими словами: „Посему во имя Всемогущего Господа нашего, Отца, Сына и Святого Духа, блаженного Петра, князя апостолов, и всех святых, властью, данной мне, чтобы скреплять и расторгать узы Небесные и земные, мы лишаем N – самого и всех его приспешников и пособников – причастия к телу и крови Господним, отлучаем его от христианского сообщества, изгоняем из лона нашей святой матери-Церкви в небесах и на земле, объявляем его отлученным и преданным анафеме и обрекаем гореть в вечном пламени с Сатаной и ангелами его, и всеми нечестивцами, пока не испепелит он на себе дьявольские оковы, не покается и не угодит Церкви; вверяем его Сатане, чтобы терзал его тело, дабы душа его могла спастись в судный день“. На это все участвующие в обряде священники отвечают: „Fiat, fiat, fiat“ [Да будет так (лат.)]. Затем понтифик и двенадцать священников бросают оземь зажженные свечи, которые несли, и всем священникам и епископам в округе рассылается письменное уведомление с именем отлученного и причиной отлучения, чтобы могли они с ним не знаться».

374

J. Freccero Manfred’s Wounds // Dante: The Poetics of Conversion / ed. Rachel Jacoff. Cambridge: Harvard University Press, 1986, P. 200–201.

375

«Orribili furon li peccati miei; / ma la bontà infinita ha sí gran braccia, / che prende ciò che si rivolge a lei. // <…> Per lor maladizion sí non si perde, / che non possa tornar, l’etterno amore, / mentre che la speranza ha fior del verde. // Vero è che quale in contumacia more / di Santa Chiesa, ancor ch’al fin si penta, / star li convien da questa ripa in fore, // per ognun tempo ch’elli è stato, trenta, / in sua presunzïon, se tal decreto / piú corto per buon prieghi non diventa» (Purg., III, 121–141).

376

См.: Purg., III, 25–27, 124–132; Иез 37, 3.

377

G. de Lorris, J. de Meun Le Roman de la rose // éd. D. Poition. P.: Garnier-Flammarion, 1974. P. 204; The Mabinogion / trans. C. Guest. L.: Dent, 1906. P. 142–150; слова Карла Анжуйского цит. по: A. Borst Medieval Worlds: Barbarians, Heretics and Artists / trans. E. Hansen. Chicago: University of Chicago Press, 1992. P. 209.

378

См.: C. W. C. Oman The Art of War in the Middle Ages, A. D. 378–1515 / ed. J. H. Beeler. Ithaca: Cornell University Press. 1953. P. 7–9.

379

G. Villani Nuova cronica / ed. G. Porta. Parma: Ugo Guanda, 1991.

380

См.: J. Needham, Ho Ping-Yü, Lu Gwei-Djen, Wang Ling Chemistry and Chemical Technology: Military Technology. The Gunpowder Epic. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. Vol. 5. P. 1–7, 579.

381

F. Bacon The Works of Francis Bacon. L.: W. Baynes and Son / Dublin: R. M. Tims, 1824. Vol. 9. P. 167.

382

См.: J. Burke, Connections. L.: Macmillan, 1978. P. 70.

383

См.: Inf., XXI, 7–18.

384

«E ’l duca mio a me: „O tu che siedi / tra li scheggion del ponte quatto quatto, / sicuramente omai a me to riedi“» (Inf., XXI, 88–90).

385

Пруст цит. по: R. Monk J. Robert Oppenheimer: A Life Inside the Center. N. Y.: Anchor, 2012. P. 114. Перевод Е. Баевской.

386

См.: K. Bird, M. J. Sherwin American Prometheus: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer. N. Y.: Knopf, 2005.

387

A Petition to the President of the United States (17 July 1945). U. S. National Archives, Record Group 77, Records of the Chief of Engineers, Manhattan Engineer District, Harrison-Bundy File, folder 76. См.: http://www.dannen.com/decision/45–07–17.html.

