Сергей Протасов

Цусимские хроники:

Мы пришли. Новые земли. Чужие берега

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Серия «Коллекция. Военная фантастика»

Выпуск 33

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

© Сергей Протасов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Мы пришли

Пролог

Был поздний вечер пятницы. Ноябрь. Колька Нестеренко, хотя нет, Колькой он был лет двадцать – двадцать пять назад, а теперь Николай Иванович Нестеренко, механик хладокомбината пробирался домой по темным улочкам своего родного поселка.

Пробирался, потому что весь день шел дождь, а к вечеру заморозило, так что дорога, тротуары и стены домов блестели как стекло, и идти совсем не получалось. Можно было лишь пробираться мелкими шажками, избегая любых мало-мальски наклонных поверхностей.

День выдался непростым с самого утра. Механик на мелком предприятии – это и снабженец, и слесарь, а иногда даже и технолог в одном лице. Разные проверки, опять же. Снова все на нем. Начальство за все отвечает, а механик все обеспечивает. Как – это уже его проблемы. Задача поставлена, будь любезен, выполняй.

Вот и сегодня с утра озадачили, что к обеду приедет проверка по линии СЭС из области. В связи с очередной эпидемией очередного птичьего гриппа. Инженер-технолог уже третий день был на больничном по причине этого самого гриппа у одного из своих сыновей. А куда деваться, зарплата жены в два раза больше, поэтому бюллетенил у них в семье всегда он. Исходя из этого, все хлопоты достались исключительно Николаю Ивановичу.

Нет, на производстве у них был полный порядок, и директор за любое нарушение драл по три шкуры, все же страну кормим. Но проверка в любом случае проверка. И приезжает не для того, чтобы обнаружить полное соблюдение санитарно-гигиенических норм и технологии производства и хранения продуктов и полуфабрикатов. Где-то в чем-то всегда найдутся изъяны. Бумаги соответствующие напишут, укажут руководству на недостатки. А потом уедут в полной уверенности, что тот ящик масла и коробка мясной вырезки килограммов под десять – пятнадцать в багажнике их служебной «Волги» образовались там сами собой и исключительно благодаря их заслугам.

Так было и в этот раз, только ассортимент багажника несколько расширился. В нем нашлось место еще коробке шоколада и пяти батонам колбасы разных сортов. Николая это все коробило, но деваться-то было некуда. С работой в поселке с каждым годом становилось все туже, а ездить на вахту на месяц от семьи, где трое ребятишек двух, четырех и семи лет, он категорически не хотел, поэтому и терпел, приспосабливался.

Семью свою он любил, и его любили и понимали. Да и вообще, у них дома хорошо все было. Даже несмотря на вечную свою занятость, Кольке удавалось выкроить время, так сказать, «для души». А душа у него еще с детства к кораблям прикипела. В поселковой библиотеке он уже к двенадцати годам перечитал по два-три раза все книжки, хоть как-то касавшиеся флота, особенно эпохи брони и пара. Вот и сейчас он нес домой новую книгу – о Цусимском сражении. Сегодня, совершенно случайно, пробегая мимо витрины книжного магазина, зацепился взглядом за обложку и не удержался – купил. Так что этим вечером, кроме обычных стимулов, тянущих семейного человека домой после трудного рабочего дня, был и еще один. Невтерпеж было завалиться на диван и наконец открыть эту книгу.

В предвкушении этого момента он немного зазевался, и ноги скользнули на коварном льду. Пытаясь удержать равновесие, Николай взмахнул руками, извернулся так, что где-то в боку мышцы затянуло, а все позвонки смачно хрястнули, и рухнул на колено, сильно зашибив его о тротуар. Не любил Колька материться, но тут само вырвалось.

От боли даже в глазах засверкало и все поплыло куда-то. Так и растянулся на льду в полный рост. Чуток полежав так и придя в себя, начал вставать на ноги. Пытаясь подняться, оперся на руки, встал на четвереньки и подполз к железному ограждению вдоль бордюра. Боль вроде бы стихала, нога двигалась, значит цела. Перебирая прутки ограждения, он уже почти поднялся и в этот момент увидел выскочившую из-за поворота желтую «Ниву». Кроме штатных фар на ней были еще четыре штуки на «кенгурятнике», и неслась она так, как будто не лед был кругом, а сухой асфальт.

Ослепленный мощным светом, Николай прикрылся рукой, но фары вдруг ушли в сторону, и он увидел, что прямо на него несется желтый бок автомобиля. В «Ниве» сидели четверо молодых парней и смотрели на него широко раскрытыми глазами. При этом все четверо что-то орали, а тот, что был за рулем, бестолково крутил его во все стороны, пытаясь поймать дорогу.

«Чего ж ты крутишь-то так, баран! Теперь уже бесполезно! Зачем гнал-то ты так!» – промелькнуло в Колькиной голове. Отпрыгнуть в сторону он уже не успевал, ноги никак не хотели стоять на льду. Оставалось только попытаться взобраться на ограждение, чтобы потом перескочить с него по верху через машину, благо багажника на крыше не было. Но ботинки подскользнулись на стылом железе, и Николай повалился на бок, успев лишь выставить вперед руки, почти сразу, с ходу упершиеся в задний левый угол крыши. Руки тут же отбило вверх, а по ногам, груди и животу машина ударила всем боком – и все…

Он уже не видел, как его швырнуло в стену дома, в которую спустя доли секунды впечаталась и сама «Нива», всего в десяти сантиметрах от его головы. Мощная яркая вспышка погасила все вокруг, а в уши хлынула липкая ватная тишина. Затем эта вспышка сошлась в круглое пятно, где-то впереди. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее Николай поплыл в этот светлый круг, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Вдруг где-то над головой раздался стальной лязг, и властный голос скомандовал: «Задраить люки! Срочное погружение!» Свет впереди тут же погас. Вокруг была абсолютная тьма и тишина.

Первое, что Николай почувствовал, была легкая качка. Как на корабле. Затем было тепло постели и легкая вибрация. Затем появился звук… Это был звук работающей паровой машины, шедший откуда-то из глубины всего того, где он сейчас находился. Продолжая прислушиваться к себе, Николай пролежал так еще несколько минут. Несмотря на то, что руки-ноги были явно целы, потому что нигде ничего не болело, хоть сколько-нибудь пошевелиться не удавалось. Даже глаза открыть.

Холодный ужас захлестнул его, поднявшись откуда-то изнутри. Неужели все! Приплыли!

И тут же чей-то чужой голос где-то совсем рядом переспросил: «Что вы имеете в виду? И вообще, кто здесь?»

Ничего себе! Кто здесь?! Где здесь?! Раздвоение личности у меня, что ли?! Шизофрения?! Или это я головой так приложился, что мерещится всякое?!

А рядом кто-то начал быстро нашептывать молитву, поминая Николая Угодника. Это было совсем странно. Должны же были в больницу везти, а я, похоже, в церковь угодил, подумал Николай.

И тут же этот голос: «Как в больницу?! Почему?! Какая же больница в походе?! Это просто сон! Сейчас все пройдет!»

Николай решил помолчать и просто подождать продолжения, тем более что сам он ничего сделать по-прежнему не мог.

Второй голос закончил молиться, и глаза открылись. Но это были не Колькины глаза. Он как бы смотрел через них, но не управлял ими совершенно, так же как и всем остальным телом, которое начало подниматься с постели. Руки потерли лицо, но при этом Николай снова ничего не почувствовал. Он жадно осматривал место, в котором оказался. Судя по всему, это была просторная каюта на большом корабле. В иллюминаторе виднелось море, где-то далеко внизу. Рядом с кроватью бельевой шкаф, тумбочка, книжная полка. Много книг на русском языке. Все вокруг было каким-то старинным, хотя еще совсем новым и не обшарпанным.

К этому времени Колька уже понял, что если думать тихо, как бы про себя, шепотом, то этот другой ничего не слышит. И решил, что это, наверно, наркоз на него, то есть на Николая, так действует. Лежит он сейчас себе на операционном столе, а его после этой желтой «Нивы» латают, вот и мерещится всякое. О другом даже и помыслить боялся. Поэтому решил отнестись ко всему, что видел, как к фильму. Просто просмотреть до конца, и домой.

Между тем хозяин тела, в котором болтался сейчас Колька, занялся утренним туалетом. «Елки-палки, да у нас тут своя ванная!» – не удержавшись, мысленно воскликнул Николай, когда его носитель открыл дверь в соседнюю комнату.

Того как подкосило. Он сел прямо на пол, нет – на палубу каюты, и забормотал что-то невнятное. Удалось только разобрать «Кажется, я с ума схожу!»

Понемногу тот, другой, успокоился и начал одеваться. При взгляде на него в зеркало Николая посетила мысль, что он знает этого человека. Прямой взгляд, правда, изрядные мешки под глазами. Лицо холеное. Недлинная борода, усы. Шишка, судя по всему, не маленькая. Адмирал, наверное, какой-то. А флот еще явно царский. В знаках различия он не разбирался, но, судя по мундиру и каюте, выходило так.

Закончив одеваться и осмотрев еще раз себя в зеркале, Колькин носитель заглянул в соседнее помещение, и Николай едва сдержался от нового вопля изумления. Оказывается, те апартаменты, в которых они сейчас находились, были всего лишь спаленкой, а за дверью был еще и салон. Точно! Так он и называется, наверно, адмиральский салон.

Фильм Николаю начинал нравиться. Он мысленно подгонял своего адмирала, чтобы тот скорее топал на палубу. Раз в голове мутится у товарища, так самое то воздухом подышать. Глядишь и прояснится, в кого это меня занесло. Они прошли по коридору, поднялись по трапу на палубу, повернули направо и прошли еще немного.

И тут Николай буквально обомлел. Картина, увиденная им, завораживала. Вот это был пейзаж! Они находились на палубе броненосца, где-то на кормовом мостике. Прямо под ногами находилась здоровенная башня главного калибра, а справа и слева торчали стволы шестидюймовых башен. Мимо сновали люди, адмирал с ними разговаривал, но Колька этого не замечал. Вокруг был океан до самого горизонта. А за кормой нестройной колонной шли еще три броненосца. Все пушки в башнях. Круглые борта. Точно… Тип «Бородино». За ними виднелись еще какие-то корабли, но из-за жирного черного дыма, густо валившего из труб броненосцев, их невозможно было как следует разглядеть. Все это зрелище поражало своей грандиозностью, мощью и красотой! Так это же мы на «Князе Суворове», выходит, сейчас находимся! А этот здесь, судя по всему, самый главный, то есть Зиновий Петрович Рожественский собственной персоной. Вон как перед ним все вытягиваются. И он эту всю силищу сейчас на убой ведет!!!

Эмоции захлестнули Николая. Он напрочь забыл о своем решении не обозначать своего присутствия. Он даже не замечал, что «носитель» пытается что-то сказать, что ему явно поплохело, настолько, что картинка поплыла перед глазами, а моргая, он уже очень медленно открывал веки.

Рядом кто-то суетился, откуда-то принесли раскладное кресло и усадили адмирала, послали за доктором. А в Колькином мозгу вихрем проносились мысли, связанные со второй тихоокеанской эскадрой. Вспомнилась та самая первая, еще детская обида за наших, проигравших Цусимское сражение. То непонимание, почему же они так и не смогли ничего сделать, даже и не пытались, по сути? Почему же просто тупо шли под японские снаряды, а потом и торпеды? Как мог их вести на это адмирал?! Чем он думал?! На что надеялся?! Вспоминалось все, что когда-либо читал: от хвастливых и явно не совсем достоверных описаний этого боя в японских источниках и до оправдывающих Рожественского – наших. И все, что было между этими крайностями.

Видимо, все эти картины были увидены и тем, в чьем теле сейчас Николай находился. Он схватился за голову и взмолился: «Господи! Помоги! Наставь на путь истинный!»

Услышав это, Николай опомнился. Ну вот! Нам теперь еще слез на глазах у подчиненных не хватало!

Собрав всю злость на этого человека, он мысленно рявкнул: «Прекратить истерику! Вы же русский офицер! Прикажите принести карандаш и бумагу, сидите, слушайте и записывайте!»

Теперь Колька знал, что надо делать, и боялся не успеть объяснить всего. Кто знает, надолго ли он тут. Кончится наркоз и все. Он тараторил все подряд, что приходило в голову. Начал с того, чтобы этот не смел орать на подчиненных. «Тебе же, дураку, с ними в бой идти! Ведь только на них, молодых и сильных, у тебя надежда! Из-под шпица ты много помощи получишь, как думаешь? Ты здесь самый главный, ты все решаешь! Только от тебя зависит, как дело повернется!» А потом, закончив выволочку, начал выкладывать все, что помнил: от боевой подготовки до отработки совместного маневрирования и связи в бою. Адмирал сначала просто слушал, как бы со стороны, но постепенно втянулся. Начал уточняющие вопросы задавать и писать.

Видимо, появился доктор, так как какой-то офицер заглядывал адмиралу в глаза, что-то спрашивал, но Николай не замолкал ни на минуту. Вскоре Рожественский встал и пошел обратно в свою каюту, отказавшись от помощи оказавшихся рядом офицеров. Просто сказал им, что устал и немного отдохнет у себя.

У дверей каюты стоял здоровенный матрос, вытянувшийся во фрунт. Адмирал приказал подать ему в каюту завтрак и заварить чаек покрепче.

Услышав это распоряжение, Николай мысленно похвалил своего носителя за правильный ход мыслей. Едва добравшись до письменного стола, продолжили быстро записывать основные идеи.

Так прошел час, два, а Нестеренко все так же оставался в голове Рожественского, и никаких признаков возвращения в свое тело не наблюдалось. Становилось все тоскливее.

Это не наркоз. Похоже, я надолго тут завис. Кто же меня сюда определил-то? И зачем? Что это за «срочное погружение»? Должен же быть какой-то смысл. Николай всегда верил, что во всем, что происходит, есть какой-то смысл. Может быть, его видно не сразу, но если каждый на своем месте все будет делать правильно и требовать этого от других, то у всех все будет хорошо. И все встанет на свои места. Но какой был смысл совать его, далеко не морского офицера, который и море-то видел всего пару раз и то с берега, в голову командующего целой эскадрой, призванной изменить ход неудачной войны. Что я могу-то? Что понимаю? Бредятина наивная какая-то!

Вдруг все вокруг начало блекнуть и таять, и вскоре погасло совсем. Все звуки также исчезли. Так. Это еще что такое? Николай ждал довольно долго. Но вокруг ничего не происходило. Мысли в мозгу неслись галопом. А домой, к своим, хотелось неимоверно.

«Может, это испытание для меня какое-то? Может, я помирать уже начал, не зря же свет видел и к нему летел, а мне последний шанс дали, чтобы я что-то такое учудил, чего и быть-то не может? Вот эта Цусима, например. Может, для того и впихнули меня в адмиральскую голову, чтобы я его заставил все правильно делать, а он – других?»

И тут Колька снова почувствовал себя в голове Рожественского.

«Намекают, что ли? Ну, держитесь тут все! Не рады будете, что заставили!»

Дальше начались будни. Сначала у адмирала, а потом и у всех…

Много времени прошло с того дня. Николай с Рожественским можно сказать сжились, научились общаться не вслух, а так, чтобы только друг друга слышать, даже рот не открывая. Со стороны должно быть казалось: «Чапай думает». Окружающие привыкли, а остальные, да бог с ними. Но когда снаряд с «Якумо» ударил в броню носовой двенадцатидюймовой башни на «Александре III» и его осколки как метлой прошлись по амбразурам боевой рубки, искромсав и загнув защитные козырьки, отброшенный ко входу в рубку, вместе со всеми, кто там в этот момент оказался, командующий Тихоокеанским флотом России и наместник императора на Дальнем Востоке, полный адмирал Российского флота Рожественский, придя в себя, не услышал в своей голове уже привычного голоса. Выбравшись из-под окровавленных тел, почти не видя ничего вокруг и уже теряя сознание, он громко звал Николая. А потом замирал, словно прислушиваясь. Вокруг стоял чудовищный грохот яростного боя. А склонившиеся над своим адмиралом уцелевшие офицеры сочли это следствием тяжелого ранения. Белый китель быстро пропитывался кровью, в ране на голове был виден мозг.

После вспышки взрыва, погасившей все вокруг, наступила неестественная, глубокая тишина. Затем свет сошелся в одну далекую яркую точку, которая продолжала удаляться и вскоре погасла совсем. Зато появился звук. Поначалу он был глухим и невнятным, но вскоре удалось разобрать: «Приходит в себя! Надо же! В рубашке родился!»

«Это что, про меня, что ли, сейчас сказали?» Николай открыл глаза. Было очень светло. Прикрыв веки, обвел глазами вокруг. Как-то это было необычно. Он не понимал, где находится, как попал сюда, не помнил. Но все ощущения были какими-то непривычными.

Над ним склонились четверо парней. Молодые, крепкие. У одного бровь рассечена и из раны еще течет кровь, у другого ухо покраснело и распухло, а из-под волос также стекает капелька свежей крови. Но они этого явно не замечают и хлопочут вокруг Николая.

Парни кажутся знакомыми, он где-то их видел, но вспомнить не удается. В глазах все плывет, тело болит. Как будто его, как старый ковер, повесили на забор и долго били палкой. Какие-то призрачные воспоминания тают где-то в глубине сознания, но сосредоточиться не удается. Зато руки и ноги шевелятся, уже хорошо!

Чуть присмотревшись, нашел источник яркого света. Им оказались автомобильные фары, светящие куда-то вдоль улицы. Цвет машины не разобрать, но какой-то светлый. Зато марку удалось определить, это точно «Нива». Машина тоже кажется знакомой.

С той стороны, куда светили фары, появилась «Скорая помощь». Сверкая мигалками, подкатила к ним, уверенно затормозив на скользкой дороге. «Ну еще бы, на этих уазиках – скорой и полиции – уже давно и антибуксы, и антизаносы стоят, – мелькнуло у Николая в голове. – Стоп-стоп. Какой антибукс, какой антизанос? Это на уазике-то?! Еще скажи там АБС стоит! Хотя чего это я? АБС-ка вообще уже лет двадцать у них в базовой комплектации. Как-то перемешалось все в голове. Видно, здорово ей досталось. Ага! Припоминаю! Я домой шел. А эту «Ниву» на льду крутануло и на меня выбросило. А эти четверо на ней как раз и ехали, вот теперь и суетятся».

Из «буханки» выбрался доктор. Его встретил тот, что на «Ниве» за рулем был. Пока до пострадавшего шли, он ему рассказал вкратце, что случилось, так что врач сразу приступил к осмотру. Проверил руками Колькину голову. Потом каким-то прибором прозвонил позвоночник, подключившись к мизинцу на ноге и затылку. Спросил, как он себя чувствует и может ли говорить.

Говорить Николай Иванович мог и даже, кажется, встать уже мог. Что и попытался продемонстрировать, но ему категорически не позволили, заявив, что с этим спешить не надо. Закончив предварительный осмотр, вкололи что-то внутривенно, погрузили потерпевшего на носилки и отправили в больницу. Его сопровождал водитель «Нивы», которого так же тщательно проверили уже по дороге.

Быстро зарегистрировав в приемном покое, Николая на лифте подняли на третий этаж. Потом, на той же каталке, что он лежал в «скорой», его начали возить из кабинета в кабинет. Сначала рентген, потом МРТ, дальше еще какие-то обследования, названия которых он и не слышал даже никогда. Николай Иванович не успевал удивляться, когда же они успели это все понаставить, правда, и был-то он в больнице в последний раз лет десять назад, когда аппендицит вырезали. Но о проблемах здравоохранения и по «ящику», и по радио каждый день говорят. Хотя вроде там больше о врачебном чутье, которое в двадцать первом веке уже сходит на нет. Без сложной аппаратуры типа даже насморк боятся лечить. Или у них все-таки оборудования не хватает? Да пес его знает! Чего-то закружили они меня совсем. Интересно, что за пакость они мне вкатили. Глаза прямо слипаются, и все тело как свинцом налилось. Скоро имя-то свое забуду. Хоть бы закатили уже куда-нибудь в уголок да дали тихо отлежаться! Словно услышав его мысли, медики прекратили все обследования и поместили пострадавшего в отдельную палату.

«Как-то это я удачно попал!» – мелькнуло в голове у Николая. Палата одноместная, телевизор, холодильник, шкаф для одежды и даже что-то типа тахты, это, наверное, для сиделок или посетителей. «Это что же я – в люксе, выходит, лежу? Могли бы и в обычную, восьмиместную, засунуть, как сосед рассказывал. Ему, когда ураган был, по башке сучком прилетело, так его без сознания в больницу привезли и в такую палату бросили. Именно бросили, потому, что врач к нему подошел только через день, когда жена все морги обзвонила, его в этой клинике нашла и всех на уши поставила. Хотя нет. Это он про свой отпуск рассказывал то ли во Вьетнаме, то ли в Японии. А это палата как палата. После аппендицита я в такой же лежал».

Не успел Колька оглядеться как следует, как прилетела жена. Вся встревоженная, натянутая, как струна. Увидела его и сразу в слезы. «Ну, здрасте! Приехали! Что за паника?! Считай просто на льду подскользнулся! Живой ведь! Чего реветь-то!»

Малость успокоившись, Любка рассказала, что врач, который Кольку первым осматривал, констатировал клиническую смерть в течение полутора минут. Это сразу после удара.

– Какой врач, чего он мелет! Я же помню, как «скорая» приехала!

– Это уже потом было. В той машине, что на тебя вынесло, ехали парни молодые, так вот тот, что за рулем был, военный хирург. Он в Маньчжурском округе служит, сюда в отпуск к родителям приехал. Они с рыбалки ехали, а им под колеса мальчишка какой-то сиганул с тротуара. Они от него шарахнулись, вот их на тебя и бросило. Я это сама на записи камер наружного наблюдения видела. Мне пэпээсники показывали, пока сюда везли. Считай он тебя и «откачал». «Скорая» уже только сюда привезла, да проверили тебя тут как следует. Все удивляются, как легко ты отделался, а я все поверить боялась, пока сама не увидела! Вот медики книгу там подобрали, говорят, ты нес, а после аварии выронил.

В голове у Николая вообще все пошло кувырком. Начиная от камер наружного наблюдения, которые вроде бы у них в поселке стояли только на отделении полиции, зданиях банка, администрации и школы, но это все было очень далеко от того места, где он под машину попал. А с другой стороны, какая-то вторая память подсказывала, что эти камеры уже лет восемь – девять как по всему поселку расставили. И из любой полицейской машины можно было выйти на любую из них. Колька даже сам этим пользовался, когда их пес пропал. Тогда из патрульной машины за пять минут его выследили и нашли.

А потом этот Маньчжурский округ! Это еще что за новости. Мысли явно начинали буксовать. Глаза открывались с трудом. Он просто лежал, смотрел на свою жену и улыбался, почти не улавливая, о чем она говорит. Было хорошо и спокойно, как после очень тяжелой и ответственной работы, которая выжала весь организм до капли. Зато сейчас, с чувством полного удовлетворения, можно позволить себе отдохнуть.

Вскоре появился врач, обнаруживший почти заснувшего пациента. Люба уже просто сидела рядом и держала его за руку. Доктор принялся объяснять ей, что больному нужен отдых и лучше будет навестить его завтра.

Николай малость очнулся и сказал жене, чтобы она шла к детям, что он скоро домой вернется. Она согласилась, сунула ему в руку книжку и, поцеловав, вышла из палаты. Проводив её взглядом, Колька еще какое-то время лежал, тупо глядя в потолок. Потом решил взглянуть, что же за книжонку он сегодня урвал. Бегло пролистав страницы с текстом, начал рассматривать фотографии в конце, и тут… Его словно прострелило. Забыв про наваливавшийся еще секунду назад сон, он уселся на кровати и вылупился на картинку. Точнее даже не на саму картинку, а на подпись под ней.

Под хорошей, современной цветной фотографией было написано: «Эскадренный броненосец «Князь Суворов» – корабль-музей во Владивостоке». Еще с минуту он ошарашенно хлопал глазами, пытаясь понять, не бредит ли он. Ущипнул себя за щеку. Больно! Прислушался.

Где-то в коридоре громко работал телевизор. Шли новости. Спокойный голос диктора рассказывал о спуске на воду в Санкт-Петербурге нового авианесущего крейсера типа «Варяг».

Уже двенадцатого в серии и первого, построенного для ВМС Франции, где он будет называться «Мистраль». Всего контрактом предусмотрено строительство двух таких кораблей. Причем кормовую часть для обоих с силовой установкой строят сами французы, а уже на Балтийской верфи в доке ее присоединяют к готовому корпусу. Часть вооружения также будет французским. Но в составе авиагруппы будут российские самолеты с вертикальным взлетом ЯК-141.

«Вот это да! Так это мы французам «Мистрали» строим, а не они нам? Хотя чему тут удивляться? У них был Трафальгар, а у нас была ЦУСИМА!» И при этом воспоминании всплыли ассоциации о невиданном ни до, ни после разгроме, и… огромная гордость за страну и флот, этот разгром учинивших. За эту невероятную и блестящую победу кое-как собранной, недоученной, измотанной восьмимесячным переходом в тяжелейших условиях эскадры над мощным, опытным, перевооруженным, подготовленным и отдохнувшим японским объединенным флотом!

Теперь все встало на место. Теперь все так, как и должно быть. Путаница в голове моментально улеглась. Навалилась огромная усталость, и Николай Иванович провалился в крепкий здоровый сон.

Поход

Мы эскадры вели за три моря,

От жары в своем поте варясь!

Воевать мы учились в походе,

Так, чтоб песни слагали о нас!

Глава 1

Неудачи первых месяцев русско-японской войны, явившиеся следствием неготовности к ней Российской империи, побудили генеральный штаб к поиску способов усиления морских сил на театре военных действий. В условиях, когда боеспособность японской армии целиком зависела от надежности её снабжения из метрополии, господство на море являлось решающим фактором в войне. Действия Владивостокского отряда крейсеров не могли серьезным образом повлиять на морские перевозки противника в Корейском проливе ввиду явного недостатка сил, а порт-артурская эскадра, оказалась недостаточно мощной для овладения морем. Исходя из этого, было принято решение о срочном формировании второй тихоокеанской эскадры для достижения безусловного превосходства над японским объединенным флотом.

Подготовка и снаряжение второй эскадры для флота Тихого океана велись на Балтике с апреля по сентябрь 1904 года. При этом постоянно возникали задержки, вызванные трудностями со снабжением, достройкой и ремонтом кораблей. Отсутствие у Российского генерального штаба, даже в черновом виде, плана ведения войны и связанного с ним плана мобилизации и развертывания вызвало низкую готовность тыловых портовых служб к обеспечению флота всем необходимым. Никаких предварительных запасов не делалось, так что для эскадры собиралось всё буквально с миру по нитке, с бору по сосенке.

Слабая оснащенность ремонтных мастерских в Кронштадте, Ревеле и Порте Александра III (Либава), а также недостаток материалов, к чему добавлялась ещё и недостаточная мощность казённых адмиралтейств Петербурга, вынудили руководство флота поручить практически весь ремонт Балтийскому заводу, который, в свою очередь, для сокращения сроков выполнения работ привлек к заказу несколько частных фирм. В общем и целом им удалось неплохо справиться с работой и, что самое важное, почти уложиться в отведенные сроки.

На судостроительных заводах Нового адмиралтейства и Галерного островка в авральном темпе успели достроить эскадренные броненосцы «Бородино» и «Орел», чьё строительство к тому времени уже сильно затянулось. Также были закончены все работы и на транспорте-мастерской «Камчатка». Из-за ускоренных темпов достройки новейших кораблей на последнем этапе качество работ часто было не на должном уровне, но времени на исправление брака уже не оставалось, и в большинстве случаев корабли принимались в казну даже без проведения полноценных испытаний. При этом планировалось провести все необходимые исправления и доводки в период освоения кораблей экипажами, для чего к каждому броненосцу приписывался свой корабельный инженер-судостроитель, участвовавший в его достройке. Кроме того, инженера получил и «Сисой Великий». Общее руководство всеми этими работами возлагалось на старшего инженера-строителя Е. С. Политовского. Доводка кораблей в процессе начала их службы, в свою очередь, до крайности осложняла и задерживала прохождение курса боевой подготовки.

Существенно тормозили снабжение и бюрократические проволочки, что, в конце концов, вынудило отвечавшего за снаряжение эскадры главного командира Балтийского флота вице-адмирала А. А. Бирилёва распорядительным порядком отменить многие ограничения, связывавшие строителей, что существенно ускорило дело.

Снижение уровня требований при приемке выполненных работ и отмена либо радикальное сокращение некоторых испытаний сильно сказывались на боеготовности сданных флоту кораблей. Начальник ГМШ Зиновий Петрович Рожественский, непосредственно занимавшийся этим и назначенный командовать формирующимся соединением, слишком много времени уделял канцелярской работе, решая, в общем-то, не свойственные начальнику столь высокого ранга вопросы. Его положение позволяло не обращать внимания на требование МТК до начала похода провести опытное определение остойчивости новых броненосцев. Также были проигнорированы рекомендации к выработке мер по их разгрузке, ввиду допущенной заводами большой строительной перегрузки кораблей. Из соображений экономии времени мало-мальски проверялись лишь главные механизмы новых кораблей, а проверку и доводку всего остального предстояло провести уже вдали от родных берегов. Поэтому на каждый броненосец принималось неимоверное количество запчастей, материалов и прочего лишнего оборудования, вес которого на некоторых кораблях перевалил за 1000 тонн.

Но при комплектовании эскадры никем не поднимался вопрос об учете опыта боевых действий в вопросах вооружения и подготовки личного состава и офицеров. Из важных новшеств, необходимость которых была очевидна еще до войны, на второй эскадре появились горизонтально-базисные дальномеры «Бар энд Струдда» с базой 1,2 метра, которые имелись на всех броненосцах и крейсерах. Также удалось снабдить корабли оптическими прицелами системы капитана Перепелкина для орудий калибром от 75 миллиметров и выше. Давно устаревшие чугунные снаряды в боекомплектах были заменены на стальные, а вместо старых бронебойных шестидюймовых снарядов в погреба были приняты новые с «макаровским наконечником».

Единственным нововведением по опыту боев было оборудование боевых рубок горизонтальными противоосколочными козырьками из 51-миллиметровой брони. Но при этом не было предпринято никаких мер для уменьшения размеров самих амбразур этих рубок и усиления противоосколочной защиты артиллерии, особенно в открытых палубных установках.

На всех больших кораблях, и даже миноносцах, были установлены радиостанции германской фирмы «Телефункен», но к моменту выхода эскадры в поход они еще не были достаточно освоены личным составом. При своем техническом несовершенстве, ненадежности и недостаточной дальности действия, они, тем не менее, открывали новые широкие возможности для управления эскадрой на дальностях до 50 миль.

После императорского смотра с последующим напутствием вторая эскадра Тихого океана собралась в Либаве к концу сентября, где, приняв уголь, воду и прочие припасы отправилась в плавание.

Этот поход, не имеющий аналогов в истории парового флота, начался 2 октября 1904 года. Поскольку Россия находилась в состоянии войны с Японией, русские корабли не имели возможности заходить в нейтральные порты для выполнения необходимых ремонтных работ, даже на погрузку угля и продовольствия в чужих гаванях накладывались очень жесткие ограничения. До этого лишь англичане на отряде броненосцев отважились совершить поход от Британских островов до мыса Доброй Надежды, но при этом они располагали своими базами на всем пути следования, где могли спокойно ремонтировать корабли и дать отдых экипажам.

Русская эскадра состояла из новых эскадренных броненосцев: «Князь Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел» и «Ослябя», а также их устаревших собратьев «Сисой Великий» и «Наварин», старых броненосных крейсеров «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской», крейсеров первого ранга: «Аврора», «Светлана» и второго ранга «Алмаз» и «Жемчуг». С эскадрой шли эсминцы: «Быстрый», «Бравый», «Бодрый», «Безупречный», «Бедовый», «Буйный», «Блестящий», «Прозорливый». Организационно эскадра была разделена на два броненосных отряда и отряд крейсеров. Первый броненосный отряд, состоявший из новейших и самых мощных броненосцев типа «Бородино», возглавлял командир «Суворова» капитан первого ранга В. В. Игнациус, второй броненосный отряд из «Осляби» и старых кораблей контр-адмирал Д. Г. Фёлькерзам, державший свой флаг на «Ослябе». Крейсерами командовал контр-адмирал О. А. Энквист, флагман «Алмаз». Флагманским кораблем эскадры был эскадренный броненосец «Князь Суворов», на котором разместился штаб вице-адмирала З. П. Рожественского.

Двигались в четыре эшелона в сопровождении обоза из транспорта-мастерской «Камчатка», морского буксира «Роланд», позже переименованного в «Русь», шести транспортов и ледокола «Ермак». На Черном море снаряжались еще семь транспортов для этой эскадры, с которыми должны были встретиться где-то в пути. У транспортов был свой главнокомандующий – капитан первого ранга О. Л. Радлов. Грузить уголь планировали в подходящих для этого бухтах либо прямо в море. Обеспечение топливом на маршруте взяла на себя Гамбургско-Американская пароходная компания. Пополнять запасы провизии предполагалось в нейтральных портах, а также снабжением русского купца М. А. Гинсбурга и нескольких иностранных фирм, с которыми были заключены соответствующие контракты. За тыл и снабжение отвечал известный военно-морской администратор капитан второго ранга А. Г. Витте.

7–8 октября у мыса Скаген грузили уголь, после чего отправили обратно за ненадобностью «Ермак» и «Прозорливый», у которого потек холодильник. С самого начала перехода к адмиралу Рожественскому всякими путями поступала информация о повышенной активности японцев в балтийских проливах и Северном море. Высказывались предположения о большой вероятности минных атак на достраивавшихся в Англии для Японии миноносцах, поэтому по эскадре был отдан приказ на следующем переходе «идти с заряженными орудиями и повысить бдительность». Балтийские проливы прошли спокойно, но нервы у всех были на взводе.

При проходе Доггер-банки с отставшей от эскадры «Камчатки» были получены радиограммы о преследующих её миноносцах. Вскоре и с эскадры были обнаружены подозрительные затемненные силуэты, пытавшиеся прорезать строй русских кораблей. Немедленно началась стрельба, бестолковая и неуправляемая. Многие офицеры утверждали, что видели от трех до пяти миноносцев, и приказывали стрелять по ним. Палили без разбора во все стороны, во все, что попадало в поле зрения.

Итогом этой перестрелки стали пять попаданий с «Суворова» в «Аврору», а миноносцами оказались английские рыболовные траулеры, занимавшиеся ловлей сельди. Одно из рыбацких судёнышек было потоплено, а еще четыре получили повреждения. При этом погибли и были ранены несколько рыбаков, один матрос и священник с «Авроры». Этот инцидент, наглядно показавший степень подготовленности наших экипажей, получил название «Гульский», по порту приписки обстрелянных траулеров.

В английских газетах это происшествие вызвало бурю негодования. Русскую эскадру называли эскадрой бешеной собаки и требовали её немедленно уничтожить. Броненосцы и крейсера Английского флота канала сопровождали нашу эскадру до испанского порта Виго, где планировалась погрузка угля.

Но едва наши корабли вошли в гавань, как англичане потребовали покинуть порт и проследовать дальше, не позволив пополнить запасы. Рожественский двинулся на юг. Теперь его сопровождали лишь девять английских крейсеров. Следуя за эскадрой до Танжера, англичане лихо маневрировали и перестраивались на виду у русских. Все маневры выполнялись безупречно, быстро и четко, что вызывало законную зависть у наших офицеров. На протяжении всего перехода до Танжера командующий находился в дурном настроении. Штабные офицеры не раз слышали от него пессимистические предположения на тему нехватки угля посреди океана, вдали от основных транспортных путей. Эта идея постепенно полностью завладела рассудком Зиновия Петровича.

Обеспокоенный неудавшейся погрузкой топлива в Виго, Рожественский издал приказ по эскадре о приемке топлива для всех кораблей. Им предписывалось засыпать углем все свободные отсеки, вплоть до котельных отделений, не задействованных при движении эскадренным ходом. Что и было исполнено в Танжере. «Аврора» имела полностью засыпанную углем среднюю кочегарку, а все остальные корабли – второе котельное отделение, это не считая части помещений жилой палубы экипажа на всех кораблях. По эскадре поползли слухи, что командующий слегка свихнулся на угольной почве. Вообще в последнее время он стал заметно больше нервничать, порой необоснованно срываясь на крик, позволяя себе даже откровенно оскорбительные высказывания в адрес офицеров.

После получения снабжения в Танжере эскадра разделилась. Контр-адмирал Фелькерзам с «Сисоем», «Навариным», «Светланой», «Жемчугом», «Алмазом», миноносцами и большинством транспортов пошел через Средиземное море и Суэцкий канал, а самые новые и крупные броненосцы, чья большая осадка не позволяла следовать этим маршрутом без разгрузки кораблей, вместе с «Авророй», «Нахимовым» и «Донским» продолжили движение вокруг Африки.

Глава 2

На второй день после выхода из Танжера адмирал вдруг заболел. По рассказам офицеров, выйдя утром из своей каюты, он имел какой-то странный вид, был бледен лицом и временами разговаривал сам с собой. Поднявшись на кормовой мостик, вдруг потребовал карандаш и бумагу, тут же начав что-то быстро записывать, словно под диктовку, иногда задавая себе самому какие-то вопросы и как бы мысленно на них отвечая. Чертил на листах непонятные схемы, порой черкая их и выбрасывая за борт. Пытавшихся приблизиться к нему офицеров отстранял резким движением руки, будто боялся спугнуть кого-то. Потом потребовал папку, куда стал складывать исписанные и исчерченные листы. Так продолжалось более двух часов. Затем он встал, постоял с минуту в задумчивости с каким-то странным блеском в глазах, чуть улыбаясь, и удалился обратно в каюту, откуда не выходил два дня. Со слов его денщика, там он продолжал писать, но более уже не заговаривался, временами начиная ходить из угла в угол, разминая затекшие ноги и спину. Курил очень много, но не пил вовсе, только крепкий чай. Зная его крутой нрав и резкость в общении с офицерами, беспокоить его никто не решался, благо необходимости в этом не было. Эскадра шла своим курсом, английские крейсера отстали, и ни одного судна за эти дни встречено не было.

С утра на третьи сутки после «приступа» капитан второго ранга Семенов и лейтенант Свенторжецкий из адмиральского штаба решили зайти к нему, чтобы проверить, здоров ли он. Несмотря на ранний час, адмирал сидел за своим столом и работал с бумагами, только это были совсем не те бумаги, что все привыкли видеть у него на столе.

К обычной канцелярии они не имели абсолютно никакого отношения. Та самая папочка двухдневной давности разрослась в три солидные стопки схем, чертежей, таблиц и каких-то записей с многочисленными правками. Огромный стол был завален всевозможными справочниками по корабельному составу, свойствам сталей и их сплавов, современным артсистемам и боеприпасам и еще бог знает какими книгами и таблицами. В руках Зиновий Петрович держал лист бумаги, исчерченный одному ему понятными схемами, настолько плотно, что без пояснений в них решительно ничего нельзя было разобрать.

Увидев вошедших, Рожественский даже обрадовался.

– Вы очень кстати, господа! Необходимо собрать совещание штаба, немедленно. Нам есть что обсудить.

При этом выглядел он вполне здоровым, улыбался, и в нем совершенно не ощущалась та подавленность, которую все чувствовали последние две недели. Денщика отправили за остальными штабными офицерами, и вскоре началось первое совещание штаба эскадры, посвященное подготовке к предстоящей встрече с японским флотом.

Как только все собрались, Зиновий Петрович обратился к своим подчиненным с речью о том, что тот флот, что они ведут, есть последняя надежда России.

– И мы должны сделать все, что от нас зависит, и даже намного больше, чтобы оправдать эту надежду. Мало просто дойти до театра боевых действий, нужно привести туда мощную организованную эскадру с хорошо подготовленными экипажами и командирами. Чтобы побить японцев, мы должны понимать, как они думают, а думать они учились у англичан. Исходя из этого, считаю весьма полезным изучить все последние идеи в области военно-морской тактики, до чего додумались «просвещенные мореплаватели», а особенно внимательно все, что касается последних больших маневров королевского Британского флота 1902 года. Думаю, об этом можно будет узнать из ежегодника лорда Брассея. Мы должны получить все, что напечатано по этому поводу, а также все публикации о новациях в области военно-морской тактики. Поручаю это лейтенанту Церетели. Вот приказ, вам надлежит сегодня же отбыть на любом транспорте – на ваше усмотрение – и, с максимально возможной скоростью, следовать в Тулон, там, я думаю, вам удастся найти все, что нужно. Попутно закупите полторы сотни самых новых моделей телефонных аппаратов, обязательно с хорошей слышимостью, и телефонного кабеля, хотя бы километров двадцать, а также не менее полусотни листов котельного железа, желательно полудюймовой толщины и немецких мешков для погрузки угля[1]. Потребное количество этих мешков согласуете со старшими механиками кораблей и помножите на два. Это будет вашей официальной легендой. Необходимые для этого средства получите у начальника тыла. Приказ для него уже подготовлен. В Генеральный Морской штаб я пошлю телеграмму с просьбой оказать вам всемерную поддержку в сборе нужной нам информации. Обратитесь в первую очередь к нашему военному атташе. Затем догоняете отряд Фелькерзама и вместе с ним следуете на соединение с эскадрой. По пути у вас будет время на изучение полученных документов, так что по прибытии я жду от вас развернутого доклада на тему, чем все то, что вы найдете, отличается от «Рекомендации для похода и боя» разработки адмирала Макарова. В чем преимущества и недостатки всех доктрин.

Далее адмирал сказал, что ждет от каждого предложений по организации боевой подготовки экипажей, как матросов, так и офицеров, чем немало удивил присутствующих, уже успевших привыкнуть к тому, что командующий, зарывшись в «бытовухе», давно спустил это дело на самотек.

Огорошив всех таким неожиданным поворотом с самого начала, Рожественский продолжал в том же духе еще два с лишним часа, раздавая поручения, подкрепленные соответствующими приказами, в которых были четко прописаны требования и сроки выполнения.

Закончив со штабом, адмирал вызвал к себе командиров, механиков и старших офицеров всех кораблей эскадры. Совещание с ними продолжалось больше часа, и они тоже выходили из адмиральского салона в немалом изумлении, держа в руках бланки приказов и какие-то схемы.

Потом настал черед старшего инженера-механика Политовского, которого озадачили срочным представлением таблиц остойчивости и строительной перегрузки для новых броненосцев, составлением графиков профилактической переборки главных механизмов, с целью поддержания их в максимально хорошем техническом состоянии для всех кораблей эскадры, в том числе и тех, что сейчас шли через Средиземное море. А также списка необходимых запасных частей и материалов, с учетом поломок, которые уже произошли. В срочном порядке ему было приказано разработать план мероприятий по максимальной разгрузке кораблей. При необходимости считалось возможным удаление части шлюпок и надстроек и даже некоторое ослабление вооружения, вплоть до снятия всех орудий калибром 37–47 миллиметров, пулеметов и минного оружия.

Еще не вышел от адмирала Политовский, а уже послали за инженером с «Камчатки», который получил, по прибытии, приказ разработать и изготовить дополнительную противоосколочную защиту на смотровые щели рубок и амбразуры башен. Также нужно было установить на все корабли противоосколочные экраны вокруг дымовых труб, хотя бы на высоту 6–7 футов от палубы. При этом, поставив задачу, адмирал вручил ошарашенному инженеру начерченные от руки предварительные эскизы всех этих изделий.

Наконец, последним в этот день к адмиралу был вызван флаг-офицер лейтенант Свенторжецкий, с которым командующий до самой ночи обсуждал возможные варианты ускоренной подготовки комендоров. При этом на столе у него, среди прочих, лежала изданная во Владивостоке брошюра «Памятка для комендоров и прислуги орудий каждого калибра и их погребов». Эту книгу привез с собой Свенторжецкий с Дальнего Востока и уже давно передал для ознакомления Рожественскому вместе с другими работами офицеров дальневосточной эскадры, такими, как «Памятная книжка для патронных шестидюймовых орудий» лейтенанта Ф. Р. Скорупо с «Рюрика» и «Курс артиллерии для учеников комендоров» лейтенанта К. А. Плансона с «России». В суете подготовки эскадры к походу о них больше никто не заговаривал, но, как оказалось, Зиновий Петрович все же их внимательно изучал, судя по множеству закладок. В разговоре два артиллерийских офицера довольно быстро сошлись во мнении, что эти издания необходимо дополнить и улучшить.

Очень большой интерес у командующего вызвало упоминание о проведенной еще в 1900 году на крейсере «Россия» по инициативе лейтенанта В. Б. Корбера военно-морской игре. Основой для игры были разработки английского историка и теоретика, издателя известного ежегодного справочника кораблей Ф. Т. Джейна. Рожественский очень быстро ухватил суть этой игры, позволяющей достаточно точно моделировать любые боевые ситуации, и после полуторачасового обсуждения она была признана необходимой к внедрению на эскадре, причем в кратчайшие сроки, однако нуждалась в максимальном упрощении, чтобы иметь возможность проигрывать за два, максимум три часа несколько вариантов развития событий.

К лейтенанту Церетели тут же отправили нарочного с пакетом от адмирала, в котором было распоряжение собрать также все последние докладные записки по артиллерии и способам управления огнем, имеющиеся в МТК и ГМШ, и, кроме того, все сведения по проведенным где-либо штабным военно-морским играм. Для этой цели выдавалась приличная сумма из личных средств адмирала на телеграфные расходы. С этого дня жизнь на эскадре закипела. От сонной монотонности не осталось и следа. Работы хватало всем.

«Переболев», адмирал очень изменился. Причем изменился во всем. Если раньше он не доверял никому и ни в чем и абсолютно все волок сам, вникая порой в самые мелочные вопросы и потонув в бумагах, то теперь он спихнул всю канцелярию на Кржижановского и Максимова с писарями. Всю дипломатию и политику при решении проблем с местными властями в точках предполагаемых стоянок эскадры, заодно с вопросами снабжения кораблей всем необходимым для плавания поручил интенданту Витте, а сам целиком погрузился в боевую подготовку.

От его начинавшегося «угольного помешательства»[2] не осталось и следа. Теперь, согласно его новому приказу, грузить уголь сверх нормального запаса категорически запрещалось, чтобы не усложнять условия обитаемости на кораблях. А продолжительность погрузки не должна была превышать шестнадцати часов (вместе с приборкой).