388

Оппенгеймер цит. по: R. Jungk Brighter than a Thousand Suns: A Personal History of the Atomic Scientists / trans. J. Cleugh. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1960.

389

Слова Тиббетса цит. по: R. Monk J. Robert Oppenheimer. P. 462 (пропуск – в тексте оригинала).

390

Слова отца Симеса цит. по: J. Hersey Hiroshima. N. Y.: Knopf, 1946. P. 117–118; См.: Par., XVIII, 91–93.

391

Оппенгеймер цит. по: R. Monk J. Robert Oppenheimer. P. 115 (пропуски – в тексте оригинала).

392

ABCD: Une collection d’Art Brut / éd. B. Ducharme, E. Lemaître, J.-M. Fleury. Arles: Actes Sud, 2000. P. 282–283; J. Buchan Frozen Desire: The Meaning of Money. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1997. P. 18, 269; «Qual di questa gregga / s’arresta punto, giace poi cent’ anni / sanz’ arrostarsi quando ’l foco il feggia» (Inf., XV, 37–39); World Bank indicators // Le Monde diplomatique. February 2002. P. 13; F. Luna Argentina: de Perón a Lanusse. 1943–1973. Buenos Aires: Planeta, 2000. P. 43.

393

L. Bruni History of the Florentine People / ed. and trans. J. Hankins. Cambridge: Harvard University Press, 2001. P. 141; G. Villani Nuova cronica / ed. G. Porta. Parma: Ugo Guanda, 1991. Vol. 2. P. 52.

394

Dante Alighieri Epistola XIII // Le opere di Dante: testo critico della Società dantesca italiana / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 436–446.

395

«Leggera e presta molto, / che di pel macolato era coverta» (Inf., I, 32–33); упоминание леопарда (в русском переводе – рыси. – А. З.) как животного Венеры см. в: Virgil Aeneid (1, 323); «Con la test’ alta, e con rabbiosa fame» (Inf., I, 47); «Ed una lupa, che di tute brame / sembiava carca ne la sua magrezza, / e molte genti fé già viver grame, // questa mi porse tanto di gravezza / con la paura ch’uscia di sua vista, / ch’io perdei la speranza de l’altezza» (Inf., I, 49–54).

396

«Ché questa bestia, per la qual tu gride, / non lascia altrui passar per la sua via, / ma tanto lo ’mpedisce che l’uccide; // e ha natura sì malvagia e ria, / che mai non empie la bramosa voglia, / e dopo ’l pasto ha più fame che pria» (Inf., I, 94–99).

397

Thomas Aquinas Summa Theologica / trans. Fathers of the English Dominican Province. Notre Dame, Ind.: Christian Classics, 1981. Vol. 3. P. 1322. Перевод В. Гайденко.

398

«Maledetto lupo» (Inf., VII, 8); 30, «„Perchè tieni?“ e „Perchè burli?“»; «La sconoscente vita che i fé sozzi, / ad ogne conoscenza or li fa bruni» (Inf., VII, 53–54); «Tutto l’oro ch’è sotto la luna / e che già fu, di quest’ anime stanche / non potrebbe fare posare una» (Inf., VII, 64–66).

399

«Allor m’accorsi che troppo aprir l’ ali / potean le mani spendere, e pente’ mi / così di quel come de li altri mali» (Purg., XXII, 43–45).

400

«Per li occhi fora scoppiava lor duolo; / di qua, di là soccorrien con le mani / quando a’ vapori, e quando al caldo suolo: // non altrimenti fan di state i cani / or col ceffo o col piè, quando son morsi / o da pulci o da mosche o da tafani» (Inf., XVII, 46–51).

401

Жерар Сиенский цит. по: Medieval Italy / ed. K. L. Jansen, J. Drell, F. Andrews. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2009. P. 106; J. Manrique Coplas a la muerte de su padre // Obras completas / ed. A. Cortina. Madrid: Espasa-Calpe, 1979. P. 117.

402

J. T. Gilchrist The Church and Economic Activity in the Middle Ages. N. Y.: Macmillan, 1969. P. 218.

403

Ibid. P. 221.

404

Dickens A Christmas Carol // The Complete Works of Charles Dickens. N. Y.: Society of English and French Literature, n. d. Vol. 25. P. 34. Перевод Т. Озерской.

405

Ibid. P. 5, 4; Макарий Египетский цит. по: J. Lacarrière Les Hommes fous de Dieu. P.: Fayard, 1975. P. 1.

406

C. Dickens Little Dorrit // Complete Works of Charles Dickens. Vol. 25. P. 171, 352. Перевод М. Энгельгардта.

407

У Мангеля – 2010.

408

См.: P. Krugman Bits and Barbarism. New York Times. 22 December 2013.

409

Aristotle The Politics. / trans. T. A. Sinclair. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1962. P. 42–43, 46.

410

См.: Dante Alighieri Convivio, IV: XVII, 10 // Le opere di Dante. P. 285.

411

Народ, проживающий на юго-востоке Мали.

412

«Великолепный часослов герцога Беррийского» (фр.).

413

S. Salgado Trabalhadores: Uma arqueologia da era industrial. São Paulo: Companhia das Letras, 1997. P. 318–319; «Come d’autunno si levanle foglie / l’una appresso de l’altra, fin che ’l ramo / vede a terra tutte le sue spoglie, // similmente il mal seme d’Adamo / gittansi di quel lito ad una ad una / per cenni come augel per suo riciamo» (Inf., III, 112–117).

414

O. Wilde The Young King // The Works of Oscar Wilde / ed. G. F. Maine. L.: Collins, 1948. P. 232. Перевод В. Орла.

415

Ibid. P. 229.

416

«Fecemi la divina podestate, / la somma sapïenza e ’l primo amore» (Inf., III, 5–6).

417

См.: Artistotle Nichomachean Ethics (7, 1–6).

418

«Lo naturale è sempre sanza errore, / ma l’altro puote errar per mal obietto / o per troppo o per poco di vigore» (Purg., XVII, 94–96).

419

Par., III, 70–72, «Frate, la nostra volontà quïeta / virtù di carità, che fa volerne / sol quel ch’avemo, e d’altro non ci asseta»; 85, «E ’n la sua volontade è nostra pace».

420

См.: V. Nabokov Lectures on Literature / ed. Fredson Bowers. N. Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1980. P. 62, 31, 257, 303.

421

См.: J. Morris The Oxford Book of Oxford. Oxford: Oxford University Press, 1978. P. 110–111.

422

См.: G. R. Marek The Bed and the Throne: The Life of Isabella d’Este. N. Y.: Harper and Row, 1976. P. 164.

423

Буквально: «кабинет для диковин» (фр. и нем.).

424

F. Bacon Gesta Grayorum. Oxford: Oxford University Press, 1914. P. 35. Перевод В. Кареева; См.: R. Chartier, ed. A History of Private Life / trans. A. Golhammer. Cambridge: Harvard University Press, 1989. Vol. 3: Passions of the Renaissance. P. 288; См.: P. Mauriès. Cabinets of Curiosities. L.: Thames and Hudson, 2011. P. 32.

425

Cassiano dal Pozzo: I segreti di un Collezionista / eds. L. Mochi, F. Solinas. Rome: Galleria Borghese, 2000. P. 27; M. Ficino Book of Life / trans. C. Boer. Irving, Tex.: Spring, 1980. P. 7.

426

См.: L. Canfora La biblioteca scomparsa. Palermo: Sellerio, 1987. P. 56; См.: Mustafa El-Abbadi La antigua biblioteca de Alejandría: Vida y destino / trad. J. L. García-Villalba Sotos. Madrid: UNESCO, 1994. P. 34.

427

Отле цит. по: F. Levie L’Homme qui voulait classer le monde: Paul Otlet et le Mundaneum. Bruxelles: Impressions Nouvelles, 2006. P. 33.

428

Ibid. P. 107, 271.