Теперь вместо перегрузки кораблей топливом уголь предписывалось всемерно экономить. Для чего следить за исправностью механизмов, избавить корабли от лишних грузов и очистить подводную часть корпуса от растительности. Но в то же время на условиях обитаемости команд эта экономия не должна была сказываться никоим образом.

В общении с офицерами он стал заметно мягче, лично спрашивая мнение младших офицеров штаба и флагманского броненосца по различным вопросам подготовки экипажей, спокойно их выслушивая и не принимая в штыки, активно участвуя в обсуждении. Не позволял себе больше резких жестов, в то же время требуя от подчиненных не тупого исполнения приказов, заставляя думать и высказывать свои соображения, пусть даже самые невероятные, непременно вникая во все детали.

Особенно показателен в этом отношении инцидент, произошедший между командующим и старшим инженером на следующий день после того самого первого совещания. Встретив Политовского утром на палубе, адмирал поинтересовался: «Какие соображения относительно разгрузки кораблей имеет господин инженер?» Будучи человеком гражданским, не связанным, в большой мере, рамками субординации, да еще и после ночи, проведенной в машинном отделении «Сисоя» за ремонтом донных помп, Политовский вскипел.

– Для выполнения ваших поручений необходимо провести кренование кораблей и массу сложных вычислений, с использованием данных, которые возможно получить лишь после множества промеров, невозможных в открытом море и на переходе, а вам потребно все и непременно сейчас!

Причем высказано это все было на повышенных тонах, почти на грани истерики. Офицеры, ставшие невольными свидетелями этой сцены, ожидали вспышки адмиральского гнева. Но вместо этого Зиновий Петрович бросил через плечо оказавшемуся рядом Максимову, чтобы тот сегодня же оформил приказ начальнику по тылу на всех стоянках и во время переходов оказывать всемерную поддержку машинным командам в выполнении неотложных работ, а пожеланиям старшего механика эскадры следовать неукоснительно. После чего пожал руку Политовскому, поблагодарив его за серьезное отношение к делу. При этом сказал, что в случае возникновения любых осложнений тот может в любое время обращаться за помощью хоть к нему, хоть к любому офицеру его штаба.

Поначалу некоторые новации Зиновия Петровича вызывали у офицеров усмешки. Так, например, он приказал корабельному плотнику изготовить из дерева модели кораблей своей эскадры и японского флота размером со спичечную коробку. Когда заказ был готов, он снова созвал штаб на совещание и предложил «поиграть в кораблики», при этом часть офицеров играла за русских, а часть за японцев. Отнесясь сначала к этому предложению как к розыгрышу, вскоре все втянулись в игру, обсуждая преимущества и недостатки построений и маневров. Совещание затянулось более чем на три часа, и никто уже не смеялся. Преимущества наглядности были слишком очевидны.

Начав учебу, два дня занимались исключительно теорией. Натаскивали сигнальщиков в чтении и передаче двухфлажных сигналов, офицеров и рулевых в правильности и четкости отдачи команд и их выполнении. Наконец на третий день попытались маневрировать всей эскадрой. Вышло отвратительно! Путались сигнальщики, ошибались командиры кораблей и рулевые матросы.

Так, при поднятии сигнала «Поворот все вдруг влево» «Бородино» пошел вслед за флагманом, чтобы повернуть последовательно, но затем, поняв свою ошибку, повернул влево и добавил ходу, чтобы догнать остальных, при этом едва не задел корму «Суворова». Перестроение в строй пеленга заняло больше получаса, при этом «Суворов» и «Александр III» столкнулись бортами, к счастью почти без повреждений. При развороте все вдруг на обратный курс «Орел» повернул только на 90 градусов и выкатился из строя. Заметив это, шедший следом «Нахимов» тоже довернул в ту же сторону, а бывший впереди «Александр» после разворота чуть не уперся в борт «Орла» и был вынужден отвернуть ему за корму. В результате строй рассыпался и корабли сбились в бестолковую кучу.

Едва удалось восстановить строй, адмирал потребовал к себе всех рулевых, командиров и сигнальщиков. Эскадра продолжила следование южным курсом семиузловым ходом, а катера со всех кораблей свозили на флагманский броненосец повинных офицеров и матросов для экзекуции, как всем думалось, но оказалось – для экзамена и разъяснительной работы.

Как только все вызванные «на ковер» собрались, началось! Сначала самым дотошным образом офицеры адмиральского штаба опросили сигнальщиков на предмет знания двухфлажного сигнального свода, при этом одновременно проверялись рулевые, офицеры и матросы на знание и правильное исполнение команд, получаемых от флагмана. После чего сигнальщики, построенные на юте «Суворова» под наблюдением начальника штаба Клапье де Колонга должны были читать сигнал, поднятый на фалах флагманом, и передавать его своему командиру, а тот, в свою очередь, отдавал команды рулевым матросам, которые маневрировали на палубе юта, в строгом соответствии с полученными распоряжениями. Через полтора часа что-то начало получаться.

Устроили перерыв на обед, а после повторили все с самого начала, только маневры исполнялись уже на паровых катерах, в то время как эскадра легла в дрейф. На следующий день все повторилось снова, с той лишь разницей, что эскадра, в промежутках между катерными маневрами, шла временами всего на 5–6 узлах из-за аварий в машинах сначала «Бородино», потом «Нахимова». После повторили все с самого начала, только маневры исполнялись уже на паровых катерах, на палубе юта, а адмирал наблюдал за эволюциями катеров с марса грот-мачты, сбрасывая на палубу записки с командами, которые передавались сначала семафором или фонарем (по усмотрению Рожественского) на командирский мостик, а затем далее на «потешную эскадру», как её сразу же прозвали матросы. К вечеру второго дня маневров уже что-то стало получаться, хотя еще и случались накладки. К восьми часам вечера, передав семафором: «УЧИТЬ УРОК!», катера были отпущены по домам. В дальнейшем подобные маневры стали повторяться довольно часто, как только позволяла погода.

Не реже одного раза в неделю стали проводиться «ШТАБНЫЕ ИГРЫ» с непременным участием командиров кораблей и младших флагманов. При этом часть офицеров играла за японцев, а часть за русских, с использованием моделей, заказанных плотнику. Флоты расставлялись на здоровенном щите, расчерченном на квадраты. Каждая сторона квадрата принималась равной 5 кабельтовым. Этот щит, ввиду своих внушительных размеров, был собран в адмиральской столовой на обеденном столе. Модели кораблей передвигались специальными указками, сообразно скорости их хода. К каждой штабной игре командиры кораблей и офицеры штаба были обязаны разработать свои планы ведения боя с японским флотом, которые потом защищали на общем собрании. После чего жеребьевкой выбирались три из них, которые и разыгрывались на планшете, в случае если не было особо спорных вариантов.

После одной из таких игр командир эскадренного броненосца «Ослябя» предложил завести такие планшеты, только уменьшенные, чтобы помещались на стене, в боевых рубках каждого флагманского корабля, чтобы на них, хотя бы карандашом, отмечать реальную боевую обстановку, поскольку, по свидетельству капитана второго ранга Семенова, в бою из боевой рубки обзор весьма ограничен из-за дыма от собственной стрельбы, а еще больше от воздействия огня противника и вызванных им пожаров и разрушений, а на планшете, по докладам из башен и других наблюдательных постов корабля, можно будет все время видеть ход сражения.

Долго спорили о том, что не стоит усложнять простые вещи, и, в конце концов, решили обкатать идею на паровых катерах. Собрали японский флот и нашу эскадру. Дым решили имитировать кошмами, поднимаемыми у щелей боевой рубки. После двухчасового сражения русская эскадра оказалась разбита, а идея с планшетами прижилась, но при обязательном условии устройства надежной внутрикорабельной связи при помощи дополнительных телефонов с применением нескольких дублирующих линий. При этом единодушно было признано, что при достаточной выучке сигнальщиков и гальванеров, ответственных за связь, принимать решения, глядя на картинку на планшете, а не на эпизоды боя, видимые из рубки, гораздо проще и эффективнее, особенно если располагать информацией сразу с нескольких кораблей. Оставалось только добиться этой самой достаточной выучки. Катерные баталии теперь также стали регулярными.

Кроме практических навыков кораблевождения, была в этих «шлюпочных войнах», как называли эти уроки в командах, еще одна немаловажная положительная сторона. Экипажам, измотанным частыми угольными погрузками и интенсивной боевой подготовкой, требовался нормальный отдых с развлечениями, а лихие атаки катерных флотов были впечатляющим зрелищем, на которое собирались все свободные от вахты. Матросы и офицеры всей душой болели за «своих», а по пути дополнительно учились, читая сигналы, стараясь разгадать хитрые маневры наших и неприятеля. Из развлечений также был устроен праздник Нептуна при пересечении экватора.

Тяжелейшие условия плавания отнимали у людей очень много сил, поэтому, по приказу адмирала, на столе у нижних чинов появился никогда ранее не виданный ни на одном боевом корабле Российского императорского флота шоколад и какао, а также свежие фрукты. А в питьевую воду стали добавлять соль и разбавлять виноградным вином, из расчета одна бутылка вина на ведро воды, что вызвало резкое снижение расхода воды и заболеваемости в экипажах. Этому в немалой степени способствовало и ставшее теперь возможным поддержание должного порядка и чистоты на кораблях, не заваленных углем. Для этого приказано было воды не жалеть, а для экипажей устраивать баню не реже двух раз в неделю. Теперь для забора пресной воды на каждой стоянке использовались все подходящие ёмкости и цистерны, как на боевых кораблях, так и на транспортах.

Орудийная прислуга ежедневно отрабатывала заряжение орудий при максимальном темпе стрельбы, используя болванки, имитирующие снаряды, и заряды в их натуральную величину и с соответствующей массой, изготовленные из бракованных боеприпасов на «Камчатке». Большие сложности возникли при отработке этого норматива в башенных шестидюймовых установках. Во-первых, производительность системы подачи боеприпасов в принципе не могла обеспечить теоретические шесть выстрелов в минуту, даже если не принимать в расчет постоянное заедание норий, подающих снаряды в башни, и прочих механизмов по причине их неосвоенности и заводского брака. Во-вторых, в сложных системах заряжания орудий все время что-то обрывалось, загибалось, и максимальная скорострельность не превышала трети паспортной, и это в тепличных условиях, не в бою и при отсутствии качки!

По мере освоения артиллерийских установок, начали практиковаться и в стволиковых стрельбах сначала по неподвижным щитам, а затем и по буксируемым катерами на встречных и попутных курсах, а также на острых курсовых углах. Нарабатывались навыки по быстроте и точности горизонтальной и вертикальной наводки как палубных орудий, так и башен всех калибров. Адмирал Рожественский учредил на эскадре свой приз за лучшую стрельбу, в виде увольнения на берег при первой же возможности с денежной премией.

На подходах к бухте Грейт-Фиш-Бей состоялась проба американской запатентованной системы Спенсера – Миллера для погрузки угля с корабля на корабль в открытом море. Она представляла собой трос, натягиваемый между грот-мачтой броненосца и фок-мачтой угольщика, по которому на блоках перемещалась тележка с несколькими мешками угля, общим весом до тонны. Это устройство позволяло передавать до 30–50 тонн угля в час даже в довольно плохую погоду, когда использование корабельных плавсредств небезопасно, но требовало хороших навыков экипажа. Первый блин, как водится, вышел комом. Корабли, участвовавшие в погрузке, плохо держали дистанцию и рыскали на курсе, трос то провисал, то, наоборот, натягивался струной. В результате сумели перегрузить за два с половиной часа лишь 8 тонн, после чего трос все же порвали, к счастью, никто не пострадал, а тележка, в этот момент, была на палубе флагманского броненосца.

Отложив погрузку до прихода в бухту, провели первые боевые стрельбы из всех калибров на дальностях от 25 до 60 кабельтовых с более чем скромными результатами. Можно сказать, что снаряды попросту выбросили в воду, так как выяснилось, что все дальномеры показывали разную дистанцию. Стрельбы немедленно прекратили и занялись калибровкой дальномеров. Крейсер «Аврора» отходил от эскадры на заданное расстояние, и по нему выставлялись приборы наводки на всех кораблях. Эту сложную и кропотливую работу закончили только к вечеру. С самого раннего утра на следующий день стрельбы повторили, но результаты были отвратительными. На больших дистанциях не добились ни одного попадания, зато на 15 кабельтовых комендоры шестидюймовок «Осляби» умудрились попасть в щит тремя снарядами из двадцати, при этом достигнув паспортных показателей скорострельности орудий, за что и получили первый приз.

После стрельб начались эволюции, причем здесь успехи были гораздо больше. Сумели обойтись без угрозы таранов, хотя четкости строя и быстроты перестроений добиться пока не удалось. Сказывались результаты катерных маневров. Сигналы и команды больше никто не путал, но каждый командир опасался своего соседа, потому и медлил с исполнением маневра. К семи часам вечера на флагманском «Суворове» был поднят сигнал: «АДМИРАЛ ИЗЪЯВЛЯЕТ СВОЁ УДОВОЛЬСТВИЕ!», весьма удививший всех, ожидавших очередного нагоняя.

Теперь эскадра жила не пребывая в спячке от угольного аврала до следующей погрузки, а в постоянном движении, периодически прерываемом приемкой топлива. Расписание занятий с экипажами и офицерами командиры кораблей еженедельно представляли на подпись Зиновию Петровичу, вносившему в них иногда поправки по результатам стрельб или контрольных тестов, проводимых офицерами его штаба. Несмотря на тяготы, недовольных почти не было. Все понимали, что не к теще на блины идут, и с усердием делали свое дело. Благодаря всему этому, эскадра постепенно, хотя еще и очень медленно, начала выходить из своего первоначального аморфного состояния и превращаться в организованную боевую силу.

Сильно задерживали движение частые поломки механизмов то на одном корабле, то на другом, иногда даже по три-четыре в день. Бедный старший механик Политовский метался по всем судам как водовоз на пожаре, умудряясь исправлять все в кратчайшие сроки, при этом еще и следя за соблюдением графика профилактических работ на главных механизмах, устраивая, по мере надобности, выволочки машинным командам. Чаще других ломались «Камчатка» и «Малайя», за что их все дружно материли и даже заключали пари по утрам, случится ли с ними сегодня какая-нибудь авария. Но по мере наработки опыта неисправности по вине экипажей случались все реже, а большую часть поломок удавалось чинить силами собственных машинных команд.

Помимо стрельб, ставших самым главным видом боевой подготовки, немалое внимание в обучении команд уделялось также и борьбе за живучесть судна, за чем командующий следил с особым вниманием.

После своего странного приступа он словно стал другим человеком, абсолютно перестав интересоваться показушными аспектами службы, зато в том, что касалось боевой подготовки и снабжения, был строг и категоричен. Его совершенно не интересовало, какими способами будут выполнены его приказы, порой находившиеся за гранью возможного. Он просто отдавал распоряжения и контролировал их исполнение. Чего стоил один шоколад для матросов! Витте буквально на пупе извернуться пришлось, но ведь обеспечил же!

Рожественский потребовал от старших механиков, чтобы любой матрос из машинной команды мог с закрытыми глазами подать пар из любого котла в своём отсеке, и дал пять дней сроку. Справились! На «Суворове» проверял лично, спустившись в первую кочегарку и не обращая внимания на угольную пыль и прочую грязь, неизбежную в действующем котельном отделении. Увиденным остался доволен, приказав выдать сдавшим зачет кочегарам по чарке водки к ужину. На всех остальных кораблях такую проверку, за недостатком времени, поручил штабным офицерам.

Приказал, чтобы любой матрос из созданного по его приказу дивизиона живучести облазил все отсеки на корабле и мог показать их на чертеже с предложением вариантов прокладки рукавных линий для тушения пожаров, либо установки подкреплений переборок и горловин люков, для локализации затоплений. При этом трюмные офицеры должны были также предложить варианты перемещения грузов и контрзатоплений для выравнивания крена и дифферента. Через две недели флагманский инженер-механик Образцов доложил о достижении удовлетворительных результатов.

Приказал перебрать в погребах все боеприпасы от 75 миллиметров и выше, подогнать некондицию под стандарт либо выгрузить. Исполнили в течение восьми дней. Контролировали Свенторжецкий с Берсеньевым лично, результаты немедленно доложили. Около пяти процентов боекомплекта оказались с браком. Их передали на транспорты, а в штаб была составлена депеша с требованием еще двух боекомплектов для всей эскадры.

Большими спорами сопровождалось распоряжение о снятии со всех крупных кораблей, включая и крейсера второго ранга, минного вооружения, но, будучи сам артиллерийским офицером, Зиновий Петрович сумел убедить и остальных, что в век скорострельной артиллерии мина и минный аппарат на артиллерийском корабле скорее лишний балласт и источник опасности, нежели грозное оружие. Ярким примером чему мог служить бой у Сантьяго-де-Куба, когда дважды взрывались минные аппараты на испанских броненосных крейсерах, причем для этого вовсе не требовалось прямого попадания в сам аппарат. В итоге Семенову была поставлена задача обеспечить демонтаж всех минных аппаратов, включая подводные, с попутной дефектовкой как самих самоходных мин, так и метательных зарядов к ним.

Приказ был выполнен через шесть дней. Сложные и громоздкие устройства разобрали буквально по винтику, на руках подняли на палубы и передали на транспорты, а освободившиеся помещения приспособили под временные дополнительные артиллерийские погреба. Ревизией были выявлены четыре бракованные мины, но неисправности удалось устранить. При этом на эскадре было целых восемь модификаций самодвижущихся мин системы Уайтхеда! Все с разными характеристиками. Когда об этом доложили командующему, он, грустно усмехнувшись, сказал, что не удивился бы, даже если оказались все шестнадцать модификаций, которые успели наплодить с 1886 года. Почти четверть метательных пороховых зарядов выбраковали по причине различных дефектов либо окончания сроков годности, а к депеше о боекомплекте добавился еще один пункт с заказом мин Уайтхеда, с обязательным требованием, чтобы они были самыми новыми, образца 1897 года.

Подготовленный Политовским график профилактических работ на главных механизмах соблюдался неукоснительно. Даже если для этого требовалось вывести из действия одну из машин или вовсе застопорить ход, командиры кораблей не решались спорить со старшим механиком, неожиданно для всех выбившимся в адмиральские фавориты, даже не имея никакого флотского чина и являясь, по сути, глубоко штатским человеком. Его квалификация ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения, но преодолеть кастовый барьер, во многом, помогло именно столь внимательное отношение к нему самого Зиновия Петровича. Еще бы! Ведь лишь с ним одним командующий почти не спорил, легко соглашаясь с его предложениями.

Так, по его требованию были введены обязательные профилактические остановки по 4–5 часов через каждые три ходовых дня. Это, теоретически, задерживало продвижение к театру боевых действий, но позволяло корабельным механикам произвести необходимые ремонтные работы, не возможные на ходу, и перебирать механизмы до того, как они выйдут из строя. Результат не заставил себя ждать. Теперь, по причине внезапных аварий, почти не останавливались и, несмотря на то, что шли по-прежнему на 6–7 узлах, среднесуточный пробег заметно увеличился, с лихвой покрыв потери от простоев, а уж о надежности и говорить не приходилось.

Представленную старшим инженером докладную записку, относительно потребных материалов и запасных частей, он даже, вопреки ожиданиям, расширил чуть ли не в два раза, потребовав взамен достижения всеми кораблями паспортной скорости хода на подходе к Японским островам, пусть даже с неполными запасами угля и котельной воды. А для разработки плана разгрузки кораблей был установлен крайний срок до 10 декабря.

Работы теперь хватало всем, даже с избытком. Но такой работе все были только рады и выполняли её с душой и огромным удовольствием. Деловые хлопоты не оставляли места для пустых переживаний и тоски. Коренным образом начали меняться и темы офицерских разговоров в кают-компаниях кораблей. Уже не звучал вопрос: «Куда идем? Зачем идем?» Цели были ясны, а поставленные задачи требовалось выполнять, причем в срок.

На подходе к бухте Ангра-Пекена снова занялись освоением американской перегрузочной системы. В этот раз уголь принимали все броненосцы. Транспорты, чьи командиры и рулевые побывали на ковре у адмирала после первой неудачной попытки, уже вполне сносно держали курс и скорость, лишь однажды макнув тележку в воду, но сноровки команды пока еще не хватало. За три часа удалось принять от 9 тонн на «Бородино» до 16 тонн на «Суворове», и все же это было признано удовлетворительным. Впредь такие учения решено было проводить не реже одного раза в неделю.

Затем провели практическую тренировку минеров в работе на радиостанциях, при этом удалось добиться устойчивой радиосвязи с крейсерами Энквиста, удалившимися на 15 миль от эскадры. Затем провели стрельбы с использованием выверенных дальномеров. Удовлетворительным можно было назвать результат лишь у «Осляби», «Авроры» и «Нахимова», да и то лишь на дальностях до 25 кабельтовых. Дальше мазали абсолютно все.

Воспользовавшись разделением эскадры, провели учения по отражению минных атак. Роль миноносцев выполняли щиты, буксируемые крейсерами, заходившими сначала с носовых углов, потом с кормы, а затем с обоих бортов. При этом их скорость временами достигала 18 узлов. По щитам провели стволиковые стрельбы и стрельбы из трехдюймовых палубных и казематных пушек, при этом расчеты бортовых башен новых броненосцев заряжали свои шестидюймовки тренировочными болванками, работая на максимальную скорострельность, а наводчики отслеживали цели через оптические прицелы.

В ходе учений выявился один очень неприятный момент. Оказалось, что на контркурсах, при взаимной скорости сближения более 25 узлов шестидюймовые башни в диапазоне дальностей менее 8 кабельтовых уже в 50 градусах от диаметрали не успевают разворачиваться за целью. Снова ломались механизмы заряжания орудий, из-за чего порой в самый неподходящий момент в действии оставались одна-две башни на корабле. Зато маневры эскадрой стали заметно четче.

Сильно задерживало выполнение задуманного маневра довольно большое время передачи сигнала на все корабли отряда. Сигнальные флаги могло закрыть дымом, а в бою и сбить осколками, поэтому Рожественский предложил разработать, в дополнение к двухфлажному своду, еще и ракетный свод сигналов из одной, максимум двух ракет с разными цветами дыма. Такой сигнал, поданный с флагманского броненосца, будет хорошо заметен сразу со всех кораблей эскадры и позволит сократить время выполнения приказа и маневренность соединения в целом. Идея всем понравилась, и уже через день была реализована. Сначала новый свод ракетных сигналов обкатали на флагманском броненосце, пуская ракеты с кормового мостика и проверяя правильность чтения сигнальщиками, по ходу дела исправляя возникавшие накладки. Затем его чистовой вариант размножили и передали для изучения на все корабли эскадры, дав два дня сроку, после чего планировалось проверить его для начала на катерах.

4 декабря, после выхода из бухты Ангра-Пекена, погода начала портиться. По распоряжению адмирала, подготовка к бою дополнилась подготовкой к шторму, часть занятий была отменена. Проверялось и перепроверялось рулевое управление, не однажды уже отказывавшее на всех кораблях, грузы, по возможности перемещались ниже ватерлинии и крепились по-штормовому.

7 декабря повернули на северо-восток и вошли в Индийский океан. Погода стремительно ухудшалась. К рассвету крупная зыбь сменилась огромной попутной волной. Ветер порывами доходил до 9 баллов, а высота волн достигала 12 метров при длине в 110. Тяжелые корабли раскачивало и швыряло как щепки, так, что временами винты выскакивали из воды и полосовали воздух, вызывая перебои в работе машин. На следующий день шторм еще больше усилился, достигнув 11 баллов. Новейшие броненосцы прекрасно держались на волне, и их крен не превышал 12 градусов, в то время как на остальных кораблях доходил до 20–40. В то же время выяснилось, что вода проникала внутрь новых кораблей через плохо прочеканенный надводный борт и неплотно задраивающиеся иллюминаторы. Также не держали воду уплотнения палубных люков, причем эта беда наблюдалась на всех кораблях эскадры, вне зависимости от времени постройки и сроков службы.

9 декабря шторм, наконец, начал стихать, и вскоре ветер лишь порывами достигал 5–6 баллов. На следующее утро от шторма осталась лишь крупная зыбь, и раскиданные по морю транспорты начали собираться к эскадре. Проверка штормом показала хорошую мореходность и управляемость кораблей. На таком волнении удавалось держать дистанцию между броненосцами всего в два кабельтовых, причем поломок в машинах и руле не было. Это, несомненно, был хороший результат.

Дав командам отдохнуть до исхода 10 декабря, Зиновий Петрович передал распоряжение старшим механикам всех кораблей устранить выявленные штормом дефекты в кратчайшие сроки и принять все необходимые меры к восстановлению герметичности надводного борта. В обязательном порядке проверить опрессовкой все водонепроницаемые переборки. Об обнаруженных дефектах доложить после их устранения. Ответственным за это был назначен флагманский инженер-механик В. А. Образцов.

14 декабря на «Суворове» произошла серьезная авария – лопнул главный паропровод. При этом лишь благодаря выучке машинистов обошлось без жертв. Когда лопнула труба, они успели скрыться в угольной яме и задраить за собой люк. После того, как повреждение устранили, провентилировали отсек и спустились в него, чтобы вынести тела погибших, кочегары отдраили люк и выбрались наружу – к огромной радости пришедшей за ними похоронной команды, да и всего экипажа. За проявленную находчивость и профессионализм им была объявлена благодарность в адмиральском приказе, зачитанном на всех кораблях эскадры.

Наконец 16 декабря добрались до северного побережья Мадагаскара, где получили свежие газеты, наши и иностранные, из которых узнали, что первая тихоокеанская эскадра перестала существовать, «Громобой» разбился на камнях, Куропаткин отброшен к Мукдену, а падение Порт-Артура теперь лишь вопрос ближайшего времени. Эти новости повергли всех в шок. Теперь многим все казалось напрасным и безнадежным. Если первая эскадра, хорошо подготовленная и прекрасно знавшая театр боевых действий, погибла, так и не сумев существенно ослабить японский флот, то, что может сделать вторая эскадра, имея наспех достроенные корабли с расшатанными механизмами и кое-как обученные экипажи.

К тому же из Морского Генерального штаба пришла телеграмма, извещавшая, что французы отказались пускать наши корабли в Диего-Суарес, под давлением протестов Японии по поводу нарушения нейтралитета, к которым присоединилась также и Англия. И теперь, вместо хорошо оборудованного порта с нормальной ремонтной базой, где измотанные более чем двухмесячным плаванием моряки могли бы полноценно отдохнуть, попутно подлатав свои корабли, русским эскадрам предстояло встретиться у острова Нуси-Бе на западном побережье Мадагаскара.

Кроме этой имелся также целый ворох телеграмм с уже привычными предупреждениями о возможных атаках японцев как с парусных шхун, с установленными на них торпедными аппаратами, так и крейсерами с минами, прошедшими якобы Малакский пролив в сопровождении отряда миноносцев. Сообщалось также, что отряд Фелькерзама стоит у Нуси-Бе с 15 декабря.

Русские корабли бросили якорь на внешнем рейде Диего-Суареса, чтобы дать командам небольшую передышку. Сигнальные вахты на всех кораблях, на всякий случай, были усилены, выставлены противоторпедные сети, а в море несли дозор, сменяя друг друга, «Аврора» и «Дмитрий Донской».

После двухдневной стоянки с увольнениями на берег приступили к погрузке угля. Приняли полный запас в угольные ямы кораблей, и загрузили трюмы транспортов под завязку, используя портовых грузчиков. После этого двинулись к Нуси-Бе, на соединение с Фелькерзамом. Принятый транспортами уголь (почти 30 000 тонн) адмирал объявил неприкосновенным запасом, очевидно, под влиянием постоянных жалоб тыловиков на трудности со снабжением и предвидя дальнейшие осложнения, по мере приближения к театру боевых действий.

Во время стоянки пришел «Алмаз», доставивший мичмана Церетели и точные сведения о месте стоянки отряда Фелькерзама. Планировалось, после объединения эскадр и переборки главных механизмов, дать несколько дней отдыха экипажам и немедленно двинуться во Владивосток, но эти планы были нарушены.

19 декабря была получена телеграмма из МГШ с предписанием дождаться прибытия отправленного вдогонку нашей эскадре отряда капитана первого ранга Л. Ф. Добротворского в составе крейсеров «Олег», «Изумруд», «Рион», «Днепр» и нескольких миноносцев, застрявших по техническим причинам в бухте Суда на Крите. Кроме того, на Балтике заканчивалось формирование третьей тихоокеанской эскадры Н. И. Небогатова, состоящей из старого броненосца «Император Николай I» и трех броненосцев береговой обороны – «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин». Рожественскому запрещалось идти на Дальний Восток, не дождавшись этих подкреплений.

Причем из всех этих кораблей лишь крейсер первого ранга «Олег» и крейсер второго ранга «Изумруд» были действительно ценными боевыми единицами. Два остальных крейсера были переоборудованными скоростными пассажирскими судами со слабым вооружением, а броненосцы были тихоходными и устаревшими, со старой или неудачной артиллерией, уже изрядно расстрелянной за годы их службы в учебном отряде, и неважной мореходностью, то есть, скорее, явились бы обузой для эскадры, нежели ее серьезным усилением.

Не желая терять время, чтобы не дать японцам отремонтировать свой флот после длительной осады Порт-Артура, адмирал отправил в Петербург депешу, в которой объяснял свою позицию и сообщал, что выйдет, как только закончит переборку механизмов. На что в ответ получил очень резкую телеграмму с категорическим приказом ждать.

В ответ на телеграфный запрос о сроках прибытия транспорта со снарядами был получен ответ, что в ближайшее время он выслан быть не может. Не возымели никакого действия и телеграммы о том, что в результате учебных стрельб боезапас на некоторых кораблях сократился больше чем на треть, а часть имевшихся снарядов была с заводским дефектом.

В итоге телеграфная перепалка с Петербургом привела лишь к расширению задач для эскадры Рожественского. Теперь ей предписывалось, ни много ни мало, после получения всех подкреплений «завладеть господством над морем».

Пока адмирал воевал с начальством, его штаб внимательнейшим образом изучал доставленные мичманом Церетели сведения, касательно маневров Английского королевского флота, и все последние достижения в вопросах морской тактики. С особым вниманием прорабатывался вопрос сосредоточенной стрельбы отрядом кораблей по одной цели, применительно к нашей эскадре. Уже к 25 декабря соображения по этому поводу были представлены Зиновию Петровичу, который к вечеру этого же дня одобрил проект в основных положениях, но рекомендовал доработать в области связи и передачи данных для стрельбы на другие корабли отряда.

На переходе вокруг Мадагаскара из Диего-Суареса к Нуси-Бе провели учебные стрельбы из всех калибров и маневры на больших ходах (до 15 узлов). Результаты были вполне приемлемыми, правда, снова на дальностях до 20–25 кабельтовых. На больших дистанциях точность стрельбы по-прежнему резко снижалась, так как выцеливать на глазок уже не получалось, а стрельба по данным, полученным от новых дальномеров, еще не была освоена в должной степени.

Зато детские болезни шестидюймовых башен удалось устранить совместными усилиями корабельных артиллеристов и инженеров с Балтийского завода, шедших с эскадрой. Теперь они выдавали аж до пяти выстрелов на ствол, правда, лишь до израсходования оборудованных в башне кранцев первых выстрелов (первые пять-шесть минут боя), после чего скорострельность снижалась до вполне приличных четырех выстрелов за минуту. Но зато этот темп теперь можно было держать, пока не кончатся снаряды в погребах.

Увеличения скорострельности удалось добиться благодаря изменениям в подаче снарядов. Были полностью убраны откидные лотки. Теперь снаряд из нории попадал на неподвижный лоток, откуда его забирал снарядный номер расчета башни. Это небольшое упрощение конструкции многократно повысило надежность всей установки[3].

Башни главного калибра также подверглись небольшим доработкам, и теперь они исправно выдавали минимум два залпа за три минуты, без каких-либо заминок. Максимальным был результат носовой башни «Суворова», давшей три прицельных залпа за две с половиной минуты. Механику зарядки орудий отладили как часы, убрав механические прибойники и заменив их ручными. Это позволило отказаться от процедуры качания стволами при открывании и закрывании затвора.

Дело в том, что на русских тяжелых орудиях был установлен одноступенчатый шестисекторный затвор системы М. Ф. Розенберга, который можно было открывать только вручную, для чего нужно было сделать 27 полных оборотов тяжелым рычагом, на что требовалось не менее 20 секунд (это с хорошей выучкой расчетов). При этом орудие должно было иметь нулевой угол возвышения. После этого его ствол поднимали на семь градусов для заряжания (лишь при таком угле возможно было досылать снаряды и заряды с лотка в зарядную камору механическим прибойником), затем снова опускали орудие на ноль, для закрывания затвора, снова 20 секунд. И лишь после всех этих манипуляций придавали стволу нужный угол возвышения. Предпринятые меры существенно упростили заряжание орудий, кроме того, теперь зарядные картузы не рвались на лотке. Правда, для этого пришлось выполнить круглые вырезы диаметром 127 миллиметров в тыльной броне боевых отделений башен по направлению осей орудий при угле склонения минус 2 градуса (для удобства досылания вручную).

Кроме этого, в верхнем отделении подачной трубы каждой башни был оборудован перегрузочный пост на 20 снарядов, куда они должны были подаваться перед боем. Этот пост первой подачи обеспечивал зарядники боеприпасами, что позволяло увеличить скорость стрельбы на 20 секунд на каждый выстрел. Хорошей теперь считалась скорострельность главного калибра в один выстрел в минуту. Почти как у японцев.

Силами команд и корабельных мастерских емкость погребов главного калибра довели с исходных 324– 305-миллиметровых снарядов до 480! Правда, для размещения дополнительного числа полузарядов пришлось оборудовать в среднем 75-миллиметровом погребе запасную двенадцатидюймовую крюйткамеру на 160 мест[4]. Трехдюймовые патроны перенесли в опустевший отсек подводных минных аппаратов у носовой башни главного калибра. Теперь их там помещалось даже на 20 процентов больше, чем изначально по проекту.

После того, как эти новшества прижились на «Суворовых», подобным образом должны были быть доработаны башни и погреба «Сисоя», «Осляби» и броненосцев береговой обороны, после соединения эскадр.

При маневрировании в ходе стрельб, даже при небольшой перекладке руля на океанской зыби, порты на нижней батарейной палубе захлестывало волнами, так как они находились всего в двух с половиной метрах от поверхности воды. После учений Рожественский вызвал Политовского и потребовал срочного принятия мер, для устранения этого недостатка, на что старший механик невозмутимо ответил, что еще до выхода эскадры с Балтики, сразу после испытаний «Александра III», академик Крылов рассчитал максимальный ход, на котором возможна резкая перекладка руля, и ограничил его 11 узлами при спокойном море. При большей скорости хода, до начала циркуляции, нужно обязательно наглухо задраивать ставни артиллерийских портов в батарейной палубе, и лишь после этого начинать маневр.

Спокойно выслушав этот доклад, командующий сказал, что об этом всем ему было известно еще до выхода эскадры с Балтики. Что он сам лично предлагал заделать порты в нижней батарее броней наглухо, а пушки перенести на мостики, заменив ими 47– миллиметровую артиллерию с соответствующими подкреплениями, но великий князь Алексей Александрович приказал «оставить батарею там, где она есть». А приказы столь высокого начальства не обсуждают.

Однако теперь на второй эскадре Тихого океана нет начальника выше, чем Рожественский, а он считает, что для пользы дела необходимо убрать орудия из батареи, и потому приказывает перенести все пушки из батарейной палубы на верхнюю, с обеспечением максимальных углов обстрела под его личную ответственность. Открывшего было рот для возражений Политовского остановил жестом руки, сказав с нажимом: «Подумайте, как это лучше сделать! Пусть не все, но не менее восьми стволов на местах 47-милиметровок между шестидюймовыми башнями. Так будет меньше переделок. Я знаю, вы справитесь!»[5]

27 декабря на горизонте показались вершины вулканических пиков, покрывавших остров Нуси-Бе, а вскоре показался и весь остров. Обойдя его с юга, эскадра вошла в пролив, отделяющий его от Мадагаскара. Ширина этого пролива достигала в южной части 15 миль, несколько уменьшаясь к северу. Северный выход, перегороженный множеством скал и подводных камней, был не пригоден для судоходства крупных судов, но эти скалы обеспечивали надежную защиту от ветров и образовывали закрытый рейд. Большая ширина пролива позволяла разместить все корабли и транспорты вне трехмильной зоны территориальных вод, что не нарушало нейтралитета Франции.

Наша эскадра прошла вдоль строя кораблей отряда Фелькерзама, на которых в парадном строю стояли команды и гремели оркестры. Войдя в глубь пролива, адмирал развернул «Суворова» на обратный курс, приказал построить экипаж на юте и вызвать оркестр. Вслед за флагманом на обратный курс легли все наши корабли и, пройдя снова вдоль рейда, приветствовали своих товарищей троекратным «ура» под звуки корабельных оркестров, а затем встали на якорь рядом. Получилось очень торжественно и красиво.

После объединения эскадр у Нуси-Бе состоялось совещание штаба и командиров кораблей. Старший и флагманский механики получили задание осмотреть механизмы кораблей отряда Фелькерзама, а также обучить их механиков всем новшествам, появившимся на эскадре. Флагманский артиллерист должен был в течение недели наладить на должном уровне артиллерийскую подготовку, а флагманский инженер-механник Образцов, попутно, обеспечить подготовку трюмных механиков и команд борьбы за живучесть.

К концу декабря были получены сведения, что 26 декабря отряд Добротворского вышел с Крита. По всему выходило, что они успеют прийти на рейд Нуси-Бе до выхода эскадры, так как на «Бородино» все еще продолжались работы в машинном отделении. Вообще, машины этого броненосца доставляли больше всего хлопот на переходе. Будучи изготовленными на Франко-русском заводе, в отличие от механизмов Балтийского завода остальных «Суворовых», они отличались худшим качеством и низкой надежностью, но флагманский механик и старший механик корабля В. С. Рябин ручались, что смогут исправить все заводские дефекты в походных условиях, пусть даже если им придется для этого заменить цилиндры главных машин.

В канун Нового года, совершенно неожиданно, немцы отказались снабжать эскадру углем далее Мадагаскара, ссылаясь на то, что японцы пригрозили топить их угольщики, если они двинутся за русскими дальше. Это известие вызвало просто ярость Рожественского. Последние события и переписка с генштабом здорово расшатали его нервы. Скомкав и выбросив злосчастную телеграмму, он удалился к себе в каюту и не выходил оттуда до обеда, а в два часа пополудни 31 января, в канун Нового года, созвал экстренное совещание штаба.

Собрав всех командиров и флагманов, адмирал снова занялся согласованием вопросов связи, нажимая на то, что главное в бою не потерять организованности и не дать себя бить по частям, в то же время всячески стараясь подловить и уничтожить отдельные отряды противника. Лучшим моментом для этого будут первые часы встречи флотов, когда адмирал Того будет нащупывать нашу эскадру, высылая вперед свою разведку. В этой связи нашими задачами являются недопущение обнаружения наших главных сил разведкой японцев и скорейшее окружение и уничтожение их дозоров. Штабу поручалось проработать варианты построения эскадры, наиболее подходящие для выполнения этих задач, а также варианты быстрого пополнения запасов и исправления повреждений у вражеских берегов прямо в море, либо в подходящей бухте.

Были также согласованы основные направления дальнейшей боевой подготовки, а, кроме того, план проведения ремонтных работ и мероприятий по разгрузке кораблей. Представленный Политовским проект позволял облегчить броненосцы на 400–480 тонн, что вызвало жаркие споры. Поначалу многие не соглашались с необходимостью демонтажа легких орудий, части шлюпок и шлюпбалок, а также минного вооружения и противоминных сетей с крупных кораблей. Но Рожественский провел это решение в приказном порядке и пошел еще дальше, так как предложенный вариант не покрывал строительной перегрузки 600–800 тонн на корабль. Он «предложил» командирам и корабельным механикам подумать над этим вопросом и дал на это две недели, с условием предоставления, по истечении отпущенного времени, готовых к реализации усилиями экипажей и плавмастерской предложений. Далее обсудили еще ряд вопросов по артиллерийской подготовке и по снабжению и в седьмом часу разошлись.

После чего, наскоро перекусив, командующий провел адмиральский смотр вверенной ему эскадры, обращая особое внимание на механизмы кораблей, проверив кочегарки и машинные отделения. Испачкав при этом свой китель и брюки в машинной смазке и угольной пыли, он, тем не менее, самым дотошным образом проверял качество выполненных работ и очень внимательно выслушивал доклады машинистов и механиков, делая пометки в своём блокноте.

Все без исключения, как офицеры, так и матросы, обращали внимание на болезненный вид Зиновия Петровича, буквально посеревшего лицом, и на его покрасневшие от недосыпа глаза. Поэтому ни у кого не вызвало удивления, что через несколько дней после празднования Нового года, с отведенными на это двумя выходными днями, по эскадре пронесся слух, что адмирал болен и не выходит из каюты.

Глава 3

На самом же деле еще 1 января, сразу же по окончании новогоднего фуршета, командующий второй тихоокеанской эскадрой Российского императорского флота вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский инкогнито отбыл на практически не имеющем боевой ценности, но зато новом и быстроходном, крейсере «Алмаз» в Севастополь, рассчитывая там добыть недостающие боеприпасы, запчасти и материалы. Предварительно крейсер-яхту превратили просто в яхту, полностью сняв с него чисто символическое вооружение, чтобы беспрепятственно пройти Босфор.

Прибыв в главную базу Черноморского флота 9 января, Рожественский, в обстановке строжайшей секретности, встретился в офицерском собрании с морским министром, генерал-адмиралом и вице-адмиралом Ф. К. Авеланом, и вице-адмиралом Н. И. Скрыдловым, прибывшими туда по вызову, отправленному Зиновием Петровичем в секретной депеше из Порт-Саида. На этом совещании присутствовал также адмирал Г. П. Чухнин, главный командир Севастопольского порта.

После состоявшихся более чем пятичасовых переговоров было получено разрешение на получение из арсеналов Севастопольской базы и с боевых кораблей Черноморского флота необходимого количества боеприпасов, даже почти всех имевшихся на Черном море торпед модели 1897 года, что, правда, составило лишь две трети от запрошенного количества. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что еще до отбытия с эскадры Зиновий Петрович, посовещавшись со штабом, увеличил все цифры в заявках в полтора или даже два раза исходя из соображений «проси два, дадут хотя бы один».

Из общего списка потребных боеприпасов, материалов и запчастей в 32 листа в итоге удалось отоварить целых семь. Причем боеприпасы были получены почти в полном объеме, включая новые фугасные 254-миллиметровые снаряды, того же типа, что были в боекомплекте броненосцев типа «Победа» в Порт-Артуре, и старые «тяжелые» снаряды шести-, восьми-, девяти– и двенадцатидюймового калибров[6]. Мастерские Севастопольского порта получили срочный заказ на изготовление необходимых деталей для механизмов и артиллерии. Кроме того, тихоокеанской эскадре передавались, в качестве ремкомплекта, детали главных машин и котлов недостроенного крейсера «Очаков», однотипного с «Олегом», строившегося в Лазаревском адмиралтействе в Севастополе. А также 8 шестидюймовых и 12 трехдюймовых орудий с него и 12 пушек Кане калибром 120 миллиметров и 8 пушек – 75 миллиметров с береговых батарей. Кроме этого, угольники, профили, шинки, листовая сталь в ассортименте, заклёпки и даже 6 пневмомолотов, 4 сверлильные пневмомашины и компрессор со всем необходимым оборудованием. Для нужд второй эскадры Тихого океана из запасов Черноморского флота выделялось 35 000 тонн первоклассного донецкого угля. В получении добровольцев, особенно опытных комендоров из экипажей кораблей было отказано из соображений секретности.

Протащить снаряды и запчасти через Босфор, чтобы об этом не узнали англичане и не арестовали, как военную контрабанду, уже было большой проблемой, так что Зиновий Петрович вынужден был согласиться отправить моряков во Владивосток по железной дороге. Но зато удалось добиться найма (за хорошую плату плюс командировочные) для нужд эскадры 300 грузчиков и быстроходного пассажирского парохода для их доставки и обеспечения нормальных условий жизни. А из мастерских Лазаревского адмиралтейства на Дальний Восток было решено отправить часть оборудования и запчастей для обеспечения ремонта современных скорострельных орудий. Было просто удивительно, что до сих пор во Владивостоке, в единственной оставшейся дальневосточной базе России было невозможно в полной мере производить восстановление современных орудий после боевых повреждений.

Также были согласованы вопросы, касавшиеся присоединения владивостокских крейсеров ко второй эскадре. Были определены четыре условные точки рандеву и кодовые телеграммы, определявшие время и маршруты следования. Для усиления ремонтных возможностей Владивостока туда должны были отправить 500 высококвалифицированных мастеровых с оборудованием и расходными материалами из европейской части России.

Кроме того, по требованию Рожественского, туда же незамедлительно следовало отправить весь воздухоплавательный парк с вспомогательного крейсера «Русь» во главе с лейтенантом Большовым, лично комплектовавшим его и являвшимся лучшим специалистом в деле морского воздухоплавания не только в России, но, пожалуй, даже и в мире[7], а также новейшие трехдюймовые шрапнельные снаряды, только что принятые на вооружение[8].

Авелан, должно быть, помня о пророческом письме Макарова, полученном накануне внезапного нападения японских миноносцев на порт-артурскую эскадру[9], быстро соглашался с доводами Рожественского, отчаянно торгуясь, однако, по каждому пункту.

Для срочной доставки к эскадре всех необходимых грузов было решено использовать быстроходные транспорты «Березань» и «Днестр», служившие учебными кораблями. Параллельно с погрузочными работами с них было снято все вооружение для беспрепятственного преодоления турецких проливов. К 20 января их погрузка была закончена, и они немедленно двинулись в Нуси-Бе. «Алмаз» на последнем переходе большую часть пути шел на больших ходах и совершенно расшатал свои машины и посадил котлы, поэтому его пришлось оставить, и к своей эскадре Рожественский возвращался как купец, а не как адмирал. За ним следом шли еще шесть угольщиков, имевших предписание ждать в Шанхае и подчиняться лишь распоряжениям самого командующего второй тихоокеанской эскадрой[10].