429

O luce etterna che sola in te sidi, / sola t’intendi, e da te intelleta / e intendente te ami e arridi!» (Par., XXXIII, 124–126)

430

См.: A. Hoffman, P. Cole Sacred Trash: The Lost and Found World of the Cairo Geniza. N. Y.: Schocken, 2011.

431

F. Levie L’Homme qui voulait classer le monde. P. 72.

432

Ibid. P. 69–70.

433

H. James Letter of 4 April 1912 // Letters / ed. L. Edel. Cambridge: Harvard University Press, 1984. Vol. 4. P. 612; H. James The Spoils of Poynton. L.: Bodley Head, 1967. P. 38, 44. Перевод Н. Роговской и М. Шерешевской.

434

См.: F. Levie L’Homme qui voulait classer le monde. P. 225.

435

W. Boyd Rayward Visions of Xanadu: Paul Otlet (1868–1944) and Hypertext // Jasis. № 45 (1994). P. 242.

436

См.: F. Levie L’Homme qui voulait classer le monde. P. 293–308.

437

Ibid. P. 47–48.

438

См.: J. L. Borges El congreso // El libro de arena. Buenos Aires: Emecé, 1975.

439

The Book of Common Prayer. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 463; J. und W. Grimm Die Boten des Todes // Die Märchen der Brüder Grimm. Leipzig: Insel Verlag, 1910. P. 294–295; M. Swenson The Centaur // To Mix with Time: New and Selected Poems. N. Y.: Scribner’s, 1963. P. 86; F. Petrarca Le familiari // ed. Vittorio Rossi. Firenze: Casa editrice Le Lettrere, 2009., Vol. 3. P. 68; Seneca On the Shortness of Life // The Stoic Philosophy of Seneca / trans. M. Hadas. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1958. P. 73; См.: S. L. Knapp The Life of Lord Timothy Dexter, with Sketches of the Eccentric Characters That Composed His Associates, Including His Own Writings. Boston: J. E. Tilton, 1858.

440

Перевод Н. Световидовой.

441

«Dentro al quale io facea ombra» (Purg., III, 26); «Su la soglia fui / di mia seconda etade» (Purg., XXX, 124–125); См.: Inf., XXXIII, 13–75. Борхес: «Знаменитый стих 75 предпоследней песни „Ада“ создал проблему, породившую [для исследователей творчества Данте] противоречие между искусством и жизнью. <…> Во мраке своей Башни Голода Уголино пожирает и не пожирает тела любимых, и в этой волнующей неопределенности, в этой неясности – вся странность сцены. Уголино, привидевшийся Данте, одновременно проживает два мучительных финала, и так будут воспринимать этот образ следующие поколения» (J. L. Borges El falso problema de Ugolino // Nueve ensayos dantescos. Madrid: Espasa Calpe, 1982. P. 105, 111. Перевод А. Фридман; См.: Inf., XIII, 31–151; Par., XXI, 124.

442

«Li antichi spiriti dolenti / ch’a la seconda morte ciascun grida» (Inf., I, 116–117).

443

Y. Mishima La ética del samurái en el Japón moderno // trad. M. Sese y C. Rubio. Madrid: Alianza Editorial, 2013. P. 108. Перевод А. Мищенко.

444

Anagata Vamsadesance: The Sermon of the Chronicle-To-Be // trans. U. Meddagama, ed. J. C. Holt Delhi: Motilal Banarsidass, 2010. P. 33.

445

См.: M. Boyce Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices. L.: Routledge, 2001. P. 56–70.

446

См.: Мишна, трактат «Мегила».

447

Коран, сура 76. Перевод Э. Кулиева; Ибн Араби цит. по: M. Ayoub The Qur’an and Its Interpreters. Albany: State University of New York Press, 1984. Vol. 1. P. 125, P. 89.

448

См.: Коран, сура 75. Перевод Э. Кулиева. См. Также суры: 33, 6, 17; См.: Imam Muslim Sahih Muslim / trans. Abdul Hamid Sidiqi. Dehli: Kitab Bharan, 2000. P. 67.