Несмотря на соблюдение всех предосторожностей, англичане, хоть и с опозданием, узнали об отправке боеприпасов из Севастополя. Форсировавшие проливы на двое суток позже угольные транспорты были остановлены их крейсерами и отпущены только после тщательнейшего досмотра, продолжавшегося больше трех суток. За это время Рожественский уже прошел Суэцкий канал и вышел в Красное море. 4 февраля оба ведомых им транспорта благополучно соединились с эскадрой, а произошло это при следующих обстоятельствах.

Корабли приближались к стоянке русского флота на рассвете, держа полный ход. Не дойдя до рейда около пяти миль, транспорты были встречены двумя дозорными катерами, передавшими фонарем требование изменить курс или остановиться для досмотра. То ли их сигнал не был замечен, то ли его попросту проигнорировали, – шутка ли, адмирал на борту, – в общем, эту мелочь даже не удостоили ответом.

Но катерники были настроены весьма решительно. Прежде чем оба транспорта проскочили мимо, с катеров грохнули предупредительные выстрелы боевыми снарядами под нос, для убедительности усиленные короткой пулеметной очередью в воздух. Одновременно был передан сигнал: «Остановитесь, или будете потоплены!» Перепуганные пароходы тут же застопорили машины, а катера приблизились к ним. Причем первый катер сразу же подошел к головному транспорту и высадил на него офицера и двух матросов с карабинами, тут же отвалив от борта и наведя свою пушчонку и пулемет на мостик, в то время как второй занял позицию в полукабельтове и держал транспорт на прицеле минного аппарата, 47-миллиметровой пушки и пулемета. При этом матросы имели самый невозмутимый и решительный вид, абсолютно не обращая внимания на отборные матюги, сыпавшиеся с палуб кораблей, и поднятый на головном транспорте, после суетливых поисков, сигнал «имею на борту адмирала».

Лишь после того, как поднявшийся на палубу головного транспорта офицер передал условный сигнал и приказ «подойти к борту ближе», катера осторожно приблизились и остановились метрах в тридцати, подрабатывая машинами и по-прежнему не сводя с надстройки стволы пушек и пулеметов.

В этот момент на крыле ходового мостика показался сначала катерный офицер, а сразу же за ним вышел сам ВИЦЕ-АДМИРАЛ РОЖЕСТВЕНСКИЙ. Его высокую худощавую фигуру все узнали сразу. На лице не было и следа от той болезненности, что запомнилась всем после последнего адмиральского смотра.

Матросы, при столь неожиданном появлении своего командующего, отскочили от пушек как черт от ладана и вытянулись во фрунт. Зиновий Петрович оглядел оба катера, бросил взгляд в сторону нашей якорной стоянки, откуда уже спешили два дежурных миноносца с «Жемчугом» во главе, после чего взял под козырек и сказал через мегафон, чтобы всем слышно было: «Благодарю за службу!»

С катеров грянул нестройный ответ еще не пришедших в себя матросов. После чего, забрав досмотровую партию, катера вернулись к патрулированию, а транспорты, передав по беспроволочному телеграфу и фонарем личный позывной Рожественского, двинулись к рейду.

Пожилой комендор с «Осляби», приписанный к одному из катеров, сказал, блеснув знанием светской жизни:

– Должно, в санаторию ездил! – И кивнул в сторону удаляющихся транспортов. – Вишь как помолодел-то! – И вытер рукавом форменки крупные капли пота со лба.

На эскадре командующего ждал приятный сюрприз. За время его черноморского вояжа все недоразумения с Гамбургско-Американской компанией были разрешены усилиями чиновников из Петербурга, и теперь её угольщикам предписывалось сопровождать эскадру, подчиняясь всем требованиям Зиновия Петровича Рожественского. Кроме того, отряд Добротворского уже присоединился к эскадре и включился в полной мере в боевую подготовку. По старому знакомству[11], Рожественский пригласил капитана первого ранга Добротворского к себе на ужин, где тот предоставил ему собственные планы построения эскадры в бою.

На следующий день, после прибытия, командующий заслушивал доклад штаба и флагманов о проделанной в его отсутствие работе. Все было в порядке. Никаких происшествий не случилось. Учеба экипажей и офицеров шла по утвержденному расписанию. Ремонт машины на «Бородино» закончили две недели назад и провели ходовые испытания. При этом броненосец разогнался до 17 узлов, имея на борту полный запас угля и воды. И это, по утверждению стармеха броненосца, был не предел. Просто побоялись посадить машины раньше времени. Судя по запасу пара, можно было выжать еще с полузла, а то и больше. За месяц с небольшим корабли шесть раз выходили в море на маневры с обязательными стрельбами[12]. Дважды практиковались в централизованной стрельбе отрядами на дальность до 50 кабельтовых, но хорошими результаты этих стрельб назвать пока было нельзя. Несмотря на полигонные условия, очень быстро терялась пристрелка при движении кораблей, кроме того, требовалось вести отряд плотно сомкнутым строем, что пока еще не удавалось.

Трижды были проведены и ночные стрельбы. Причем первые закончились очень быстро, так как выяснилось, что вспышки выстрелов крупнее 75 миллиметров слепят всех, кто находится на палубе, и о прицельной стрельбе уже не может быть и речи. Тогда кто-то из молодых лейтенантов полушутя предложил закрывать глаза при выстреле, что и было опробовано на следующую ночь. Стреляли только залпами по сигналу корабельной сирены, плотно зажмуриваясь. В результате удавалось даже различать всплески падений своих снарядов при рассеянном свете звезд и малой луне. Хотя, конечно, своя специфика у ночного прицеливания была.

Оптические прицелы системы Перепелкина удавалось использовать лишь при хорошей освещенности целей прожекторами и только после грубой наводки по мушке. При поиске прожектором атакующих миноносцев во время одной из учебных атак очень кстати, хотя и совершенно случайно, силуэты эсминцев обозначились на фоне сигнальных ракет катеров, проводивших свои учения неподалеку. Это взяли на заметку и разработали «методику подсветки с тыла».

Выслушав артиллеристов, Рожественский положил на стол свою папку и достал из нее пачку листов, напечатанных на машинке, на многих были какие-то схемы. Невольно установилась абсолютная тишина. Все ждали пояснений, что за сюрприз приготовил командующий на этот раз. Но адмирал был предельно краток, сказав:

– Вот здесь изложены новейшие принципы пристрелки на большой дальности «уступом», «струей», «по знакам падения снарядов» и много еще полезного и нового. Это все разрабатывалось нашими офицерами, начиная с 1901 года. В третьем году работа была закончена, но до флота так и не дошла до сих пор, по непонятным для меня причинам. Думаю, что нам будет весьма полезно с этим ознакомиться и освоить, если успеем.

После чего он передал папку Берсеньеву и продолжил заслушивание докладов.

При отработке торпедных атак с использованием мин с учебной боевой частью выяснилось, что мощности метательного заряда недостаточно для гарантированного безопасного выхода торпеды из аппарата. Были случаи неполного её выхода из торпедной трубы, либо при выстреле с недостаточной скоростью – касания борта стрелявшего корабля и повреждения винторулевой группы. Для устранения этого недостатка флагманским минером П. П. Македонским было принято решение, в опытном порядке, увеличить массу порохового заряда сначала на пять, а потом на десять процентов. По окончании пробных стрельб – и после тщательнейшего осмотра – деформаций труб минных аппаратов, повреждения хвостовой части мин и каких-либо других повреждений на подопытном «Громком» обнаружено не было. Исходя из результатов опытных стрельб, решили усилить все пороховые заряды. Теперь все метательные торпедные заряды на эскадре были «усиленного типа» и с этой проблемой больше не сталкивались.

В ходе учений было потеряно почти четверть имевшихся на эскадре мин Уайтхеда. Несмотря на слежение за ними с паровых катеров, шлюпок и даже поиск водолазами, когда позволяли глубины. Некоторые не всплывали вовсе, после выработки топлива, другие всплывали, но успевали затонуть из-за каких-либо дефектов, до того как их выловят, а некоторые зарывались в ил сразу после выстрела при стрельбе на мелководье. Результатом этих потерь стало увеличение вероятности поражения неподвижной цели при стрельбе на ходу до 25 узлов с 2–3 кабельтовых, с исходных трех процентов до вполне приличных двадцати пяти. Ожидаемого нагоняя за утрату казенного имущества не последовало.

Кроме того, были предложены варианты предварительных расчетов упреждения при стрельбе по движущейся цели по схеме торпедного треугольника, исходя из длины корпуса атакуемого корабля, и несколько новых способов торпедной стрельбы[13]. Больше всего заинтересовали залповая поотрядная стрельба и стрельба «веером». Хотя поначалу не у всех укладывалось в голове, как можно за раз выстрелить сразу десяток мин, каждая из которых стоит не одну тысячу рублей. Но прикинув, что таким образом можно в разы увеличить вероятность попадания, а следовательно, и потопления вражеского корабля, вплоть до броненосца, который стоит уже миллионы, да к тому же вырисовывается экономия в виде не гибнущих под кинжальным огнем в упор наших миноносцев, финансовую часть этого вопроса закрыли раз и навсегда. Тут же принялись чертить на бумаге возможные схемы и бурно обсуждать, но Рожественский вынужден был прервать диспут, поручив минерам проработать всесторонне этот вопрос к завтрашнему дню, а командирам кораблей предоставить варианты маневров уклонения от самодвижущихся мин и минных атак, исходя из фактической маневренности своих кораблей[14].

Далее флагманы подробно доложили о работах по усовершенствованию внутрикорабельной и внутриэскадренной связи, о прокладке бронированных телефонных линий к башням и казематам и другим новым боевым постам и об «обкатке» этих линий на последних маневрах эскадры. Были предложены меры по устранению возникавшей, из-за чрезмерного обилия докладов, путаницы, которые планировалось проверить в деле при следующем выходе в море.

С особым вниманием командующий выслушал доклад о состоянии главных механизмов. Переборка машин на всех кораблях была уже закончена. Машины на пробах работали хорошо. Провели также щелочение котлов, осмотр и очистку подводных частей водолазами.

Разгрузочные работы уже почти закончили, сняв со всех кораблей, не считая вспомогательные крейсера, артиллерию менее 75 миллиметров, противоминные сети и все оборудование для их постановки, существенно упростили и облегчили рангоут. На «Наварине» и «Нахимове» провели большую работу по удалению дерева из внутренней отделки помещений и палуб. А в батареях установили траверзы из котельного железа, изолировавшие орудия друг от друга. Заменить старые 152-миллиметровые пушки с картузным заряжением на скорострельные в походных условиях не представлялось возможным, поэтому от этой идеи пришлось отказаться[15].

Шикарные боевые марсы «Наварина» и «Осляби» были урезаны до небольших, но зато блиндированных, наблюдательных рубок, поднятых намного выше. В них могли разместиться два артиллерийских офицера и корректировать огонь, одновременно отслеживая окружающую обстановку и докладывая обо всем по телефону в боевую рубку. Защита из котельного железа толщиной в полдюйма от прямого попадания, конечно, не спасет, но от осколков прикроет надежно. Изнутри наблюдательные рубки обшили войлоком, для лучшей акустики, так как на первых учениях с их использованием – из-за стального гула от вибрации корабля на ходу и собственной стрельбы – доклады артиллерийских наблюдателей невозможно было разобрать.

Также, исходя из опыта учебных стрельб, каждую артиллерийскую рубку оборудовали самодельным курсовым указателем и подняли туда по одному дальномеру из боевой рубки. Это позволило управлять огнем напрямую из неё и существенно повысило эффективность всей схемы управления огнем, особенно на большие дальности и при штормовой погоде со свежим ветром, когда брызги от разбивавшихся о борта волн долетали до мостиков и заливали оптику дальномеров и прицелы орудий. Подобные рубки, вместо уже разобранных марсов, изготавливались на «Камчатке» и для всех других кораблей.

Вокруг дымовых труб установили экраны высотой два метра над палубой, изготовленные из полудюймового котельного железа. У амбразур башен и щелей боевых рубок появилась дополнительная противоосколочная защита, также снабженная асбестово-войлочными негорючими вставками, для улавливания мелких осколков и недопущения их рикошета внутрь защищаемых помещений. Зиновий Петрович горячо одобрил доработку, пожелав непременно узнать имя автора идеи и пообещав наградить его, насколько это в его власти.

Далее капитан второго ранга Семенов доложил о катерных учениях, отработке атак флота минными катерами в темное время суток, об охране рейда минными и артиллерийскими катерами, введенной сразу после отбытия Рожественского. В эффективности этих дозоров убедиться адмиралу довелось лично.

Впрочем, такая встреча, судя по всему, его обрадовала. Он поблагодарил Семенова за хорошую организацию дозорной службы. Но отметил, что на такой жаре парусиновые тенты, натянутые над палубами катеров, заметно облегчили бы матросам несение службы. Потом потребовал представить ему списки экипажей катеров, что перехватили его на подходах к стоянке эскадры, и наградить каждого матроса денежной премией в размере 10 рублей золотом из его собственных средств с объявлением благодарности в приказе по эскадре «за правильные и решительные действия при несении дозорной службы!». А офицерам занести благодарность с той же формулировкой в личные дела.

Потом адмирал заслушал доклад о проведенных учениях по тралению и даже высадке десанта на необорудованный берег в дневное и ночное время. О перевооружении больших минных катеров 47-миллиметровками и пулеметами вместо прежних устаревших 37-миллиметровых пушек. Проводились также тренировки экипажей катеров с задачей ходить в темноте у незнакомого берега, удерживать назначенную позицию или район патрулирования ночью по компасу и счислению при невидимых береговых и прочих ориентирах. В ходе учений два катера получили повреждения и находились сейчас в ремонте, а один разбился на камнях и восстановлению не подлежал.

Командующий обозом, капитан первого ранга О. Л. Радлов доложил о разработанном им и одобренном штабом плане развертывания временного пункта базирования эскадры в любой подходящей гавани. Планом предусматривалось быстрая обвеховка места стоянки, развертывание катерных дозоров и даже, при необходимости, береговых батарей из десантных пушек и пулеметов, списанных с кораблей на транспорты. При этом были составлены несколько вариантов графика бункеровки кораблей, в зависимости от обстановки, позволявшие сократить время приемки грузов чуть ли не в два раза. Для чего на приданных эскадре транспортах с неприкосновенным запасом угля были сделаны соответствующие доработки в грузовом рангоуте. Тренировки по развертыванию базы проводились регулярно.

Следующим вопросом было обеспечение возможности увеличения боезапаса за счет освободившихся отсеков подводных минных аппаратов и минных погребов, а также погребов 37– и 47-миллиметровых патронов с соответствующим их переоборудованием силами экипажей кораблей. Было признано необходимым изыскать возможности для увеличения боекомплекта главного калибра броненосцев отряда Фелькерзама как минимум на 10–15 процентов, а также для доработки их башен по образцу «Суворовых».

После был составлен примерный план дальнейших учений, включавший в себя отработку новых способов торпедных атак, атак в ночное и дневное время отдельных кораблей и отрядов на ходу одиночными миноносцами и отрядами миноносцев, отражение этих атак с взаимным огневым прикрытием без использования прожекторов. На этом совещание, затянувшееся на семь с лишним часов, было закончено, и все его участники отправились на краткий торжественный обед по случаю возвращения Рожественского и получения долгожданного снабжения. Командам была выдана к ужину двойная винная порция, а следующий день объявлен выходным. Для разгрузки прибывших пароходов были наняты местные грузчики.

8 февраля флот снова вышел в море. Помимо ставшего уже привычным маневрирования всей эскадрой и поотрядно – в сомкнутом и развернутом строю – впервые опробовали на практике массированную минную атаку с залповой перекрестной минной стрельбой с большой дистанции на эскадру и по одиночной, быстроходной, свободно маневрирующей цели. Из-за возникших накладок и вызванных ими задержек в выполнении команд согласованной атаки не получилось. Атакованные корабли уклонились от всех – выпущенных за две учебные атаки – 34 мин Уайтхеда, зато пять штук из них снова было потеряно.

С наступлением темноты занялись отработкой ночных атак, без стрельбы минами, и тренировкой в перестроении эскадры в ночное время. В ходе этих учений столкнулись по касательной «Бородино» и «Орел», смяв полки противоторпедных сетей, еще не до конца демонтированных. К счастью, обошлось без более серьезных повреждений. Уже перед самым рассветом провели ночные стволиковые стрельбы. Вернувшись на рейд к обеду, снова встали на якорь и с флагмана передали: «Командам обедать» и «Благодарю за службу!».

Следующую неделю – снова тренировки, пожарные, водяные тревоги, заводка пластырей. Офицеры разбирали свои ошибки, тренировались на планшете и изучали методички. «Олег» и «Жемчуг» натаскивали миноносников, изображая из себя мишени и носясь в 5–7 милях от берега на виду у всей эскадры на полном ходу. За семь дней потеряли еще пять торпед, но зато попадания в крейсера теперь стали, скорее, закономерностью, нежели случайностью. При стрельбе залпом одновременно с четырех эсминцев со встречных курсов с обоих бортов, даже с 5–7 кабельтовых, вероятность поражения цели превышала 50 процентов. Это был, несомненно, хороший результат.

В штабе штудировали английские лоции, в поисках подходящих для базирования бухт на Корейском побережье и островах, окружавших Японию. Прорабатывали варианты построения эскадры, боевого развертывания, связи между нашими отрядами при уничтожении дозорных отрядов противника. Безусловно, сходились во мнении, что для гарантированного быстрого потопления даже одиночного патрульного крейсера нужно его не догонять, а загонять на главные силы и уже тогда уничтожать массированным артогнем, используя для прерывания его радиосвязи свои передатчики на максимальной искре.

Минеры постоянно практиковались в работе на беспроволочном телеграфе. По распоряжению адмирала, бывало даже, объявляли дни радио, когда все сообщение между кораблями осуществлялось весь день только по рации. В результате к этому достижению технического прогресса привыкли все, так же как к паровым машинам, а минеры даже стали узнавать друг друга по почерку.

После десятидневной стоянки с непрекращающейся учебой три ночи подряд выходили на ночное маневрирование с обязательными стрельбами и минными атаками катерами либо миноносцами. При выполнении ночной минной атаки столкнулись «Бравый» и «Грозный». К счастью, повреждения ограничились лишь длинными вмятинами в бортах да содранной краской, так как удар был по касательной. Впоследствии это все удалось исправить. Затем учения по сосредоточению огня отряда на одной цели, снова маневрирование, снова минные атаки вперемешку с тренировками в погрузке угля в море на ходу.

Глава 4

Наконец 1 марта пришли остальные транспорты из Севастополя и пароход с грузчиками. По такому случаю адмирал дал экипажам два выходных с увольнениями на берег, с полным денежным содержанием за прошедшие месяцы плавания. Вопреки ожиданиям самых недоверчивых офицеров штаба, да и из офицерского корпуса эскадры тоже, никаких дебошей на берегу отмечено не было. Конечно, были перебравшие дозволенную винную порцию, но таковых очень быстро и незаметно доставляли на корабли, и даже их имена установить не было никакой возможности. Французские колониальные власти отмечали лишь исключительную вежливость и тактичность со стороны русских офицеров и матросов. «Ежели вдруг какой моряк затруднялся в изъяснении своих пожеланий, не владея французским даже на минимальном уровне, беспременно находился русский офицер, всегда с готовностью помогавший ему».

После неожиданных выходных, уже третьего числа вся эскадра покинула Нуси-Бе и двинулась на восток через Индийский океан. Отряд Небогатова решили не ждать, а встретиться с ним в пути, где-нибудь на подступах к Малаккскому проливу, либо у побережья Индокитая. Быстроходные «Днестр» и «Березань» были загружены резервными боекомплектами и запчастями, считавшимися необходимыми в первую очередь, и, будучи поставленными в самую середину ордера русской эскадры, невольно вынуждены были в самые сжатые сроки освоить все приемы эскадренного маневрирования, получая регулярные нагоняи от флагманов и от самого командующего.

В то же время транспорт «Малайя», имевший серьезную неисправность в машине и загруженный бракованными боеприпасами, вышедшими из строя или исчерпавшими свой ресурс деталями механизмов, почтой, а также паникерами, смутьянами и больными, был отправлен на родину, от греха подальше. На этом же транспорте отправили арестованного за кражу казенных денег и мошенничество при снабжении экипажа провизией бывшего ревизора с броненосца «Орел» лейтенанта Бурнашева.

Незадолго до выхода с рейда Нуси-Бе Рожественский специальным приказом утвердил подразделение эскадры на два броненосных отряда и два крейсерских. Каждый отряд имел свою задачу в бою.

Первый броненосный отряд состоял из всех новейших броненосцев, вооруженных современной артиллерией и имевших примерно одинаковую скорость полного хода. Броненосцы типа «Бородино» («Суворов» – флагман, «Александр III», «Орел», «Бородино» и пристегнутый к ним, из тактических соображений, «Ослябя») составили первый броненосный отряд, волею судьбы назначенный быть «летучим крылом эскадры», как выразился командующий. Благодаря своей высокой скорости хода, первый броненосный отряд мог быстрее всех других занять удобную позицию и связать противника боем. Командовать этим отрядом был назначен командир «Суворова» капитан первого ранга Игнациус.

Второй броненосный отряд был составлен из устаревших броненосцев «Сисой Великий» и «Наварин» с броненосными крейсерами «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской». Все эти корабли имели совершенно разношерстную артиллерию и скорость хода на 3–4 узла меньше, чем первый отряд, но вполне серьезную броневую защиту, благодаря чему обладали солидной боевой устойчивостью. Командовал вторым отрядом Фелькерзам, державший свой флаг на «Сисое». Их основной задачей в бою считалось сковывание главных сил противника, для обеспечения охвата первым отрядом головы, хвоста или любого из флангов строя противника, смотря по обстановке. Исходя из теоретических выкладок, это позволяло поставить противника под продольно-перекрестный огонь и нанести, хотя бы части его кораблей, тяжелые повреждения за короткий отрезок времени.

Для разведки и охраны главных сил были сформированы два крейсерских отряда. Первый отряд состоял из «Авроры», «Жемчуга» и «Светланы» с приданными им четырьмя миноносцами. Командовать первым крейсерским отрядом был назначен капитан первого ранга О. А. Энквист. Флагманским крейсером назначалась «Светлана».

Второй крейсерский отряд состоял из «Олега» и «Изумруда», с приданными им пятью остальными эсминцами. Командовал этими кораблями капитан первого ранга О. Ф. Добротворский, командир «Олега».

В задачу крейсерских отрядов входило, помимо разведки и охраны броненосцев, обнаружение вражеских дозоров и их загон на свои тяжелые корабли. Если же это было не возможно, то крейсера и миноносцы должны были, не обнаруживая себя, сообщать о передвижениях противника, чтобы обеспечить главным силам возможность уклониться от нежелательного контакта. Все пароходы-крейсера сводились во вспомогательную группу, подчинявшуюся непосредственно Рожественскому.

Выйдя из пролива, корабли построились в кильватерную колонну, с «Суворовым» во главе. Обогнув Мадагаскар, выслали на 10 миль вперед в разведку крейсера из первого отряда, оставив между ними и эскадрой два вспомогательных крейсера в качестве репетичных кораблей. Все эсминцы загасили котлы и подали буксирные концы на транспорты, так как вероятность встречи с японским флотом пока исключалась.

Шли на шести-семи узлах, сберегая машины. Океан был спокоен. На кораблях продолжалась боевая подготовка, не заметная со стороны. Как только покинули изобилующие рифами воды северной оконечности Мадагаскара и миновали острова Агалега, провели большие маневры.

Первый и второй броненосные отряды разошлись на 6 миль друг от друга, а миноносцы первого и второго крейсерских отрядов развели пары и атаковали их, заходя в атаку поотрядно с носовых курсовых углов с обоих бортов одновременно, стреляя учебными минами с 3–4 кабельтовых. Каждый миноносец буксировал за собой на длинном тросе щит, выкрашенный в защитный серый цвет, в который были покрашены японские миноносцы. В ходе учений броненосцы первого отряда держали ход 14 узлов, а второго – 12. Эсминцы разгонялись до 22–24 узлов, максимум, на который они теперь были способны, так что условия были максимально приближены к реальным боевым.

Все атаки отражались противоминными 75-миллиметровыми пушками. После каждого захода считали пробоины в щитах. К вечеру стало ясно, что трехдюймового калибра явно недостаточно для надежного отражения атаки, даже днем.

Уже в сумерках решили применить шестидюймовую артиллерию. И тут выяснилось, что сегментные боеприпасы, считавшиеся основным средством от миноносцев, рвались с большими недолетами, едва не задев «Буйного». Командующий потребовал откорректировать таблицы для стрельбы этими снарядами, с учетом открывшихся фактов, и впредь по щитам, а при случае и по японским миноносцам, бить фугасами.

В повторной атаке щиты, выходившие в атаку на «Суворова», оказались разбиты вдребезги его башенными установками еще в 12 кабельтовых от броненосца, несмотря на резкие маневры буксировавших их миноносцев, а атаковавшие «Наварин» – с 3–6, так как ему пришлось доворачивать бортом к противнику, чтобы ввести в действие казематную артиллерию, к тому же недостаточно скорострельную.

Мощь носового огня старых броненосцев, по итогам учений, была признана явно не достаточной. Даже в составе отряда, днем, они не могли гарантированно отразить собственной артиллерией атаку всего трех-четырех миноносцев.

Минные стрельбы закончились потерей шести старых мин, но зато из 18 выпущенных в цель попало целых шесть, причем «Громкий» попал обеими выпущенными им торпедами в «Суворова», за что и получил адмиральский приз.

По окончании учений состоялось совещание штаба эскадры. После его завершения Рожественский распорядился снять с «Осляби» 8 трехдюймовок с батарейной палубы и принять дополнительные меры по разгрузке этого броненосца, а старший инженер-механик получил задание «обеспечить установку стодвадцаток и трехдюймовок на «Сисоя» и «Наварина», причем без добавления лишнего веса. А на «Аврору» приказал установить четыре 152-миллиметровых орудия, привезенные из Севастополя, за счет снятия части 75-миллиметровой артиллерии, которую надлежало разместить на «Нахимове», «Донском», «Жемчуге» и «Изумруде». По 6–12 стволов на каждом. Важным условием указывалось обеспечение больших углов обстрела, особенно на носовых курсовых углах.

В ответ на возражение, что пушек всем не хватит, адмирал приказал снять нужные трехдюймовки со вспомогательных крейсеров, заменив их 47– и 37-миллиметровой артиллерией, добавив: «Им купцов гонять сгодится, а нам для дела нужно».

Услышав волю адмирала, Политовский просто ахнул от неожиданности. На броненосцах планируемое усиление артиллерии должно было размещаться на крышах казематов, причем небронированных крышах, и потому требовало значительных усилений палубных конструкций и устройства междупалубных фундаментов, без стеснения батареи. А на «Авроре» четыре дополнительные пушки главного калибра планировалось установить на местах трехдюймовок на верхней палубе, не рассчитанной на такой калибр, что также подразумевало большой объем работ.

Для компенсации веса с крейсера должны были исчезнуть двенадцать 75-миллиметровых орудий. С «Наварина» и «Сисоя» для облегчения и получения выгодных секторов обстрела нужно было срезать большую часть фальшборта и ростр. И это все в походных условиях, не нарушая графиков угольных погрузок, учений и маневров, да еще и в кратчайшие сроки!

Поняв, что его возражения никто не намерен даже выслушивать, Политовский отправился на «Аврору», где провел за замерами и составлением эскизных чертежей усиливающих конструкций остатки вечера, после чего сразу же отбыл на «Камчатку», откуда вернулся уже во втором часу ночи, тут же занявшись расчетами по довооружаемым броненосцам. Усилить вооружение, не увеличивая перегрузки, никак не удавалось.

Следующий день начался со стрельб из всех калибров, а закончился тренировкой по погрузке угля на ходу. На этот раз, складируя уголь, который не успевали спускать в угольные ямы, прямо на палубе и используя немецкие мешки, вмещавшие почти двадцать пудов и позволявшие одновременную их загрузку тремя матросами, удалось добиться результата в 13–18 тонн на корабль в час, что в любом случае перекрывало темпы погрузки угля при помощи баркасов. Последний раз, в Атлантике, этим способом удалось погрузить 80–85 тонн на каждый броненосец за восемь часов непрерывной работы всей команды, включая офицеров.

Так шли день за днем. Нередкими были и ночные стрельбы и учения, даже на шедших на буксире миноносцах. Все разработки штаба неизменно обсуждались на совещаниях с обязательным участием командиров кораблей и начальника отряда обеспечения, как теперь стали называть шедшие с эскадрой транспорты.

Вообще, отношение к обозу в корне изменилось. Все понимали, что успех всего похода во многом зависит и от четких и слаженных действий команд грузовых судов, тащивших все необходимое для эскадры и позволивших избавить корабли от перегрузки, порой превышавшей даже 1800 тонн, не считая угля. При любой возможности экипажи угольщиков старались помочь командам боевых кораблей, беря на себя охрану мест погрузки и большинство грузовых работ. Да и сами эти суда, по уровню подготовки своих вольнонаемных экипажей, особенно рулевых и машинных команд, не говоря уже о капитанах и штурманах, приблизились к боевым кораблям и перестали быть обузой для всех, поэтому называть их, как и раньше, обозом, язык ни у кого уже не поворачивался.

К 23 марта подошли к Малаккскому проливу. При прохождении узости считалось весьма вероятным встретиться с японскими миноносцами и даже крейсерами. Еще 18 марта Рожественский был извещен морским министерством, что японцы, силами в два броненосных крейсера и шесть бронепалубных, прошли Сингапур еще 8 марта и готовы атаковать нашу эскадру в проливе. Поэтому, по распоряжению командующего, ход увеличили до 10 узлов. Крейсера Добротворского ушли вперед на разведку, имея приказ держать связь по радио и не отрываться далее чем на 30 миль. Миноносцы развели пары и, отдав буксиры, встали с обоих бортов от колонны главных сил, а первый крейсерский отряд развернулся во фронт, заняв позицию в двух милях впереди своих броненосцев. Транспорты шли в хвосте эскадры в трех кильватерных колоннах. По ночам на всех кораблях горели лишь гакобортные огни, и те вполнакала. Пушки были заряжены, и возле орудий посменно дежурили расчеты.

По пути попадались лишь рыбацкие джонки да каботажные пароходы, отгоняемые в сторону нашими миноносцами, не позволявшими приблизиться к колонне главных сил ближе, чем на полторы мили. Обещанных генштабом японцев так и не встретили.

Через двое суток прошли Сингапур и вошли в Тихий океан, снова сбавив ход до 6 узлов. Вскоре был обнаружен пароход, явно шедший на сближение. После обмена сигналами и предварительного досмотра выяснилось, что пароход зафрахтован русским консулом Рудановским для встречи эскадры и передачи почты и важных сведений. Как только это выяснилось, пароход пропустили внутрь ордера, и он, подойдя в плотную к борту «Суворова», передал свой груз.

При этом консул через рупор сообщил, что 5 марта в Сингапур заходили главные силы японского флота из 22 кораблей под флагом Того. Сейчас они у Лабуана на острове Борнео, а к проливу высылают лишь одиночные крейсера. Наша армия отступила к Телину, главнокомандующим вместо Куропаткина назначен Линевич, а Небогатов 25 марта вышел из Джибути.

Распрощавшись с консулом и поблагодарив его за хлопоты, двинулись дальше. Новости были весьма тревожные. Про Лабуан ходили слухи, что японцы купили там землю у русского еврея и оборудовали первоклассную военно-морскую базу, но достоверных сведений не имелось, за исключением того, что он с 1854 года является английской территорией, связан с Сингапуром подводным телеграфным кабелем и имеет статус свободного порта. В удобной и просторной гавани этого острова мог спокойно разместиться весь японский флот, а его географическое положение легко позволяло перехватить вторую эскадру на подходах к Индокитаю. Исходя из всего этого, можно было сделать вывод, что о появлении Рожественского японцы уже извещены и максимум через сутки следует ожидать появления их флота.

По эскадре была объявлена повышенная боеготовность. Машинным командам было приказано держать незадействованные котлы в готовности, чтобы в случае тревоги дать полный ход в течение часа. Фланговые дозоры миноносцев отошли на 6 миль от эскадры, имея между собой и броненосцами по одному кораблю для связи, а первый крейсерский отряд, развернувшись во фронт шириной 9 миль, ушел на 15 миль вперед. Между ними и главными силами были поставлены три вспомогательных крейсера для репетования флажных сигналов и семафоров. Работать рациями на передачу запретили строжайшим образом, только на прием, и немедленно докладывать о перехваченных подозрительных телеграммах, если таковые будут. Эскадра готовилась к бою.

Многие этому были даже рады. Наконец-то все закончится, так или иначе. Все офицеры заняли свои места, согласно боевому расписанию, надев парадные мундиры и ордена. Матросы тоже оделись по первому сроку. Вскоре с кормы показался сначала дым, а затем посланный в разведку миноносец сообщил, что это английский четырехтрубный легкий крейсер. Быстро догнав эскадру, он отсалютовал флагом нашему адмиралу и удалился. При этом наши станции какое-то время принимали его шифрованные телеграммы, отправляемые неизвестному адресату.

Так шли до вечерних сумерек, потом поступила команда: «Экипажам обедать посменно». Наступила ночь. Рассеянный свет еще только зарождавшейся луны едва пробивался сквозь тучи. Фланговые дозоры и авангардная разведка подтянулись ближе, на расстояние прямой видимости. Сигнальная вахта была удвоена, остальные спали, не раздеваясь, на боевых постах.

С рассветом тучи рассеялись, и эскадра восстановила свой дневной строй. Видимость была до горизонта, но до обеда ни одного дымка нигде видно не было.

В начале первого часа пополудни чуть правее курса эскадры показались шесть дымов. Отправленный в разведку миноносец вскоре вернулся, а следом за ним показался английский крейсер. Пройдя сквозь наш строй и не отвечая на принятые в таких случаях приветствия, «англичанин» ушел за корму колонны броненосцев и вскоре вовсе пропал из вида, а станции беспроволочного телеграфа снова слышали подозрительное телеграфирование.

В начале третьего с «Наварина» передали семафором, что у них неисправность в правой машине и броненосец не может держать более 5 узлов хода. На ремонт нужно около четырех часов. Эскадра сбавила и без того небольшой ход, а старший инженер отправился на аварийный броненосец.

Томительно тянулись минуты и часы. Наконец в пятом часу над флагманским броненосцем взвился сигнал: «Командам обедать и отдыхать». Наскоро перекусив, матросы расходились по своим кубрикам и тут же засыпали. На всей эскадре лишь единицы уже бывали в бою, всем остальным это еще предстояло пережить, и нервное напряжение сжигало слишком много сил.

До темноты на горизонте пару раз были замечены одиночные дымы, и эскадра, сразу же после получения сообщения о них от своих дозоров, меняла курс. Рожественский вел свой флот в стороне от основных судоходных трасс, поэтому пароходов нам не попадалось, и если бы не английские крейсера, то мы бы вообще ни с кем не встретились.

Ночь также прошла спокойно. Машину на «Наварине» починили еще до заката, что несколько сбавило общее напряжение. Все на эскадре гадали, где же японцы? То ли мы сними счастливо разминулись, то ли они, рассчитывая на наш десятиузловой ход, которым был пройден весь Малаккский пролив, ищут нас где-нибудь впереди? Никто не знал ответов на эти вопросы.

С утра 27 марта капитан первого ранга Добротворский, подойдя на «Олеге» вплотную к борту «Суворова», через мегафон предложил командующему «сбегать до Лабуана, поискать японцев». Всех позабавило выражение «сбегать», относительно точки, отстоящей от эскадры почти в сутках хорошего хода. Однако предложение признали дельным, приказав в итоге отправить на вылазку к вражеской базе более быстроходный «Изумруд». А «Олега», как самого мощного из имеющихся загонщиков, оставить при флоте. Для поддержки с «Изумрудом» послали также еще и вспомогательный крейсер «Урал», имевший очень мощный передатчик. Командиры крейсеров получили строжайший приказ не лезть на рожон и возвращаться как можно быстрее.

На следующий день в 10 часов утра заработал беспроволочный телеграф на «Суворове». Была перехвачена непонятная телеграмма, состоявшая из правильно чередовавшихся знаков. Определить направление, откуда велась передача, не удалось.

К обеду на эскадре получили радиограмму с «Урала», что они возвращаются. Японский флот не обнаружен и, по словам капитана встреченного у Лабуана французского торгового судна, японцев там нет и не было с апреля месяца прошлого года, когда заходили на бункеровку два японских вспомогательных крейсера. Спустя час получили еще одну, такую же, телеграмму, передаваемую повторно, до получения квитанции о принятии сообщения. Но мощности передатчика флагманского броненосца не хватало, и потому крейсера продолжали слать депеши через каждые три часа, до утра 29 марта. И каждый раз минный квартирмейстер с «Суворова» передавал ответ с зашифрованными координатами точки рандеву. Наконец в начале девятого удалось установить надежную связь, и радио снова замолчало.

С момента получения повторной депеши эскадра увеличила ход до 12 узлов. На броненосцах снова началась учеба, по уплотненному графику. Однако дальние дозоры никто снимать не собирался, и они так и шли в состоянии полной боеготовности, пока перед обедом 29 марта справа от русского флота не показались сначала дымы, а затем уже и характерные силуэты русских крейсеров. Только после получения их подробного рапорта, в котором сообщалось также о появлении японских крейсеров и вооруженных пароходов у побережья Индокитая в конце февраля – начале марта этого года, с «Суворова» просигналили: «Отбой тревоги. Приступить к занятиям! Ход экономический», а крейсерам: «Молодцы! Хорошо сделано!»

На следующий день с утра решили устроить профилактическую остановку, чтобы осмотреть механизмы и при необходимости перебрать подозрительные узлы. Погода была тихая, и адмирал решил организовать катерные маневры, для проверки в деле некоторых последних идей. Потешная битва продолжалась до двух часов, так что ее успели посмотреть даже механики, закончившие свои работы к 11 часам. После окончания маневров объявили обед и двинулись дальше.

Подводя итоги более чем трехсуточного плавания в постоянном ожидании появления противника, можно было сделать не такие уж и плохие выводы. Никакой паники ни на одном корабле не наблюдалось, кроме того, выяснилось, что большинство из команд, скорее, ищут встречи с японцами, нежели желают просто проскочить мимо их флота.

У каждого для этого были свои мотивы. Кто-то хотел поквитаться за все, начиная с «Варяга» с «Корейцем» и внезапной ночной атаки порт-артурской эскадры, до своих издерганных, за долгий переход нервов, кто-то желал доказать, что все удачи Того – всего лишь стечение обстоятельств, и все еще можно изменить. Кому-то просто хотелось проверить себя в настоящем деле и, при случае, продвинуться по службе. Причины были разные, но, несмотря на то, что страшно было всем, включая даже ветеранов, никто не дрогнул и не сломался, а ведь ожидание смерти намного хуже самой смерти.

После возвращения крейсеров жизнь на эскадре вернулась в обычное русло. Снова маневры, стволиковые стрельбы, учебные атаки и снова маневры, после окончания которых миноносцы гасили свои котлы и шли на буксире. Но стоит заметить, что поломки на кораблях стали, скорее, исключением, нежели правилом. И причина этому была лишь одна – повышение уровня профессионализма экипажей кораблей. К тому же, благодаря профилактическим остановкам, многих поломок удавалось избежать. Начало, наконец, сказываться фанатичное и самоотверженное исполнение своих обязанностей всеми корабельными механиками и инженерами-строителями. Изначально планировалось, что заводские инженеры пойдут с эскадрой лишь до Мадагаскара, но никто из них даже и не подумал отправиться домой на «Малайе», когда комплектовались штаты команд на дальнейший поход, лишь инженер с «Александра», с огромным сожалением, был вынужден отправиться домой, будучи списанным с корабля из-за болезни.

На «Камчатке» закончили изготовление блиндированных рубок артиллерийских наблюдателей, предназначенных для всех остальных кораблей эскадры (включая отряд Небогатова), и противоосколочной защиты артиллерии и боевых рубок. Необходимые подкрепления палуб и корпусных конструкций, для усиления артиллерии кораблей, согласно последнему распоряжению Рожественского, также были готовы. Теперь оставалось только достичь подходящей бухты, чтобы спокойно закончить работы и установить все это на свои места.

С дополнительными линиями связи, проложенными на всех кораблях телефонным кабелем, укрытым в стальной трубе, освоились довольно быстро, и уже совершенно не представляли себе, как можно было управлять не то что эскадрой, а даже одним современным кораблем без всего этого. Минимизация времени на прохождение команд позволила добиться очень важного преимущества, неоднократно подтвердившегося в многочисленных учениях, – быстроты реагирования без потери организованности эскадры.

Постоянные теоретические и стендовые проработки возможных приемов ведения боя обеспечили высокий уровень сплаванности кораблей, как в отдельных отрядах, так и в эскадре в целом, с лихвой компенсировав недостаток ценза у многих офицеров. Все сигналы, передаваемые флажным, световым или ракетным кодом с флагманских кораблей, исполнялись четко и незамедлительно. Маневры эскадры представляли собой уже не те судорожные подергивания, опасные, скорее, для своих, чем для противника, что наблюдали все в самом начале, а уверенные действия одного большого организма.

29 марта госпитальный «Орел» отправился в Сайгон, Шанхай и Цындао с почтой и телеграммами командующего. Кроме этого, имелось также и секретное поручение. Корабль должен был негласно собрать добровольцев с наших кораблей, интернированных в этих портах, особенно с миноносцев. Местом рандеву была назначена бухта Камрань на побережье Индокитая, куда планировали прибыть 31 марта.

Глава 5

На подходах к месту нашей предполагаемой стоянки был обнаружен подозрительный пароход, сразу бросившийся от нас к берегу, в надежде укрыться среди тысяч мелких островков, видневшихся вдали. Посланный за ним «Изумруд» догнал его лишь через 40 минут погони на полном ходу. Отконвоированный к эскадре транспорт оказался английским угольщиком под немецким флагом с полным ходом более 16 узлов. Его капитан тут же выразил протест по поводу незаконного задержания, но его попросту проигнорировали, в то же время пояснив, что судно вело себя крайне подозрительно и будет подвергнуто самому тщательному досмотру, как только появится возможность. Пароход поставили в самый хвост колонны транспортов, чтобы он не мог многого разглядеть, и продолжили путь.

Едва добравшись до бухты Камрань, провели учения по развертыванию временной базы. Первыми в бухту через узкий проход, едва достигавший 20 кабельтовых в ширину, вошел тралящий караван из трех пар паровых катеров, шедших клином. Одновременно с тралением проводился предварительный промер глубин. Прикрывали тральщики четыре минных катера, спущенные с транспортов авангарда. Далее передовой отряд из четырех транспортов, идя след в след за двумя миноносцами разведки, вошел в бухту и немедленно спустил все катера, имевшиеся на палубах, для промера глубин и обвеховки фарватера. Уже через полчаса в гавань смогли войти транспорты снабжения, заняв предписанные каждому места. Катера и буксир «Русь», тем временем, развернули импровизированный бон, собранный из снятых с кораблей противоторпедных сетей, а плавмастерская «Камчатка», имевшая теперь весьма солидное вооружение из установленных на ней 10 трехдюймовок, выжатых Радловым у Политовского и Витте, заняла позицию сразу за сетью, взяв на прицел входной фарватер. Пока угольщики занимали свои места, транспорты первого эшелона подошли как можно ближе к входным мысам бухты и начали свозить на берег десантные пушки и пулеметы, тут же разворачивая береговые батареи в скалах, тщательно маскируя их позиции.

Рожественский наблюдал это все впервые. Не отрываясь от пятикратного бинокля и водя им по всей бухте, он с удовольствием восклицал:

– Ты посмотри, что творят! Эх! Молодцы, сукины дети!

А когда через полтора часа над «Камчаткой» взвился сигнал «Готовы к погрузке угля», приказал ответить сигналом «АДМИРАЛ ИЗЪЯВЛЯЕТ СВОЁ УДОВОЛЬСТВИЕ» и лично отправился сначала на «Камчатку» а затем обошел все транспорты, береговые батареи и тыловые дозоры, развернутые на сухопутных подступах, благодаря матросов и офицеров за службу и усердие.

В глубине бухты имелся вход в еще одну бухту, внутреннюю, а на её берегу размещалась небольшая французская фактория. Она имела обустроенные набережные и была связана телеграфом с Сайгоном. Адмирал отправил туда делегацию офицеров с кораблей и от штаба.

Вернувшись, офицеры сообщили, что месяц назад в бухту заходила японская эскадра, но пришедшие из Сайгона французские миноносцы заставили её убраться. Более японцев поблизости не видели.

Приняв уголь, приступили к осмотру механизмов, но, едва начав ремонтные работы, вынуждены были свернуться, так как появился французский крейсер «Декарт» с контр-адмиралом де Жонкиером, командующим французской эскадрой Тихого океана на борту, который передал требование местных властей покинуть бухту. Пришлось перебираться в расположенную неподалеку бухту Ван-Фонг, оставив на подходах к Камрани дежурный вспомогательный крейсер – дожидаться госпитальный «Орел», прозванный на эскадре, за характерную окраску госпитального судна, «Белым Орлом».

Это неожиданное перебазирование позволило избавиться от попавшегося по пути подозрительного «англичанина». Все это время на нем продолжался вялотекущий «основательный досмотр». Отпускать его – значило сказать, где мы. Вполне возможно, что он занимался снабжением японских крейсеров и миноносцев. В то же время повода для задержания просто не было.

Едва из бухты вышли крейсера нашей разведки, командующий передал флажным сигналом приказ отпустить английский транспорт, ввиду выдвижения на театр военных действий и начала маневров со стрельбами боевыми снарядами. Как только катер с досмотровой партией отвалил от его борта, пароход дал полный ход и, пробкой выскочив из бухты, сразу повернул на юг. Вскоре он совсем скрылся из вида, а наша эскадра двинулась на север, где в сорока пяти милях была назначена новая стоянка.

Бухта Ван-Фонг была просто огромной. Только вход в неё был шириной более шести миль, так что, разместив эскадру у самого входа в бухту и лишь транспорты поставив у берега, Рожественский формально французский нейтралитет не нарушал[16].

Перейдя на новую стоянку, занялись переборкой машин. Все понимали, что эта остановка последняя, дальше уже до самого Владивостока остановок может не быть. Поэтому проверялось все с максимальной тщательностью. Одновременно велись артиллерийские учения без стрельбы. Отрабатывалась работа на максимальную скорострельность и быстроту наводки орудия на цель. Водолазы снова проверяли и очищали подводные части кораблей. Минеры-связисты проверяли и перепроверяли линии связи, основные и резервные. Мастеровые с «Камчатки» занялись демонтажем боевых марсов, там, где они еще сохранились, плановым усилением артиллерии, а также радикальным сокращением шлюпочного вооружения.

На каждом из крупных кораблей оставляли по одному малому катеру и шлюпки, не требовавшие для своего обслуживания мощных грузовых стрел и тяжелых шлюпбалок, не закрывавшие сектора обстрела. Все остальное безжалостно срезалось, из соображений разгрузки кораблей и обеспечения максимальных углов обстрела артиллерии. Кроме этого, Зиновий Петрович лично побывал на каждом корабле и проверил, как продвигаются работы по установке дополнительных 75-миллиметровых пушек на места 47-миллиметровок.

Штабом прорабатывали все вводные, какие только мог придумать «извращенный начальственный ум». Штурманы и старшие артиллеристы не отходили от моделирующих планшетов, прикидывая схемы «огневых мешков», «артиллерийских вилок и перекрестий», которые затем проверялись на практике обстрелом щитов. Командиры и флагманы обмозговывали – один за одним – варианты охватов, окружений и боевых построений, исходя из условий видимости, состояния моря, боеготовности флота и много чего еще, о чем даже подумать полгода назад никто бы не решился.

При этом Рожественский постоянно твердил всем офицерам своей эскадры: «Думать надо сейчас, а не в бою! Кто задумался во время сражения – считай, погиб. В бою надо лишь быстро выбрать нужный вариант из того, что придумаем сейчас. У японца сила и опыт, а у нас только решительность и натиск. Только быстрота и четкость наших действий могут принести победу. Того сюрпризов не любит, а от нас, скорее всего, и не ждет, потому мы должны делать все не так, как делали до нас. И каждое наше действие должно быть быстрым и смертельным, чтобы противник погибал раньше, чем поймет, что мы задумали. Наша главная задача – использовать все ошибки японцев и ни разу не ошибиться самим!», после чего давал новую вводную, которая опрокидывала напрочь, казалось, абсолютно безупречные выкладки и построения. И снова все начиналось с нуля. Снова прорабатывались варианты перестроений, направления огня и скорости движения. Когда заканчивалось общее собрание и командиры разъезжались по своим кораблям, каждому из них Рожественский давал еще и «задание на дом».

Сначала командиры кораблей решали полученные задачи на своих офицерских собраниях, а на следующий день на совещании штаба это все, в обязательном порядке, обсуждалось с командирами и флагманами. После чего в задаче изменялся какой-либо фактор (направление ветра, высота волны, освещенность и т. д.), и все начиналось с чистого листа.

К слову сказать, в большинстве случаев теперь решения находились почти сразу же на собрании, после чего их сообща обсуждали и выбирали лучшее, которое неизменно обкатывалось на планшете с моделями или на маневрах флота.

16 апреля, в великую субботу, учения и работы были отменены. По эскадре объявили выходной. До обеда все просто отдыхали, грелись на солнышке. Для желающих, каковых оказалось не мало, как среди офицеров, так и матросов, была организована рыбалка со шлюпок и катеров. Даже устроили соревнование по отрядам, кто больше наловит рыбы за час. Неожиданно для всех победил первый отряд миноносцев, несмотря на меньшую численность своей команды. Посчитав это случайностью, уравняли численность команд и провели второй раунд. На этот раз победитель был снова тот же, но отрыв уже гораздо больше. На этом споры прекратились, а призовой фонд в виде ящика шустовского коньяка перекочевал на миноносцы, после чего с их офицеров потребовали объяснения этого феномена. А объяснилось все просто. Часть пути миноносцы шли на буксирах, что освобождало часть их экипажей от повседневной работы и позволило получить некоторый практический опыт рыбалки в местных условиях.

Корабли, не занятые в несении дозорной службы, украшали к Пасхе. В воскресенье прошли молебны и прочие праздничные мероприятия. Для команд, по распоряжению командующего, был приготовлен праздничный обед и ужин. В корабельных пекарнях пекли куличи и пироги с наловленной рыбой.

Адмирал на катере обошел все корабли эскадры, украшенные по случаю праздника флагами, и поздравил экипажи со Светлым Христовым воскресеньем, заодно проверив состояние механической и артиллерийской части. В разговорах с матросами, особенно старослужащими, даже как бы советовался о правильности и нужности проводимых занятий. Особенно внимательно слушал тех, кто был с чем-то не согласен, но обязательно требовал от них конкретных предложений, а не огульной критики всего и вся.

В кают-компаниях кораблей он задерживался на несколько минут, беседуя с офицерами, записывая в свой блокнот их соображения, касающиеся боевой подготовки и условий службы, иногда сразу раздавая поручения сопровождавшим его штабным офицерам. Проверялись графики учебных занятий. При этом они тут же дополнялись и корректировались, где в этом была необходимость.

Глава 6

А на следующий день перед обедом встречали пополнение, которое не ожидал никто, кроме Рожественского, конечно.

Еще рано утром дозорные крейсера сообщили, что видят дымы, приближающиеся с юго-запада. Немедленно была объявлена боевая тревога. Начали разводить пары, экипажи заняли свои места согласно боевому расписанию. Готовились к бою, считая что нас нашли японцы и это их разведка, вслед за которой надо ждать и самого Того. Вскоре эскадра начала вытягиваться из бухты для решительного сражения, но оказалось – для торжественного парада. Еще даже не успели выйти из гавани все броненосцы, как с разведки получили телеграмму, что это наши. Пришли владивостокские крейсера «Россия» и «погибший на камнях» красавец «Громобой».

Их встречали громом оркестров и орудийным салютом. Крейсера доставили свежие газеты, где снова сообщалось о крупных силах японского флота, ищущих нас у Сингапура и далее на восток.

Выйдя из Владивостока, наши рейдеры скрытно форсировали Сангарский пролив и, в обход Японии, пришли в точку рандеву, назначенную им кодовой телеграммой, отправленной через нашего консула Рудановского из Сингапура.

Не найдя там нашего флота, они, следуя полученным еще дома инструкциям, двинулись к побережью Индокитая в район бухты Камрань. На подходах к бухте перехватили несколько наших телеграмм, адресованных вспомогательным крейсерам, дежурившим там, и уже по ним, удачно определив пеленг, вышли на нас.

Неожиданное появление этих двух мощных кораблей вызвало резкий подъем в настроении на всех без исключения кораблях эскадры. Теперь стала понятной возникшая пауза в практических занятиях эскадры. В них просто не было смысла без этой пары «цепных псов», как их называли японцы, в корне менявших весь тактический рисунок ведения боя.

Теперь предстояло в срочном порядке подтянуть ветеранов – новичков до уровня всей эскадры, как в учебном, так и в техническом смысле. Морякам, видевшим владивостокские крейсера до войны, сразу бросались в глаза доработки, сделанные на них по опыту боев. Погонные и ретирадные орудия теперь могли стрелять по траверзу, а часть палубных трехдюймовок была заменена на шестидюймовый калибр. Причем вокруг палубных открытых установок были сооружены брустверы из коечных сеток. Это перевооружение довело общее число шестидюймовок до 22 стволов на корабль! Из них 12 в бортовом залпе![17] И при этом ни одного современного дальномера![18]

Адмирал немедленно отправился на броненосные крейсера, в сопровождении штаба и инженерной свиты. Едва дослушав доклад начальника отряда контр-адмирала К. П. Иессена, Рожественский обнял и расцеловал его, не в силах более сдерживать своей радости. Несмотря на то, что весь переход владивостокского отряда был им детально проработан, в возможность его осуществления командующий боялся поверить. Ведь неизбежные на море случайности невозможно учесть даже в самых точных расчетах, а с самого начала войны все эти случайности, как нарочно, работали на японцев.

По столь знаменательному поводу занятия до конца дня были отменены, а экипажам к обеду и ужину выдали двойную винную порцию.

В кают-компании флагманского «Суворова» также состоялся грандиозный ужин с участием всех командиров и флагманов, затянувшийся чуть ли не до полуночи. В ходе фуршета вновь прибывшие офицеры были ознакомлены со всеми новинками, до которых додумались на второй тихоокеанской эскадре за последние месяцы. Сами владивостокские офицеры, в свою очередь, излагали свои соображения о предстоящем бое исходя из собственного бесценного боевого опыта.

С особым вниманием ознакомились с инструкцией, разработанной еще в 1903 году флагманским артиллеристом владивостокского отряда крейсеров лейтенантом бароном В. Е. Гревеницем, в которой предусматривалась стрельба на дальность до 60–70 кабельтовых. Автора тут же зачислили в штаб, чтобы он имел максимум возможностей для внедрения своей методики на кораблях эскадры. Пробел в оснащении крейсеров дальномерами было решено исправить в ближайшее время за счет остальных кораблей эскадры.

Лишь без четверти двенадцать Рожественский предложил отправиться всем спать, сказав, что на освоение новых видов и способов связи не может выделить более двух дней и что минерам за этот срок нужно успеть доработать системы внутрикорабельной связи броненосных крейсеров до общеэскадренных стандартов. Это новое и емкое выражение как-то почти случайно ввел в обращение сам командующий.

Рожественский планировал начать движение к берегам Японии через три, самое большее – пять дней после прихода «России» и «Громобоя». Как только будет закончено их оснащение уже готовыми артиллерийскими рубками и противоосколочной защитой, что было бы затруднительно делать на переходе. После выхода, проведя по пути несколько учений в новом составе эскадры, планировалось добиться достаточного уровня сплаванности кораблей, но вернувшийся 20 апреля «Белый Орел», привез телеграмму из генштаба с прямым приказом: «Ждать Небогатова!» Кроме того, был доставлен рапорт контр-адмирала Н. К. Рейценштейна от 1 сентября 1904 года.

Прорвавшись 28 июля 1904 года с боем в Шанхай на крейсере «Аскольд», Рейценштейн был вынужден интернировать там лучший русский крейсер Тихого океана из-за полученных боевых повреждений. Благодаря появившемуся после этого времени, он имел возможность проанализировать ход боев с японским флотом, в которых участвовал с самого начала войны. Итоги этого анализа он изложил в рапорте, в котором обобщал свой боевой опыт. К нему прилагалась также записка об основных тактических приемах, применяемых японским флотом, и возможных мерах противодействия им. Особо выделялось то, что к решительным и неожиданным действиям российского флота противник, как правило, не готов и теряется, не успевая реагировать.

Вторым очень полезным и важным документом была записка, составленная офицерами интернированных «Цесаревича» и миноносцев, составленная 30 сентября 1904 года. В ней также содержался анализ тактических приемов, применявшихся японцами, и предварительные способы противодействия им, исходя из полученного опыта.

Эти бесценные бумаги были тут же отправлены на изучение сначала штабом командующего, а после перепечатывания в режиме строжайшей секретности еще нескольких экземпляров – флагманам и командирам. Прибывшее на «Белом Орле» пополнение из добровольцев распределили между кораблями, в первую очередь между бронепалубными крейсерами и миноносцами, имевшими самую большую убыль в экипажах по болезни. Начиная с вечера 20 апреля, начались ежедневные выходы в море на учения, причем нередко корабли возвращались в бухту уже на рассвете следующего дня.

Одновременно на владивостокских крейсерах не прекращались работы по их разгрузке. Снимались мелкие пушки, минное вооружение, противоторпедные сети и все, что имело к ним отношение. Облегчался рангоут и шлюпочное вооружение. Вокруг палубных шестидюймовок, на месте прежних брустверов, устанавливались импровизированные казематы из двенадцати 18-миллиметровых стальных листов, обеспечивавших достаточно надежную защиту от осколков. Подобную защиту планировали установить еще во Владивостоке, но не успели[19]. Монтировались на свои места блиндированные наблюдательные рубки, брустверы из котельного железа вокруг дымовых труб и противоосколочные экраны на амбразуры боевых рубок.

В то же время на «Камчатке» заканчивали изготавливать стандартные комплекты дополнительной защиты и артиллерийские рубки для кораблей ожидаемой третьей тихоокеанской эскадры. Плавмастерская уже давно работала без выходных и круглые сутки. Огромный объем работ по поддержанию в работоспособном состоянии всей механической части эскадры и дополнительные работы, связанные с доработками систем связи и управления на всех кораблях и повышением их боевой живучести, не оставляли времени для отдыха.

Даже когда по всей эскадре объявляли выходной, мастеровых с «Камчатки» это не касалось. У них были сроки, были конкретные задачи, от выполнения которых зависели многие жизни, поэтому деваться было некуда. С другой стороны, для «Камчатских» был введен «офицерский паек», они освобождались от погрузочных и иных работ, не связанных со своими прямыми обязанностями. К тому же Рожественский добился оплаты сверхурочных часов в тройном размере. Но при этом все изделия принимал лично или поручал это Политовскому, а брак заставлял переделывать уже в свободное от рабочих смен время с вычетом стоимости материалов из жалованья.

На «Авроре» небольшие щиты из 25-миллиметровой брони у пушек главного калибра были увеличены приклепанными накладками из стали, толщиной от 8 до 12 миллиметров. Трехдюймовки с батарейной палубы были сняты (кроме двух орудий в кают-компании), а их порты заделаны наглухо. При этом на позициях четырех кормовых 75-миллиметровок на верхней палубе установили шестидюймовки. В фальшборте были расширены соответствующие вырезы, а палубы усилены и установлены самодельные фундаменты. Для повышения боевой живучести 75-миллиметровки устанавливались в небольших выгородках из той же листовой стали, прикрывавших орудия с боков. В теперешнем варианте вооружение этого крейсера было таким же, как и у «Олега», по двенадцать шести– и трехдюймовых орудий, из них в бортовом залпе семь 152-миллиметровых и шесть 75-миллиметровых.

На «Наварине» над ходовой рубкой появился блиндированный дальномерный пост, прикрытый 12-миллиметровыми стальными листами. Дополнительно к четырем запланированным 120-миллиметровкам установили еще восемь трехдюймовок, в дополнение к четырем штукам, установленным еще на Балтике. По два орудия поставили на каждую башню, взамен имевшейся там одной 47-миллиметровки. Причем орудия, обнесенные легким противоосколочным бруствером с кранцами первых выстрелов, установили в задней части крыши башен, что несколько уменьшило неуравновешенность установок в целом. А еще четыре трехдюймовки разместили на крыше каземата и у грот-мачты. Теперь на старом броненосце стало четыре 305-миллиметровки; восемь 152-миллиметровых орудий старых моделей, четыре 120– и двенадцать 75-миллиметровых скорострельных пушек.

Для получения хороших секторов обстрела был больше чем на половину высоты срезан фальшборт над казематом, ставший однослойным (без полок под койки экипажа), и все ростры. Оставшиеся шлюпки и малый катер теперь размещались на палубе между световыми люками и на бортовых шлюпбалках. Деревянные настилы палуб, мебель и обшивка рубок, кают и других помещений были разобраны и отправлены на транспорты, вместе с навесной палубой и переходными мостиками. Общий вес снятого имущества и конструкций уже приближался к 1000 тонн, и теперь, несмотря на довооружение, осадка броненосца с полными запасами уменьшилась больше чем на фут, и над водой возвышалась почти половина главного бронепояса.

«Сисой» обзавелся такими же «надбашенными» трехдюймовками, что и «Наварин», а на месте установленных еще в Петербурге четырех 75-миллиметровых пушек на крыше каземата поставили четыре 120-миллиметровые, придвинув их вплотную к борту, для увеличения секторов обстрела, прикрыв щитами и выгородками и оборудовав легкие спонсоны. Срезали фальшборт на спардеке и установили прежние четыре 75-миллиметровки – по две под командирским и кормовым мостиком. В батарейной палубе и на спардеке устроили траверзы из котельного железа, для защиты прислуги орудий от осколков. Также сняли все ростры, шлюпбалки и лишние грузовые стрелы, опустив единственный оставшийся на броненосце малый катер и 12-весельный баркас прямо на палубу, между световыми люками машинного отделения. Дерево с палуб и из отделки кают также безжалостно было удалено, заодно с обширной навесной палубой, простиравшейся ранее от мостика почти до второй трубы.

По примеру этих двух броненосцев, со всех кораблей эскадры начали в авральном порядке свозить на транспорты деревянные настилы палубы, мебель, отделку и прочее дерево, оставляя лишь необходимый запас для заделки пробоин в бою. Дальше всех в этом пошел экипаж броненосца «Орел», с которого, по рекомендации судового инженера Костенко, даже невзирая на робкие протесты командира, убрали всю отделку офицерской кают-компании и офицерской столовой. Теперь вместо всего этого на нем оставили лишь адмиральский салон, расположенный в надстройке меж барбетов кормовых шестидюймовых башен. Но и там все было по-спартански, никаких деревянных излишеств.

Кроме того, Костенко приспособил трюмное оборудование на этом броненосце для выравнивания крена без каких-либо переделок, используя только систему быстрого перепускания имеющейся на борту воды для бытовых и прочих нужд в бортовые отсеки. Это позволяло спрямлять крен, вызванный боевыми повреждениями, не принимая забортной воды и гораздо быстрее. Были также загерметизированы носовой и кормовой броневые траверзы в средней батарее и носовой в кормовом каземате, а водонепроницаемая переборка на 17-м шпангоуте прочеканена и усилена, что позволило разделить батарейную палубу на пять изолированных отделений, ограничивающих распространение воды.

Узнав об этом, Рожественский лично прибыл на корабль, при первой же возможности. Осмотрев все помещения и поговорив с трюмным квартирмейстером и его людьми, он остался очень доволен, сказав командиру броненосца, капитану первого ранга Н. В. Юнгу, что он может гордиться своими офицерами.

В тот же день командующий подписал приказ, обязывающий всех командиров кораблей озаботиться мерами непотопляемости, противопожарными и разгрузочными мероприятиями по примеру броненосцев «Орел», «Наварин» и «Сисой», и назначил офицеров из своего штаба для проверки исполнения этого распоряжения.

Наибольшее сопротивление эта кампания встретила на корабле гвардейского экипажа «Александр III», офицеры которого ни в какую не желали избавляться от роскоши и были категорически не согласны убрать даже ковры из отделки кают. Лишь прямой и однозначный приказ адмирала заставил их подчиниться, но при этом двое написали рапорт на списание их с эскадры, ввиду нежелания мириться с произволом командующего. Их отправили в Сайгон с первой же оказией, но при прощании многие офицеры даже не подали им руки.

На «Адмирале Нахимове» снятые шлюпбалки и паровые минные катера позволили очистить палубу к носу от средних барбетов главного калибра. Теперь его носовой залп равнялся бортовому из шести стволов 203-миллиметрового калибра. Правда, к этому стоило прибегать лишь при крайней необходимости, так как был риск повреждения надстроек и палуб дульными газами. Некоторые доработки в технической части и интенсивные тренировки расчетов позволили увеличить боевую скорострельность главного калибра старого крейсера до одного залпа в минуту, а шестидюймовок до гарантированных двух. Взамен снятой мелочевки он получил теперь десять 75-миллиметровок. Противоминных пушек. Навесную палубу на нем также начали разбирать силами команды, а в батарее появились поперечные переборки, отделявшие орудия и защищавшие их расчеты от осколков. Получили импровизированные прикрытия и пути подачи боеприпасов к орудиям.

«Дмитрий Донской» облегчил свои мачты, избавившись от боевых марсов, зато в батарее появились траверзы из листовой стали, а на палубе – шесть 75-миллиметровок. По шесть таких орудий получили также и крейсера второго ранга, что существенно усилило их вооружение и заполнило образовавшийся пробел в противоминном калибре, после снятия 47-миллиметровой артиллерии.

Облегчение кораблей на эскадре стало просто навязчивой идеей. Все, что не нужно в бою, откручивалось, срезалось и убиралось прочь. В то же время максимально прикрывались элеваторы подачи боеприпасов и пути доставки снарядов к орудиям, головки и стояки пожарных магистралей, линии внутрикорабельной связи и рулевого управления, динамо-машины. В общем, все, от чего зависела боевая живучесть корабля.

При этом ни на один день не прекращались учения с частыми и долгими выходами в море, что к тому же давало командующему право утверждать, что нейтралитет Франции не нарушается, так как корабли не стоят в бухте, а лишь заходят для пополнения запасов и необходимого ремонта.

Катерные учения также не прекращались, но проводились теперь в основном ночью. На все катера были набраны постоянные экипажи, занимавшиеся перевооружением своих корабликов днем. Штатное вооружение минного катера теперь состояло из одного трубчатого или двух бугельных минных аппаратов. Запасные торпеды и метательные аппараты убрали, что позволило разместить на 56-футовых катерах одну 47-миллиметровую пушку и два пулемета. Прочие катера вооружались одной пушкой калибра 37 или 47 миллиметров или пулеметом. Тщательный уход и обильная смазка бугельных аппаратов в разы повысили их надежность, и их теперь не клинило при попытке выстрела, как на Мадагаскаре, а частые практические стрельбы позволяли надеяться на реальный результат в случае столкновения с противником.

Огромное облегчение в жизни экипажей обеспечило также и появление штатных грузчиков, выполнявших все погрузочные работы и активно помогавших в перестройках кораблей. Это позволило сосредоточиться исключительно на боевой подготовке и совершенствовании вооружения, где успехи были явные. После доработки башен «Сисой Великий» и «Наварин» теперь уверенно выдавали по два залпа за три с половиной минуты из главного калибра. На «Наварине» часть зарядов из бурого пороха была израсходована на учебных стрельбах, а все оставшиеся выгружены на транспорты, после чего их место в погребах заняли новые из бездымного, для всей его древней артиллерии. Для ожидаемого с Небогатовым «Николая I» тоже был приготовлен усиленный боекомплект с новыми бездымными зарядами. К сожалению, для «Нахимова» такие заряды были лишь для шестидюймовок, и он окутывался облаком дыма после каждого залпа главного калибра, так что видеть падение своих снарядов иногда могли лишь с высоты блиндированной рубки.

Кстати говоря, корректировка огня на большие дистанции (начиная от 25 кабельтовых) из этих самых рубок оказалась намного точнее. Кроме того, из них с помощью артиллерийских указателей Гейслера можно было управлять огнем кораблей в условиях, когда башенные и другие наводчики совершенно не видели целей из-за погодных условий. Это преимущество было абсолютным и неоспоримым. Рожественский назвал этот способ ведения огня «центральной наводкой орудий». Теперь на учебных стрельбах отрабатывался в большей степени этот метод управления огнем корабля в бою. Это, совершенно незначительное на первый взгляд, улучшение позволяло добиваться гораздо большей концентрации огня на любой цели, в разы уменьшив влияние состояния моря на точность стрельбы.

Все миноносцы были оборудованы телефонизированными «вороньими гнездами» на фок-мачтах, что позволило расширить горизонт наблюдения до 9–10 миль, как с мостиков крейсеров. Причем на этом расстоянии уже можно было гарантированно опознать встречный корабль, самому оставаясь за горизонтом (хотя, конечно, наблюдателям приходилось не сладко и более часа в «гнезде» никто не выдерживал).

23 апреля снова пришел французский крейсер, сообщивший, что он обошел все бухты на побережье и японцев нигде не обнаружил, однако местные власти убедительно просят нас перебраться в бухту Куа-Бе, в 20 милях к востоку от теперешней стоянки. Пришлось снова перебазироваться, отправив к дежурившему у Камрани, в ожидании Небогатова, «Тереку» миноносец с сообщением об изменении дислокации. Так как на эскадре, после прихода крейсеров Иессена, нашедших нас по нашему радиообмену, ввели запрет на радиопередачи.

Глава 7

Наконец 26 апреля около двух часов пополудни появились корабли третьей тихоокеанской эскадры Российского флота под командованием контр-адмирала Н. И. Небогатова. Впереди шел флагманский «Император Николай I», за ним три броненосца береговой обороны: «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал – адмирал Апраксин». Замыкал колонну старый броненосный крейсер «Владимир Мономах», брат «Дмитрия Донского».

В момент появления кораблей Небогатова наша эскадра находилась в море, отрабатывая совместное маневрирование против вражеской разведки. Немедленно после обнаружения дымов на горизонте в обход них был направлен первый крейсерский отряд, с целью отрезать их от берега, в то время как основные силы, усиленно дымя, начали оттягиваться в сторону открытого моря, выслав вперед второй крейсерский отряд, усиленный «Россией» и «Громобоем». Через двадцать минут полного хода Добротворский с Иессеном повернули на юг, образовав вторую клешню, охватывающую обнаруженные дымы со стороны моря. Затем поотставшие от своих крейсеров броненосцы также легли на южный курс, атакуя в лоб.

Благодаря всем этим маневрам, на третьей эскадре обнаружили сразу три сильных отряда, приближавшиеся к ним с трех сторон одновременно. При этом единственным способом спастись был немедленный разворот на обратный курс и полный ход. Но выполнение этого маневра неизбежно вело к потере времени и скорости, а в условиях боя и под перекрестным огнем – еще и к вероятности потери строя из-за повреждений и ухудшения управляемости.

Как только обнаруженные дымы были опознаны, с «Суворова» передали по радио: «Всем кораблям второй эскадры! Молодцы! Хорошо сделано! Приветствовать пополнение парадным строем и артиллерийским салютом!» Один за другим наши отряды сближались с третьей эскадрой вплотную и ложились на параллельный курс, салютуя сначала флагом, а потом артиллерией. Экипажи стояли на палубах в парадном строю, гремели корабельные оркестры.

К бухте Небогатов подходил под эскортом почетного караула из наших броненосцев впереди и крейсеров по бортам. Что и говорить, встреча получилась эффектной и впечатляющей. Теперь уже это была не эскадра, а целый флот. Жаль только, что значительную его часть составляли устаревшие корабли, либо корабли, не годные для эскадренного боя. Нужно было крепко подумать, как использовать всю эту разносортицу в бою, чтобы выжать максимум пользы.

По прибытии на стоянку состоялось совещание штаба и флагманов. Вновь прибывший адмирал доложил, что пришедшие с ним корабли исправны и готовы к продолжению похода. В пути дважды проводились стрельбы всеми калибрами с выверкой дальномеров между ними. Результаты вторых стрельб на дальности от 25 до 60 кабельтовых были вполне приличными. Все щиты были разбиты. С эскадрой пришли 7 транспортов, плавмастерская «Ксения», госпитальное судно «Кострома» и буксир «Свирь».

Прибывших офицеров, вкратце, ввели в курс всего, происходящего на эскадре, и приступили к разработке планов ведения боя, исходя из имеющихся теперь сил. Инженерные службы эскадры незамедлительно занялись разработкой планов разгрузки прибывших кораблей и необходимых доработок. Время поджимало, поэтому решено было ограничиться прокладкой дополнительных линий связи и заменой малокалиберной артиллерии и пулеметов трехдюймовками. Естественно, удалялось излишнее шлюпочное вооружение и все оставшиеся минные аппараты, так же как и мины заграждения с противоторпедными сетями и их оборудованием.

Эти работы были выполнены в двухдневный срок. Все остальное, в том числе и блиндированные артиллерийские рубки, планировалось установить по возможности на переходе (но до Владивостока этого так и не успели сделать, лишь оборудовав артиллерийские посты на опустевших боевых марсах броненосцев береговой обороны и «Николая I»). Все корабли наконец собравшейся эскадры были перекрашены в серый защитный цвет.

Первоочередной задачей сейчас было добиться полного взаимопонимания между офицерами с кораблей Небогатова и второй эскадры. Для усвоения всех новшеств командующий отвел только два дня, а в качестве учителей направил офицеров из своего штаба. После чего планировал провести сначала командно-штабную игру, затем катерные учения. А далее, судя по их результатам, либо снова на катерах, либо уже в море всем флотом.

Пока офицеры из пополнения и их экипажи проходили переподготовку, в адмиральском салоне на «Суворове» с утра до вечера шли заседания командиров и флагманов. Выбирался маршрут последнего перехода, варианты построений, возможные места угольных погрузок и ремонтов. Разрабатывались планы ведения боя, взаимодействия отрядов и возможные точки рандеву в случае разделения эскадры в бою и многое другое.

Кроме того, нужно было решить и кадрово-организационные вопросы. Адмирал Фелькерзам, по причине тяжелой болезни, вынужден был снять с себя полномочия начальника второго броненосного отряда. Командующий был вынужден отправить старого моряка в Сайгон во французский морской госпиталь. Фелькерзам был категорически против, желая умереть, если придется, на корабле, но не мог игнорировать доводы Рожественского о том, что в случае гибели эскадры, чего исключать никто не мог, должен был остаться кто-нибудь, достаточно авторитетный, чтобы донести все новшества до генштаба и внедрить их на русском флоте.

С приходом последних кораблей с Балтики русский тихоокеанский флот был разделен на три броненосных и три крейсерских отряда. Первый броненосный отряд остался в прежнем виде. Он состоял из 5 новейших броненосцев с ходом до 17 узлов, в полном грузу и однородным составом артиллерии. Командовал ими капитан первого ранга Игнациус. Флагман – «Суворов». Задачи отряда в бою остались те же. В ходе многочисленных учений сигнальщики окрестили эти красивые и мощные корабли «Суворовыми», докладывая об их передвижениях: «Суворовы» ворочают влево, «Суворовы» добавили ходу и так далее. Так это прозвище и прижилось.

Второй броненосный отряд составили три старых броненосца: «Император Николай I» – флагман, «Наварин», «Сисой Великий» и броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Все они имели ход в 14–15 узлов – и девять! совершенно разных типов артсистем на вооружении. На эскадре тут же окрестили второй отряд «антикварным», имея в виду преклонный возраст кораблей, в него входящих. Командовал этими кораблями Небогатов. Он, вместе с третьим отрядом, должен был стать приманкой, ввиду устарелости корабельного состава и теоретически высокой уязвимости. Основной задачей второго и третьего отряда было связывание боем как можно больших сил противника, чтобы позволить произвести охват вражеской колонны остальными силами эскадры.

По расчетам, старички, после всех доработок в области боевой живучести, должны были выдержать огонь основных сил японского флота минимум в течение получаса, а за это время ситуация должна будет измениться.

Третий броненосный отряд состоял из трех однотипных броненосцев береговой обороны и обладал превосходством в скорости по отношению ко второму отряду на 1–1,5 узла, что позволяло иметь некоторую свободу маневра для охвата хвоста колонны главных сил противника, находясь в бою позади первого и второго отрядов. Командовал третьим броненосным отрядом Энквист. Флагман – «Адмирал Ушаков». Неофициально этот отряд стали называть «Адмиралами».

В первый крейсерский отряд вошли все новейшие бронепалубные крейсера. Флагман – «Олег». Основная задача – разведка в интересах своих броненосных сил и уничтожение вражеских разведчиков. А в бою, по возможности, глубокие охваты головы колонны противника, поддержка минных атак своих эсминцев и отражение атак миноносцев противника. Командир – капитан первого ранга Добротворский.

Второй крейсерский отряд составили владивостокские крейсера с флагманским «Россией». Их главной задачей было обеспечение поддержки своей разведки и уничтожение вражеской. В бою броненосные крейсера должны были так же прикрывать Добротворского. Командир – Иессен.

Оставшиеся братья «Донской» и «Мономах» образовали третий крейсерский отряд под командованием командира «Дмитрия Донского» капитана первого ранга Лебедева. Их задачей являлась охрана своих транспортов, а при приближении противника – поддержка ближних дозоров из миноносцев и совместные действия с третьим броненосным отрядом.

Вспомогательные крейсера были выделены в отдельный отряд дальней разведки. В дальнейшем их планировалось отправить на японские коммуникации в автономное плавание.

Вспомогательный крейсер «Урал», обладавший радиостанцией дальней связи фирмы Маркони (до 540 миль), прикреплялся к флагманскому броненосцу «Князь Суворов» в качестве корабля связи.

Эсминцы по-прежнему делились на два отряда. В первый входили «Безупречный» (флагман), «Блестящий», «Буйный», «Быстрый» и «Бедовый». Командовал отрядом капитан второго ранга И. А. Матусевич, командир «Безупречного». Второй отряд состоял из эсминцев «Бодрый», «Бравый», «Громкий» и «Грозный». Командовал отрядом капитан второго ранга К. К. Андржиевский, командир «Бодрого».

Основная задача эсминцев во враждебных водах заключалась в несении дозорной службы при эскадре, обнаружении вражеских разведчиков и передаче распоряжений командующего на отдаленные отряды, в случаях, когда беспроволочным телеграфом пользоваться запрещено или нет возможности. В бою миноносцы должны были атаковать главные силы противника при поддержке крейсеров, с целью отвлечения на себя части артиллерии головных кораблей японской колонны.

Приказ о таком подразделении эскадры был подписан к вечеру 28 апреля и доведен до сведения всех командиров и флагманов. А уже 29 апреля с 8 часов утра в кают-компании флагмана – «Князя Суворова» начались штабные учения, продолжавшиеся два часа. Еще не вышли оттуда собравшиеся офицеры, а вестовой уже принес на мостик «Суворова» записку командующего с приказом «готовить катера». Это распоряжение тут же было передано на все корабли и суда эскадры.

Едва участники зачетного совещания поднялись на палубу, как командиры кораблей и флагманы получили из рук начальника штаба эскадры Клапье де Колонга пакеты с предписаниями для катерных учений и тут же отбыли исполнять распоряжения.

Сразу после обеда началось представление. Два катерных флота сходились на встречных курсах на внешнем рейде стоянки, на фоне маячившей за горизонтом стены дозорных вспомогательных крейсеров.

Рожественский постоянно менял обстановку, давая самые неожиданные вводные. Случались заминки, но в целом все прошло довольно гладко и к шести часам вечера учения закончились. Адмирал, хоть и остался не совсем доволен, приказал всем отдыхать, назначив на завтра общефлотские учения.

В начале восьмого часа утра корабли начали вытягиваться на внешний рейд, затем главные силы построились в одну колонну, а крейсера, поотрядно, ушли за горизонт. В начале броненосцы тренировались в общем маневрировании, что было не так и просто. Корабли разных типов имеют совершенно различные маневренные качества и поэтому разную скорость выполнения одного и того же маневра. Если основное ядро эскадры уже немного сплавалось и более-менее держало строй, то вновь прибывшие корабли постоянно выкатывались из него, то запаздывая, то наоборот, вылетая вперёд. Часа через три после начала эволюций стало получаться вполне сносно, и адмирал приказал сомкнуть строй. Интервалы между кораблями сократили до полутора кабельтовых и продолжили маневрирование.

Около пяти часов вечера с «Суворова» передали открытым текстом радиограмму: «Крейсерам приступить ко второй части!» После чего колонна броненосцев легла на южный курс, держа 10 узлов хода. Впереди шел первый броненосный отряд, за ним второй и третий, держа на траверзах дозорные миноносцы второго минного отряда.

Вскоре на горизонте слева по борту показались дымы, быстро разделившиеся на две группы. Первая начала обгонять броненосцы, а вторая медленно приближаться и вскоре показались мачты двух трехмачтовых кораблей. На этом сближение закончилось, а беспроволочный телеграф начал принимать непонятные телеграммы.

К началу сумерек обгонявшая группа дымов оказалась уже прямо по курсу броненосных отрядов, и началось сближение с охватом правого борта. Причем одновременно стали приближаться и трехмачтовые корабли слева, показав над горизонтом свои корпуса.

Внимание всех, находившихся на мостиках броненосцев, было приковано к этим кораблям, как вдруг с «Николая» раздался сначала одиночный выстрел и почти сразу нестройный залп, сменившийся беглым огнем. Стрельбу тут же подхватили все корабли, замыкавшие колонну броненосцев, а над «Николаем» взвился сигнал: «Миноносцы по корме с обоих бортов».

Вскоре стали видны и сами миноносцы, тащившие за собой щиты на длинных тросах. Причем щиты были окрашены в серый защитный цвет и терялись в сумерках и волнах, в то время как миноносцы несли широкие белые полотнища между труб и были уже хорошо заметны.

С мостика головного «Суворова» видели, как разлетелся щит, буксируемый первым эсминцем, и он, налегке, направился к борту флагмана для доклада о результатах атаки. Выходило, что, прячась за кормой броненосцев в их же дыму и воспользовавшись отвлечением внимания на показавшиеся крейсера, второй минный отряд смог проскочить незамеченным мимо дозорных эсминцев первого отряда и приблизился к хвостовым «Апраксину» и «Сенявину» на два-три кабельтова. Лишь тогда был обнаружен с палубы «Николая I», шедшего почти на полмили впереди, расчетом трехдюймового орудия, немедленно пальнувшего в них холостым выстрелом (как было положено по правилам учений).

После обнаружения эсминцы сбросили в воду щиты и подняли белые маркеры между труб, а броненосцы открыли огонь по щитам на поражение. Обгоняя два последних наших броненосца, командир отряда миноносцев капитан второго ранга Андржиевский не смог отказать себе в удовольствии поднять сигнал: ««Сенявин» и «Апраксин» потоплены».

Этот сигнал все еще развевался на фалах эсминца, когда его командир заканчивал доклад. А между тем уже совсем стемнело, и броненосцы открыли прожектора для освещения целей. Для отражения атаки было разрешено пользоваться всеми калибрами, лишь бы скорее разбить щиты.

В течение восьми минут все щиты были разбиты, но не успело еще пройти возбуждение от внезапной и удавшейся сумеречной минной атаки, как слева по курсу раздался залп, затем второй. По вспышкам дульного пламени было видно, что стреляют два корабля.

Немедленно все лучи прожекторов были развернуты в сторону новой опасности, но прежде чем это удалось выполнить, грянул еще один спаренный залп. А прожектора никак не могли нащупать противника в клочьях порохового дыма, даже несмотря на то, что вспышки выстрелов были хорошо заметны. Непроглядная тьма только еще больше сгущалась там, где не было слабых пятнышек света прожекторных лучей.

Вскоре последовал четвертый залп, после которого наконец-то лучи зацепились за высокие борта «России» и «Громобоя», тут же отвернувших в сторону и прервавших огневой контакт. И в ту же секунду с носовых углов головные броненосцы прямо в лоб и правую скулу начали обстреливать еще пять или шесть кораблей.

Невольно отвернув от этой атаки, броненосцы сломали строй, и тут их из темной восточной стороны горизонта снова атаковали верткие миноносцы. Не видимые в ночи, они заходили в атаку на хорошо различимые на фоне вечерней зари силуэты броненосцев, дополнительно подсвеченных своими же прожекторами, и даже успели распределить цели.

Лучи прожекторов беспомощно заметались по поверхности моря, только усиливая общую сумятицу, а с востока и юга снова начали бить пушки крейсеров.

Эта атака стала финальным аккордом последних больших маневров нового тихоокеанского флота Российской империи. Над «Суворовым» взвились, последовательно, белая, красная и зеленая ракеты, завидев которые наши корабли включали все наружное освещение и стопорили ход, показывая свое место.

От стройной колонны броненосцев с дозорными миноносцами на траверзах не осталось и следа. Корабли сбились в кучу, перемешавшись с нападавшими миноносцами, а в 8–10 кабельтовых от них покачивались на зыби крейсера, сумевшие воспользоваться преимуществами освещения вечерней зари. Если бы эта атака была проведена в боевых условиях, то от полного разгрома броненосную колонну могло спасти лишь чудо, даже невзирая на то, что по мощи артиллерии она превосходила атаковавшие их крейсера в несколько раз[20].

С флагмана просигналили: «Командам обедать», и флот двинулся к якорной стоянке экономическим ходом. В базу была послана телеграмма с приказом задействовать навигационные огни при приближении эскадры.

Через час дозорный катер встретил наши корабли, и, по его сигналу, зажглись створные огни и маяки. Ориентируясь по ним, эскадра втянулась на свою якорную стоянку и замерла. Адмирал передал: «Благодарю всех за службу. Учить урок!» На броненосцах и крейсерах было приказано котлы не гасить. Всем быть готовыми к выходу не позже восьми часов утра следующего дня и закончить расчеты с берегом. До утра следовало принять топлива и воды до полных запасов, свежих продуктов и прочих расходных и машинных материалов как можно больше. Так что ночь впереди была бессонная. Несмотря на наличие эскадренных штатных грузчиков, в число которых включили и запасные экипажи эсминцев, прибывшие к отряду Фелькерзама еще в бухте Суда[21], чтобы уложиться в отведенные сроки, все равно требовалась напряженная работа всех экипажей боевых кораблей.

К началу восьмого часа утра работы были закончены и эскадра начала выходить из гавани. Первыми вышли вспомогательные крейсера, тут же разошедшиеся веером к горизонту. За ними первый крейсерский отряд и все остальные. Новейшие броненосцы уже ждали эскадру в открытом море. Море было неспокойным, из-за чего большим броненосцам пришлось этой ночью перейти в бухту Ван-Фонг для догрузки угля, так как она имела более закрытый рейд.

Отойдя от берега на 15 миль, построились в походный ордер. Впереди завеса из четырех вспомогательных крейсеров, идущих на пределе видимости друг друга. В 5 милях за ними первый крейсерский отряд, а в 6 милях позади них главные силы с «Россией» и «Громобоем» в головах двух кильватерных колонн, с замыкающими из крейсеров третьего отряда. На траверзах в 6 милях дозорные эсминцы. Транспорты шли позади всех, построившись в четыре короткие колонны. Разгруженные пароходы, в количестве 7 штук, в том числе ненадежные «Тамбов» и «Китай», были отправлены домой с последней почтой.

Держали ход в 10 узлов. Весь походный строй эскадры растянулся более чем на пять миль, не считая разведки. Однако, несмотря на свежую погоду, корабли четко держали свое место. Даже транспорты, дымившие в хвосте, уверенно держались в кильватере у ведущих «Березани» и «Днестра» и обоих плавмастерских. Такое зрелище не могло не вызывать восхищения, завораживая своей красотой и мощью. В одном строю шли 37 боевых кораблей и 13 вспомогательных и транспортных. И это был уже не случайный набор кораблей, а организованная и подготовленная сила.

По прикидкам некоторых офицеров выходило, что эскадра за время перехода провела на маневрах столько же времени, сколько обычно приходится на ШЕСТЬ ЛЕТ! службы корабля. При этом было отработано ночное маневрирование в сомкнутом строю, о чем ранее даже и не помышляли. А стволиковых стрельб было столько же, сколько на всем Балтийском флоте, начиная с 1891 года. При этом зачетных артиллерийских стрельб было в полтора раза больше, чем за предшествующие четыре года, половина из них ночные, чего раньше тоже не было. А торпедных даже в 20! с лишним раз больше, чем за все остальное время с начала этого века. Каждый корабль расстрелял на тренировках почти полный свой боекомплект для средних и противоминных калибров и более трети для крупных пушек. При всем этом, на данный момент, техническое состояние ядра эскадры – пяти новейших броненосцев – было намного лучше, чем при выходе из Либавы. Были отлажены все башенные установки, проверены и отсортированы боеприпасы, причем все устаревшие либо выгружены и заменены современными, либо израсходованы на учениях, а на фугасных снарядах взрыватели Бринка заменили на старые, системы Барановского, дававшие почти гарантированное срабатывание при попаданиях. Устранены заводские дефекты главных и рулевых механизмов.

Техническое состояние старых кораблей также не вызывало опасений. К тому же они были укомплектованы опытными командами, прошедшими полный курс боевой подготовки еще на Балтике и курсы усовершенствованной переподготовки сейчас. Но самое главное заключалось в том, что все корабли удалось избавить от перегрузки, благодаря чему они обрели заложенную в первоначальный проект боевую живучесть[22].

Штаб эскадры рассчитывал, что весь переход до Владивостока должен занять 15 дней, при условии следования кратчайшим путем, через Цусимский пролив. Если вокруг Японии, то около 20 дней. Но при выборе этого маршрута пришлось бы останавливаться для приемки топлива в непосредственной близости от вражеского побережья, а скорее всего даже в какой-то из бухт, так как в это время года, согласно английской лоции, в месяц выпадал лишь один день, подходящий по погодным условиям для погрузки угля в открытом море у Тихоокеанского побережья Японии. Перегружать корабли дополнительными запасами, снижая их боеспособность, Рожественский был категорически не согласен. В возможность полноценной угольной погрузки у вражеских берегов, когда флот или его часть полностью небоеспособны,[23] не верил, поэтому выбор был очевиден – Цусима.

Кроме того, имелся и еще один, весьма веский довод, в пользу наикратчайшего пути прорыва. Дело в том, что запасы угля во Владивостоке, по самым оптимистическим прогнозам, могли обеспечить потребности нового дальневосточного флота максимум на месяц – полтора. А потом, по причине удаленности театра боевых действий от основных источников снабжения углем и недостаточной освоенности местных месторождений[24], неизбежно должен был наступить топливный голод. Что приковало бы весь боеспособный флот к причалам. Нельзя было исключать, что эта ситуация известна японцам, а потому единственным выходом было генеральное сражение между флотами. Причем для русских, прошедших полмира, это стало бы долгожданным избавлением от груза опасности и постоянного нервного напряжения, независимо от места самого сражения.

В то же время для Японской империи теоретически было выгоднее навязать нам этот бой как можно ближе к своим берегам. И мы решили им в этом помочь. Начиная с 4 мая на совещаниях штаба решено было прорабатывать лишь варианты прорыва через цусимские проливы, ввиду бесперспективности остальных разработок.

После выхода с Куа-Бе за ночную угольную погрузку и для отдыха перед последним переходом и боем адмирал распорядился дать экипажам три выходных дня, так что все, кто не был занят на вахте, могли наслаждаться прелестями похода в южных странах.

Однако весь офицерский корпус эскадры был задействован в разборе итогов последних маневров. Вырабатывались контрмеры против «сумеречных атак» и против минных атак с кормы, прикрываемых собственным дымом.