449

M. Asín Palacios Dante y el Islam. Pamplona: Urgoiti, 2007. P. 118; L. Massignon Les recherches d’Asín Palacios sur Dante // Ecrits memorable. P.: Robert Laffont, 2009. Vol. 1. P. 105; Abu l-’Ala’ al-Ma’arri The Epistle of Forgiveness / ed. and trans. G. J. van Gelder and G. Schoeler. N. Y.: New York University Press, 2013. Vol. 1: A Vision of Heaven and Hell. P. 67–323.

450

«Why We Die», in Rasa’il Ikhwan al-Safa (The Epistles of the Sincere Brethren), in Classical Arabic Literature: A Library of Arabic Literature Anthology, select. and trans. Geert Jan van Gelder (N. Y.: New York University Press, 2013), P. 221–222.

451

G. B. Caird A Commentary on the Revelation of St. John the Divine. N. Y.: Harper and Row, 1966. P. 11.

452

См.: Victorinus // The New Catholic Encyclopedia. Farmington Hills, Mich.: CUA Press and the Gale Group, 2002.

453

См.: Literature and the Scottish Reformation / ed. C. Gribben, D. G. Mullan. Cape Breton, Canada: Ashgate, 2009. P. 15.

454

См.: E. A. Matter The Apocalypse in Early Medieval Exegesis // The Apocalypse in the Middle Ages / ed. R. K. Emmerson and B. McGinn. Ithaca: Cornell University Press 1992. P. 38–39.

455

См.: Saint Augustine The City of God / trans. H. Bettenson. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1984. P. 906–918. Перевод В. Гайденко.

456

См.: P. Ariès Essais sur l’histoire de la mort en Occident du Moyen Age à nos jours. P.: Éditions du Seuil, 1975. P. 21. Перевод В. Ронина.

457

F. de Rojas La Celestina: Tragicomedia de Calisto y Melibea / ed. F. J. Lobera, G. Serés et al. Madrid: Real Academia Española, 2011. P. 110. Образ дома, обители есть и у Цицерона в трактате «О старости»: «Природа дала нам жизнь как жилище временное, а не постоянное» (Cicero De senectute // Selected Works / trans. M. Grant. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1971. P. 246). Перевод В. Горенштейна.

458

F. Ariès Essais sur l’histoire de la mort en Occident. P. 30.

459

E. A. Poe The Philosophy of Composition // The Works of Edgar Allan Poe / ed. E. C. Stedman and G. E. Woodberry. N. Y.: Scribner’s, 1914. Vol. 6. P. 46. Перевод В. Рогова.

460

F. Ariès Essais sur l’histoire de la mort en Occident. P. 67; Ишервуд цит. по: G. Vidal Pink Triangle and Yellow Star // Nation. 14 October 1981.

461

T. Radford A Prize to Die For // The Guardian. 19 September 2002. Для победителей, которые предпочтут не дожидаться воскрешения, предусматривалась поездка на Гавайи. Идея замораживания тела с целью его воскрешения в будущем описана в рассказе «Холодный, холодный ящик» (The Cold, Cold Box // Time and the Riddle. Pasadena, Calif.: Ward Ritchie Press, 1975. P. 219–231.

462

Cicero De senectute. P. 247.

463

«Ogne nube li disleghi / di sua mortalità co’ prieghi tuoi» (Par., XXXIII, 32–33).

464

«Seneca morale» (Inf., IV, 141); Seneca On the Shortness of Life. P. 48. Перевод Т. Бородай.

465

Corpus Inscriptionum Latinarum (CIL) представляет собой исчерпывающую подборку древних латинских надписей, обнаруженных в разных уголках Римской империи. Надписи частного характера и надписи, сделанные в общественных местах, помогли пролить свет на все аспекты жизни Рима и его истории. Corpus продолжает пополняться: новые издания и дополнения готовит к публикации Прусская академия наук; материалы доступны по адресу: http://cil.bbaw.de/cil_en/index_en.html.