Все вносимые предложения сводились к одному: «Нужно придерживаться более агрессивной тактики, чем противник». Лишь это могло дать преимущество над японцем, смять его и не дать опомниться. Если тебя пытаются атаковать из тёмной стороны горизонта, атакуй сам и занимай наиболее выгодные позиции, выбивая с них неприятеля. Даже если тебя атаковали миноносцы – атакуй в ответ, и тогда большая скорость сближения не позволит противнику взять верный прицел, а твоя артиллерия решит большинство возникающих проблем. К тому же все окончательно убедились, что наши прожектора скорее открывают нас, чем позволяют обнаружить врага, так как их луч теряется в дымке или клубах порохового дыма уже в 8 кабельтовых, будучи заметным миль с трех-пяти, а обнаружить атакующий миноносец, идущий на 22–24 узлах, при помощи прожектора можно, даже в идеальных условиях, лишь в 10–12 кабельтовых. Таким образом, получается, что до момента торпедного выстрела он будет находиться под обстрелом не более двух-трех минут.

В ходе последовавших за выходом эскадры ночных маневров опытным путем установили, что при ночной атаке быстро идущих крейсеров вероятность поражения торпедами сводится к смехотворно малой величине (не успевают навести торпедные аппараты), в то время как эффективность ответного огня возрастает по мере сокращения дистанции. Когда отпадает необходимость в выборе упреждения при прицеливании, а освещенность и размер цели уже почти не имеют значения и можно бить на «глазок», что при достаточной выучке расчетов только упрощает дело.

С 4 мая начались привычные стволиковые стрельбы, пожарные и водяные учения. Но сейчас в расписании учений появились еще и стрельбы на максимальную дальность из главного калибра. Эскадра шла в боевом построении, но при этом прорабатывались возможные варианты других расположений отрядов и скоростей хода, для лучшего и быстрейшего охвата и уничтожения появившейся вражеской разведки и отвода своих главных сил из контролируемой противником зоны. В роли вражеских дозорных кораблей выступали вспомогательные крейсера, одиночные и парами. Постоянные перемещения кораблей и отрядов внутри ордера стали уже привычными для всех. Каждый просто молча делал свое дело, максимально хорошо и правильно. А что из этого получалось, решали уже в штабе, делая свои выводы и давая новые распоряжения.

К слову сказать, интенсивность занятий сейчас заметно снизилась, зато сигнальная вахта была усилена вдвое. А по мере приближения к принадлежащим Японии, Тайваню и Пескадорским островам всеобщее напряжение еще больше возросло, и даже ночью в горизонт вглядывались все, кто не мог сомкнуть глаз.

Однако все встречные дымы оказывались лишь коммерческими пароходами. В конце концов, адмирал приказал распространить по всем экипажам приказ, в котором излагались основные принципы ведения предстоящего боя, основанного на агрессивной тактике. Кроме того, с тактической, и особенно с технической, точки зрения, обосновывалось предположение, что встреча флотов может произойти лишь в непосредственной близости от Корейских проливов[25].

После этого нездоровое волнение на эскадре улеглось и неопознанные миноносцы перестали мерещиться по ночам. 5 мая при проведении профилактической остановки разгрузили транспорт «Монгол», отправленный в Сайгон.

Ночью дозорные крейсера задержали английский пароход «Ольдгамбия», имевший по документам лишь 1000 пудов керосина, но сидевший в воде по верхнюю марку. После беглого досмотра и опроса команды выяснилось, что имеется контрабандный груз из артиллерийских орудий, и транспорт, после пополнения запаса угля и назначения на него призовой команды, был направлен во Владивосток кружным путём, через северные проливы.

8 мая, около 7 часов утра, все вспомогательные крейсера, кроме «Урала», отделились от эскадры и ушли в самостоятельное плавание, кто в Восточно-китайское море, а кто в Тихий океан.

В 10 часов с «Жемчуга» пришло сообщение: «Вижу воздушный шар на норд-ост 48 градусов! Иду на разведку, прикройте!» Адмирал немедленно приказал Иессену прикрыть «Изумруда», но тот вернулся через полчаса ни с чем. Видимо, показалось[26]. Так шли до вечера. К этому времени поднялось значительное волнение, вынудившее отменить намеченную догрузку угля и профилактическую остановку.

К 11 мая волнение улеглось, и можно было наконец-то провести ревизию механизмов. Стоянка затянулась до вечера. С кораблей, пришедших с Небогатовым, свозили на транспорты деревянные палубные настилы, противоторпедные сети, часть шлюпочного оборудования и мелкую артиллерию, что успели снять уже на переходе. Теперь перевооруженные корабли имели по шесть 75-миллиметровых орудий, а «Николай», целых двенадцать таких пушек. На «Мономахе» погонную шестидюймовку приспособили для ведения огня по траверзу, срезав фальшборт вокруг орудия и заменив его легким леерным ограждением. Из шлюпок на кораблях оставались стандартные наборы из одного катера и 12-весельного баркаса да мелкие шлюпки на бортовых шлюпбалках, не закрывавшие сектора обстрела артиллерии. На всех кораблях, пришедших с Небогатовым, были устроены дополнительные противоосколочные защиты из коек, тросов и колосников, прикрывавшие пушки.

Попутно разгрузили и отправили в Сайгон еще несколько транспортов, перевезя часть грузов на оставшиеся с эскадрой пароходы. Боевые корабли на последней стоянке принимали лишь уголь до нормальных запасов да снаряды, уже сверх всяких, даже усиленных норм. Новые снаряды все уже были в погребах, поэтому грузили даже забракованные вначале чугунные шестидюймовые фугасные снаряды, в которых тугие взрыватели Бринка заменили старыми, более чувствительными, еще на Мадагаскаре, и держали так, на всякий случай да для учебных целей. Их планировали израсходовать завтра на артиллерийских учениях.

Воспользовавшись остановкой, провели совещание штаба эскадры и всех старших офицеров кораблей. Это совещание, судя по всему, станет последним перед боем. На нем снова обсуждали возможные пути прорыва во Владивосток и снова пришли к выводу, что просто проскочить мало. Желательно постараться принять бой с основными силами японского объединенного флота и максимально потрепать его. При этом нашим единственным шансом является, воспользовавшись тем, что от нас не ждут активных действий, постоянно атаковать противника, охватывая голову, либо хвост его колонны, ставя японцев под продольно-перекрестный огонь и максимально сближаясь, чтобы использовать по максимуму бронепробивающее действие наших снарядов.

Исходя из этих принципов, был подготовлен окончательный вариант боевого приказа и плана ведения боя. Очень важным, на первом этапе, при сближении флотов было признано не позволить японцам определить точное место, курс и скорость нашей эскадры, что должно будет вынудить Того отправить часть своих сил на дополнительную разведку и поиск. Если же нам повезет, возможно, японцам придется разделить свой флот между двумя цусимскими проливами, что позволит нам бить их по частям.

В то же время наша эскадра должна идти максимально компактным и малозаметным строем, имея собственную активную и очень агрессивную разведку, способную своевременно предупредить свои главные силы и уничтожить вражеского разведчика раньше, чем он успеет сообщить о нашем появлении. Для выполнения этого требования эскадра была перестроена из походно-боевого строя в боевое построение, позволявшее при сохранении максимальной подвижности достигать за короткий промежуток времени максимальной концентрации огня на любом направлении, что было неоднократно проверено на учениях.

Впереди эскадры должны идти крейсера первого отряда, обогнавшие эскадру на 5–8 миль, в зависимости от видимости. Главные силы идут в одной общей кильватерной колонне, в которой выстроились по порядку броненосные отряды. На траверзах главных сил шли миноносцы фланговых дозоров, поддерживаемые «князьями». Сразу за броненосцами, плотной коробочкой транспорты – в трех колоннах, а замыкают строй большие броненосные крейсера. Вся колонна, не считая разведки, в длину 3 мили, а в ширину, в зависимости от видимости, от 6 до 12 миль.

Непосредственно перед входом в Корейский пролив транспорты отделяются от эскадры и следуют самостоятельно в назначенную точку рандеву с флотом (координаты получают при уходе). Госпитальные суда до начала боя держатся рядом с главными силами, соблюдая меры светомаскировки, а во время боя следуют за эскадрой, но на расстоянии, полностью исключающем получение боевых повреждений, неся все свои отличительные знаки. Их основная задача – спасательные работы на месте гибели кораблей.

После установления контакта с японской разведкой наши дозоры пропускают японцев к своим главным силам, после чего, отрезав им пути отхода, уничтожают дозорные суда противника.

Главные силы должны активно участвовать в уничтожении вражеской разведки, для чего допустима общая атака отрядами броненосцев и дозорных крейсеров, но без потери строя.

Для воспрепятствования вражескому радиообмену следует использовать собственные передатчики на максимальной искре, особенно станцию крейсера «Урал».

Для недопущения преждевременного обнаружения нашей эскадры, все радиопереговоры прекратить, до особого распоряжения.

При встрече главных сил флотов задачей первого крейсерского отряда становится прикрытие своих миноносцев, стремящихся атаковать головные корабли неприятельской колонны, а при благоприятном стечении обстоятельств – глубокий охват головы колонны противника.

Второй крейсерский отряд в бою прикрывает действия первого отряда и находится впереди своих броненосцев. Третий крейсерский отряд при бое с главными силами флота противника переходит в подчинение третьего броненосного отряда и встает в хвост общей колонны броненосцев.

При ведении боя как с разведкой, так и с главными силами японского флота использовать любую возможность для сокращения дистанции, с целью достижения максимальной эффективности артиллерийского огня и бронепробивающего действия снарядов. Атаковать при первой возможности, но не ломать строй и не давать себя бить по частям.

Первый броненосный отряд, обладающий большим ходом, должен максимально использовать это преимущество, для скорейшего сближения с противником и навязывания ему боя на нашей дистанции, для чего ему следует действовать совместно с первым и вторым отрядами крейсеров и миноносцами. Второй и третий броненосные отряды действуют по обстановке, не отрываясь от больших броненосцев.

Основной боевой строй – кильватерная колонна с минимальными интервалами между кораблями. Строй фронта допустим лишь для быстрого сближения или атаки противника и лишь в том случае, когда охват наших флангов исключается. В бою допускается выход из общего строя отрядам кораблей для охватов головы, хвоста, или любого из флангов строя противника.

Соблюдать порядок пристрелки и сосредоточения огня, придерживаясь распоряжений своих флагманов.

Любой флагман или командир корабля либо плутонга и орудия может действовать в бою по обстановке, в рамках общего плана и без прямого распоряжения начальства, если того требуют обстоятельства, но с обязательным уведомлением.

В случае ночного боя не пользоваться прожекторами без особого на то распоряжения. Из наружного освещения допустимо использование кильватерных огней, прикрытых с бортов и горящих вполнакала. Использовать только личные позывные, согласно порядку распознавания свой – чужой…

Это лишь основные пункты боевого приказа, доведенного до сведения каждого офицера на эскадре[27]. Теперь каждый знал свою задачу, знал, чем может помочь соседу, а самое главное – все были готовы, по крайней мере, теоретически.

На следующий день с утра были обнаружены дымы в восточной части горизонта, вскоре пропавшие из вида. Отправленный в разведку «Жемчуг» вернулся, никого не обнаружив, а ближе к вечеру 12 мая на «Урале» приняли сначала сбивчиво, но потом яснее несколько депеш на японском языке. Вскоре их смогли услышать и радисты с других кораблей. Определив направление на них, получили, что один из передающих кораблей находится совсем близко впереди нас, а другой намного дальше в том же направлении. Смысла депеш разобрать не удалось.

До Корейского пролива не более 150 миль, но мы еще не видели ни одного японского корабля. Видимость ухудшилась из-за появившейся дымки. Пришлось придвинуть дозоры вплотную к основным силам. Однако при таком построении от них не было никакого толку, и адмирал приказал восстановить прежний строй, разместив между дозорами и главными силами корабли-ретрансляторы.

С утра 13 мая видимость еще больше ухудшилась. Туман сгустился настолько, что едва позволял разглядеть связные миноносцы, маячившие в 30 кабельтовых от флагманского «Суворова». Держали ход в 10 узлов. Оставшиеся с эскадрой шесть транспортов, два буксира, два госпитальных судна и обе плавмастерские идут по-прежнему в хвосте, построившись в три колонны и четко держа строй.

С рассвета снова принимали японские телеграммы. Теперь уже слышны переговоры нескольких кораблей. Удалось понять слова: «Огней десять»… «Как большие звезды»… Дальше все переговоры шли уже кодом, но в них различались позывные отдельных кораблей.

Невзирая на отвратительную видимость, адмирал решил провести еще одни маневры, закончившиеся дополнениями к боевому приказу, касавшимися способов связи без использования беспроволочного телеграфа в условиях плохой или ограниченной видимости, немедленно доведенными до всех командиров и флагманов. После чего транспорты получили приказ следовать на юго-запад и ждать дальнейших инструкций, находясь в 50 милях к югу от островов Гото. Если до восьми вечера 15 мая никаких инструкций не будет, то транспортам надлежит следовать в Шанхай и ждать дальнейших распоряжений. С эскадрой оставались лишь госпитальные суда. После чего снова двинулись к проливам на 9 узлах, продолжая обмениваться флажными сигналами.

Вечером интенсивность японских переговоров возросла. На «Сенявине» своим телеграфным аппаратом перебили телеграмму противника и подали обнаруженный японский позывной, на что получили ответ: «Ясно вижу». Наша разведка и дозоры никого не обнаружили, поэтому решили, что это какая-то кодовая фраза.

В десять часов на горизонте по левому траверзу мелькнул луч прожектора. В это время эскадра уже прошла остров Квельпарт.

Коек не раздавали. Прислуга дежурила у орудий. Офицеры стояли на три вахты, команда – повахтенно.

В ночь на 14 мая, в день коронации Николая II, эскадра вошла в Цусимский пролив. Было пройдено больше 18 000 миль за 220 дней в трех океанах, и при этом не было потеряно по техническим и каким-либо другим причинам ни одного боевого корабля. Эскадра научилась четко держать строй, выполняя любые маневры, устранять на ходу любые неисправности. Вся механическая часть была в полном порядке. Корабли перевооружены на более эффективную противоминную артиллерию, а их экипажи готовы к бою. Офицеры научились принимать решения под свою ответственность, исходя из складывающейся ситуации, а адмиралы и командиры отрядов – управлять вверенными им силами[28].

Конечно, нервы у всех за эти долгие восемь месяцев изрядно поистрепались, и некоторый накал чувствовался, но все надеялись, что это пройдет, как только начнется дело. Если кто и не верил в успех, то надеялся на скорую развязку, на выход из того нервного и физического напряжения, которое уже полгода тяготило весь личный состав. Офицеры и команда перебирали свои вещи, приводили дела в порядок, насколько это было возможно.

Мы пришли!

Глава 1

Туман по-прежнему окутывал все вокруг, что нам было только на руку. С 8 часов вечера 13 мая снова начал действовать беспроволочный телеграф. По принятым телеграммам наши минеры, с «Суворова» и «Урала», пришли к выводу, что где-то в 100–150 милях от нас флагман запрашивает, а семь судов репетуют его сигналы. На запрос с «Урала», глушить ли ему эти передачи, адмирал приказал сохранять полную тишину в эфире и постараться определить направление, хотя бы на ближайший источник сигналов. Расчеты дежурили у орудий, незадействованные котлы держались в готовности, чтобы максимально быстро обеспечить кораблям полный ход по первому требованию. Сигнальная вахта по-прежнему была удвоена.

Регулярный обмен депешами между японскими дозорами продолжался всю ночь. Наша эскадра шла в боевом построении, увеличив интервалы между кораблями до 2 кабельтовых, чтобы облегчить маневрирование, при уклонении от возможных минных атак.

Адмирал уже вторые сутки не спускался с командирского мостика «Суворова», лишь иногда отдыхая в парусиновом кресле, стоявшем там же. Колонна главных сил растянулась больше чем на три мили. За ней шли оба плавучих госпиталя и «Урал» между ними. Замыкали строй «Россия» и «Громобой». На флангах держались завесы из миноносцев, с прикрывавшими их «князьями», а в двух милях впереди эскадры в строе фронта – крейсера Добротворского. Ожидали появления вражеских миноносцев, так как до японского берега было рукой подать.

Около половины первого с «России» сообщили, что «Белый Орел» пропал в тумане, выйдя из общего строя. Искать его не стали, надеясь, что он отыщется сам, как только развиднеется. Нервное напряжение росло с каждой минутой. Казалось, еще чуть-чуть, малейшее подозрительное движение в тумане, и повторения той бестолковой пальбы, что была у Доггер-банки, не избежать. Но минуты сменялись часами, а тишину вокруг нарушали лишь четкие доклады сигнальщиков о сообщениях с соседних кораблей да проплывающем мимо мусоре. Эскадра находилась сейчас на оживленной судоходной трассе.

В начале пятого с шедшего замыкающим в правой дозорной цепи «Бравого» передали на флагман, что видят подозрительный пароход, идущий поперек его курса по направлению к эскадре. Сразу же из радиорубки поступил доклад, что где-то совсем рядом заработал беспроволочный телеграф. При этом телеграммы шли открытым текстом и вне графика.

Тут же было приказано забить передачу, а «Бравому» остановить и досмотреть пароход. Но как только с эсминца начали передавать фонарем требование остановиться, с судна открыли огонь на поражение. Эсминец резко отвернул влево, уклоняясь от снарядов, а шедший в 4 кабельтовых за ним «Владимир Мономах» положил право руля и дал полный бортовой залп по незнакомцу, не включая боевого освещения.

Сразу перейдя на беглый огонь, всаживая в его высокий борт снаряд за снарядом, почти без промахов, «японца» быстро заставили замолчать. Пароход нёс японский военно-морской флаг и попытался скрыться в тумане, не прекращая стрельбы из носового орудия. Но на циркуляции и под обстрелом его артиллеристы не смогли взять верный прицел, и все снаряды ложились мимо. С нашего миноносца также энергично отвечали из всех стволов и выстрелили миной из носового аппарата, которая угодила пароходу под корму. Потеряв ход и управление, «японец» по инерции покатился вправо, под градом снарядов, и замер, быстро погружаясь и кренясь на левый борт. Его артиллерия замолчала, после чего и «Мономах» с «Бравым» тоже прекратили огонь.

Японцы спустили две шлюпки, куда перебрался экипаж, и вскоре пароход затонул. Русская эскадра к тому времени уже растаяла в тумане. Тут из дымки показался трехмачтовый, двухтрубный, устаревший русский крейсер, забравший из шлюпок офицеров и показавший направление на ближайший берег.

Уже разворачиваясь, чтобы занять свое место в строю, «Мономах» наткнулся на госпитальный «Орел», блуждавший в тумане, и привел его к эскадре. Судя по всему, «японец» сначала обнаружил наш плавучий госпиталь, имевший яркую окраску и к тому же включивший ходовые огни, после того как потерял эскадру, а уже от него вышел на дозорный миноносец[29].

Несмотря на то, что передачу вражеского разведчика прервали в самом начале, она все же была услышана другими дозорными судами во вражеской цепи. Эфир буквально закипел телеграммами, передававшимися дальше на север. Нашу эскадру обнаружили.

На всех кораблях, по приказу командующего, начали поднимать пары во всех котлах и объявили боевую тревогу. Освещение выключили полностью, выбросив туманные буи. Около пяти с «Громобоя» сообщили, что у него за кормой, слева направо, проскочили на большом ходу четыре крейсера, опознать которые не удалось из-за дымки. Но нас они, похоже, не видели.

Начинало светать. Видимость постепенно улучшалась, но туман не рассеивался, а лежал над водой сплошным покрывалом с редкими просветами. Миноносцы в этой дымке тонули почти совершенно, и их можно было разглядеть лишь с 15–20 кабельтовых, в то время как мачты и верхушки труб больших кораблей возвышались над ней и были заметны миль с четырех-пяти. Но юго-западный ветер гнал и полосы сплошного тумана, скрывавшие временами все вокруг. С норда шла крупная зыбь. Волнение было не меньше 4–5 баллов, и нашим миноносцам приходилось не сладко.

В 06:28 с того же «Бравого», державшегося на траверзе «Николая», обнаружили справа по борту в 25–30 кабельтовых мачты неизвестного корабля, догонявшего эскадру на сходящемся курсе. Стараясь остаться незамеченным, миноносец довернул чуть влево, сообщив о контакте.

Немедленно с флагмана последовал приказ Иессену взять на шесть румбов вправо и, увеличив ход до полного, догнать и атаковать обнаруженный корабль с юго-востока, «Мономаху» поотстать от эсминцев и, повернув вправо, следовать со вторым отрядом крейсеров. «Уралу» было приказано забивать эфир максимальной искрой и подойти на левый траверз «Суворова». Одновременно к Добротворскому послали миноносец с сообщением об обнаруженном разведчике и приказом усилить наблюдение, особенно на флангах, растянув цепь его крейсеров до 4 миль в ширину.

Неизвестный корабль, между тем, приблизился к линии дозоров уже почти на 2 мили и был обнаружен также с «Бодрого», с которого его опознали как крейсер третьего ранга «Идзуми» в 3000 тонн водоизмещения.

Чтобы избежать обнаружения, наши миноносцы приблизились к главным силам уже на 8–10 кабельтовых, уйдя больше чем на милю влево с дозорной линии и держась на пределе видимости от японца.

С броненосцев японский крейсер пока не был виден, скрываясь в тумане где-то справа, но все башни на эскадре уже были развернуты на правый борт и водили жалами орудий по горизонту в поисках цели. Со всех кораблей бинокли и зрительные трубы вглядывались в туман, но ничего не могли рассмотреть, кроме скачущих на волнах наших миноносцев.

Нас, похоже, пока не видели. По крайней мере, «японец» ничем это не выдавал и шел прежним курсом, не меняя скорости, о чем постоянно докладывали семафором с миноносцев.

Вдруг откуда-то справа из тумана докатился грохот залпов и почти сразу за ними разрывы снарядов, гораздо громче и ближе. Затем частая отдаленная стрельба и близкий, должно быть ответный, нестройный залп, почти потонувший в разрывах.

В 06:39 наши миноносцы резко шарахнулись к колонне броненосцев, а за ними из дымки выскочил вражеский крейсер, окруженный всплесками со всех сторон и уже имевший пожар в корме.

Сейчас «японец» оказался прямо на траверзе «Николая I», всего в 20–22 кабельтовых в полосе хорошей видимости. Видимо, пытаясь уклониться от атаки крейсеров Иессена, он вышел прямо на середину русской колонны.

Обнаружив у себя по курсу наши главные силы, «Идзуми» взял резко вправо, чтобы снова нырнуть в туман, но был тут же накрыт залпом с «Николая» и получил минимум два прямых попадания тяжелыми снарядами. В этот момент расстояние до него по дальномеру было 15 кабельтовых, почти прямая наводка.

Старый крейсер, практически не имевший никакой брони, кроме тонкой стальной «бронепалубы», сразу густо запарил из второй трубы и вентиляционных труб и стал быстро терять ход.

В ту же секунду все русские корабли окутались дымами выстрелов, стреляя даже через головы своих миноносцев, спешащих поскорее убраться с линии огня. Вся наша колонна с бешеным азартом лупила из всех калибров, выпуская с каждым снарядом так долго копившиеся страх, обиду и невыносимо тягостное ожидание боя и смерти, изматывающее нервы постоянное ощущение опасности. При этом ни о какой корректировке просто не могло быть и речи. Попадали, естественно, далеко не все, но и того, что ложилось в цель, хватало с избытком, благо дистанция была небольшая.

Вражеский крейсер почти целиком скрылся за всплесками от близких недолетов. За стеной поднятой воды сверкали тусклые разрывы прямых попаданий, рухнула срубленная снарядом грот-мачта, и почти сразу повалилась сбитая первая труба, тут же получившая еще одно или два попадания вдогонку и кувырком полетевшая за борт. Что-то здорово рвануло у кормового мостика, и пожар на корме вспыхнул еще ярче. «Идзуми» весь заволокло дымом от разрывов наших снарядов и взрывающихся собственных боеприпасов, уже поднятых на палубу для боя.

Оказавшись под ураганным перекрестным огнем, он замолчал уже через две минуты, превратившись в горящую развалину. После приказа с «Суворова»: «Не кидать снарядов!», задробили стрельбу и наши корабли, с палуб которых с изумлением разглядывали то, что они сотворили за считаные мгновения. Одно дело бить по щитам, и совсем другое, видеть, как твои снаряды рвут борта вражеского корабля. Все орудия и надстройки японца были разбиты или снесены за борт. Над раскуроченной палубой остались торчать лишь обломки ходового мостика, фок-мачта со сбитой стеньгой и многократно пробитая вторая дымовая труба, из которой все еще вырывались клубы белого пара. На месте первой трубы, прямо из палубы, к небу вставал столб жирного черного дыма из топок котлов носовой кочегарки. Пожар на корме добрался уже до ростр и озарялся разрывами детонировавших от жары снарядов, приготовленных для стрельбы. Причем его никто даже не пытался тушить. Борта покрылись множеством пробоин. «Идзуми» на глазах садился носом и заваливался на левый борт.

Людей сначала не было видно, но спустя минуту экипаж показался на палубе и тут же начал прыгать за борт. Казалось даже странным, что после такого их еще осталось так много[30].

«Урал» прекратил ставить помехи, а «Белый Орел» получил приказ подобрать спасшихся и передать уцелевших офицеров на флагман.

Из тумана, позади тонущего крейсера, показались корабли Иессена и «Мономах», спешившие занять положенные им места. Незамедлительно на фалах головного русского броненосца взвился сигнал: «Крейсера молодцы! Хорошо сделано!» И сразу следующий: «Всем судам в главной колонне, повторно изучить инструкции по пристрелке! Истерику прекратить!»

В почти полной тишине корабли российского тихоокеанского флота проходили мимо гибнущего «Идзуми», первого японского крейсера, потопленного артиллерией. Около 7 часов он перевернулся вверх килем через левый борт и быстро затонул, носом вперед, высоко задрав корму с переложенным право на борт рулем.

И тут же по всем палубам русских кораблей раскатилось громогласное «ура-а-а!». Все поздравляли друг друга с почином. Высочайшее нервное напряжение последних дней сменилось ощущением уверенности в себе и своих силах изменить все здесь и сейчас. Каждый чувствовал, что теперь все будет по-другому, не как раньше. Теперь МЫ пришли!!

Глава 2

Уже совсем рассвело, и по приказу адмирала фланговые дозоры отодвинули на 3 мили дальность гарантированного чтения сигналов при такой видимости. Через связного «Безупречного» передали на крейсера разведки приказ отодвинуться еще на 2 мили вперед и строжайший запрет на использование радио для передачи сообщений без крайней необходимости.

Японский радиообмен становился все интенсивнее. Минерам иногда удавалось определить направление на вражеский передатчик, оказывавшийся порой за кормой у эскадры. Эскадру окружали, искали, но пока не видели. Совершенно точно, что «Идзуми» не успел ничего передать, так как помехи начали ставить заблаговременно, Но все время прерывать японские передачи было тоже нельзя. Рано или поздно им удастся определить пеленг на источник помех, что раскроет местонахождение эскадры. Оставалось надеяться на зоркость сигнальщиков да на удачу.

В 08:00 на русских кораблях подняли стеньговые флаги, по случаю высокоторжественного дня коронования их императорских величеств. Командам было разрешено завтракать посменно и выдана винная порция. Радовались удачному началу дня, свежей волне, затруднявшей действия японским малым миноносцам, которыми, скорее всего, были густо напичканы прибрежные шхеры Корейского побережья, а также неважной видимости, наверняка вынудившей Того усилить дозорные линии за счет сил флота.

Для усиления разведки решено было отправить первый минный отряд к бронепалубным крейсерам, развернув их попарно на флангах завесы, а в дозоре на траверзах броненосцев оставить второй отряд эсминцев и «князей».

Едва успели исполнить это распоряжение, как вставшие на левом фланге крейсеров «Блестящий» и «Буйный» обнаружили из своих «вороньих гнезд» на мачтах подозрительные дымы, приближающиеся с севера, вскоре опознанные как четыре крейсера на южном курсе. Их ход был определен в 10 узлов, и сейчас они находились прямо на траверзе крайнего левого в разведывательном отряде «Буйного». На часах было 09:30.

Получив доклад об обнаруженных дымах, Добротворский тут же передал это на эскадру, а после предварительной идентификации обнаруженных кораблей немедленно начал действовать. Считая, что его отряд еще не виден противнику, он приказал всем подчиненным ему кораблям резко взять вправо, ложась на восточный курс, и дать максимальный ход, чтобы пропустить японцев к нашим главным силам. Затем планировалось развернуться и отрезать японцам пути отхода на восток и север.

Разгоняя свои крейсера на новом курсе и собирая их из цепи в плотный строй, Добротворский сообщил адмиралу о своих намерениях и получил добро. Пока «Блестящий» и «Буйный» продолжали наблюдение за противником, два эсминца первого отряда, бывшие на правом фланге разведки, старались держаться за крейсерами, забиравшими понемногу к норду, но на волне теряли скорость и отстали.

После получения доклада от Добротворского Рожественский решил напасть на обнаруженные крейсера всеми своими силами, сразу после того, как они станут видны с броненосцев. Дозорным эсминцам и «Уралу» с левого борта было приказано перейти на другую сторону колонны и держаться вне перелетов, а замыкающим броненосным крейсерам и «Дмитрию Донскому» лечь на норд-вест и, идя на максимально возможной скорости, отрезать японцам путь на запад. Броненосная колонна готовилась дать самый полный ход, чтобы атаковать японцев в лоб, как только будет приказ. Все распоряжения выполнялись незамедлительно и без лишней суеты. Крейсера начали охват, а броненосцы пока шли тем же курсом, начав набирать скорость, как только наблюдатели с верхушек мачт увидели дымы с левого борта.

В 09:58 сигнальщики с мостика «Суворова» разглядели чуть впереди своего траверза сначала мачты, а потом и едва различимые в тумане силуэты вражеских кораблей, до которых было примерно 55 кабельтовых.

Передатчик на «Урале» начал забивать все радиопередачи, а броненосцы круто повернули «вправо все вдруг», грузно кренясь на циркуляции.

Тяжелые корабли теряли скорость от резкой перекладки руля, но, едва ложась на новый курс, начинали снова разгоняться, давая максимальные обороты на винты и набирая потерянные узлы. Эскадра шла в атаку в полной тишине, в строе уступа, со стеньговыми флагами на мачтах. На флагманских кораблях отрядов развевались адмиральские флаги, и это все еще кроме боевых андреевских стягов на каждом корабле. Зрелище было завораживающе величественным и грозным.

Японцы, видимо, обнаружили нас чуть раньше, к тому же их легкие крейсера были гораздо маневреннее. Так что, когда вся колонна броненосных отрядов легла на курс атаки, они поначалу даже начали удаляться, повернув почти строго на запад и добавив хода. Поворачивая вправо «все вдруг», они показали нам свой борт и были надежно опознаны как старые крейсера типа «Мацусима» и бывший китайский броненосец «Чен-Иен», заметно менее поворотливый и довольно тихоходный, зато несший четыре 12-дюймовые крупповские пушки в двух башнях.

Передав через связные миноносцы на крейсера Иессена и Добротворского курс и скорость японцев, адмирал потребовал от первого броненосного отряда дать самый полный ход, чтобы быстрее сократить дистанцию. Тяжелые русские корабли набирали скорость, но слишком медленно. Лишь через десять минут они, кажется, начали их догонять. Вскоре справа, в клочьях тумана, показались наши бронепалубные крейсера, шедшие на сходящемся с нами курсе на полном ходу и быстро нас обгонявшие.

В 09:10 от «Суворова» до ближайшего японского крейсера было уже 47 кабельтовых, и он начал пристрелку из правой носовой шестидюймовой башни, добившись накрытия с пятого залпа. Получив данные для стрельбы, открыли огонь из всех калибров все наши броненосцы, стреляя носовыми залпами и распределив цели между отрядами. С «Суворовых» действовали носовые башни главного калибра и первая и вторая шестидюймовые башни левого борта, а с «Осляби» – первая башня, погонное орудие и первый и второй левобортные казематы. Так что каждый новый броненосец действовал двумя тяжелыми и четырьмя шестидюймовыми орудиями. Второй и третий отряды могли стрелять только строго в нос и начали отставать, будучи не в силах держать такой ход.

Довольно быстро под плотным обстрелом оказались все четыре японских крейсера. Несмотря на неважную видимость и туман, мешавший башенным наводчикам видеть цель, артиллерийским офицерам из их высоко расположенных на мачтах рубок все было прекрасно видно. При такой корректировке, нащупав дистанцию, накрытия уже не прекращались. Снаряды ложились хорошо, но были ли попадания, видно не было. Все корабли стреляли, используя «центральную наводку орудий».

В 10:16 противник начал разворачиваться на норд, видимо, уткнувшись в наши броненосные крейсера, а может, под впечатлением от нашего огня. Этот маневр сбил пристрелку, но японцы, только начавшие набирать ход, потеряли скорость в развороте.

Ложась на новый курс, все японские корабли открывали огонь левым бортом по крейсерам, а правым начав отвечать по броненосцам. Но из-за довольно большого расстояния и свежей погоды этот огонь был очень не точным.

Как раз в этот момент залп с «Орла» накрыл «Ицукусиму». Тяжелый снаряд, видимо, угодил в машинное отделение, так как крейсер окутался клубами пара и начал быстро сбавлять ход, покатившись вправо и подставив борт шедшему следом и запоздавшему с поворотом «Чен-Иену». Чтобы избежать столкновения, старый китаец вынужден был взять круто влево, пройдя перед носом своего поврежденного флагмана, выйдя из общего строя и сильно отстав от двух остальных крейсеров. На какое-то время оба японца створились для наших броненосцев, при этом было отмечено удачное попадание с «Наварина» в «Чен-Иен», вызвавшее сильный пожар в его правой башне, которая более уже не стреляла.

Рожественский приказал сосредоточить огонь второго и третьего броненосных отрядов на этих отставших кораблях, а первому отряду броненосцев и Иессену бить по двум оставшимся. Наши корабли уверенно догоняли противника, делая 15–16 узлов. Наши крейсера справа и слева, идя на 18–20 узлах, уже изрядно обогнали свои главные силы и вышли на траверз японцам. Причем «Россия» с «Громобоем» смогли приблизиться на 30 кабельтовых и продолжали сокращать дистанцию. Клещи вокруг японского отряда сжимались все туже, и у них уже не было шансов из них выскочить.

Наши отряды броненосцев и броненосных крейсеров теперь видели друг друга и распределили цели, чтобы иметь возможность различать свои и чужие всплески. Второй отряд крейсеров обстреливал ставший теперь головным «Хасидатэ», а броненосцы – «Мацусиму», при этом перелеты по «Мацусиме» ложились рядом с «Хасидатэ», иногда давая попадания. Вскоре «Суворов» полностью переключился на головной крейсер. Броненосцы оказались в очень выгодной позиции и держали японцев под убийственным продольным огнем, из-под которого им некуда было выскочить. Уточнив дистанцию поочередными залпами одной шестидюймовой башни, тут же давали полный залп, переходя на беглый огонь. Как только цель выходила из-под накрытий, все повторялось сначала.

В 10:20 с «Дмитрия Донского», шедшего впереди крейсеров Иесена, передали семафором, что видят у себя прямо по курсу в 40 кабельтовых еще три крейсера, отходящие на север. За ними маячат еще несколько дымов, предположительно на том же курсе.

Командующий приказал Добротворскому, чьи крейсера показались справа, довернуть к северу на три румба и догнать вновь обнаруженный отряд, забивая эфир максимальной искрой.

Подбитый первым «Ицукусима», болтавшийся на волнах лишь под беспокоящим обстрелом нескольких орудий средних калибров и с энтузиазмом лупивший левым бортом по «Ослябе» из всего что было, вскоре оказался от наших новейших броненосцев в 25–30 кабельтовых и вошел в сектора обстрела кормовых башен и казематов первого отряда. По нему немедленно открыли огонь с «Осляби», бывшей к нему ближе всех, начав пристрелку. Уже с третьего залпа добились накрытия и перешли на беглый огонь кормовыми орудиями со всего первого отряда в максимальном темпе.

Японские крейсера изрядно качало на волне, сильно затрудняя наводку орудий и сбивая скорость, в то время как наши, особенно «Россия» и «Громобой», этого волнения почти не чувствовали и уверенно нагоняли противника, ведя не частый, но очень точный огонь. В 10:22 удачное попадание с «Громобоя», похоже, вывело из строя руль на «Хасидатэ». Он завилял на курсе, шарахаясь то влево, то вправо, пытаясь, видимо, управляться машинами, потерял скорость и начал получать одно попадание за другим, будучи не в силах выйти из-под накрытий. Русские снаряды часто прошивали его корпус насквозь, круша все внутри, проламывая тонкую стальную броню, разбивая котлы. Он запарил и почти совсем остановился, чуть выкатившись влево, и был тут же накрыт залпом с «Суворова», плотно легшим в корму. Быстро сокращавшееся расстояние и почти полная потеря хода, сделавшие ненужной корректировку огня, позволили нашим кораблям развить максимальный темп стрельбы. Более трех десятков скорострельных орудий средних калибров засыпали японца снарядами с короткой дистанции. К этому еще добавлялись солидные восьмидюймовые и 305-миллиметровые довески и град трехдюймовых снарядов. За считаные минуты «Хасидатэ» был полностью разрушен. Его артиллерия замолчала, он остановился и начал быстро оседать кормой в море.

В 10:26 залп с «Александра» хорошо накрыл «Мацусиму», при этом 305-миллиметровый фугас, видимо, разорвался в батарейной палубе японского крейсера, среди приготовленных для стрельбы 120-миллиметровых снарядов. От их детонации мгновенно вспыхнул огромный пожар, охвативший больше половины крейсера, от носа до ростр. Рухнула на палубу юта верхушка мачты, придавив барбет, а из трубы вырвался огромный султан пара. Японец остановился, получая снаряд за снарядом и уже не имея возможности отвечать. Но вскоре, видя его безнадежное положение и то, что он больше не стреляет, огонь прекратили, перенеся его на «Чен-Иен».

Старый, неповоротливый, тихоходный, но зато толстошкурый китайский трофей упрямо шел на север, получая попадания с кормовых углов от 75– до 305-милиметровых снарядов с «антикварного отряда» и с «адмиралов». При этом он огрызался из уцелевшей левой башни главного калибра и носовой башенной шестидюймовки. На корме все пушки уже молчали и там что-то горело. Его ход упал до 7 узлов, появился дифферент на корму и крен на правый борт, правая башня сильно горела, а ходовой мостик был сбит на палубу бака тяжелым снарядом, но он стрелял по «Громобою» из уцелевших орудий, к счастью безрезультатно.

Видя, что это может затянуться, Рожественский приказал нашим миноносцам потопить его торпедами. «Блестящий» и «Буйный», оказавшиеся ближе всех, ринулись в атаку с правого борта. Видимо, их выдвижение не увидели из-за сильного пожара в районе правой башни. А может, уже вся противоминная артиллерия оказалась разбитой, но миноносцы беспрепятственно приблизились к броненосцу с кормовых углов на 8 кабельтовых, прежде чем по ним открыли огонь одно или два мелких орудия, стоявших на баке. Не обращая на них внимания, русские подошли на 3 кабельтова и выстрелили по одной торпеде из неподвижных носовых торпедных аппаратов, тут же отвернув вправо, чтобы скорее убраться с линии огня своих же броненосцев, сопровождаемые всплесками близких падений снарядов японских скорострелок. Через полминуты у правого борта «Чен-Иена» поднялся огромный столб воды и броненосец начал быстро крениться, еще больше оседая на корму. По нему уже никто не стрелял, и его артиллерия тоже замолчала. Вскоре он совсем остановился и экипаж начал спускать уцелевшие шлюпки. На хронометре в боевой рубке «Суворова» было 10:58.

За один час был полностью уничтожен 5-й боевой отряд японского объединенного флота. Еще в 10:40 сильно горевший «Ицукусима», по-прежнему обстреливаемый кормовыми башнями новейших броненосцев, взорвался со страшным грохотом, оставив над водой лишь грязное дымное облако. Следом «Хасидатэ», осев в воду кормой до портов батарейной палубы, вдруг повалился на левый борт и быстро скрылся под водой, а «Мацусима» горел от носа до кормы, не имел хода и был покинут экипажем, представляя собой не боевой корабль, а беспомощный плавающий костер, чья участь уже была предрешена[31].

К этому времени наши крейсера, прямо на глазах японских береговых наблюдателей с мыса Коозаки, самой северной точки острова Цусима, уже прикончили еще три вражеских крейсера, разогнав попутно группу миноносцев, и легли на курс отхода.

Начиная с 10:30, сразу после обнаружения впереди по курсу новых целей и доклада об этом командующему, корабли Иесена перестроились в строй уступа к противнику и начали пристрелку по трем удиравшим японским крейсерам носовыми плутонгами, распределив цели между собой. Нашим крейсерам снова мешал дым, но при корректировке из блиндированных рубок на мачтах «России» и «Громобоя», пристреляться удалось достаточно быстро. Первым добился накрытия крейсер «Россия», стрелявший по второму кораблю в японской колонне, опознанному как «Чиода». К этому времени дистанция до него была уже всего 29 кабельтовых и продолжала сокращаться. Перейдя на беглый огонь носовыми залпами, быстро добились попаданий. Разрывы наших снарядов на юте японца, дававшие яркий желтый дым, были хорошо заметны с такого расстояния.

Вскоре и остальные два японских корабля были накрыты, но в этот момент головной крейсер противника резко повернул влево. За ним «последовательно» остальные. Мыс Коозаки уже показался впереди русских крейсеров, а за ним были видны многочисленные дымы. Похоже, к японцам спешило подкрепление, и они решили принять бой.

С «России» доложили на наши броненосцы об обнаруженных дымах, и показавшиеся справа легкие крейсера начали «последовательно» ложиться на параллельный японцам курс, чтобы принять бой всем правым бортом, дав напоследок пару залпов из кормовых плутонгов левого борта по «Хасидатэ», скорее, чтобы сбросить напряжение, нежели из желания ускорить его потопление.

На новом курсе русские пристрелялись еще быстрее, и попадания в японские крейсера начались почти сразу. Вскоре и без того отставший от всех «Чиода» окутался паром и начал терять ход. С «России» дали по нему еще один полный залп, после чего перенесли огонь на «Акицусиму», оставив подранка, окончательно остановившегося и разворачиваемого волнами лагом к ветру, на добивание Добротворскому.

В этот момент дымы под японским берегом были опознаны как миноносцы. Их численность, из-за неважной видимости, определить не удавалось. Предупредив об этом наших бронепалубников и доложив командующему, Иессен приказал: «Держать курс и скорость, а на мелочь не отвлекаться». Броненосные крейсера громили частым огнем пытавшихся оторваться «Суму» и «Акицусиму», уже горевших и практически лишившихся артиллерии. Попадания следовали одно за другим.

Шедший вторым, «Акицусима», находясь под огнем с «России» и «Громобоя», стал отставать, теряя скорость. Из-за этого несколько залпов подряд ложились в его носовую часть, а частично перед форштевнем, так как поправку на скорость поначалу оставляли прежней. Вскоре он начал здорово садиться носом и зарываться в волну, отвернув к берегу и перестав отвечать.

«Громобой» и «Россия» перенесли огонь на оставшийся «Сума», обстреливаемый до этого «Дмитрием Донским», используя данные для стрельбы с «Донского» и «центральную наводку». Сразу били на поражение с максимальной скорострельностью. За шесть минут сосредоточенного огня удалось добиться более двух десятков попаданий, вызвавших несколько возгораний, большинство из которых японцам довольно быстро удалось потушить, но не все.

«Японец» лишился обеих мачт, начался сильный пожар в корме, а его артиллерия замолчала. Полностью потеряв боеспособность и погружаясь, он отвернул к берегу и выбросился на камни в 10:58.

Через три минуты Иессен повернул «все вдруг» на 8 румбов влево и начал удаляться от цусимского берега, выполняя распоряжение Рожественского, переданное с миноносцем. (Командующий хотел создать у противника впечатление, что эскадра будет пытаться прорваться через западный пролив.) Идя юго-западным курсом в строе фронта на 15 узлах, его крейсера дали еще несколько кормовых залпов по выбросившемуся на берег «японцу», после чего наблюдали на нем сильный взрыв. На палубах «Донского» и «Громобоя» были видны очаги небольших пожаров, других повреждений заметно не было.

Первый крейсерский отряд из-за большой дистанции не стрелял по японским крейсерам. При небольшой вероятности попадания, не превышавшей на таком расстоянии и при такой видимости трех процентов, был риск помешать пристрелке броненосников. Но когда увидели дымы, выходящие из-за мыса Коозаки, и получили сообщение о приближающихся миноносцах, поняли, что это их цели. Немедленно легли на вест-норд-вест, повернув «все вдруг», и перестроились в строй уступа к берегу, дав самый полный ход. Почти сразу, чуть правее своего курса, там, где поднимались из моря дымы, обнаружили миноносцы, шедшие группами на юг и сильно страдавшие от волны. Расстояние до ближайших по дальномеру было 28 кабельтовых. Быстро распределив цели, начали пристрелку.

Вскоре стало видно, что миноносцы пытаются развернуться во фронт для атаки на наш второй отряд крейсеров, но их здорово треплет штормом. Это были небольшие прибрежные миноносцы, и им изрядно доставалось, даже без наших снарядов. Быстро пристрелявшись, перешли на полные носовые залпы с максимальной частотой, при этом каждый калибр на каждом из пяти крейсеров обстреливал свою цель. Благодаря этому под плотным огнем находились сразу десять миноносцев. Дистанция быстро сокращалась, густой лес всплесков вставал в атакующих порядках противника, но результатов нашего обстрела пока заметно не было.

Наконец на шестой минуте боя один «японец», накрытый главным калибром с «Олега», запарил и остановился, беспомощно болтаясь на волнах. Почти сразу еще два начали парить и отставать от остальных, вскоре отвернув вправо.

Высокая плотность флангового огня, похоже, вынудила японцев развернуть фронт атаки на нас, но в момент начала перестроения еще один наш снаряд удачно попал в цель. Было хорошо видно, как потерявший управление миноносец на полном ходу прорезал весь японский строй, по-видимому, задев еще одного или двух.

Дистанция сократилась уже до 10–12 кабельтовых. Крейсера стреляли беглым огнем, используя фугасные боеприпасы. Кранцы первых выстрелов уже давно закончились, и в дело пошли старые чугунные бомбы, оказавшиеся ближе всего к орудиям. Они иногда взрывались даже от удара о воду, образуя при этом столбы черного дыма, хорошо заметные с крейсеров и позволяющие уверенно корректировать огонь. Кроме того, достаточно крупные и многочисленные осколки наносили миноносцам ощутимый ущерб, и японцы не выдержали. Сначала ближайшие к нам, а следом и все остальные бросились к берегу. Один из них заметно отставал, все время находясь под накрытиями 75-миллиметровок. Вскоре он совсем остановился и начал тонуть, быстро валясь на левый борт.

Когда миноносцы отвернули, «Олег» с «Авророй» перенесли огонь на неподвижный «Чиода», обстрелявший их из оставшихся орудий. До него было не больше 12 кабельтовых, так что оба наши крейсера дали сразу полные бортовые залпы главным калибром. Снаряды легли очень хорошо, дав сразу не менее четырех попаданий в борт и надстройки, в то время как его снаряды все время падали с перелетами. Проходя мимо, дали по нему еще по четыре залпа главным калибром со всех кораблей отряда, после чего где-то под мостиком «Чиода» здорово рвануло, и он сразу осел в воду, кренясь влево. Остальные орудия в это время стреляли вслед отходящим миноносцам и добили того, что стоял без хода.

В 11:01, повернув «все вдруг» на 8 румбов влево, Добротворский, почти догнав Иессена, начал отход, ведя свой отряд в строе фронта, растянутого с запада на восток на полторы мили. Все его крейсера, включая самую тихоходную «Аврору», уверенно держали 18 узлов на протяжении всей атаки, а «Жемчуг» при перестроениях даже показал на лаге 21 узел. Сейчас бронепалубники выровняли строй и сбавили ход до 15 узлов. Требовалась небольшая передышка, чтобы не посадить котлы.

Глава 3

Из показаний офицеров японского военно-морского флота, попавших в плен в ходе боев в Цусимском проливе и у островов Гото в мае-августе 1905 года

Первым обнаружил приближающуюся русскую эскадру вспомогательный крейсер «Синано-Мару» под командованием капитана второго ранга Нарикава в точке с координатами 33°10′ и 128°10′ в 40 милях от острова Сиросе.

В 02:28 с него обнаружили двухтрубный белый пароход по левому борту, идущий на восток. Подойдя к нему ближе, рассмотрели, что он имеет три мачты и две трубы и похож на госпитальное судно русской эскадры. В это время с него начали передавать какие-то сигналы, видимо, приняв нас за своих.

Исходя из этого, Нарикава сделал вывод, что где-то поблизости находится и вся эскадра, скрывающаяся в тумане. Намереваясь выяснить это путем опроса его экипажа, «Синано-Мару» начал сближение для высадки призовой партии, как вдруг в 04:05, прямо по курсу, был обнаружен миноносец. Зная, что японских миноносцев здесь быть не должно, Нарикава попытался обойти его с кормы, одновременно приказав отправить телеграмму открытым текстом с указанием координат обнаруженных кораблей и их курсом, предположительно в восточный канал. Но тут же обнаружил второй миноносец с левого борта. Этот миноносец начал что-то сигналить фонарем, но его сообщение не стали читать, открыв по нему огонь из всех орудий с дистанции в три-четыре кабельтовых, одновременно начав разворот вправо, чтобы оторваться от него и попытаться снова скрыться в дымке.

В этот момент откуда-то из тумана позади второго миноносца грянул залп, очень точно легший в корму «Синано-Мару». Ютовое орудие было сразу же разбито, выведены из строя левый холодильник и радиостанция. После чего попадания следовали без перерывов, выбивая орудия и котлы, не имевшие никакой защиты. Ответный японский огонь по ярким вспышка дульного пламени, сверкавшим во тьме, был безрезультатным, а спустя несколько секунд под корму ударила торпеда, вероятно, с одного из русских миноносцев, и вспомогательный крейсер начал быстро тонуть. Экипаж перебрался в шлюпки и видел гибель своего корабля, ушедшего под воду кормой вперед, высоко задрав нос. В этот момент появился устаревший русский крейсер, взявший на борт двоих офицеров со шлюпок и немедленно ушедший в туман, сообщив оставшимся японским морякам пеленг на ближайший берег.

Радиограмма, отправленная «Синано-Мару», была получена на бронепалубном крейсере «Идзуми», отправленном на усиление дозорной цепи между островом Квельпарт и островами Гото с вечера 13 мая. Прикинув курс и скорость обнаруженных кораблей, крейсер полным ходом двинулся на перехват, надеясь установить контакт в условиях улучшавшейся с рассветом видимости. Идя на северо-восток на 13 узлах, «Идзуми» около 06:05 обнаружил дымы слева по борту, тут же пропавшие в тумане. Сообщив об этом по радио и довернув левее, капитан второго ранга Исида начал сближение, но в 06:36 был внезапно атакован с кормовых углов правого борта тремя большими русскими крейсерами, открывшими огонь с 20–25 кабельтовых и сразу же добившимися попаданий, от которых начался пожар на юте.

Пытаясь оторваться от преследования и надеясь проскочить под кормой у обнаруженных ранее дымов, «Идзуми» резко повернул влево, выжимая все из своих машин и разогнавшись почти до 14 узлов. Идя новым курсом всего три минуты, японский крейсер выскочил из полосы тумана и уперся прямо в середину строя русских броненосцев.

Находясь под жестоким обстрелом с кормы и видя наведенные на него башни линейных кораблей, он попытался снова скрыться в тумане, но был накрыт удачным залпом с одного из броненосцев, получив сразу три попадания в левый борт. При этом один тяжелый снаряд проломил броневую палубу и разорвался во второй кочегарке, разрушив три котла и перебив главный паропровод. Лишившийся хода крейсер тут же был обстрелян со всех броненосцев, до которых было от 15 до 22 кабельтовых, одновременно будучи под огнем с трех крейсеров, бивших в корму и быстро догонявших его. Оказавшись, таким образом, под очень плотным перекрестным обстрелом, «Идзуми» в считаные минуты был полностью разбит и начал быстро тонуть. Спасшихся с него подобрал госпитальный корабль русской эскадры[32].

Глава 4

Командующий третьей эскадрой вице-адмирал Катаока, получив сообщение с «Синано-Мару» об обнаружении русских кораблей, вывел подчиненные ему 5-й, 6-й и 7-й боевые отряды в сопровождении миноносцев из залива Озаки, на западном берегу острова Цусима, и двинулся сначала к мысу Цуцу, а потом к мысу Коозаки, где был вынужден оставить миноносцы. Приданные 5-му отряду 11-й, 17-й и 20-й отряды миноносцев сильно страдали от волн. Там же был оставлен 7-й боевой отряд, для наблюдения за русской эскадрой, если та подойдет к мысу Коозаки на расстояние прямой видимости.

Далее, от мыса Коозаки он пошел на юг, при этом с 6-м отрядом шли восемь более крупных миноносцев (10-й и 15-й отряды), терявших скорость на волне, поэтому он немного отстал. Его флагман контр-адмирал Того Масамичи, призвал телеграммой крейсера «Идзуми» и «Акицусима», отправленные с вечера в передовую дозорную цепь. «Акицусима» вскоре появился, а «Идзуми» на вызовы не отвечал.

Идя на 10 узлах южным курсом, с флагманского крейсера 5-го отряда и всей третьей эскадры «Ицукусима», шедшего головным, в 09:56 были обнаружены дымы прямо по курсу. В этот момент японские крейсера отошли от мыса Коозаки на семь с половиной миль. Идя прямо на дымы, вскоре удалось разглядеть силуэты четырех броненосцев типа «Суворов», и еще несколько кораблей скрывала дымка, над которой возвышались лишь верхушки мачт.

Немедленно хотели отправить телеграмму о контакте открытым текстом, чтобы не терять время на шифровку, но рации на всех кораблях не работали из-за помех. Передав семафором на шедшие позади три крейсера 6-го отряда: «Делай как я», повернули «все вдруг» вправо и легли на запад-юго-запад, начав набирать ход и удаляться от русских броненосцев.

Тут же обнаружили, что русские разворачиваются на северный курс, идя на нас строем фронта, вскоре начав пристрелку с головного корабля. Надеясь установить точную численность сил противника, Катаока приказал следовать прежним курсом, дав самый полный ход, но вскоре начались накрытия.

В 10:15 впереди, чуть левее курса 5-го отряда были обнаружены три русских крейсера на северном курсе, шедшие полным ходом наперерез. Головной двухтрубный, остальные два четырехтрубные, опознанные как «Россия» и «Громобой». Японские крейсера немедленно повернули «все вдруг» вправо на север, выжимая все из своих старых, изношенных машин.

В момент поворота «Ицукусима» был накрыт залпом с одного из русских броненосцев. При этом тяжелый фугасный снаряд, попав в левый борт, прошел через угольный бункер, пробил 37-милиметровый скос стальной «броневой» палубы над кормовым машинным отделением у задней его переборки и, пройдя по диагонали, разорвался в самой горизонтальной машине, полностью её разрушив и пробив своими осколками и обломками механизмов носовую переборку. Отсек мгновенно заполнился паром, а через сместившийся правый гребной вал начала быстро поступать вода. Все, кто уцелел, покинули отделение, однако левая машина в носовом машинном отделении еще какое-то время работала на остатках давления в паропроводе, но из-за прогрессирующего затопления через пробитую переборку из соседнего отсека её тоже пришлось остановить и эвакуировать людей, задраив все люки и горловины.

Над крейсером поднялся столб пара, он резко сбавил ход и потерял управление, покатившись вправо и подрезав курс броненосцу «Чен-Иен», отставшему от крейсеров по причине худшей маневренности. При этом «Ицукусима» подставил ему свой левый борт и, описав полуциркуляцию вправо, остановился совсем. Уходя от столкновения, броненосцу пришлось круто взять влево, обойдя своего поврежденного и теряющего ход флагмана, с носа. В результате он еще больше отстал от остальных кораблей отряда.

В этот момент на двух створившихся кораблях был сосредоточен очень сильный огонь, и они оба получили по нескольку попаданий, одним из которых была взорвана правая башня броненосца, и в ней начался сильный пожар.

Тем временем, остальные японские крейсера оказались под продольно-перекрестным огнем с броненосных крейсеров и новых броненосцев, причем русские очень быстро приближались, и точность огня росла.

Примерно через пять минут после поворота на север со ставшего головным в 5-м отряде «Хасидатэ» на правом траверзе в 40 кабельтовых обнаружили еще пять трехтрубных русских легких крейсеров, шедших полным ходом наперерез.

К этому времени броненосцы и тяжелые крейсера уже пристрелялись по всем оставшимся кораблям 5-го отряда, взяв их в два огня, и японские крейсера сильно страдали от их снарядов. В 10:22 «Хасидатэ» получил попадание в румпельное отделение и потерял управление. Пытаясь править машинами, крейсер запетлял на курсе и сбавил ход, но руль не держался, свободно ворочаясь во все стороны, и идти прямо не удавалось. Видя его повреждение, «Россия» и «Громобой» развили максимальный темп стрельбы, находясь всего в 20 кабельтовых и стреляя всем бортом фугасными снарядами. К тому же головной русский броненосец тоже пристрелялся по «Хасидатэ». Попадания следовали одно за другим, были разбиты котлы в первой кочегарке, почти все орудия и появились три большие подводные пробоины в корме, причем две из них сквозные, от двенадцатидюймовых снарядов, легших в корму и вышедших из подводной части, сразу за машинными отделениями крейсера. Часть снарядов, особенно тяжелых, прошивала корпус насквозь, разрываясь уже с другой стороны, или вообще без разрыва. Общее число попаданий перевалило за полсотни. «Хасидатэ» начал быстро оседать кормой, оставаясь на ровном киле. В 10:42 обстрел прекратился, а через 16 минут крейсер младшего флагмана 5-го отряда контр-адмирала Такемота, к тому времени уже погибшего в дважды пробитой боевой рубке, лег на левый борт и быстро затонул.

Удиравший вторым в строю «Мацусима» получил свое роковое попадание в 10:26. Накрытый очередным залпом, крейсер озарился вспышкой мощного взрыва под палубой перед самым командирским мостиком. 305-милиметровый фугасный снаряд с корабля, шедшего четвертым, в строю новых русских броненосцев, разорвался в батарее крейсера, ближе к левому борту у самой шахты подачи боеприпасов среди приготовленных для стрельбы 120-миллиметровых снарядов. От его взрыва боеприпасы детонировали, полностью разрушив батарейную палубу и обрушив часть палубы бака. Взрывной волной и осколками вывело из строя четыре котла и перебило главный паропровод во второй кочегарке и пожарную магистраль. От сотрясения сработали предохранительные клапаны остальных котлов. Вся носовая часть превратилась в огромный костер, в котором рвались оставшиеся снаряды. Неподвижно замерший на волнах крейсер получил еще около двух десятков попаданий, в том числе и тяжелыми снарядами, за следующие пять минут и его, горящего уже по всей длине, оставили в покое.

«Чен-Иен», обойдя «Ицукусиму» и лишившись половины главного калибра, вслед за крейсерами лег на северный курс, находясь под обстрелом минимум шести русских броненосцев, бивших почти строго в корму. Тяжелые бронебойные снаряды, проходя вдоль корпуса корабля, прошивали переборки, крушили корпусные конструкции и палубы, вплоть до кормового траверза, пробить который пока не могли. Из-за малой дистанции и потому настильной траектории, доходя до карапасной палубы, они рикошетили вдоль нее и ее скосов, порой выходя из подводной части корпуса.

Попавшие в броненосец 254-миллиметровые фугасы, в количестве 7 штук, в сочетании со среднекалиберными стальными гранатами, сильно разрушили верхнюю палубу в корме, выбив палубные шестидюймовки. Левая двенадцатидюймовая башня была почти обернута остатками надстроек и сохраняла подвижность лишь благодаря своей круглой форме. Из-за пожара в правой башне пришлось затопить её погреб, что вызвало крен на правый борт.

Через подводные пробоины в обоих бортах корма начала быстро затапливаться, так как вода разливалась над бронепалубой, не встречая преград, а через разошедшиеся швы и выбитые заклепки в самом настиле брони начались течи и в нижние помещения. Броненосец сбавил ход сначала до 9 узлов, но по мере увеличения объемов затоплений продолжал терять скорость, садясь на корму. Крен тоже начал увеличиваться, но он еще отбивался из уцелевшей левой башни и баковой шестидюймовки, стреляя по «Громобою». Мостик был разрушен, дальномеры разбиты, так что эффективность этого огня, учитывая скорострельность его древней артиллерии, была нулевой. В 10:30 были обнаружены два миноносца, заходившие в атаку с кормы, по ним открыли огонь две уцелевшие мелкие пушки на баке. Однако русские все же выстрелили двумя торпедами примерно с двух-трех кабельтовых.

На таком ходу увернуться от них не было никакой возможности. Одна из этих торпед прошла за кормой, а вторая попала в правый борт сразу за бронепоясом. Ее взрывом встряхнуло весь броненосец. В образовавшуюся пробоину хлынула вода, и он начал тонуть еще быстрее. Под воду ушли пробоины в надводном борту. Крен быстро увеличивался, что заставило замолчать уцелевшую артиллерию. Вскоре перестали стрелять и русские.

А лишившийся хода раньше всех «Ицукусима», с уходом «Чен-Иена», почти не обстреливался, будучи под огнем лишь 120-миллиметровой артиллерии с броненосцев береговой обороны. При этом сам он вел интенсивный огонь всем левым бортом по наименее бронированному из всех «Ослябе». Барбетная установка на крейсере не действовала, так как из-за нехватки пара не было возможности запустить механизмы её гидравлики, а ручной гидравлический насос сломался. Но когда до вырвавшихся вперед новейших русских броненосцев осталось всего 20–25 кабельтовых и они смогли навести на него свои кормовые башни, «Ослябя» начал пристрелку. После достижения накрытия перешли на частый огонь со всех пяти кораблей отряда из всех калибров. За следующие десять минут крейсер получил не менее трех попаданий тяжелыми снарядами и около двадцати – среднего калибра. Примерно в 10:40 флагман третьей эскадры объединенного флота получил попадание снаряда большого калибра в район ватерлинии под барбетом 320-миллиметрового орудия и исчез в огромном облаке взрыва собственных погребов.

Глава 5

Шестой боевой отряд контр-адмирала Того Масамичи ночевал в заливе Озаки. Из состава отряда крейсера «Идзуми» и «Акицусима» были отправлены в передовую дозорную цепь еще накануне. А оставшиеся «Сума» и «Чиода» с миноносцами 10-го и 15-го отрядов сразу после получения сообщения с «Синано-Мару» получили приказ вице-адмирала Катаока «направиться на норд-ост и вступить в связь с неприятелем». Близ мыса Коозаки был встречен 5-й боевой отряд. К этому времени «Акицусима» успел присоединиться к своему отряду, и три крейсера в строе кильватера шли в 30 кабельтовых за отрядом адмирала Катаока чуть правее.

В 09:56 было получено сообщение от Катаока: «Противник виден» и сразу следующее: «Делай как я». Тут же на «Ицукусиме» был поднят сигнал «поворот все вдруг вправо». Крейсера 6-го отряда немедленно выполнили этот маневр, отправив миноносцы к мысу Коозаки, так как они совершенно потеряли боеспособность на волнении. Идя новым курсом около двадцати минут, с флагмана 6-го отряда «Сума» видели, как слева от них русские, еще не видимые в тумане, начали обстреливать два крайних левых корабля из 5-го отряда, а немного погодя и два оставшихся. При этом редкий и неточный вначале обстрел быстро сменился плотными накрытиями, в том числе и тяжелыми снарядами.

В 10:15 оба отряда, по сигналу с «Ицукусима», повернули «все вдруг вправо» и легли на норд, дав самый полный ход. Вскоре услышали раскаты орудийных залпов еще и слева за кормой, видимо, там был еще один отряд русских, скрывавшийся в дымке от наблюдателей из 6-го отряда.

Через пять минут в той стороне, откуда доносились звуки стрельбы, из тумана показались сначала мачты, а затем начали прорисовываться очертания сначала одного, а потом и еще двух кораблей, стремительно догонявших японские крейсера, которые едва смогли разогнаться на встречной волне до 13 узлов.

До обнаруженных кораблей в 10:20 было меньше пяти миль, но они находились к японским крейсерам почти строго носом, так что опознать их не удавалось. К тому же корпуса крейсеров терялись в дымке, и их закрывало своим дымом из труб. Тем не менее они начали уверенную пристрелку сразу по всем трем крейсерам Того Масамичи, будто им не мешал ни дым, ни туман, в то время как японские пушки не могли стрелять. С мостиков раскачивавшихся на волнах японских крейсеров никак не удавалось определить дальность, потому что брызги, подхваченные ветром, дувшим с зюйд-зюйд-веста, заливали оптику дальномеров, а комендоры не видели целей сквозь прицелы из-за тех же брызг и тумана.

Попытки отправить телеграмму с сообщением о координатах обнаруженных русских кораблей ни к чему не привели. Мешал сплошной треск помех в эфире. Впереди открылся мыс Коозаки, и на наблюдательный пост на этом мысу прожектором отправили сообщение: «Вступили в бой с русской эскадрой, нуждаемся в помощи».

Спустя несколько минут справа, на сходящемся курсе, с «Сумы» были обнаружены еще пять русских бронепалубных крейсеров, быстро догонявших 6-й отряд и уже почти вышедших на траверз всего в 35 кабельтовых. Одновременно были обнаружены дымы многих кораблей прямо по курсу, выходивших из-за мыса. Предположив, что это идет на помощь 7-й боевой отряд контр-адмирала Ямада и разглядев идущие впереди миноносцы из 15-го отряда «Хибари» и «Удзура», начальник 6-го боевого отряда приказал лечь на северо-запад и принять бой левым бортом, надеясь отбиться от русских крейсеров с подходом подкреплений.

В 10:40 все три крейсера, повернув последовательно менее чем в полутора милях от мыса Коозаки и сбавив ход, легли на новый курс, открыв жаркий огонь по двум первым и ближайшим русским кораблям. Но небольшие японские крейсера зарывались в волны почти до мостиков, и их носовые плутонги не могли действовать. Орудийным расчетам приходилось работать в зюйдвестках на раскачивавшихся палубах. Резкий ветер, бивший в левую скулу, обдавал палубы и мостики тучами соленых брызг, что делало дальномеры и прицелы бесполезными, поэтому стрелять приходилось на глазок.

К этому времени шедший вторым в японской колонне «Чиода» уже имел серьезные повреждения в корме и едва слушался руля. К тому же он начал терять скорость, все больше отставая от остальных. Дистанция до противника была примерно в 20 кабельтовых.

Три русских крейсера, гнавшиеся за 6-м отрядом, тут же легли на параллельный курс и начали отвечать, пристреливаясь двух-трехорудийными залпами. В этот момент их удалось опознать как «Дмитрий Донской», шедший головным, «Россия» и «Громобой». Быстро пристрелявшись, они открыли очень мощный огонь всем бортом. Почти сразу же тяжелый русский снаряд проломил броню борта и скос бронепалубы напротив машинного отделения крейсера «Чиода» и разорвался над цилиндром высокого давления левой машины. В результате чего осколками перебило главный паропровод и повредило два опорных подшипника и холодильник, а головная часть снаряда пробила внутреннюю переборку угольной ямы противоположного правого борта и застряла в наружной обшивке подводной части. Через образовавшуюся течь начало заливать сначала угольную яму, а потом и машинное отделение. Крейсер окутался паром и замер на месте.

Его перестали обстреливать, сосредоточив массированный огонь на «Акицусиме», и без того получавшем попадание за попаданием и почти утратившем боеспособность. Не выдержав столь интенсивного обстрела, тяжело поврежденный крейсер в 10:55 отвернул вправо. Его командир, видимо, хотел приткнуть свой корабль к берегу, но большие разрушения надводного борта и несколько подводных пробоин, особенно в носу, вызвали очень обширные затопления. Уже в 11:05 он сел носом по палубу бака и продолжал быстро тонуть, постепенно заваливаясь на левый борт. Так и не дойдя до берега 4 кабельтова, машины пришлось остановить и начать спасение экипажа. Люди просто прыгали в воду, откуда их подбирали миноносцы.

Флагманский «Сума» продержался дольше всех. Благодаря превосходству в скорости, почти сразу после разворота на север он вышел в голову своего отряда и находился под обстрелом наименее сильного из трех русских крейсеров «Дмитрия Донского», не получая тяжелых повреждений. В 10:55 на него перенесли огонь освободившиеся «Россия» и «Громобой». Используя данные для стрельбы с «Донского», все три крейсера стреляли с максимальной скорострельностью, обрушив на маленький корабль в неполных 3000 тонн водоизмещения смерч из огня и стали. Их стрельба была невероятно точной, а попадания исчислялись десятками. Менее чем через шесть минут вся артиллерия вышла из строя, командирский мостик был разбит, в боевой рубке были убиты контр-адмирал Того Масамичи и командир крейсера капитан первого ранга Точинай, а старший офицер тяжело ранен, хотя броня рубки так и не была пробита. Через подводные пробоины вода начала затапливать вторую кочегарку и кормовые погреба. Крейсер тонул, но пока еще сохранял ход и управление.

В 10:59 «Сума» наконец добрался до прибрежной отмели и приткнулся к ней. Вода во втором котельном отделении поднялась уже почти до топок, и котлы пришлось загасить. Крейсер быстро заполнялся водой, и корпус корабля все плотнее ложился на камни. Но корма оставалась на весу, так как отмель заканчивалась примерно за второй трубой. В 11:01 русские броненосные крейсера повернули «все вдруг» на юго-запад.

Удаляясь, они дали еще несколько залпов по практически затонувшему и горящему крейсеру, добившись нескольких попаданий. Одно из них пришлось в левый кормовой каземат противоминного орудия. При этом 203-миллиметровый фугас прошел вдоль корпуса, разорвавшись уже в районе бортового торпедного аппарата правого борта, что вызвало детонацию заряженной в аппарат торпеды и приготовленной рядом запасной. Мощный взрыв разворотил борт от броневой палубы до самого верха, при этом обшивка и набор корпуса треснули вплоть до настила двойного дна и киля. Продолжающееся затопление кормовых отсеков вскоре привело к тому, что корпус не выдержал напряжения и разломился на две части по пробоине. Теперь корма держалась лишь на обшивке левого борта и полностью легла на грунт, немного завернувшись влево с креном на правый борт. Остатки экипажа «Сума» перебрались на берег вплавь, а возвышающаяся над водой носовая часть горела до вечера.

Выходившие на помощь 6-му отряду корабли контр-адмирала Яма-да так и не успели вступить в бой. На их глазах русские мощнейшим фланговым обстрелом с подоспевших с востока бронепалубных крейсеров сорвали торпедную атаку пяти отрядов миноносцев, шедших в авангарде. При этом они почти играючи разогнали их атакующие порядки, потопив два миноносца (№ 43 и «Хибари»). «Удзура», «Саги» и № 72 получили серьезные повреждения корпуса и механизмов и нуждались в доковом ремонте.

Далее русские, не торопясь, разделались с покалеченным «Чиода», всадив в него в упор несколько залпов, от чего, судя по всему, взорвался один из его торпедных аппаратов, выбив остатки плавучести из многократно пробитого корпуса.

Сильное задымление района боя из труб десятков миноносцев, а также от пожаров на японских кораблях и порохового дыма не позволило разглядеть противника до того момента, как он начал отход, а потом уже и дистанция стала неприемлемой для открытия огня. Так что с 7-го отряда видели лишь удаляющиеся на юго-запад пять бронепалубных крейсеров и мачты еще трех кораблей, шедших тем же курсом, но чуть дальше, скрытые туманом. Вся южная часть горизонта была в дыму, но определить, скольким кораблям он принадлежит, не было возможности. Ямада послал на север 10-й отряд миноносцев, для прояснения ситуации. Но те, после полученной трепки, смогли выйти лишь через полчаса. К этому времени заработало радио, и последний из адмиралов третьей эскадры отправил на «Микасу» сообщение, что русские крейсера идут от мыса Коозаки на юго-запад. Теперь японцы знали, что русские где-то здесь, но где точно и куда идут – нужно было еще уточнить. Как-то не заладилось у них сегодня с самого утра.

Глава 6

К половине одиннадцатого с первого броненосного отряда уже почти не видели в клочьях дыма и тумана крейсера Иессена и Добротворского. Опасаясь, что они в азарте погони далеко оторвутся от главных сил, к ним послали миноносец с приказом не позже одиннадцати часов начать отход на юго-запад. Отдавая этот приказ, Рожественский рассчитывал создать у наблюдателей с острова Цусима впечатление, что эскадра намерена прорываться западным проливом. Так как с берега, возможно, были видны дымы броненосцев, броненосные отряды также развернули на запад, сбавив ход до символических 5 узлов, рассчитывая после отвернуть к югу и снова вернуться на прежний курс в восточный канал. Перестроение растянувшихся отрядов главных сил затянулось до начала двенадцатого.

К этому времени с шестым отрядом японских крейсеров было уже покончено, но Рожественский об этом еще не знал. Двинувшись всем флотом на запад, он рассчитывал минут через пятнадцать встретиться со своими крейсерами, после чего, восстановив прежнее боевое построение, идти на прорыв.

Яростная стрельба впереди справа стихла, лишь в довершение грохнуло еще несколько залпов. Вся северо-западная часть горизонта была затянута угольным и пороховым дымом, сносимым ветром к цусимскому берегу, и там совершенно ничего нельзя было разглядеть.

Но уже через три минуты, в 11:05, откуда-то спереди, чуть правее курса донеслись новые одиночные, похоже, пристрелочные залпы. Тут же с «адмиралов», оказавшихся теперь в голове колонны главных сил, пришло сообщение: «Четыре крейсера прямо по курсу». Стрельба на западе быстро набирала обороты. В дело уже вступили десятидюймовки броненосцев береговой обороны, чье солидное уханье выделялось на общем фоне.

Едва развернувшись на юго-запад и «тепло простившись» с «Сума», с крейсеров Иессена обнаружили в 40 кабельтовых впереди, чуть левее курса, четыре крейсера в строе кильватера на встречном сходящемся курсе. Опознать их не было никакой возможности, так как они шли прямо на них и их трубы невозможно было сосчитать, а разглядеть надстройки и корпуса не позволяла мглистая погода и клочья угольного дыма. Единственное, что удалось определить – все четыре корабля несут по две мачты. Немедленно сообщив об обнаруженных крейсерах Добротворскому, начали пристрелку по двум головным.

«Россия» с «Громобоем» дали самый полный ход, чтобы быстрее сблизиться с противником, при этом обгоняя «Дмитрия Донского», наши крейсера, временно, перекрыли ему сектора стрельбы.

Появление наших кораблей, видимо, стало для противника полной неожиданностью. Под начавшимся обстрелом, строй японских крейсеров распался. Два головных, двухтрубных, опознанные как «Касаги» и «Читосе», начали разворачиваться на обратный курс, а два оставшихся, имевшие три трубы и две мачты «Отова» и «Нийтака», довернули чуть вправо и добавили хода, идя на прорыв, рассчитывая, видимо, разминуться с Иессеном на контркурсах и проскочить мимо броненосцев.

Их начали обстреливать с показавшихся на востоке кораблей третьего броненосного отряда, что позволило броненосным крейсерам полностью сосредоточиться на первых двух, самых крупных. Через пять минут дистанция между русскими и японскими крейсерами сократилась уже до 25–30 кабельтовых и начались накрытия, при этом «японцев» по-прежнему быстро нагоняли.

Вскоре у «Касаги», оказавшегося ближайшим к нашим крейсерам, начался сильный пожар на полубаке. Было видно, как рвались приготовленные к бою снаряды, не давая бороться с огнем. Встречный ветер и большой ход раздували пламя, которое уже вплотную подошло к мостику. Вся артиллерия в носу замолчала, появился дифферент на нос, и крейсер начал зарываться в волны, теряя скорость и продолжая получать попадания с «России». В 11:12 Иессен повернул на 2 румба влево, чтобы скорее сблизиться с подбитым «Читосе», потом еще на 4 румба, а через пять минут еще на 6 румбов в ту же сторону. Идя теперь на 15 узлах на восток, все три его крейсера взяли под обстрел орудиями левого борта накренившийся и окончательно потерявший ход «Читосе», а правым бортом стреляли вдогонку «Касаги». Было отмечено несколько попаданий, ослабивших ответный огонь, но скорость «японцу» сбить не удалось, и он продолжал удаляться, что заставило прекратить обстрел около половины двенадцатого.

В 11:12 «Читосе» получил попадание с «Громобоя», которое на время лишило корабль хода. Но вскоре с повреждением, видимо, справились, хотя и не полностью. Крейсер перестал парить и начал набирать ход, но очень медленно. Эта заминка позволила русским, довернувшим левее, приблизиться на 12–15 кабельтовых. К тому же «Дмитрий Донской» присоединился к «Громобою». Подбитый «японец» уже не мог выйти из-под накрытий, получая от четырех до семи попаданий в каждом залпе и кренясь на левый борт. К тому же его накрыли с броненосцев береговой обороны, легших на юго-восточный курс и разделивших свой огонь носом по «Читосе», а кормовыми башнями по «Отове» с «Нийтакой». Разрывы 254-миллиметровых снарядов очень эффектно смотрелись на палубах и бортах японских крейсеров. На попутной волне и большом ходу малые броненосцы зарывались в воду заметно меньше, однако все равно вскоре «Апраксин» начал пропускать залпы, стреляя заметно реже своих собратьев, хотя теоретически имел чуть ли не вдвое более скорострельный главный калибр.

Под жестоким перекрестным обстрелом «Читосе» снова запарил откуда-то из-под первой трубы, получив попадание десятидюймового фугаса, и совсем встал, засыпаемый снарядами. Были отмечены еще, минимум, два попадания из тяжелых орудий. Его крен, быстро увеличивавшийся в начале, вскоре стал выравниваться, зато палуба на корме опустилась почти до уровня воды. Начались пожары по всему кораблю. Наконец, в 11:32 его артиллерия замолчала совсем. Тут же прекратили огонь и русские крейсера, не ставшие преследовать горящего «Касаги», уползавшего на юго-запад.

А попытавшиеся прорваться «Отова» и «Нийтака» почти сразу уперлись в пять бронепалубных крейсеров Добротворского, предупрежденных Иессеном и проявившихся у японцев прямо по курсу из дыма и тумана. Развернувшись к противнику всем левым бортом, русские поставили идеальный «кроссинг Т», быстро охватив полукольцом оба крейсера и расстреливая их прямой наводкой в лоб, а сзади их методично и уверенно долбили броненосцы Энквиста с 25–30 кабельтовых. Частый продольно-перекрестный огонь с 8–10 кабельтовых из 75-, 120– и 152-миллиметровых пушек и точные залпы тяжелых башенных орудий с кормы быстро разрушили оба крейсера, менее чем за полчаса превратив их в горящие неуправляемые развалины. Было хорошо видно, как в 11:08 залп кормовой башни «Сенявина» очень удачно лег в корму «Нийтаки», дав минимум одно попадание. Столб огня воды и дыма, поднявшийся над кормой японского крейсера, был заметен со всех стрелявших кораблей. После этого попадания «японец» сразу встал, превратившись в неподвижную мишень, и был добит в полигонных условиях, получив еще пару тяжелых фугасов и почти три десятка среднекалиберных снарядов с крейсеров. Раскачивавшийся на волнах небольшой крейсер продолжал энергично отвечать из уцелевших орудий, но это продолжалось очень недолго. Его ответный огонь был быстро подавлен и так и не нанес каких-либо повреждений русским кораблям. Как только артиллерия «Нийтаки» замолчала, прекратили огонь и русские пушки.

Второй японский трехтысячник был остановлен «Светланой», чей снаряд, похоже, проник в третью кочегарку и перебил паропровод. Уже почти развернувшийся влево, правым бортом к Добротворскому, крейсер густо запарил из третьей трубы и остановился, почти сразу получив попадание, или даже два, в машину, так как оттуда также повалил пар.

«Отову» обстреливали, помимо крейсеров, «Ушаков» и «Апраксин». Они добились двух или трех попаданий главным калибром, что вызвало сильный пожар на юте и заставило замолчать большую часть его артиллерии. В 11:25 крейсер уже имел большой крен на правый борт и прекратил огонь.

В половине двенадцатого по сигналу с «Олега» обстрел прекратили. Отряд Добротворского обошел неподвижные остовы крейсеров, спешно покидаемые экипажами, с кормы и двинулся на соединение с главными силами. На «Олеге» и «Авроре» были видны небольшие пожары, остальные не пострадали, по крайней мере, на первый взгляд.

Сейчас русская эскадра представляла собой четыре отдельных отряда, едва видевших друг друга и разбросанных по полосе моря шириной в 5 миль и длиной 12. В случае появления главных сил японцев собрать все это в один кулак было бы очень не просто, поэтому Рожественский приказал прекратить погоню за зайцами и восстановить строй.

В 11:20 «Урал» перестал ставить помехи и передал приказ командующего: «Прервать преследование и собраться всем отрядам у главных сил». Для ускорения исполнения приказа на северо-запад, откуда доносились звуки канонады, был отправлен миноносец, а первый и второй броненосные отряды повернули за ним следом, идя на малом ходу.

Одновременно отправили три миноносца в разведку и дозор на север и северо-восток, чтобы защититься от неожиданностей со стороны острова Цусима и восточного пролива, со строжайшим приказом не показываться в виду берега и не удаляться далее границы видимости от своих броненосцев.

Глава 7

Третий боевой отряд вице-адмирала Дэва был отправлен на усиление дозоров еще 13 мая. Ночью он был возле острова Сиросе и, получив телеграмму с «Синано-Мару», ринулся на перехват юго-восточным курсом, постепенно наращивая скорость (это его четыре крейсера видели около 5 часов утра с замыкающих русских крейсеров). Идя этим курсом и проскочив расчетную точку встречи с эскадрой Рожественского, адмирал начал беспокоиться и приказал сбавить ход до 10 узлов, не меняя курса.

Около шести часов утра было получено сообщение с «Идзуми» об обнаруженных им подозрительных дымах. Сверив координаты контакта «Идзуми» со своими, Дэва приказал немедленно ложиться на северо-восток и дать полный ход. Скорость сразу увеличили до 15 узлов, а потом и до 17, но лишь спустя четыре часа услышали впереди звуки боя.

Наконец, почти ровно в десять часов Дэва нашел то, что искал. Прямо по курсу в 45 кабельтовых удалось рассмотреть характерные мачты русских броненосцев береговой обороны, шедших северо-западным курсом. Почти сразу был обнаружен еще и трехмачтовый двухтрубный корабль, догонявший броненосцы, опознать который японцам не позволяла та мгла, что так удачно скрыла от русских их появление.

Развернувшись на северо-запад, Дэва начал передавать координаты и курс обнаруженных кораблей по радио, стараясь сохранять дистанцию и держаться в полосе плохой видимости. Из-за мглы и тумана русские периодически терялись из вида, но их все время было слышно. С правого борта доносился грохот залпов тяжелых орудий и частое хлопанье средних калибров.

Связаться с флагманом никак не удавалось, очевидно, русские ставили помехи своими передатчиками. Лишь спустя полчаса, сквозь треск помех, была принята телеграмма с вспомогательного крейсера «Америка-Мару», находившегося в первой дозорной цепи, значительно южнее, о том, что им принята депеша Дэва.

Примерно через двадцать минут после контакта с японских крейсеров потеряли русскую эскадру и почти перестали её слышать. Идя на звук и повернув почти строго на север, уже через четыре минуты снова увидели знакомые мачты в 50 кабельтовых справа. Идя этим курсом и держа 17-узловой ход, продолжали наблюдение за броненосцами, уходящими с траверза в корму.

В 10:36 справа из дымки показался силуэт горящего корабля, не имевшего хода и засыпаемого с кормы снарядами с почти не видимых русских кораблей. Разбитый корабль был явно японским, и его вскоре опознали как крейсер «Ицукусима», флагман 5-го боевого отряда.

Через четыре минуты, совершенно неожиданно, он взорвался на виду у всех кораблей Дэва, оставив на поверхности моря лишь серо-белое с желтыми языками облако, быстро уходившее за корму шедших полным ходом крейсеров.

Тягостная тишина висела над японскими кораблями, нарушаемая лишь шумом работающих машин да свистом ветра в рангоуте. Недобрые предчувствия шевельнулись в самых робких душах.

Взяв чуть левее, для сохранения дистанции, и сбавив ход до 10 узлов, вице-адмирал Дэва продолжал следовать слева от русских броненосцев, постоянно передавая по радио сообщения. Но теперь даже «Америка-Мару» не отзывался (Того получил первую телеграмму от 3-го боевого отряда лишь спустя час двадцать минут после её отправки через цепь дозорных вспомогательных крейсеров и береговых станций). В 10:58 все стихло. Русские броненосцы пропали в тумане где-то за кормой, и японцам пришлось еще больше сбросить ход, ожидая их появления. Внимание всех, кто находился на мостиках и палубах, было обращено туда, где пропали русские, поэтому падение у левого борта «Касаги» первого залпа стало полной неожиданностью.

Сначала даже не поняли, кто и откуда стреляет, но быстро обнаружили прямо перед собой дымы, поднимавшиеся из тумана. В этот момент в просвет в дымке удалось увидеть сразу три корабля почти на встречном курсе. Толком разглядеть их не было никакой возможности, к тому же дым из труб японских крейсеров сносило на противника, ухудшая и без того неважную видимость, но, судя по всплескам, стреляли из среднего калибра. Тут же, перед форштевнем флагманского крейсера и шедшего вторым «Читосе», встали гейзеры второго пристрелочного залпа. Взревели сирены на всех четырех японских кораблях, и они начали набирать так некстати сброшенный ход.

Дэва поднял сигнал разворот «все вдруг» на 12 румбов, и два головных крейсера, резко положив руля, начали ложиться на курс отхода, одновременно дав максимальные обороты машинам. Этот маневр вывел их из-под накрытия, но еще больше погасил скорость.

Шедшие замыкающими «Отова» и «Нийтака» не стали разворачиваться, а наоборот, начали разгоняться на встречном с русскими курсе, лишь чуть довернув вправо, намереваясь, видимо, прикрыть своим огнем отход двух самых лучших легких крейсеров японского флота и отвлечь на себя артиллерию русских. Рассчитывая проскочить между броненосцами и обнаруженными крейсерами к цусимскому берегу, избежав тяжелых повреждений. Однако это не помогло.

Почти сразу по ним открыли огонь главным калибром три русских броненосца береговой обороны и старый броненосный крейсер, появившиеся с правого борта. А «Касаги» и «Читосе» так и остались под плотным обстрелом с трех броненосных крейсеров, вскоре опознанных как «Дмитрий Донской», почти безопасный по причине слабого вооружения и малого хода, и очень, очень опасные, непонятно как здесь оказавшиеся, «Россия» и «Громобой».

Толстошкурые русские крейсера также открыли огонь в сторону японских трехтысячников, но лишь из кормовых орудий, не занятых в обстреле первых двух кораблей отряда, скорее давая понять, что приближаться будет себе дороже.

Разворачиваться обратно, чтобы соединиться с флагманом, уже не имело смысла, поэтому «Отова» и «Нийтака» продолжали набирать ход, держась северо-северо-восточного курса, с максимальной интенсивностью обстреливая русские броненосные крейсера, получая с них в ответ двух-трех орудийные залпы, которые, впрочем, ложились очень хорошо.

В это время справа показались те самые броненосцы береговой обороны, за которыми они следили последний час, шедшие на запад большим ходом. Они открыли огонь по «Читосе» носовыми башнями. Затем, круто повернув влево, ввели в бой свои кормовые башни против «Отовы» и «Нийтаки».

По этим целям японские крейсера начали пристрелку правым бортом. Но очень скоро им пришлось срочно переносить огонь на более приоритетные цели.

Уже в 11:05 прямо по курсу из клочьев дыма и тумана показались сразу пять русских бронепалубных крейсеров, разворачивавшихся к ним своим левым бортом, с уже наведенными орудиями. Причем они охватывали голову японцам, встав полумесяцем, и открыли полные бортовые залпы с минимальной дистанции, не превышавшей две мили.

Идя уже почти полным ходом и вынужденные отвечать на продольный обстрел в лоб лишь носовыми залпами, «Отова» и «Нийтака» попали под накрытия фугасных и бронебойных снарядов среднего калибра с носовых углов и 254-миллиметровых фугасов с кормы, теряя артиллерию и неся страшный урон в механизмах, слабо прикрытых броней от огня с таких дистанций. Попытка развернуться влево не удалась. Один за другим оба японских крейсера лишились хода, затем на них начались пожары, а отвечать на обстрел было уже нечем.

Первым был обездвижен «Нийтака». Он был накрыт кормовой башней «Сенявина», причем оба снаряда попали в крейсер. Заряженный, видимо, по ошибке десятидюймовый бронебойный снаряд угодил в самую корму с правого борта, легко проткнул обшивку и проломил тонкую броню палубы над румпельным отделением. Далее, идя почти вдоль корпуса по снижающейся траектории, он ударился в рулевую машину, полностью её разрушив, отрикошетил от неё влево и вышел из подводной части, так и не разорвавшись, но оторвав по пути кронштейн гребного вала и загнув сам вал, который, продолжая вращаться, окончательно оборвал кронштейн, разбил подшипники и сальники и порвал обшивку у дейдвуда, прежде чем машина встала.

Второй снаряд этого же залпа был фугасным. Его попадание так же пришлось в корму, по правому борту, но чуть ближе к носу и пониже. Прямо в ватерлинию. Пробив обшивку и ударившись о скос бронепалубы, снаряд полноценно рванул, выдрав клок борта. При этом кронштейн правого гребного вала, вместе с броневым скосом, был просажен вниз и разошлись несколько швов в обшивке подводной части корпуса ниже бронепалубы.

Через обе пробоины корма начала быстро затапливаться, а крейсер затрясло от сильнейшей вибрации. Почти сразу, несмотря на немедленную остановку обеих машин, оказались разрушены и сальники правого вала, благодаря чему оба машинных отделения стали быстро затапливаться. Появилась вода и в кормовом погребе, который вскоре пришлось покинуть. Помпы не справлялись с поступавшей водой. Попытки дать ход правой машиной вызвали лишь усиление течи сальников на валу, и от этой идеи пришлось отказаться. Крейсер беспомощно качался на волнах, садясь в воду развороченной кормой и кренясь на левый борт, продолжая, однако, отстреливаться из носовых орудий, пока те не были разбиты новыми попаданиями, в том числе и тяжелых снарядов. В 11:25 они уже молчали, и экипаж начал покидать свой обреченный и горящий во многих местах корабль, воспользовавшись прекратившимся обстрелом.

«Отова» почти развернулся правым бортом к русским бронепалубным крейсерам, когда получил снаряд со «Светланы», лишивший крейсер хода. Попав в правый борт под спонсоном кормового 75-миллиметрового орудия, шестидюймовая стальная граната прошла по диагонали до основания третьей трубы и взорвалась уже в дымоходе. Осколками и взрывной волной вывело из строя все котлы в кормовой кочегарке. Столб пара встал над крейсером, и он замер на месте всего через две с небольшим минуты после «Нийтаки». Почти сразу еще один шестидюймовый снаряд проломил гласис машинного отделения и вывел из строя правую машину. Попадания следовали теперь одно за другим с такой частотой, что их не успевали фиксировать в судовом журнале. Тяжелый снаряд разорвался на кормовом мостике, полностью его разрушив и разбив 152– и 120-миллиметровые орудия. При этом загорелись разбитые осколками приготовленные к стрельбе боеприпасы. Пожар быстро охватил всю кормовую часть. Следующее попадание с броненосцев пришлось в середину корабля. Русский фугас, попав в левый борт между первой и второй трубой, прошел через весь корпус и разорвался лишь у противоположного борта в коффердамах под правым крылом мостика, проделав здоровенную дыру ниже ватерлинии и полностью разрушив основание 120-миллиметровой пушки. Третий тяжелый снаряд разорвался между второй и третьей трубой, выкосив осколками расчеты двух 120-миллиметровых и одной 75-миллиметровой пушек. Кроме этих попаданий за 18 минут крейсер получил еще не менее 20 среднекалиберных снарядов (трехдюймовые никто даже и не считал), полностью потерял боеспособность, горел и тонул.

Флагманский «Касаги» и шедший вторым «Читосе», развернувшись на юго-западный курс, выжимали все из своих машин в попытке оторваться от свалившихся как снег на голову русских тяжелых крейсеров. Что это были владивостокские крейсера, ни у кого не осталось сомнений, как только обнаружилось, что они имеют по четыре трубы и три мачты. По огневой мощи они каждый по отдельности превосходили весь третий отряд, а уж парой!! Но расстояние неумолимо сокращалось, и русские быстро пристрелялись. Первым серьезно пострадал «Касаги», уже в 11:08 получивший попадание шестидюймовым фугасом в боевую рубку.