466

См.: Inf., IX, 112–120.

467

G. Bassani Il giardino dei Finzi-Contini. Torino: Einaudi, 1962. P. 3. Перевод И. Соболевой.

468

Перевод М. Кудинова.

469

P. Levi Se questo è un uomo. Milano: Einaudi, 1958. P. 10. Перевод Е. Дмитриевой.

470

«Lo maggior corno de la fiamma antica / cominciò a crollarsi mormorando / pur come quella cui vento affatica. // Indi, la cima in qua e in là menando / come fosse la lingua che parlasse, / gittò voce di fuori e disse: „Quando…“» (Inf., XXVI, 85–90); (Inf., XXVI, 100).

471

См.: P. Levi Se questo è un uomo. P. 102–105; «Considerate la vostra semenza: / fatti non foste a viver come bruti, / ma per seguir virtute e conoscenza» (Inf., XXVI, 118–20).

472

«Quando n’apparve una montagna, bruna / per la distanza, e parvemi alta tanto / quanto veduta non avëa alcuna» (Inf., XXVI, 133–135).

473

«Tre volte il fé girar con tutte l’acque; / a la quarta levar la poppa in suso / e la prora ire in giù, com’ altrui piacque» (Inf., XXVI, 139–41).

474

«Infin che ’l mar fu sovra noi richiuso» (Inf., XVI, 142).

475

Dante Alighieri De vulgare eloquentia / ed. e trad. V. Coletti. Milano: Garzanti, 1991. P. 10–11.

476

L. Ginzberg Legends of the Jews / trans. H. Szold. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998). Vol. 1: From the Creation to Jacob. P. 5–8. Подробнее об этом см. в гл. 5 наст. изд.

477

P. Friedman Roads to Extinction: Essays on the Holocaust / ed. A. J. Friedman. N. Y.: Jewish Publication Society of America, 1980. P. 393.

478

P. Levi Se questo è un uomo. P. 25.

479

Angelus Silesius Cherubinischer Wandersmann (1, 289) / hrsg. L. Gnädinger. Stuttgart: Philipp Reclam, 1984. P. 69. Перевод Н. Гучинской.

480

«Dir qual era è cosa dura» (Inf., I, 4); «Per trattar del ben ch’i’ vi trovai» (Inf., I, 8); «Ma voglia e argomento ne’ mortali <…> diversamente son pennuti in ali» (Par., XV, 79–81).

481

H. de Lubac Medieval Exegesis: The Four Senses of Scripture / trans. M. Sebac. Grand Rapids, Mich.: Eerdmans, 1998. Vol. 1. P. 41. Де Любак считает, что Мусей был не учеником, а наставником Орфея.

482

См.: Par., X, 131; R. de Saint-Victor Liber exeptionum / éd. J. Châtillon. (P.: Vrin, 1958), P. 12.

483

G. Constable The Letters of Peter the Venerable. Cambridge: Harvard University Press, 1967. Vol. 1.

484

«Onorate l’altissimo poeta» (Inf., IV, 80); «Bella scuola» (Inf., IV, 94).

485

«Veteris vestigia flammae» (Aeneid, 4, 23); «Cognosco i segni de l’antica fiamma» (Purg., XXX, 48).

486

«Di retro al sol, del mondo sanza gente» (Inf., XXVI, 117); «Bruna / per la distanza» (Inf., XXVI, 133–134).

487

Homer The Iliad (5, 279–281, 526, 384) / trans. R. Fagles. Harmondsworth, U. K.: Viking / Penguin, 1990.

488

M. Buber Tales of the Hasidim / trans. O. Marx. N. Y.: Schocken, 1991. P. 258–259. Перевод М. Хорькова.

489

«Picciola vigilia» (Inf., XXVI, 114).

490

«Folle volo» (Inf., XXVI, 125).

491

См.: F. Kafka In der Strafkolonie // Die Erzählungen und andere ausgewählte Prosa / hrsg. R. Hermes. Frankfurt-am-Main: Fischer Verlag, 2000.