Броня, конечно, выдержала, но сноп раскаленных осколков ударил в щит развернутого на правый борт 203-миллиметрового орудия и по системе его зарядки, где, как раз подкатили по рельсам тележку с зарядами. Вспоротые заряды тут же вспыхнули ярким белым пламенем. Огонь моментально перекинулся на палубу, засыпанную порохом, и на саму установку. Набегавший воздушный поток раздувал пламя, а детонировавший от жары на зарядном лотке восьмидюймовый снаряд разорвал и сбросил за борт броневой щит, полностью вывел из строя само орудие и проломил палубу бака, позволив огню проникнуть вниз. Из-за чего носовые 76– и 120-миллиметровые казематы заволокло дымом, а потом туда добрался и огонь. Тушить пожар на таком ходу не было никакой возможности, к тому же начали рваться боеприпасы в носовых казематах.

В срочном порядке затопили носовые погреба, а из окруженной огнем боевой рубки пришлось перебираться на кормовой мостик. При этом попадания не прекращались ни на минуту. Сев носом, крейсер начал зарываться в волны и сбавил скорость. Казалось, что шансов уже не осталось, но русские, подбив «Читосе», дважды довернули влево и встали к флагману вице-адмирала Дэва носом, что заметно ослабило плотность огня. Кроме того, противник перестал приближаться, стреляя вдогонку с 23 кабельтовых.

Вскоре они вообще отказались от погони, повернув на восток, но зато открыли очень сильный продольный огонь всем правым бортом с трех крейсеров, однако все закончилось через четыре минуты. «Ка-саги» отделался, в общей сложности, 18 попаданиями, из них семь – мелкими снарядами. Нос сильно горел еще три часа. Все оборудование в боевой рубке было уничтожено огнем, радиорубка разбита, а носовые 76-, 120– и 203-миллиметровые пушки выведены из строя и до прихода в базу их уже было не отремонтировать. Кроме того, были напрочь разбиты еще два 120-миллиметровых орудия на батарейной палубе. Имелась также пробоина на ватерлинии в угольной яме правого борта, напротив машинного отделения, которую никак не удавалось заделать.

«Читосе» избегал повреждений до 11:10, почти все время находясь под накрытиями. Первым попаданием мелкого снаряда пробило первую трубу над самым кожухом. Далее снаряд пробил шлюпку с подбойного борта и разорвался уже над водой. Затем было сразу два попадания в район кормового мостика, предположительно шестидюймовыми снарядами, от чего возник небольшой пожар.

Но судьбу крейсера, по сути, решило четвертое попадание. В 11:12 бронебойный снаряд из носового левого 203-миллиметрового орудия «Громобоя» попал в правый борт чуть впереди кормового торпедного аппарата и, пройдя внутрь корпуса, проломил гласис машинного отделения, прикрытый 76-миллиметровой броней. Далее, идя наискосок, он прошил продольную переборку между машинными отделениями и, срикошетив от гласиса противоположного борта, пробил цилиндр высокого давления левой машины, затем, снова уйдя рикошетом влево и вперед, пробил настил двойного дна у самой носовой переборки отсека, застряв в междудонном пространстве. Лишь тогда сработал тугой русский взрыватель. Небольшой заряд влажного пироксилина, которым начинялись русские бронебойные снаряды, смог лишь пробить крупными осколками днище крейсера, повредив настил двойного дна левого машинного отделения и кормовой кочегарки. Машинное отделение мгновенно заполнилось паром, а снизу начало затапливаться через пробоины водой. В кормовой кочегарке также открылась течь, но с ней справлялись насосы.

Давление в паропроводе упало до нуля, и крейсер на несколько минут почти совсем остановился. Однако механикам довольно быстро удалось перекрыть клапаны, и «Читосе» захромал под одной машиной, снова начав разгоняться, но русские крейсера приближались гораздо быстрее. Кроме того, три броненосца береговой обороны пристрелялись носовыми башнями с 25 кабельтовых, взяв, таким образом, подранка в два огня. Крен на левый борт быстро нарастал, сделав невозможным заряжение тяжелых орудий, и «Читосе» отстреливался на оба борта из одних стодвадцаток, получая попадание за попаданием.

Русские низкобортные броненосцы береговой обороны шли полным ходом против ветра, при этом волны докатывались до их носовых башен и надстроек, но на результативности огня это не сильно сказывалось. Их тяжелые пушки стреляли не часто, но наверняка, не выпуская калеку из-под своих накрытий.

В 11:20 254-миллиметровый фугас разорвался в вентиляционной шахте первой кочегарки, над самой бронепалубой. Проникшая в отделение взрывная волна и осколки разбили два котла и перебили паропровод. Крейсер снова густо запарил и остановился. Без пара встали динамо-машины и водоотливные средства. Замерли снарядные элеваторы.

Расчеты расстреливали остатки снарядов, уже поданных на палубу, и уцелевшие орудия замолкали одно за другим. В 11:30 «Читосе» замолчал совсем. Тут же прекратили огонь и русские, видя агонию своего противника.

За двадцать пять минут боя крейсер получил не менее пяти 254-миллиметровых снарядов и около сорока 203– и 152-миллиметровых, не считая трехдюмовых. На шкафуте полыхал большой пожар, в левом борту имелись три большие подводные пробоины, в правом – одна, зато тоже в машинном отделении. Кроме того, в воду ушли многие снарядные дыры в надводном борту. Корма быстро садилась в море, но крен почти выровнялся. Люди бросали за борт все, что могло плыть, и прыгали сами. А русские уходили на восток[33].

Глава 8

Как только все отряды второй тихоокеанской эскадры восстановили визуальный контакт, Рожественский снова запретил пользоваться рациями на передачу, затребовав доклады о потерях и повреждениях, а также о расходе боезапаса. Флагманам было приказано проанализировать свои и вражеские маневры и представить соображения по этому вопросу через полчаса.

Видимость, и без того не важная, еще больше ухудшилась от угольной копоти из десятков труб да сгоревшего в топках масла, обильно лившегося на колосники для улучшения тяги. Этот дымный саван скрыл от посторонних глаз русские корабли, активно обменивающиеся сигналами. К тому же около половины двенадцатого наползла полоса густого тумана, так что с первого броненосного отряда едва могли различить концевые корабли русской колонны. Вокруг шныряли парами дозорные миноносцы. Флот восстанавливал свой боевой порядок, начав движение на северо-восток. Ход вскоре увеличили до 9 узлов, а после и до 12.

По мере поступления докладов от командиров отрядов, у штаба появилась пища для размышлений.

С одной стороны, менее чем за полдня была уничтожена большая часть легких сил японского флота, без серьезного ущерба для нас. Кроме того, нам удалось, по крайней мере пока, прочно держать инициативу в своих руках и громить противника по частям, как и планировалось. Русские броненосцы, как паровым катком, прошлись по разведке Того, оставив после себя лишь догорающие обломки. Несмотря на то, что по ходу боя общий строй распался, но он распался на организованные отряды, сохранившие полную управляемость и помогавшие друг другу. Все флагманы действовали четко и слаженно, хорошо ориентируясь в ситуации. Общий контроль над эскадрой не был потерян ни на минуту.

Вот он – результат постоянных штабных учений и игр в кораблики, позволивших научить командиров и флагманов думать и действовать в рамках общего плана и сообразно ситуации. А ведь еще четыре месяца назад шагу не могли ступить без распоряжений и циркуляров. Прямо не боевой флот был, а чиновничий департамент с махровой бюрократией.

Но с другой стороны, все эти успехи были достигнуты, в немалой степени, благодаря везению, а это очень не надежно. Небольшие японские крейсера не могли вести точный огонь из-за качки, в то время как более крупные «Касаги», «Читосе» и «Чен-Иен» довольно быстро добивались накрытий, и лишь подавляющее огневое превосходство и строгая очередность появления противников позволили разделаться со всеми ними столь легко. С «собачками» вице-адмирала Дэва вообще сказочно повезло. Идеальная ловушка для его отряда сложилась чисто случайно. Кроме того, выяснилось неожиданно слабое фугасное действие наших снарядов и ненадежность взрывателей. При перекрестном обстреле неоднократно наблюдались сквозные пробития корпусов крейсеров без разрыва снаряда внутри. Исключением являются лишь новейшие 254-миллиметровые фугасные снаряды, чье убойное действие по слабо бронированным целям было продемонстрировано минимум дважды. Судьбу «Нийтаки» решило, по сути, одно-единственное накрытие кормовой башни старого броненосца береговой обороны. Скорее всего, он затонул бы, даже если в него больше не попал ни один снаряд.

Также выявилась ненадежность и даже опасность противоосколочной защиты из коек, загоравшихся от попавших в них осколков. Именно в этом была причина пожаров на «Донском», «России» и «Авроре». Все уцелевшие койки было приказано убрать вниз.

Потери в экипажах были минимальными. Больше всех пострадала «Россия», получившая пять попаданий и имевшая двух убитых и восьмерых раненых, при одной разбитой трехдюймовке. Все остальные имели только раненых, а поврежденные орудия можно было отремонтировать в пределах получаса. Из броненосцев лишь «Ослябя» получил повреждения, но счастливо избежал потерь в людях. Два из девяти попавших в него снарядов, безвредно разорвалась на поясной броне, еще один угодил в броню носового каземата между ярусами, также без последствий, остальные попадания не причинили особо вреда, но осколками от близких разрывов сбило антенну беспроволочного телеграфа, и сейчас матросы, под матюги минеров, пытались её восстановить.

Полтора часа маневрирования на полном ходу обошлись без единой поломки в машинах или рулевых приводах (два десятка потекших котельных трубок на всю эскадру – не в счет), что говорило об их достаточно высокой надежности и высокой квалификации машинных команд. Четкое выполнение всех маневров и отличные результаты в стрельбе подтверждали мнение о хорошей выучке экипажей и офицеров. За восемь месяцев перехода удалось слепить из зеленых салаг и закисших резервистов настоящих морских волков.

Радикальнейшим образом изменилось настроение экипажей. Теперь каждый чувствовал свою силу и верил в себя. И пусть это еще не главный бой, а лишь прелюдия, но теперь все точно знали, что японца бить можно. Бить так, чтобы брызги летели. Бить за себя и за тех, у кого не получилось раньше. За «Варяга» с «Корейцем», за Порт-Артур, за «Рюрик». Теперь сюда пришел другой русский флот, не позволяющий пасти себя, как стадо, а рвущий пастухов в клочья. Теперь все будет по-другому! Держись, Того! Теперь МЫ пришли!!

Бой

И море кипит от разрывов, и воют осколки,

Снаряды рвут в клочья стальную обшивку бортов,

И пламя пожаров безжалостно гложет надстройки,

Но в грохоте выстрелов слышится:

«Врешь! Не возьмешь!»

Глава 1

К двенадцати часам русский флот смог наконец-то восстановить прежний боевой строй и на 12 узлах шел своим первоначальным курсом, огибая остров Цусима с востока. Наши дозоры отогнали японские миноносцы, пытавшиеся приблизиться с севера, больше контактов пока не было.

По эскадре распространили распоряжение командующего, что в случае разделения отрядов в бою точкой рандеву назначается место дислокации транспортов, в 50 милях к югу от островов Гото, если не будет особых распоряжений.

Крейсера Добротворского получили приказ обогнать эскадру и встать завесой в семи милях впереди, держа миноносцы на флангах, чуть выдвинув их вперед. Попутно им предписывалось прочесать море слева от эскадры, ни в коем случае не показываясь в виду у мыса Коозаки.

Поскольку встреча с главными силами японцев считалась теперь весьма вероятной, для поддержки разведки вперед выходили также и тяжелые крейсера Иессена, которые должны были занять позицию в трех милях перед главными силами.

Для связи между крейсерскими отрядами должен был держаться все тот же связной миноносец.

Крейсера начали исполнять полученные распоряжения, а штаб эскадры приступил к анализу первоначального, надо сказать, ошеломляющего успеха. Такого не ожидал никто. Ни один из русских кораблей не получил серьёзных повреждений, потери в экипажах также были минимальны. По расходу боеприпасов картина была следующая.

Среднекалиберная артиллерия успела расстрелять лишь немногим больше размещенного в освободившихся погребах количества 47-миллиметровых патронов и кранцев первых выстрелов. Убыль в основных погребах 120– и 152-миллиметровых боеприпасов сейчас ускоренными темпами пополнялась из отделений подводных минных аппаратов и минных погребов, забитых снарядами под завязку. Причем это пополнение явно перекрывало расход.

С тяжелыми снарядами дела обстояли несколько хуже. Их запас пополнить было пока неоткуда. Хотя, из опыта боя в Желтом море, оставшихся 65–70 снарядов на ствол главного калибра у новых броненосцев должно было гарантированно хватить на один день боя, точнее уже на полдня. А потом, в любом случае, нужно будет идти к транспортам, где есть все – от угля до снарядов. Сейчас на броненосцах шла перегрузка снарядов и зарядов из кормовых башен в носовые, стрелявшие намного больше и потому опустошившие свои погреба почти на четверть. После уравнивания боезапаса его оставалось еще на три часа боя с максимальной прицельной скорострельностью для первого отряда, а для более медлительных старичков – еще дольше. Так что поводов для беспокойства у артиллеристов тоже не было.

По расходу котельной воды и угля, а особенно масла было превышение нормы, но тоже в пределах допустимого. Гарантированно хватало запасов на двое суток хорошего хода. Состояние механизмов не вызывало опасений, и все отряды могли уверенно держать предписанную им боевым приказом скорость.

Из докладов Добротворского и Иессена следовало, что чугунные фугасные снаряды средних калибров часто дают разрыв даже при ударе о воду, образуя хорошо заметное облако черного дыма. Это позволяет надежно корректировать огонь, даже в такую мглистую погоду. Эти боеприпасы, признанные негодными еще в Порт-Артуре, имелись на каждом корабле. Их принимали при последней угольной погрузке, уже в перегруз, чтобы полностью разгрузить транспорт «Князь Горчаков» и отправить его в Шанхай с остальными. Планировалось израсходовать их на последних перед боем практических стрельбах, которые так и не состоялись. А вот теперь выяснилось, что это старье грузили не зря. Старые взрыватели системы Барановского оказались гораздо надежнее новых – двухкапсюльных Бринка.

При стрельбе на малые и средние дистанции большая часть этих снарядов все же долетала до конечной точки своей траектории, не развалившись в воздухе и избежав преждевременного взрыва. В условиях сильной мглистости горизонта, когда окрашенные в грязно-серый цвет японские корабли почти сливались с туманом и не были различимы через наши оптические прицелы, нуждавшиеся в достаточной силе света, по столбам дыма от разрывов этих снарядов удавалось все время четко корректировать стрельбу даже по скоростным и малоразмерным целям типа миноносец. Об этом немедленно проинформировали всех командиров кораблей.

Из обстрела «Чин-Иена» можно было сделать вывод, что для достижения решительного успеха в бою с броненосными кораблями желательно сближаться на минимальную дистанцию, стреляя прямо в борт. Все таблицы бронепробиваемости ничего не стоят, если снаряд встречается с толстой, пусть даже устаревшей, броней под острым углом. В этом случае наблюдается лишь эффектный и почти безвредный рикошет.

Кроме того, подтвердилось опасение, высказывавшееся еще на Мадагаскаре, что при сосредоточении огня нескольких кораблей на одной цели эффективность стрельбы снижается, из-за искусственного сдерживания её темпа, вызванного необходимостью различать «свои» и «чужие» всплески. Оптимальные результаты достигались, когда одну цель обстреливали не более трех кораблей.

Исходя из первой половины дня боев, было ясно, что Того пришлось-таки усилить дозоры в Корейском проливе силами флота. И на данный момент он располагает лишь четырьмя броненосцами, восьмью броненосными крейсерами и одним отрядом крейсеров из четырех единиц. Все остальные японские крейсера уничтожены, за исключением «Касаги», который тоже, судя по всему, потерял боеспособность. Таким образом, по крупным кораблям удалось добиться некоторого преимущества. Кроме того, сейчас тихоокеанскую эскадру, должно быть, усиленно ищут силами флота, что снова неизбежно его ослабляет.

Но это превосходство по железу было лишь на бумаге. Согласно расчетам штаба, по весу суммарного бортового минутного залпа японский объединенный флот почти в двое превосходит нашу эскадру. Если наши основные силы (1-й, 2-й и 3-й броненосные отряды, вооруженные разносортной артиллерией) были способны выпустить в минуту лишь чуть больше 13 тонн снарядов, то японские 1-й и 2-й отряды, вооруженные новейшими образцами артиллерии Армстронга (исключение лишь главный калибр «Фудзи», дающий один залп за две с половиной минуты), – почти 26 тонн.

Поэтому Рожественский приказал крейсерам, вплоть до кораблей второго ранга, с началом боя атаковать голову японской колонны, сближаясь на минимальную дистанцию. Их скорострельная артиллерия добавляет еще больше восьми с половиной тонн стали в минуту (8712 килограммов), что позволит заметно сократить неравенство. А отряды миноносцев, атакуя поочередно, могут отвлечь на себя часть японской артиллерии.

Однако у японцев было подавляющее превосходство в легких силах, которое нам нечем компенсировать. И они непременно постараются воспользоваться этим, применив торпедные атаки днем, а еще больше ночью. Поэтому нужно обязательно оторваться от противника до наступления темноты.

Около двенадцати с «Урала» доложили, что где-то рядом заработал передатчик. Телеграммы идут открытым текстом, и пришлось начать гасить их искрой. Пеленг определить не успели. Дозоры пока никого поблизости не видели. Но над «Суворовым» взвился сигнал: «Внимание по горизонту», немедленно отрепетованный всеми кораблями.

В начале первого командам разрешили обедать посменно. Бронепалубные крейсера ушли вперед, и их корпуса уже скрылись в молоке вновь сгустившегося тумана, лишь мачты еще маячили над дымкой. Эсминцы не поспевали за ними на почти встречной волне и сильно отстали. Следом шли «Россия» с «Громобоем», легко рассекая своими длинными корпусами тяжелую зыбь.

Вдруг в 12:09 из тумана впереди эскадры донеслись звуки боя. Связной миноносец тут же доложил, что «Жемчуг» и «Аврора» наткнулись на четыре японских истребителя и преследуют их на северо-западном курсе. Рожественский приказал передать на крейсера, чтобы не увлекались погоней, но едва сигнальщик с миноносца принял семафор с «Суворова», до всех кораблей эскадры докатился глухой грохот мощного взрыва, откуда-то с северо-востока. Почти сразу стихла и стрельба. Все замерли в ожидании, глядя на мостик миноносца, болтавшегося на волнах впереди броненосцев. Наконец он начал передавать фонарем полученное с крейсеров донесение, которое читали все, кто был на палубах, мостиках, в башнях:

«На миноносцах мины. Одна взорвалась. Обходим этот район справа. Потерь и повреждений нет».

Рожественский приказал Добротворскому дождаться эсминцев и выдвинуть их на флангах вперед, минимум на две мили от его завесы. Далее двигаться на максимально возможном для миноносцев ходу, вплоть до занятия назначенной позиции.

Едва первый крейсерский отряд успел обогнать свои броненосцы на 4 мили, как с «Жемчуга» обнаружили прямо по курсу четыре крупных четырехтрубных японских миноносца, идущих на северо-запад в строе уступа вправо. Они проявились из густой мглы совершенно неожиданно. Видимо, эти миноносцы уже давно шли впереди крейсеров, скрытые туманом. Из-за довольно крутой волны их здорово кидало с борта на борт, и они не могли дать большой ход, поэтому крейсера на своих 18 узлах их догоняли. По дальномеру дистанция была всего 25 кабельтовых.

Сообщив об этом фонарем на флагманский «Олег», «Жемчуг» довернул чуть влево, чтобы лечь на параллельный курс, и начал преследование, увеличив ход до полного. Почти сразу за ним «Аврора» сделала то же самое. С остальных кораблей отряда японцев не видели. Оба крейсера открыли огонь одновременно по всем четырем миноносцам из 75-, 120– и 152-миллиметровых орудий правым бортом.

Залпы «Авроры», более крупного калибра, ложились заметно точнее, несмотря на большее расстояние, и уже с третьего начались накрытия из шестидюймовок. Мелкая артиллерия на такой дистанции пока мазала, да и всплески от трехдюймовых снарядов, не взрывавшихся на воде, было непросто разглядеть с такого расстояния да в тумане, в отличие от почти десятиметровых гейзеров воды, вздымаемых снарядами главного калибра крейсеров, даже если они не взрывались.

Столбы черного дыма от шестидюймовых снарядов и всплески трехдюймовок вставали среди японского строя, но попаданий пока заметно не было. Миноносцы петляли, пытаясь сбить пристрелку, но им не хватало скорости, и это привело лишь к тому, что дистанция начала сокращаться еще быстрее. В бинокль с «Жемчуга», бывшего от ближайшего к нему миноносца уже в 22 кабельтовых, разглядели подозрительное движение на палубах юта всех четверых беглецов. Там убирали брезент и вскоре какие-то предметы начали бросать в море. Клочья тумана мешали толком разглядеть, что же это такое.

Вдруг крайний правый в строю «японец» после очередного накрытия исчез в огромной вспышке взрыва. Затем почти сразу последовал еще один взрыв, но уже слабее, в этой же вспышке. Огромный столб воды, дыма и пара взметнулся на месте миноносца, засыпав его обломками соседние корабли.

Тут поняли, что это мины и сейчас японцы спешно от них избавляются. При этом для крейсеров есть риск наскочить на эту плавающую минную банку. С «Жемчуга» немедленно передали это на «Олега». В этот момент до «Жемчуга» докатился грохот этого сдвоенного взрыва. Казалось даже, что крейсер вздрогнул всем корпусом.

На месте японского миноносца осталось лишь серое облако, частично закрывшее остальные корабли. Русские крейсера прекратили огонь и резко взяли вправо, чтобы обойти опасный район и занять свое место в завесе, подробно доложив семафором обо всем Добротворскому. Этот семафор, переданный с «Авроры», прочитал и репетичный миноносец, тут же передавший все на эскадру.

Еще в начале девятого часа утра 4-й отряд истребителей под командованием капитана второго ранга Сузуки обнаружил русский крейсер типа «Жемчуг» (это был «Изумруд») и «Светлану», шедших на северо-восток. Оставаясь незамеченными, эсминцы шли впереди них в 3–4 милях, сообщая по радио их место и курс, пока около десяти часов не потеряли крейсера из вида.

В 10:06 Сузуки развернулся и, идя на юго-запад на 12 узлах, начал поиск. Его корабли сильно трепало на волне, но он не менял курс, пока около половины одиннадцатого не услышал справа от себя звуки стрельбы. Немедленно повернув туда, миноносцы легли на западный курс и через двадцать минут увидели на левом траверзе в 40 кабельтовых пять новейших русских броненосцев, идущих большим ходом на северо-запад и стреляющих в кого-то носовыми залпами.

Повернув, было, за ними, японцы обнаружили к западу от себя три русских миноносца, идущих на север. Чтобы не быть обнаруженными, пришлось взять влево, и контакт был потерян. Стрельбу теперь тоже не было слышно.

Через десять минут упрямый Сузуки снова повернул на запад-юго-запад, но и на этот раз снова уперся в два миноносца, шедших с юга. Отвернув от них к северо-западу, попытались отправить телеграмму об обнаруженных русских броненосцах, но мешали помехи.

В 11:10 4-й отряд истребителей повернул на восток, надеясь перехватить русскую эскадру, если она развернется. Идя этим курсом до 11:45 и никого не видя, японцы развернулись на 180 градусов и почти сразу обнаружили на два румба впереди левого траверза сначала дымы, а потом и силуэты двух бронепалубных крейсеров, на северо-восточном курсе, шедших полным ходом. Их опознали как русские крейсера первого ранга «Светлана» и «Олег».

Резко отвернув на север, эсминцы дали максимально возможный ход. Однако свежая погода не позволяла держать более 16 узлов, к тому же корабли были перегружены, имея на палубах по восемь мин заграждения. Русские приближались, смещаясь вправо по корме. За двадцать минут этой гонки дистанция сократилась с 40 до 31 кабельтова. При этом слева открылся третий крейсер – «Аврора». Из радиорубки флагманского «Асагири» постоянно шли телеграммы открытым текстом о курсе и скорости обнаруженных крейсеров. Но подтверждения о получении пока не было, а вскоре все заполнил сплошной треск помех.

Видя, что оторваться от крейсеров не удается, Сузуки решил взять левее, чтобы уйти с их курса, но через четыре минуты левее «Авроры» на 10 кабельтовых обнаружили еще один крейсер: «Жемчуг» или «Изумруд». Причем с него японцев явно заметили, так как он довернул влево, ложась на параллельный с японцами курс, и начал сигналить фонарем соседу. До него было всего 25 кабельтовых. Почти сразу и «Аврора» взяла влево. Но она была на полмили дальше. Остальные крейсера уже закрыло дымкой.

В 12:09 русские открыли огонь, стреляя по двум средним в строю миноносцам из мелких орудий, а по крайним – главным калибром. Истребители петляли среди разрывов русских фугасов и всплесков от неразорвавшихся снарядов, начав, по приказу Сузуки, сбрасывать мины в море.

Уже третий залп главного калибра с «Авроры» дал хорошее накрытие по «Асагири», а в девятом залпе, как минимум, один снаряд угодил в палубу флагманского истребителя, причем в её кормовую часть, еще не освобожденную от мин. Раздался страшный взрыв и сразу еще один, видимо, детонировали боеголовки торпед. Из огромного столба дыма с белыми прожилками пара и опадающей воды выскочила идущая по инерции и быстро погружающаяся носовая часть, засыпаемая обломками. За считаные секунды она встала вертикально и погрузилась в воду. Спасшихся не было. Этими же обломками накрыло и шедших рядом «Асасио» и «Сиракумо», но, к счастью, еще оставшиеся на палубах мины не пострадали, и они смогли спастись, избавившись от своего смертоносного груза и укрывшись под цусимским берегом. Рации на всех трех уцелевших миноносцах вышли из строя от сотрясения и взрывной волны, так что передать сообщение о русских крейсерах немедленно не было возможности. Кроме того, у «Асасио» был разбит кормовой торпедный аппарат и поврежден рулевой привод, а «Сиракумо» имел подводную пробоину в корме и две дыры в трубах от мелких снарядов.

Почти сразу после гибели «Асагири» русские прекратили огонь и отвернули вправо, быстро пропав из вида.

К часу дня видимость снова улучшилась, доходя временами до 70–80 кабельтовых, но полосы густого тумана оставались. Русская эскадра легла на курс норд-ост 23°. Это был прямой курс на Владивосток.

К половине первого бронепалубные крейсера смогли обогнать свои броненосцы лишь на 5 миль, двигаясь на предельных для миноносцев 16 узлах. Интервалы между кораблями во фронте разведки были в милю, на флангах держались миноносцы, попарно, причем один из этих двоих находился в двух милях впереди отряда, иногда полностью пропадая в тумане.

Было 12:49, когда шедший на правом фланге впереди завесы «Безупречный» обнаружил чуть правее своего курса дымы крупных кораблей. Тут же на правом траверзе, всего в 25 кабельтовых, были замечены четыре миноносца в кильватерной колонне на встречном курсе, опознанные как «Синономе», «Усугумо», «Касуми» и «Сазанами».

Об этом немедленно хотели доложить на наши крейсера, но в этот момент они полностью пропали из вида, закрытые туманом. Поскольку «японцы» шли мимо, радио решили не пользоваться, а передать сообщение при первой возможности. Одновременно «Безупречный» отвернул от миноносцев влево, а потом снова в сторону обнаруженных впереди дымов, увеличив ход до 18 узлов, рискуя посадить машины, так как на таком ходу винты иногда выходили из воды на волнах. Порывистый ветер швырял брызги на всех, кто был на мостике и палубе, но скорость не сбавляли.

Вскоре настойчивость Матусевича была вознаграждена, и он смог сбросить скорость до 16 узлов, обнаружив в 65 кабельтовых прямо по курсу «Микасу», «Сикисиму», «Фудзи» и «Асахи» на западном курсе. Далее виднелись мачты еще шести или даже восьми кораблей, пока скрытых туманом.

Тут же открытым текстом отправили радио об обнаруженных японских главных силах, их курсе и скорости, не забыв упомянуть и про встреченные миноносцы. Сразу же получили квитанцию о получении и продолжили наблюдение, начав разворачиваться вправо по широкой дуге. А из дымки показывались один за другим шедшие за японскими броненосцами «Ниссин», «Касуга», а намного левее всех их на юго-западном курсе – «Нанива», «Такатихо», «Акаси» и «Цусима» – 4-й боевой отряд в полном составе. Все японцы держали ход примерно 13–15 узлов и русский миноносец, похоже, не видели.

Снова заработала рация «Безупречного», сообщив последние новости. В этот момент справа из мглы появились виденные десять минут назад четыре японских миноносца, шедшие наперерез. Видимо, все же обнаружив «Безупречный», они решили зайти ему в тыл. По штурманским прокладкам, до наших крейсеров было около 25 кабельтовых, но они находились в полосе густого тумана, и их совершенно не было видно. Японцы, судя по всему, пока даже не догадывались об их столь близком присутствии и вели себя очень агрессивно.

Матусевич приказал не менять курс и открыть огонь из всех орудий, а минерам постоянно передавать на эскадру об обнаруженных японских главных силах и крейсерах. Про миноносцы с началом перестрелки на наших крейсерах уже наверняка знали и так. Через две минуты после открытия огня с обоих бортов второго в японской колонне «Усугумо» встали четыре всплеска от малокалиберных снарядов. Похоже, шедший следом «Блестящий» спешил на подмогу своему флагману.

Воевать вчетвером против двоих японцам сразу расхотелось, и они легли на северо-восточный курс, увеличив ход, продолжая бить со всех четырех истребителей по «Безупречному», но вскоре растаяли в тумане, провожаемые звонкими залпами наших миноносных пушек. В этот момент прямо по курсу показались крейсера Добротворского, чуть не обстрелявшие «Безупречный», который едва успел показать свой позывной. Попаданий в этой стычке не было с обеих сторон, но в отличие от японцев, русские теперь точно знали место, курс и скорость главных сил своего противника.

К обеду 14 мая Того окончательно потерял русскую эскадру. Сначала пропала связь с «Синано-Мару», только успевшего передать, что он видит русских в квадрате 203, идущих предположительно в Восточный пролив. Полагаясь на это сообщение, весь японский объединенный флот был поднят по тревоге и в 06:15 вышел из Мозампо, двинувшись на восток. Незадолго до этого прервалась передача с «Идзуми», нащупавшего след Рожественского. Затем, около девяти, было получено сообщение от 4-го отряда истребителей, что они идут в 4 милях впереди русских крейсеров на 9 узлах северо-восточным курсом и направляются в Восточный пролив, находясь примерно в 15 милях южнее острова Цусима. Потом с сигнальной станции на острове Икисима сообщили, что видели дымы нескольких кораблей в компактном строю на западе, скрывшиеся вскоре в западной части горизонта. С десяти часов не отвечал на вызовы вице-адмирал Катаока, который должен был найти русских к югу от мыса Коозаки и сообщить их курс и скорость. Ни один из его кораблей также не отзывался. Радиопереговоры были сильно затруднены мощными помехами, не позволявшими получать сообщения напрямую с кораблей, ведущих поиск южнее Цусимы. Все их телеграммы доходили с большой задержкой кружными путями.

В полдень 1-й, 2-й и 4-й отряды японского флота вместе с четырьмя отрядами истребителей находились в 10 милях севернее острова Окиносима. Шедшие с Того миноносцы из-за свежей погоды пришлось отправить в залив Миура еще до обеда. К двенадцати часам дня наконец дошла телеграмма с «Касаги» о том, что он видит русские броненосцы на северо-западном курсе, примерно в 10 милях к югу от мыса Коозаки. И следом за ней целый поток зашифрованных сообщений с южной оконечности острова Цусима, в которых сообщалось о русских крейсерах, ушедших на юго-запад и о погибших «Чиода», «Акицусима» и «Сума». От миноносцев, посланных в разведку на юг от Цусимы и в Западный пролив, новостей пока не было. Среди всех этих депеш промелькнули две неполные от 4-го отряда истребителей, о том, что они ведут поиск на юго-запад от своего предыдущего места, а через час – лишь «веду бой с крейсерами».

Опасаясь, что, воспользовавшись плохой видимостью, русские могут проскочить проливы на полном ходу незамеченными, Того послал на запад 1-й и 3-й отряды истребителей, при этом 3-й отряд должен был повернуть на юг и, пройдя этим курсом 5 миль, снова лечь на запад. Одновременно 2-й и 5-й отряды истребителей были направлены на восток, чтобы обнаружить русских, если они попытаются проскочить под японским берегом. Всем вспомогательным и легким крейсерам был отдан приказ идти на соединение с 1-м и 2-м боевыми отрядами, двинувшимися, немного погодя, также на запад. С броненосцами и броненосными крейсерами остались лишь крейсера вице-адмирала Уриу да авизо «Чихая» и «Тацута».

В 13:03 из 3-го отряда истребителей пришла нешифрованная телеграмма о том, что они ведут бой с двумя русскими миноносцами, идущими на северо-северо-восток, ход 15 узлов. Сообщалось также, что с миноносцев видят на северо-востоке свои главные силы в 65 кабельтовых. Немедленно 3-му боевому отряду было приказано прикрыть истребители и провести разведку в юго-западном направлении. Для поддержания связи, в случае возникновения радиопомех, направлялись оба малых крейсера.

Отходившие почти строго на север истребители 3-го отряда семафором с «Микасы» в 13:06 были направлены в разведку на юг – юго-восток. Развернувшись на новый курс, командир отряда капитан второго ранга Иосидзима приказал дать самый полный ход, однако из-за волн, даже рискуя угробить машины, не удавалось держать более 20 узлов, и через 8 минут ход сбавили до сравнительно безопасных 16 узлов. Вскоре справа были обнаружены два русских миноносца на встречном курсе, которые прошли мимо, видимо, не заметив японцев. Почти сразу за ними показался крейсер типа «Жемчуг», только он был примерно на милю дальше к западу и шел также встречным курсом (это был «Изумруд», крайний правый крейсер в русской разведывательной завесе). Вскоре он отвернул резко влево и скрылся из вида.

Обо всех обнаруженных кораблях немедленно сообщалось по беспроволочному телеграфу. Никаких помех не было. Но было перехвачено также несколько русских телеграмм из пяти-шести слов, смысл которых разобрать не удалось.

Истребители сильно качало на волнах. Их хлипкие корпуса изгибались и трещали, но они упрямо шли вперёд, и в 13:18 в двух румбах впереди своего правого траверза обнаружили два больших четырехтрубных крейсера, несших по три мачты. Это были, несомненно, «Россия» и «Громобой». До них было 45–50 кабельтовых, и они шли малым ходом на северо-восток.

Следом за ними показались русские броненосцы типа «Суворов», шедшие строем кильватерной колонны. За ними дымил высокобортный трехтрубный «Ослябя», дальше разобрать было нельзя из-за тумана.

Тут на головной истребитель «Синономе» выскочил русский миноносец, оказавшийся чуть правее его курса и всего в 20 кабельтовых. С него тут же открыли огонь из носовых орудий, и японский отряд, отвернув влево, прервал контакт. Развернувшись на северо-восток, Иосидзима пошел обратно к своим броненосцам, не переставая отправлять радиограммы о координатах, курсе и скорости обнаруженных русских кораблей. Наконец их удалось обнаружить. Однако к этому времени дымы русских броненосцев было уже хорошо видно и с самого японского флагмана «Микаса».

Продолжая отходить этим курсом, Иосидзима так и не нашел своих броненосцев и вскоре развернулся на обратный курс, а затем довернул к западу. Вскоре с его кораблей услышали звуки канонады впереди себя. Продолжая двигаться на запад, обнаружили лежащий в дрейфе одиночный трехтрубный русский броненосец, который сильно горел и имел заметный дифферент на нос. Рядом с ним был трехтрубный пароход. Обойдя обнаруженные корабли с юга, миноносцы перестали слышать стрельбу и продолжали блуждать в тумане, пока не наткнулись около четырех часов дня сначала на 5-й отряд истребителей, а немного погодя и на свои броненосные крейсера под флагом Того.

На первом крейсерском отряде сразу после получения радиограммы с «Безупречного» продублировали её семафором на эскадру, получив подтверждение в получении. Крейсера продолжали следовать своим курсом, видя неясные дымы на горизонте.

Как только началась перестрелка между «Безупречным» и японскими миноносцами, «Изумруд» увеличил ход до полного и двинулся на выручку, но не успел, встретив лишь Матусевича, очень вовремя успевшего передать свой позывной, буквально за секунду до открытия огня. Его миноносец, шедший навстречу, поначалу приняли за «японца», не признав в тумане.

Около часа дня с находившегося на левом передовом фланге разведки «Буйного» обнаружили почти прямо по курсу четыре крейсера. Через две минуты эти крейсера были обнаружены уже с «Жемчуга», шедшего на две мили позади и чуть правее. До японских крейсеров в этот момент было около пяти миль.

Одновременно с этим снова развернувшийся под опекой «Изумруда» «Безупречный» повторно обнаружил японские броненосцы и два броненосных крейсера, отправив еще одну телеграмму.

Дымы японских броненосцев уже были хорошо видны и с «Изумруда» и «Светланы». Как только эти сообщения дошли до флагмана, крейсера получили приказ на перестроение для боя. Противник был обнаружен, и пришло время собирать все, что есть под рукой, в кулак.

В 13:05, по сигналу с «Олега», фронт русских легких крейсеров шириной 5 миль начал перестроение в компактную кильватерную колонну. Флагман сбавил ход до 5 узлов. Крейсера левого фланга заложили циркуляцию вправо, а с правого фланга – влево. Многократно обкатанный маневр был выполнен безупречно. Уже через четверть часа с небольшим первый крейсерский отряд завершил маневрирование и выровнял строй. Головным теперь был «Жемчуг», дальше «Изумруд», «Олег», «Аврора» и «Светлана». Крейсера шли на предписанных адмиралом 12 узлах курсом норд-ост 23°, на виду у японских 1-го и 2-го отрядов, бывших у них прямо по курсу, меньше чем в пяти милях.

При этом Уриу оказался в трех румбах впереди левого траверза на встречном курсе примерно в 40 кабельтовых и пытался обойти нашу разведку слева, желая увидеть наши броненосцы. Однако приближаться дальше он не решился, начав забирать к западу и держа 15 узлов хода. Одновременно справа был обнаружен малый крейсер, шедший на юго-запад и почти терявшийся в дымке в 55 кабельтовых. Атаковать его не стали, понимая, что скоро все начнется. Миноносцы головного дозора, замешкавшиеся с перестроением на крутой зыби, переходили на правый борт крейсеров и выдвигались вперед, чтобы не перекрывать сектора обстрела тяжелым кораблям, когда начнется бой. К ним подтягивались остальные эсминцы, отпущенные из фланговых дозоров, идя на пределе возможного. Ими, попутно, были отогнаны четыре японских истребителя, пытавшихся обойти эскадру с правого фланга.

В 13:09 Иессен, видя у себя впереди начатое перестроение Добротворского, сбавил ход до самого малого, чтобы не влететь на своем отряде в маневрирующие легкие крейсера, одновременно сам перестроившись в кильватерную колонну с флагманской «Россией» во главе. Броненосная колонна, тем временем, подтянулась к нему почти вплотную. «Князья» встали за третьим отрядом Энквиста. Интервалы между кораблями держались минимальные. Сосредоточение сил было практически завершено. К этому времени с «Суворова» были уже видны сначала дымы, а потом и сами японские броненосцы и броненосные крейсера, идущие поперек курса справа налево на 15 узлах. На хронометре в рубке «Суворова» было 13:20. Обходившие слева четыре японских крейсера на почти встречном курсе были несколько ближе, но сокращать дистанцию до приемлемой для открытия огня пока похоже не собирались.

Поскольку в 13:25 от оказавшегося головным в длинной русской кильватерной колонне «Жемчуга» до тяжелых японских кораблей было уже около четырех миль, крейсера 1-го и 2-го отрядов, с разрешения командующего, повернули на 90° вправо, а потом снова легли на прежний курс, образовав таким образом еще одну колонну в 10 кабельтовых правее. При этом ее головные крейсера были чуть впереди основной, не приближаясь слишком сильно к японцам. С кораблей второго, а тем более третьего броненосных отрядов японцев пока не видели, лишь дымы, но по сигналу командующего начали приготовления к бою.

Как только японская эскадра пересекла наш курс и ушла влево, Добротворский увеличил ход до 15 узлов, чтобы выйти вперед своих броненосцев. Следом за ним добавили ходу и броненосные крейсера. Теперь все семь русских крейсеров начали быстро обгонять главные силы, выходя в голову колонны, растянувшейся, несмотря на сомкнутые до предела интервалы, больше чем на две мили. Такое построение казалось совершенно не приспособленным к быстрому маневренному бою, но сам бой пока еще не начался и ситуация до конца не прояснилась. Теперь уже со всех русских и японских кораблей видели друг друга. Напряжение достигло наивысшего предела, но внешне это никак не проявлялось[34].

По эскадре передали приказ механикам быть готовыми дать самый полный ход. Заканчивались последние приготовления. Разносили по башням и казематам питьевую воду и перевязочные средства, ласково обтирали ветошью поданные из погребов снаряды. Дальномерщики регулярно докладывали об изменении дистанции до противника. Башни поворачивались по горизонту вслед за японскими кораблями, Орудия были заряжены. Командиры башен и плутонгов проверяли надежность работы линий связи и артиллерийских указателей, трюмные еще раз осматривали задраенные горловины и люки водонепроницаемых переборок, иллюминаторы и пожарные магистрали, приготовленные и подогнанные брусья, для укрепления переборок.

В 13:27 с «Суворова» передали обращение адмирала:

«Всем! Всем! Всем!

Вся Россия с верой и надеждой смотрит на нас! И я на вас надеюсь! Не посрамим честь русского флота! Стреляйте! Стреляйте! Стреляйте до последнего! И, может быть, именно ваш выстрел решит судьбу этого боя!»

Все были готовы. Все ждали.

К 13:20 с «Микасы» уже было видно большую часть русской второй тихоокеанской эскадры. С крейсеров контр-адмирала Уриу, обошедшего русских с запада, сообщили, что в её хвосте идут устаревшие корабли и броненосцы береговой обороны. Транспортов не видно. Русские миноносцы, так некстати атаковавшие отряд капитана второго ранга Иосидзимы, не позволили выяснить, что творится восточнее колонны главных сил Рожественского. Но это сейчас было не так важно.

Совершенно случайно Того оказался в очень выгодном положении, пересекая курс противнику. Не нужно было терять время, чтобы догнать русских, можно сразу атаковать. Немедленно была отправлена телеграмма всем отрядам миноносцев в Цусимском проливе с приказом прервать поиск и присоединиться к главным силам. Надо было приготовиться к ночным торпедным атакам на русские корабли, которые до наступления темноты наверняка уже получат повреждения от артиллерии его эскадры в предстоящем, и теперь уже неизбежном бою. Уриу было приказано занять место в голове главных сил и пресекать попытки минных атак русских эсминцев и легких крейсеров.

Продолжая идти на запад, японцы видели перестроение вправо крейсеров, шедших в голове русской колонны. Это произошло, когда японские 1-й и 2-й отряды пересекали курс эскадры Рожественского. Того несколько смущало наличие семи крейсеров, в том числе и двух броненосных из Владивостока, впереди русского строя, но он все же считал их второстепенными целями, не способными серьезно помешать ему атаковать головные броненосцы Рожественского. К тому же они шли сейчас правее колонны русских основных сил. В крайнем случае, на первое время их может связать боем Уриу, после чего крейсера можно будет отсечь от эскадры и разобраться с ними позже. Начать он планировал с головных новейших броненосцев, являвшихся костяком всех русских сил. Без них все остальные устаревшие и слабые корабли не смогут долго держаться под огнем его эскадры.

В 13:36 «Микаса» повернул на юго-запад, следом за ним «последовательно» начали разворачиваться все корабли 1-го отряда. Таким образом, он оказался на встречном курсе с русскими.

Заметив это, они начали увеличивать ход. До «Суворова», шедшего головным в основной колонне, было 53 кабельтовых, и он был на три румба впереди левого траверза. Но уже через шесть минут «Микаса» начал новый разворот влево на 24 румба, ложась на курс норд-ост 67°, а за ним снова последовательно и все остальные.

В этот момент между японским и русским флагманом было всего 36 кабельтовых. Еще не успел головной японский броненосец закончить маневр и лечь на новый курс, как над носовым мостиком «Князя Суворова» взвились белая и красная ракеты, и обе русские колонны довернули наперерез японцам, при этом головной «Суворов» и шедший шестым в строю «Николай I» открыли огонь.

А Уриу не успевал занять предписанной ему позиции, отстав от своих броненосцев почти на две мили. К тому же по его крейсерам открыли огонь с броненосной колонны русских. Спасаясь от тяжелых снарядов, ложившихся в опасной близости, он был вынужден принять влево, еще больше увеличив отставание.

Глава 2

К половине второго японцы уже пересекли курс русской эскадры и продолжали идти на запад, при этом дистанция от наших броненосцев до японских быстро сокращалась и уже едва превышала 50 кабельтовых. Сначала на «Суворове», а потом и на остальных кораблях навели на «Микасу» носовые башни.

Крейсера, как только японская колонна ушла влево, увеличили ход до полного и начали склоняться к западу, взяв на два румба левее общего курса, намереваясь выйти вперед своих броненосцев.