492

P. Levi Caro Orazio // Racconti e saggi. Torino: La Stampa, 1986. P. 117.

493

См.: The Oxford Book of Prayer / ed. G. Appleton. Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 275.

494

«Com’ altrui piacque» (Purg., I, 133); «Un non sapeva che bianco» (Purg., II, 23); «De’ remi facemmo ali» (Inf., XXVI, 125); «Noi eravam lunghesso mare ancora, / come gente che pensa a suo cammino, / che va col cuore e col corpo dimora» (Purg., II, 10–12).

495

«L’anima mia, che, con la sua persona / venendo qui, è affannata tanto!» (Purg., II, 110–111); «Ed io: Se nuova legge non ti toglie / memoria o uso a l’amoroso canto / che mi solea quetar tutte mie voglie» (Purg., II, 106–108); «Tutti fissi e attenti / a le sue note» (Purg., II, 118–119); Исх 34, 3.

496

См.: M. Levesque Les Valises rouges. Ottawa: Editions JCL, 1987.

497

Перевод А. Золкина.

498

G. Scholem Dix propositions anhistoriques sur la Cabale. P.: Éditions de l’éclat, 2012. P. 43.

499

См.: B. Nardi Saggi e note di critica dantesca. Milano: Riccardo Ricciardi Editore, 1966. P. 333; см., например, Ис 11, 5: «И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина». В католической Церкви перед мессой священник опоясывается и произносит молитву: «Поясом целомудрия обвяжи меня, Господи».

500

«Ahi quanto cauti li uomini esser dienno / presso a color che non veggion pur l’ovra, / ma per entro i pensier miran col senno!» (Inf., XVI, 118–120)

501

Боккаччо описывает Гериона как существо женского рода: «Дочь Эреба и Ночи» (Genealogy of the Pagan Gods / ed. and trans. J. Solomon. Cambridge: Harvard University Press, 2011. P. 137–139). На одной из иллюстраций к «Божественной комедии» Уильям Блейк изображает Гериона безбородым, с чертами лица, характерными для обоих полов.

502

«Sempre a quel ver c’ha faccia di menzogna / de’ l’uom chiuder le labbra fin ch’el puote, / però che sanza colpa fa vergogna; // ma qui tacer non posso; e per le note / di questa comedìa, lettor, ti giuro, / s’elle non sien di lunga grazia vòte, // ch’i’ vidi» (Inf., XVI, 124–130).

503

«Ognuno era pennuto di sei ali» (Purg., XXIX, 94); «Ma leggi Ezechïel, che li dipigne» (Purg., XXIX, 100); «Salvo ch’a le penne, / Giovanni è meco e da lui si diparte» (Purg., XXIX, 104–105).

504

«Lo mio maestro, e il mio autore» (Inf., I, 85); «T se’ solo colui da cu’io tolsi / lo bello stilo che m’ha fatto onore» (Inf., I, 86–87).

505

J. Freccero Allegory and Autobiography // The Cambridge Companion to Dante / ed. R. Jacoff. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 174–175.

506

Dante Alighieri Epistola XIII // Le opere di Dante: testo critico della Società dantesca italiana / ed. M. Barbi et al. Firenze: Bemporad, 1921. P. 436.

507

«Bugiardo e padre di mensogna» (Inf., XXIII, 144); Saint Augustine Confessions / trans. R. S. Pine-Coffin. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1961. P. 242.

508

Иероним цит. по: J.-Y. Boriaud Note to «Le Mensonge» // Saint Augustin Les Confessions, précédées de Dialogues philosophiques / éd. L. Jerphagnon. P.: Pléiade, 1998. P. 1363.

509

Augustine Confessions. P. 33–34.

510

«Meravigliosa ad ogni cor sicuro» (Inf., XVI, 132); «Ecco la fiera con la coda aguzza, / che passa i monti e rompe muri e l’armi! / Ecco colei che tutto ’l mundo apuzza!» (Inf., XVII, 1–3); Herodotus The Histories / trans. A. de Sélincourt. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1972. P. 123–126; О Герионе см.: Boccaccio Genealogy of the Pagan Gods. Vol. 1. P. 139.

511

«Voi che vivete ogne cagion recate / pur suso al cielo, pur come se tutto / movesse seco di necessitate. // Se così fosse, in voi fora distrutto / libero arbitrio, e non fora giustizia / per ben letizia, e per male aver lutto. // Lo cielo i vostri movimenti inizia; / non dicco tutti, ma posto ch’i ’l dica, / lume v’è dato a bene e a malizia, // e libero voler; che, se fatica / ne le prime battaglie col ciel dura, / poi vince tutto, se ben si notrica. // A maggior forza e a miglior natura / liberi soggiacete; e quella cria / la mente in voi, che ’l ciel non ha in sua cura» (Purg., XVI, 67–81).

512

D. Hume A Treatise of Human Nature / ed. E. C. Mossner. Harmondsworth, U. K.: Penguin, 1969. P. 594. Перевод С. Церетели.

513

Ibid. P. 594.

514

J. Borger World Leaders Not Ready for Reconciliation with Mande-la // Guardian. 6 December 2013; J. Beattie Tory Grandee Smears Nelson Mandela // Daily Mirror. 9 December 2013.

515

D. Garner An Interview with Nadine Gordimer // Salon. 9 March 1998.

516

N. Mandela Long Road to Freedom. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 2000. P. 176.

517

D. Garner Interview with Nadine Gordimer.

518

«Onde convenne legge per fren porre; / convenne rege aver, che discernesse / de la vera cittade almen la torre» (Purg., XVI, 94–96).

519

P. B. Shelley Prometheus Unbound // P. B. Shelley The Major Works / ed. Z. Leader and M. O’Neill. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 313.

520

C. Collodi Le avventure di Pinocchio / bilingual edition, trans. N. J. Perella. Berkeley: University of California Press, 1986. P. 211. Перевод Э. Казакевича.

521

«Così nel bene appreso move il piede» (Par., V, 6); См.: J. Freccero The Firm Foot on a Journey Without a Guide // Dante: The Poetics of Conversion / ed. R. Jacoff. Cambridge: Harvard University Press, 1986. P. 29–54.

522

«Poi ch’èi posato un poco il corpo lasso, / ripresi via per la pieaggia diserta, / sì che ’l piè fermo sempre era ’l più basso» (Inf., I, 28–30); См.: J. Freccero Firm Foot on a Journey Without a Guide. P. 31.

523

«Caldo d’amore» (Par., V, 1); «Io veggio ben sì come già resplende / ne l’intelletto tuo l’etterna luce, / che, vista, sola e sempre amore accende» (Par., V, 7–9).

524

«Non falsi errori» (Purg., XV,117).

525

Flaubert La Tentation de Saint Antoine / éd. C. Gothot-Mersch. P.: Gallimard, 1983. P. 214. Перевод М. Петровского.

526

Поводырем, повелителем и наставником (ит.).

527

Здесь: огрехи (ит.).

528

Цитата из третьей части «Божественной комедии» – «Рай», XXIII, 34: «милый, нежный вождь» (ит.).

Content

Альберто Мангель
Curiositas. Любопытство

Предисловие

Глава 1. Что такое любопытство?

Глава 2. Что мы хотим знать?

Глава 3. Как мы рассуждаем?

Глава 4. Как увидеть то, о чем мы думаем?

Глава 5. Как мы задаем вопросы?

Глава 6. Что такое язык?

Глава 7. Что есть я?

Глава 8. Зачем мы здесь?

Глава 9. Где нам быть?

Глава 10. Насколько мы разные?

Глава 11. Что для нас животные?

Глава 12. Как дело наше отзовется?

Глава 13. Что нам дано в обладанье?

Глава 14. Как все упорядочить?

Глава 15. Что потом?

Глава 16. Что всем движет?

Глава 17. Что есть истина?

Благодарности

Об авторе этой книги

Примечания