В 13:36 японцы начали поворачивать последовательно на встречный курс. На флагмане тут же подняли сигнал: «Самый полный ход поотрядно». Тяжелые корабли начали разгоняться. Расстояние стремительно сокращалось. В 13:37 русские новые броненосцы дали залп главным калибром по крейсерам 4-го боевого отряда японцев, шедших в 45 кабельтовых на левом траверзе. Уриу тут же отвернул на северо-запад, выйдя из-под обстрела. Ему вслед дали еще один залп из шестидюймовок и прекратили огонь, снова наведя все башни на японские броненосцы

В 13:42 совершенно неожиданно «Микаса» снова начал поворачивать влево, ложась практически на обратный курс, чуть сходящийся с нашим. При этом за ним «последовательно» поворачивали все, шедшие следом корабли. Дистанция по дальномеру в этот момент была всего 36 кабельтовых. Такого подарка не ожидал никто. Даже самые завзятые оптимисты не могли предположить, что Того отважится на такое, буквально на прицеле у всей нашей эскадры. Тут же с «Суворова» взлетели белая и красная ракеты – сигнал «АТАКА НА ЛЕВЫЙ БОРТ». На фалах взвился сигнал: «Курс норд. Держать строй поотрядно! Машинам максимальные обороты!»[35]

Начавшие набирать ход броненосцы плавно доворачивали влево, выходя на курс атаки, а левая носовая шестидюймовая башня «Суворова» дала первый пристрелочный залп по «Микасе». Следом начал пристрелку «Николай I», взявший на прицел точку разворота японцев.

Уже успевшие разогнаться до 16 узлов крейсера доворачивали вместе со всей эскадрой, ложась на норд и выжимая все что могли из своих механизмов. За ними следом тянулись миноносцы, ухитряясь держаться на их правом траверзе. Легкие кораблики подпрыгивали на волнах, как поплавки, и их сильно раскачивало, но они не отставали.

Начатое японцами сложное маневрирование лишило их колонну подвижности. Любое резкое изменение курса влево теперь грозило полной потерей строя, по крайней мере пока все корабли не завершат начатого маневра. А справа быстро надвигались русские броненосцы. При общей длине их построения в две с половиной мили и при ходе в 15 узлов на завершение разворота было нужно не меньше 15 минут.

Кроме того, теперь уже развернувшиеся броненосцы мешали стрелять крейсерам Камимуры, только еще подходившим к точке поворота, в то время как сами корабли 2-го отряда оказались под обстрелом со второго и третьего русских броненосных отрядов. Кроме того, им доставались все перелеты. А расстояние между противниками сокращалось очень быстро.

Уже после третьего залпа «Суворова», давшего накрытие, весь первый отряд открыл огонь из носовых башен главного калибра и всей артиллерии левого борта по японскому флагману. Кормовые башни пока не доставали, но они начинали бить по следующим за «Микасой» броненосцам, уже попадавшим в их сектора обстрела.

«Адмиралы» садили из всего, что могло бить в нос по разворачивавшимся японцам, чередуя свои залпы, чтобы не было путаницы, а «антиквары» провожали своей менее скорострельной артиллерией из носовых башен и всем остальным, способным простреливать носовые секторы, уже развернувшиеся корабли, пока теми не начинали заниматься «Суворовы».

Одновременно старики левым бортом и из кормовых башен дали несколько залпов по крейсерам 4-го японского отряда, снова опрометчиво приблизившимся к броненосцам второго отряда на 45 кабельтовых, в попытке скорее догнать свои главные силы идя по прямой.

Попав под накрытия, Уриу снова отвернул влево, начав обходить атакующую в строе уступа русскую эскадру по широкой дуге, что существенно задержало исполнение им приказа своего командующего.

Идя наперерез японцам, русские быстро приближались, развив очень высокий темп стрельбы. С первых же минут боя «Микаса» оказался под сосредоточенным огнем всех пяти новейших броненосцев Рожественского. Мощь этого огня была столь высока, что японцы поначалу даже не могли отвечать на обстрел, получая попадания буквально пачками, изредка огрызаясь из башенных орудий. Уже на третьей минуте в дело вступили и крейсера, вырвавшиеся вперед, перестраиваясь из уступа в кильватерную колонну, и начавшие охватывать голову японцам, которые сами шли под их снаряды.

Флагманский броненосец адмирала Того заволокло дымом от разрывов попадавших в него снарядов, в котором все время вспыхивали слабые вспышки новых попаданий и искры рикошетов. Рухнула сбитая стеньга грот-мачты, что-то рвануло в батарее под мостиком, и там начался пожар.

Но по мере вступления в бой следующих японских кораблей русским броненосцам приходилось переносить часть своего огня сначала на «Сикисиму», затем на «Фудзи» и «Асахи», постепенно ослабляя давление на «Микасу». Однако сократившаяся за шесть минут до 20 кабельтовых дистанция, заметно увеличила вероятность попадания. К тому же теперь русские могли развернуться к противнику всем левым бортом, и воздействие их огня – наоборот – возросло. Японский флагман продолжал оставаться целью номер один. По нему стреляли три первых русских броненосца, «Орел» бил по «Сикисиме» и «Фудзи», а «Ослябя» по четвертому в строю «Асахи».

Крейсера продолжали идти на север полным ходом и сильно вырвались вперед, стремясь пересечь курс японцев и держа под продольным огнем с быстро уменьшавшейся дистанции горящего «Микасу».

Все это вынудило Того довернуть на один румб влево, но этот сигнал едва был поднят, как тут же полетел в море, вместе со сбитым рангоутом.

Однако постепенно огонь японцев становился все сильнее. Даже их флагман оправился от первого шока, начав отвечать из уцелевших орудий. Так же как и русские, они стреляли, в первую очередь, по флагманскому «Суворову», но тоже не доставали его из кормовых башен и били частично и по всем остальным кораблям первого отряда, но больше по «Ослябе», пока его не взяли под обстрел броненосные крейсера.

Начались попадания в наши броненосцы, особенно в «Суворова». Был полностью разрушен кормовой мостик, разбит кормовой каземат левого борта, где начался пожар, который, впрочем, быстро потушили. Попадания следовали одно за другим, но большей частью они приходились в корму, а часть снарядов рвалась в кильватерном следе броненосца. Видимо, высокая скорость хода нашего первого броненосного отряда не укладывалась в головах японских комендоров. «Суворовы» уже шли на шестнадцати с половиной узлах, продолжая разгоняться.

В то время как новые броненосцы сильно страдали от огня японцев, отряды Добротворского и Иессена до сих пор не были под обстрелом! Их сорок четыре 152-миллиметровые скорострельные пушки бортового залпа вместе с четырьмя 203– и десятью 120-милиметровками спокойно превращали в решето носовую часть «Микасы». Полностью разрушили командирский мостик, заклинили носовую башню и выбили всю артиллерию на верхней палубе и в носовых казематах. Остальные казематные орудия не могли бить так круто в нос и не доставали своих обидчиков, а от шедших вторым и третьим «Сикисимы» и «Фудзи» крейсера закрывал корпус японского флагмана и дым его пожаров.

Стреляя полными бортовыми залпами всего с 20 кабельтовых, все семь крейсеров громили «Микасу» частым продольным огнем с острых носовых углов. Кроме того, все их трехдюймовки выдавали свои 8–10 выстрелов на ствол за минуту, наверняка попадая хоть иногда. При этом дистанция быстро сокращалась, так как японцы приближались на 15 узлах. Русские крейсера поставили Того его любимую палочку над «Т», а он ничего с этим не мог поделать. Под таким ураганным обстрелом у него просто не было возможности управлять эскадрой, он даже, скорее всего, ничего уже не видел из боевой рубки, тонувшей в дыму пожара носовых казематов обоих бортов, разбитых в хлам множеством попаданий.

С русских кораблей были хорошо видны страшные разрушения на «Микасе». Спустя десять минут после начала боя, с него могли стрелять лишь одна шестидюймовка и кормовая башня из одного орудия. Появился крен на левый борт и заметный дифферент на нос. В батарейной палубе полыхал большой пожар. От обеих мачт остались лишь обглоданные и укороченные тычины, а трубы истекали дымом через многочисленные пробоины. Корабль определенно потерял боеспособность и, возможно, уже никем не управлялся, оставаясь, однако, на прежнем курсе.

Новые русские броненосцы шли на сходящемся с японцами курсе, находясь уже в 18 кабельтовых, и приближались, продолжая бить из всех башен и казематов, что могли действовать. Второй и третий отряды поотстали, но также повернулись всем бортом к противнику, стреляя гораздо реже, но убийственно точно. Лишь немногочисленные скорострелки, имевшиеся на старых кораблях, лупили с неизменной частотой, да трехдюймовки сыпали свою мелочь как горох.

Облегченные русские снаряды летели по более настильной траектории, что на таких дистанциях существенно повышало точность огня, а грамотное управление стрельбой всех броненосцев делало их артиллерию максимально эффективной. Постепенное появление на поле боя кораблей противника позволяло добиваться высокой концентрации огня на каждой новой цели, в то же время не позволяя им стрелять прицельно.

А между тем уже восемь японских кораблей линии прошли роковую точку поворота, в том числе и два из шести японских броненосных крейсеров 2-го боевого отряда Камимуры. Они немедленно открыли огонь из большей части своих орудий по «Ослябе», шедшем замыкающим в первом броненосном отряде русских, размазывая по остальным лишь то, что не удавалось на него навести. На этот момент он уже был под обстрелом с «Ниссин» и «Касуги». Этот высокобортный корабль представлял собой очень удобную мишень, и попадания в него начались почти сразу после начала боя. То и дело на его бортах сверкали яркие вспышки разрывов, начался пожар на шкафуте, замолчал верхний носовой каземат, но броненосец энергично отвечал всем бортом, стреляя по «Асахи» и не сбавлял хода, уверенно держась на курсе.

Накал боя возрастал с каждой секундой. Такой яростной схватки еще не знал ни один флот мира. Броненосные корабли всаживали залпы друг в друга практически с прямой наводки, выжимая все возможное из своей артиллерии и механизмов. На таких дистанциях отпадала надобность в корректировке и точном измерении расстояния до цели, даже прицелы были почти не нужны, поэтому на одном корабле можно было сосредоточить огонь сразу нескольких, не боясь сбить пристрелку, что приводило к ужасающе быстрому накоплению повреждений на кораблях, угодивших под такой обстрел.

Русский и японский флагманы как раз и были такими кораблями. Но русские сумели, воспользовавшись ошибкой противника, вырвать себе фору, использовав её на всю катушку. И хотя чисто внешне сейчас доставалось больше «Суворову», чей борт временами полностью скрывался за разрывами прямых попаданий и стеной поднятой близкими недолетами и попаданиями в ватерлинию воды, он переносил все это гораздо легче «Микасы», попадания в которого были не столь эффектны, но, тем не менее, заставили замолчать большую часть его артиллерии и наверняка повредили подводную часть, судя по возрастающему крену и осадке в носу.

Наконец, в 13:54 «Микаса» не выдержал и отвернул резко влево, покинув боевую линию своего флота, горя во многих местах. Под русскими снарядами всего за двенадцать минут огромный и могучий современный броненосец превратился в беспомощную дымящую развалину.

Одновременно с ним вынужден был выйти из строя для исправления повреждений броненосный крейсер «Асама». Еще даже не закончив разворота, он был накрыт залпом с «Николая I» и получил минимум одно попадание из его двенадцатидюймовой башни в корму, после чего так и не смог встать на боевой курс, продолжая катиться влево. Видимо, бронебойный снаряд повредил ему рулевое управление. Практически одновременный выход из боя этих двух кораблей противника был встречен громогласным «ура-а-а!!» на русских кораблях. Но бой продолжался.

В этот момент русская эскадра, разделившаяся на три отряда, ломаной дугой охватывала голову японской колонны, постепенно её обгоняя. Дистанция боя сократилась уже до 12–13 кабельтовых и продолжала уменьшаться. Густые клубы дыма от тоннами сгоравшего в орудийных стволах пороха, перемешанные с клочьями тумана и угольной копоти, застилали поле боя. Юго-западный ветер сносил это все в промежуток между сражающимися колоннами кораблей, от чего они временами совсем теряли из вида друг друга. Как сказал потом один из офицеров «Сикисимы»: «Лишь мачты да верхушки труб русских броненосцев торчали над дымной пеленой». Но из этой серой клубящейся массы все время летели снаряды, впивавшиеся в борта японских кораблей, проламывавшие броню, сносившие за борт орудия, мачты, протыкавшие насквозь небронированные борта, трубы, надстройки.

Оказавшийся теперь головным «Сикисима», едва выйдя из дыма от пожаров «Микасы», сразу угодил под продольный обстрел в упор с русских крейсеров. К тому же японцы увидели в клубах дыма всего в 13 кабельтовых перед собой выходящие на них в атаку эсминцы, прорезающие строй русских крейсеров в хвосте их колонны.

Уклоняясь от торпедной атаки, головной японский броненосец круто повернул на север, перенеся огонь средней и мелкой артиллерии на миноносцы, а носовой башней начав обстреливать «Россию». За ним, так же последовательно, как и раньше, начали поворачивать следующие корабли, немедленно включаясь в отражение атаки.

Резкий маневр вывел японцев из-под дыма, но перенос огня на новые цели существенно ослабил давление на «Суворова». Теперь он был лишь под огнем кормовых башен японских броненосцев. Зато наш первый отряд бил теперь всем бортом в корму японским броненосцам. Противник снова оказался под продольно-перекрестным обстрелом и никак не мог из-под него выскочить.

В 13:56, начав поворачивать на север, японцы стреляли уже по всем броненосцам первого отряда. К этому времени, в отличие от «Суворова», шедший вторым в строю «Александр III» наоборот оказался под очень плотным обстрелом с «Ниссин» и «Касуги», передавших «Ослябю» 2-му отряду, а «Бородино» и «Орел» начали получать попадания с кораблей Камимуры, перенацелившего два головных своих крейсера на них с горящего и избитого «Осляби». На прочие русские корабли приходились лишь незначительные, чаще всего случайные, остатки.

Вскоре противнику пришлось полностью перенести огонь своих броненосцев на продолжавшие сокращать дистанцию наши крейсера, что избавило от обстрела флагман эскадры. На нем немедленно занялись исправлением двух заклиненных шестидюймовых башен, выбивая ломами и кувалдами застрявшие в мамеринцах осколки. Вскоре вся артиллерия снова могла действовать. За время вынужденного простоя в башнях успели пополнить кранцы первых выстрелов и били сейчас с частотой палубных установок, так, что огонь первого отряда броненосцев, несмотря на интенсивный обстрел, даже несколько усилился.

К двум часам дня «Ослябя» все еще находился под мощным огнем, правда, уже начавшим ослабевать из-за перемены целей двумя головными японскими крейсерами и из-за выхода из строя японских орудий от русских снарядов. Сам он продолжал бить по «Асахи» из кормовой башни и двух шестидюймовок кормового каземата – всего, что уцелело. Но положение корабля было очень тяжелым.

За неполных двадцать минут он получил больше 60 попаданий 76-миллиметровых, средних и тяжелых снарядов. Множество рваных пробоин покрывало левый борт броненосца, из некоторых вырывались языки пламени от пожаров. Носовая башня, успев дать лишь три залпа, получила три прямых попадания и полностью вышла из строя. Если два первых снаряда почти без ущерба разорвались на её броне, лишь расшатав лобовую плиту, то третий, большого калибра, угодил прямо в амбразуру левого орудия. При чем само орудие, уже заряженное, оказалось сбито со станка и загнано в башню до задней стенки, расплющив зарядное устройство и смяв снарядный элеватор. После чего просто скатилось влево. Теперь его ствол торчал неестественным образом задранный вверх и повернутый вправо. Сама башня оказалась намертво заклиненной. К счастью, обошлось без пожара.

Крупный снаряд взорвался у первой переборки жилой палубы, при этом пробоина оказалась в опасной близости от ватерлинии, и если бы корабль не разгрузили на Мадагаскаре и дополнительно перед боем, то через нее наверняка бы затопило первое и второе отделения жилой палубы, а возможно, даже и левый носовой 152-миллиметровый погреб, так как к этому времени уже оказались перебитыми близким разрывом тяжелого снаряда его вентиляционные трубы у самой бронепалубы.

Носовой верхний каземат был разрушен несколькими попаданиями. Силой взрыва японских фугасов просто снесло все конструкции, к которым крепилась его броня, после чего плиты завалились внутрь. Замолчала большая часть казематной артиллерии левого борта, выбитой частично осколками, частично прямыми попаданиями. Все 75-миллиметровые орудия, не прикрытые броней, на верхней и батарейной палубе стреляющего борта вышли из строя. Тяжелых потерь в их расчетах удалось избежать, приказав прислуге с началом обстрела укрыться под бронепалубой и заниматься тушением пожаров и заделкой пробоин. А пробоин этих, особенно осколочных, было великое множество. Не прикрытые броней оконечности сильно страдали от близких недолетов, буквально обдававших корабль тоннами воды и тучами осколков, часть из которых даже пробивали обшивку ниже ватерлинии.

Задымление внутренних помещений от разрывов японских фугасов было таким, что невозможно было разглядеть горящие электрические лампочки освещения под подволоком жилой и батарейной палуб. Помещения удалось провентилировать, временно отдраив иллюминаторы правого борта в корме.

Как и в случае с «Суворовым», значительная часть японских снарядов падала позади броненосца. Всего в 10–20 метрах за кормой, но, тем не менее, они наносили лишь осколочные повреждения, не способные лишить его возможности продолжать бой.

Трубы были многократно пробиты снарядами и осколками, отчего казались черными, а не серыми. Защитные брустверы вокруг них либо сбило, либо вдавило внутрь. Разбиты оба мостика и все надстройки, рухнула за борт грот-мачта, однако получившая два прямых попадания, неестественно толстенная фок-мачта устояла. Более того, сохранилась связь по одной из двух бронированных линий с рубкой артиллерийских наблюдателей, из которой все время передавали данные для стрельбы из уцелевших орудий.

В кают-компании и на шканцах бушевали пожары, с которыми было очень трудно бороться из-за повреждения пожарных магистралей, но их удавалось держать под контролем, не дав слиться в сплошной костер благодаря грамотным действиям аварийных партий под руководством лейтенанта Саблина и мичмана Бачманова. Горели и разбитые носовые казематы, но самым страшным было не это.

В 13:58 сразу два японских тяжелых снаряда ударили одновременно в 178-миллиметровую броневую плиту главного пояса в районе носовой башни. От этого удара броненосец даже рыскнул на курсе, качнувшись вправо всем корпусом. После этого сдвоенного попадания быстро затопило угольную яму № 10, а через деформированную переборку начало затапливать запасную крюйт-камеру левого борта носовой башни. Все сильнее броненосец начинал валиться на левый борт и садиться носом. В качестве контрмер затопили три коридора правого борта и две угольные ямы, уже освободившиеся и значившиеся в списках отсеков спрямления корабля в случае подводных повреждений. После этого крен почти выровнялся, но нос корабля продолжал погружаться.

Позже выяснилось, что силой взрыва японских фугасов срезало болты крепления брони к борту и вдавило плиту внутрь. Через несколько секунд она сорвалась с обшивки и ухнулась в море. Подбашенное отделение начало быстро затапливать через разошедшиеся швы и разрывы обшивки за броней. Водоотливные средства не справлялись с потоком воды, а о том, чтобы завести аварийный пластырь под таким обстрелом и на полном ходу, нечего было и думать.

Из-за увеличившейся осадки в воду ушел и нижний край пробоины в жилой палубе выше ватерлинии, уже частично заделанной. Но эта наспех вставленная заделка сильно текла под напором волн, бивших в поврежденный борт, и не могла сдерживать воду долго, что грозило новыми обширными и уже практически неконтролируемыми затоплениями. Поэтому в 14:01 старший офицер капитан второго ранга Похвистнев, вступивший в командование кораблем вместо убитого осколком командира, приказал выйти из строя вправо и застопорить ход, развернувшись целым бортом к волне.

К этому моменту в боевой рубке броненосца не было ни одного человека, не получившего осколочных ранений. Старший офицер был ранен в голову и спину, старший артиллерист капитан второго ранга Генке – в грудь и шею, но после перевязки прямо в рубке продолжал руководить огнем. Рулевой матрос Осип Макаров получил по осколку в плечо и грудь, однако не отпускал штурвал, пока его не сменил старшина сигнальщиков Тищенко, также раненный в обе ноги, но успевший самостоятельно перевязать раны.

В 13:58 наши крейсера уже сблизились с японской колонной на 7–10 кабельтовых, но их безнаказанности пришел конец. Один за другим разворачивавшиеся на норд японские броненосцы открывали огонь из носовых башен по «России» и «Громобою». Вскоре они совсем оставили в покое «Суворова», переключившись на обнаглевшие крейсера всем главным калибром. А после того, как в 14:00 отвернули, так и не выйдя на дистанцию торпедного залпа, миноносцы и остатки шести-дюймовок. Кроме того, в 13:59 4-й японский боевой отряд наконец смог занять позицию в голове своих главных сил, начав обстрел кораблей Добротворского, которому пришлось перенести огонь носовых плутонгов крейсеров первого ранга, а также всех орудий «Жемчуга» и «Изумруда» на крейсера Уриу.

Но за те шесть минут, в течение которых все возрастающая японская огневая мощь наваливалась на Иессена, в огромном корпусе «Сикисимы» осело уже несколько тонн русской стали и взрывчатки. С такой короткой дистанции промазать по громадине броненосца было очень не просто, и промахов было немного. Бившие с максимальной частотой наши скорострелки всаживали в свою цель в среднем один-два снаряда в секунду, с лихвой перекрывая по весу сравнительно редкие рявканья японских башен, начинавших замирать и замолкать одна за другой. Казематные и палубные орудия японцев, занятые нашими эсминцами, также убывали с каждой минутой.

Расчеты трехдюймовок, не обращая внимания на обстрел, в бешеном азарте засыпали японца своими пятикилограммовыми снарядиками, истыкав его борт, особенно в носу, как из швейной машинки. Со всех крейсеров каждую минуту набиралось почти четыре сотни таких выстрелов, почти половина из которых достигала цели. Хотя они и не могли пробить даже самой тонкой брони, но, влетая в амбразуры казематов, мелкие, но все же бронебойные снаряды или их осколки выбивали расчеты, клинили орудия, поджигали и взрывали боеприпасы. Кроме того, этот град снарядов не давал высунуться из-за брони ни одной живой душе, парализуя все передвижения по небронированным палубам и мостикам.

К этому добавлялись еще и 330-килограммовые туши снарядов главного калибра броненосцев, прилетавшие с кормы и крушившие все внутренности, почти независимо от толщины брони, их прикрывающей. Не малый урон наносили и более чем 400-килограммовые бронебойные снаряды башенных шестидюймовок, проходившие вдоль корпусов и палуб, довершая картину внутренних разрушений, не заметных снаружи, но губительных внутри.

К началу третьего «Сикисима» лишился задней трубы, грот-мачты и всех надстроек в корме. Командирский мостик был разбит, весь рангоут оборван. Обе оставшиеся трубы едва держались, пробитые больше десятка раз во всех направлениях каждая. Кормовая башня была разбита, взорвана и горела, носовая, видимо, была заклинена и не могла вращаться, а ствол правого орудия в ней был оборван. Один или два каземата в корме также были выведены из строя, и сейчас на их месте полыхал огромный пожар. Из всей артиллерии левого борта могло действовать лишь два орудия. Корабль начал оседать кормой и крениться на правый борт, сбавив скорость и тяжело отвернув сначала на два румба влево, а потом и вовсе покинув строй. При этом он не мог идти прямо, все время рыская на курсе. Следом за ним вся японская колонна довернула влево, желая, видимо, увеличить дистанцию.

С самого начала боя русские действовали очень агрессивно и стремительно, заставив противника загнуть дугой свою боевую линию и не давая ему опомниться, одним рывком заняв и прочно удерживая выгодную для себя дистанцию, позволявшую компенсировать недостаточную выучку комендоров и превосходство японцев в системах управления огнем. Кроме того, теперь русские бронебойные снаряды гарантированно пробивали почти любую броню японских броненосцев. К сражению в таком сумасшедшем темпе японцы никак не были готовы и не могли ничего противопоставить натиску нашей эскадры. Они просто пятились (пока пятились), сохраняя строй (пока сохраняя), но теряя один корабль за другим. Ошеломляющей неожиданностью для Того стало превосходство русских броненосцев в скорости над его флотом.

Но у японцев пока сохранялось преимущество в артиллерии, и нашим броненосцам и броненосным крейсерам под сосредоточенным огнем доставалось очень крепко. Наиболее интенсивно японцы били по новейшим броненосцам. Казалось совершенно невероятным, как под таким обстрелом может что-то уцелеть, но они упрямо шли вперед, отвечая из своих башен, почти не пропускавших залпы, даже после прямых попаданий.

К двум часам дистанция до броненосцев противника увеличилась почти до 20 кабельтовых, и они продолжали удаляться. Чтобы не снижать эффективность огня, Рожественский приказал лечь на вест-норд-вест «всем вдруг».

Снова белая и красная ракеты взвились в небо, и русские броненосцы пошли в атаку, выжимая все из своих машин.

Несмотря на отвратительную видимость, японцы сразу заметили этот маневр, и их четыре замыкающих крейсера, еще не дойдя до точки поворота, развернулись «все вдруг» влево, ложась на основной курс своего головного броненосца. Одновременно дав самый полный ход, они начали удаляться от бивших им в корму наших второго и третьего отрядов.

Теперь японский строй напоминал изогнутую кочергу, причем «Токива», «Якумо» и «Ивате» не могли стрелять по «Суворовым», так как их закрывал поотставший «Адзума». Поэтому сразу после поворота они перенесли огонь на «антикваров» и «адмиралов», стреляя кормовыми залпами без четкого распределения целей, но стараясь держать под огнем все корабли второго и третьего отрядов. Им отвечали редкими, но точными носовыми залпами, при этом «Николай I» и «Наварин» стреляли по створившимся для них «Идзумо» и «Ниссин».

Все корабли японской линии уже имели серьезные повреждения, хорошо заметные с такого расстояния. Шедший сейчас головным «Фудзи» имел пожар на рострах и недействующую кормовую башню. «Асахи» мог стрелять только из трех двенадцатидюймовок, потому что ствол левого орудия в кормовой башне лежал неподвижно на максимальном угле склонения, а казематные орудия на нем были основательно прорежены нашим огнем. «Касуга» здорово горел в середине корпуса. После того, как тяжелый снаряд с кого-то из наших «стариков», придя с кормы, рванул у него в батарее правого борта. С него могли действовать лишь башенные орудия, причем кормовая башня периодически замолкала, теряя цель из-за дыма. Кроме того, наметился дифферент на нос.

«Ниссин» получил попадание 305-миллиметровым снарядом с «Сисоя» под кормовую башню еще в самом начале боя, после чего она просела вниз, а стволы орудий упали на палубу. Имелся также небольшой крен вправо. «Идзумо», еще даже не открыв огня, только подходя к точке разворота, лишился носовой башни, полностью выгоревшей от попадания тяжелого снаряда с «Наварина». «Адзума» имел развороченную, стараниями «Ушакова», третью дымовую трубу, от чего жирный черный дым заволакивал корму крейсера, мешая стрелять кормовым казематам и башне. Кормовой каземат на верхней палубе молчал, получив 305-миллиметровый снаряд. Лишь «Токива» не имел видимых повреждений, несмотря на то, что все время был под огнем. Шедший за ним «Якумо» сильно горел в корме, после того как там взорвался каземат. Горел и «Ивате», между первой и второй трубами которого вставал столб дыма и там что-то взрывалось. Все это, в сочетании с последним японским маневром, дало передышку поредевшему первому отряду, оставшемуся под огнем четырех броненосных крейсеров японцев с уже изрядно облегченным бортовым залпом.

В отличие от японской колонны, у русских серьезно пострадали только корабли первого броненосного отряда и владивостокские крейсера. На «Суворовых», особенно на двух головных, были заметны сильные разрушения в небронированных частях и пожары, но их артиллерия, размещенная в башнях, большей частью уцелела. Была разбита кормовая башня главного калибра на «Суворове» и средняя шестидюймовая на «Александре III», обе – прямыми попаданиями двенадцатидюймовых снарядов. Кроме того, на «Александре III» у носовой левой башни 152-миллиметровых орудий практически сорвало лобовую броневую плиту, которая теперь держалась всего на трех болтах, однако орудия не пострадали и после замены контуженого расчета она снова стреляла. В носовой башне главного калибра «Александра III» взрывом японского 203-миллиметрового снаряда на её крыше вдавило вниз верхний край амбразуры левого орудия, ограничив угол подъема пятью градусами. Этим же взрывом срезало броневой грибок башенного наводчика. Однако никто в башне серьезно не пострадал, и она не снижала темп стрельбы, не пропустив ни одного залпа. Периодические заклинивания мамеринцев удавалось исправлять достаточно быстро, даже под ослабшим обстрелом.

Гораздо хуже переносили огонь главного калибра японских броненосцев наши броненосные крейсера. Не имея столь обширного бронирования и башенной артиллерии, они за шесть минут такого обстрела получили по нескольку попаданий 305-миллиметровых снарядов и сильно горели.

Шедший головным в своем отряде крейсер «Россия» первым попал под накрытия японскими двенадцатидюймовыми снарядами. Сразу после переноса огня с броненосцев залп носовой башни «Сикисимы» дал два попадания. Один снаряд разбил кормовой мостик и повредил кормовое 203-миллиметровое орудие нестреляющего правого борта, смяв и порвав полудюймовые стальные листы его противоосколочной защиты. Второй проделал огромную пробоину в борту на уровне батарейной палубы, разрушив адмиральские помещения, где начался пожар. Далее попадания следовали почти каждую минуту, чаще сдвоенные. Три из них пришлись в ватерлинию. При этом поднимались огромные столбы воды, как от торпедного попадания, но броня пояса выдержала, было отмечено лишь появление небольших течей через броневые болты, крепившие плиты, которые ослабли из-за того, что броня сдвинулась со своих мест. Зато обшивка выше бронирования была многократно пробита осколками и смята взрывной волной. Через эти дыры на большом ходу начали захлестывать волны.

Кроме того, двумя попаданиями разнесло импровизированный каземат шестидюймовки на верхней палубе, разбив орудие и перебив расчет. Крупными осколками, влетевшими в амбразуру соседнего каземата, убило двоих человек и заклинило еще одно орудие. Два снаряда вспороли борт под командирским мостиком и кормовым казематом, разбив основание 152-миллиметровой пушки, стоящей в нем, после чего она уже не могла стрелять. Была сбита грот-мачта и срезана на треть высоты четвертая труба, при этом осколками повредило два котла в кормовой кочегарке. Из покалеченной трубы теперь вместе с дымом валил пар, но крейсер не сбавлял хода, уверенно держа 18 узлов и продолжая сближение.

Попавший под раздачу вторым «Громобой» успел получить пока только семь попаданий с «Фудзи» и «Асахи», зато его комендоры изловчились вогнать снаряд из восьмидюймовки в боковую плиту кормовой башни «Фудзи», после чего она, чуть погорев, замолчала.

Из повреждений уже имелось попадание в ретирадную шестидюймовку, которую сбило за борт, выдрав из палубы с мясом и изрубив все вокруг осколками. Три снаряда изуродовали борт, но достаточно далеко от поверхности воды, а еще двумя были разбиты два каземата: один на верхней палубе и один на батарейной (снаряд угодил в край амбразуры; силой его взрыва и осколками полностью разбило орудие и положило весь расчет). В обоих случаях возникли сильные пожары, потушить которые пока не удавалось. Из-за дыма вынуждены были прекратить огонь еще два 152-миллиметровых орудия.

Еще одно попадание было в передний угол брони носового верхнего каземата. Осколками снаряда, влетевшими в амбразуру, были ранены восемь человек, все остальные контужены. Оба этажа каземата сильно встряхнуло, сбросив все со стен на палубу. Разбило артиллерийские указатели и телефон. Взрывной волной сорвало с петель все передние броневые створки на обоих ярусах, а стволы орудий испятнало вмятинами от осколков. На броне, в месте попадания, выплавило довольно глубокую лунку с застывшими каплями стали по краям, а почти полудюймовые листы обшивки борта перед броней вдавило внутрь корпуса и искромсало осколками. Начавшийся в каземате пожар был моментально потушен расчетом 203-миллиметрового орудия и после замены выбывших номеров и осмотра ствола, не выявившего внутренних повреждений, оно продолжало действовать, так же как и стоявшая этажом ниже шестидюймовка.

На обоих владивостокских крейсерах были большие потери в экипажах. Убыль людей в расчетах орудий компенсировали номерами с не-стреляющего борта. Обслуга трехдюймовок, несмотря на инструкцию «при сильном обстреле укрыться внизу», не оставила своих постов, и уцелевшие противоминные пушки продолжали засыпать японские броненосцы градом мелких снарядов в упор, давя на нервы.

Все нормативы скорострельности были перекрыты. Там, где оказались нарушены пути доставки боезапаса, беседки с мелкими снарядами, а также шести– и восьмидюймовые снаряды и заряды таскали на руках, совершенно не чувствуя тяжести в кураже боя. Темп стрельбы из остававшихся исправными орудий не снижался. А японский огонь начал ослабевать, потеряв первоначальную организованность и эффективность.

Когда миноносцы Матусевича, получив серьезные повреждения от мощного бортового огня броненосцев, вышли из атаки, так и не приблизившись на дистанцию торпедного залпа, средний и противоминный калибры японцев переключились на Иессена. Но «Сикисима» к этому времени уже выбыл из игры. С его уходом резко ухудшилось качество стрельбы противника[36]. Было невозможно понять, виной тому был ответный огонь наших броненосных крейсеров или какие-то технические неполадки самих установок. С двух оставшихся японских линкоров теперь набиралось всего восемь орудий 152 миллиметра и примерно столько же 76-миллиметровок. А двенадцатидюймовок осталось только пять, мощь и точность огня против «России» и «Громобоя» заметно ослабла.

Но помимо уменьшения численности стволов средних и мелких орудий в ослаблении ответного огня противника была и еще одна причина. В то время как наши пушки били как часы, частота японских залпов заметно снизилась, в том числе и башен броненосных крейсеров. К началу третьего русская и японская артиллерия сравнялись. Бой продолжался всего двадцать минут, и все еще не был ясен его исход.

В 14:05, после очередного поворота, сначала «Фудзи», а потом и «Асахи», являвшиеся первоочередными целями для русских кораблей, скрылись за своими броненосными крейсерами от развернувшихся во вторую атаку в этом бою «Суворовых», и им пришлось перенести огонь на броненосные крейсера, страдавшие до этого сравнительно мало. Били без центрального распределения целей, по тем, кто подворачивался под руку. Хорошие секторы обстрела наших башенных установок снова позволяли держать в действии почти всю артиллерию, несмотря на острый угол атаки.

Флагман занялся «Касугой», стреляя ему вдогонку из всех четырех уцелевших башен на левый борт, «Александр III» – «Ниссином», всаживая в него залпы носовых 305– и 152-миллиметровых башен, а кормовыми стреляя по «Идзумо». «Орел» и «Бородино» держали под продольным огнем «Идзумо» и «Адзуму». Корабли Небогатова соблазнились тем, что для них «Ниссин», «Идзумо» и «Адзума» полностью створились, подставившись под продольный обстрел, и сосредоточили на них весь свой огонь, так что недолеты по «Идзумо» попадали в «Адзуму», а перелеты уходили в «Ниссин». «Нахимов», вместе с «адмиралами» и «князьями» обрабатывал оставшиеся три крейсера.

На некоторое время против оставшихся линкоров Того оказались только наши крейсера. Причем бронепалубники были заняты перестрелкой с 4-м боевым отрядом и почти не участвовали в бою, так что Иессен со своими рейдерами оказался против двух броненосцев.

Противостояние двух русских броненосных крейсеров, построенных для рейдерства в океане, а совсем не для эскадренного боя, с архаичным расположением артиллерии, высоченным надводным бортом и малой площадью бронирования, с японскими эскадренными броненосцами, зашитыми в толстую броню, созданными специально для уничтожения любых кораблей противника, продолжалось. Причем, как ни странно, крейсера, которые чисто теоретически должны уже были быть размазаны по волнам, стойко держались.

Попытка восстановить нормальную дистанцию боя не удалась. Русские тут же довернули, снова начав нагонять, выходя на траверз, и били, били, из всего, что могло стрелять прямо в борт. Английская броня не могла задержать выпущенные с такого расстояния лучшие в мире бронебойные снаряды даже калибра 152 и 203 миллиметра. Непробиваемыми оставались только узкий главный пояс, почти ушедший под воду из-за увеличившейся от затоплений осадки, барбеты с башнями и боевая рубка. При этом они, даже без пробития, страдали от попаданий из-за откалывавшихся с внутренней стороны осколков брони и мощных контузий.

Оказавшийся теперь головным, «Фудзи» получал кормовые залпы с трех легких крейсеров в небронированный нос и полные бортовые с «России» и «Громобоя». Вскоре, видя, что «Асахи» не обстреливается, «Громобой» перенес свой огонь на второго японца. Но силы были не равные. Почти все залпы башен броненосцев ложились точно в цель, нанося страшный урон. Даже близкие недолеты японских «чемоданов» засыпали крейсера градом осколков, а промежутки между ними теперь заполнялись частыми попаданиями прочих калибров.

Тяжелее приходилось «Громобою», бывшему под огнем наименее пострадавшего и более скорострельного «Асахи».

Его огромный корпус больше чем в 12 000 тонн весом качался от страшных ударов, стонал всеми связями, но держался. За пять минут было еще восемь попаданий тяжелыми снарядами. Два снаряда ударили в пояс, чуть ниже ватерлинии, но без особых последствий, еще один разворотил кормовой балкон. Крейсер лишился еще двух казематов. Причем было пробито их бронирование. Один снаряд даже прошел почти через весь корпус крейсера, разорвавшись в угольной яме противоположного борта. Но сила его взрыва оказалась неожиданно слабой. Вообще теперь начались попадания с минимальными разрушениями. Снаряды оставляли аккуратные отверстия в бортах, взрываясь внутри корпуса с клубами серого, словно порохового дыма, но броню пробивали, хотя и просто раскалываясь иногда сразу после этого.

В ответ «Громобой» сумел временно заставить замолчать обе башни своего противника, вырвав себе передышку. Носовая башня замерла неподвижно после очередного попадания, а кормовая не могла стрелять вправо из-за дыма сильного пожара в руинах кормового мостика, после того, как под ним взорвался каземат на батарейной палубе, а следом еще один, палубой выше, и вынужденно перенесла огонь на «Суворов» из своего единственного правого орудия.

В 14:06 из тумана левее наших атакующих второго и третьего отрядов показался японский крейсер «Асама». Видимо, исправив повреждение, он спешил занять свое место в строю и шел прежним курсом своей эскадры.

Обнаружив свой отступающий флот и преследующие его русские старые корабли, «Асама» лег на норд-вест и увеличил ход до полного, открыв огонь всем правым бортом по «Апраксину» и двум устаревшим крейсерам, державшимся на траверзе броненосца береговой обороны. «Адмиралы» к этому времени немного вырвались вперед, по отношению к «антикварам» и «князьям». При этом они закрывали собой японца от броненосцев Небогатова, но «Донской» и «Мономах» его прекрасно видели и начали отвечать левым бортом из свободных орудий, вместе с кормовой башней «Апраксина».

Дистанция была небольшой, поэтому накрытия начались почти сразу же с обеих сторон. Уже на второй минуте этой перестрелки, после первого же попадания шестидюймовой стальной бомбы с «Нахимова», из-под задней трубы «Асамы» повалил пар и крейсер начал быстро сбавлять ход, не прекращая огня. Получив в течение следующих трех минут еще несколько попаданий, в том числе тяжелыми снарядами, он начал сильно отставать от своих, едва держа 10 узлов. Продержавшись под огнем старых русских кораблей всего пять минут, первоклассный, но невезучий японский крейсер отвернул влево и снова скрылся в тумане в 14:12.

Но еще до этого, в 14:08, отступающие крейсера Камимуры обогнали пытавшиеся уйти с поля боя, покалеченные «Микасу» и «Сикисиму», пройдя у них за кормой.

Увидев в четырех румбах левее своего курса два подбитых японских броненосца, уползающих на запад, Небогатов тут же приказал принять на два румба вправо, чтобы ввести в действие кормовые башни, для обстрела новых целей, не ослабляя огня по японским броненосным крейсерам.

Начиная с 14:10 оба недобитка находились под плотным огнем кормовых башен и свободной артиллерии левого борта второго и третьего броненосных отрядов, получая попадания бронебойных снарядов и не имея возможности заняться срочным исправлением повреждений, держа максимально возможный ход.

В ответ «Микаса» и «Сикисима» открыли огонь из казематов уцелевшего левого борта и кормовой башни флагмана, также добившись нескольких попаданий в крайние левофланговые корабли русского флота, что, впрочем, не ослабило их огня и не сбавило хода. На «Мономахе» возник пожар в корме, быстро потушенный, а «Донской» временно лишился одного палубного орудия, которое удалось вскоре починить

Только разгоревшаяся перестрелка прекратилась через шесть минут, так как противники потеряли друг друга из вида в сгустившемся тумане, после чего русские снова повернули на юго-юго-запад, продолжив преследование уже почти растаявших в дымке замыкающих крейсеров японской боевой линии.

В 14:12 «Россия» и «Громобой» с семи кабельтовых стреляли из уцелевших палубных установок почти прицельно по тем местам своих противников, откуда еще сверкали вспышки ответных выстрелов. В то время как у японцев из башен, с их грубой гидравликой, выцеливать не получалось, и они просто вгоняли залп за залпом в высоченные борта русских крейсеров. В казематах было проще, но им мешал дым от начинавшихся всюду пожаров, широким шлейфом уходивший в сторону наседавших русских.

К этому времени с нашего первого отряда снова увидели голову японской колонны, и вновь довернули носовые башни на оставшиеся два японских броненосца, разделив свой огонь между прежними целями (броненосными крейсерами), вновь открывшимися.

Вскоре с «Громобоя» было прекрасно видно, как тяжелые снаряды входят в корпус и надстройки «Асахи» с кормы, но явных повреждений от их попаданий заметно не было. Оставшиеся орудия на нем продолжали стрелять как заговоренные.

Идя на норд-норд-вест, оба японских броненосца вели за собой все остатки объединенного флота и продолжали громить наши броненосные крейсера. «Фудзи» не мог разогнаться более 15 узлов, страдая от продольного огня с носовых углов и начав садиться носом, обильно принимая воду в носовые отсеки, многократно пробитые вдоль и поперек 75– и 152-миллиметровыми снарядами.

Не желая выходить из боя и всаживая один залп за другим в «Россию», самый старый японский броненосец упрямо шел вперед, казалось, совершенно игнорируя сыпавшиеся на него снаряды. Его уцелевшие орудия вели огонь, начав давать залпы заметно чаще. У него словно открылось второе дыхание, а наши многочисленные попадания средних калибров бесследно тонули в его необъятном корпусе. Три шестидюймовки и носовая башня, способные стрелять на правый борт, выбивали на «России» одно орудие за другим. Несмотря на яростный огонь русских пушек, японская артиллерия не замолкала. Наоборот, после 18-минутного молчания кормовая башня «Фудзи» пришла в движение, развернувшись в диаметральную плоскость для заряжения орудий. А на кораблях Иессена к 14:20 осталось в действии не более четверти орудий левого борта.

Эсминцы второго отряда, под командованием капитана второго ранга Андржиевского, так и не смогли догнать наши броненосные крейсера, шедшие на 18 узлах. К 14:06 на «Бравом» начались проблемы в правой машине, о чем немедленно сообщили командиру отряда. В этот момент миноносцы находились между нашими броненосными крейсерами и первым отрядом броненосцев, пытаясь выйти в атаку на головные корабли японской колонны. Размахи бортовой качки клали корабли с борта на борт. Крены доходили до 40°.

Понимая, что на такой волне на 20 узлах миноносцам долго не продержатся и что доклад с «Бравого» – это лишь первый звоночек накапливавшихся проблем в механизмах, Андржиевский поднял на флагманском «Бодром» сигнал: «Делай как я» и ринулся в атаку на японскую колонну. Быстро сближаясь с противником, миноносцы избрали своими целями «Ниссин» и «Идзумо».

Едва русские эсминцы двинулись в атаку и пересекли курс своих броненосцев, средняя и противоминная артиллерия японских крейсеров перенесла огонь на них. Но миноносцы продолжали сближение, виляя под накрытиями. С четырех побитых броненосных крейсеров набиралось не слишком много стволов, так что заградительный огонь оказался недостаточно плотным. И, тем не менее, в 14:10 шестидюймовый снаряд с «Ниссин» разорвался в первой кочегарке «Бравого». Эсминец окутался паром и на три минуты замер на месте под обстрелом, получив почти сразу второе такое же попадание под мостик. Но вскоре механики смогли перекрыть клапаны, дав 12-узловой ход, и подранок, отвернув вправо, смог выйти из-под огня, получив напоследок еще несколько попаданий мелких снарядов.

Увлекшись добиванием «Бравого», японцы подпустили оставшиеся три эсминца к своим крейсерам на 3–4 кабельтовых. В этот момент шедший головным во втором отряде «Идзумо» получил попадание тяжелого снаряда в котельное отделение или сразу в два, второе и третье, так как из обеих задних труб и из-под них, почти одновременно, повалил пар, и крейсер начал быстро терять ход. Это позволило нашим миноносцам приблизиться к нему на 1,5–2 кабельтовых для торпедного выстрела.

«Бодрый» выстрелил обе торпеды в «Идзумо», а «Громкий» и «Грозный» дали полный залп по оказавшемуся ближе всех «Ниссину», стреляя с 3 кабельтовых вдогонку. Отстрелявшись, миноносцы тут же отвернули вправо, встав кормой к японцам, и начали отходить, резко маневрируя ходами и меняя курсы. Уже на отходе «Бодрый» получил попадание шестидюймового снаряда в первый торпедный аппарат, который снесло за борт, а 76-миллиметровый снаряд пробил борт в корме ниже ватерлинии. Имелись также многочисленные осколочные повреждения. На «Громком» была разбита радиорубка и поврежден левый холодильник, а «Грозный», на отходе, получил попадание в рулевой привод и мог теперь управляться лишь машинами. На всех миноносцах были серьезные потери в экипажах.

Из шести выпущенных торпед в цель попала лишь одна. В 14:12 чуть впереди носовой башни флагмана 2-го японского боевого отряда встал столб воды, выше мостика. Почти совсем остановившийся крейсер начал быстро садиться носом и крениться вправо. Вскоре зыбь начала захлестывать в орудийные порты нижних казематов, которые так и не успели закрыть. Его тут же перестали обстреливать, перенеся огонь на «Ниссин», позволив экипажу покинуть обреченный корабль. Через три минуты его крен был уже 15°, а нос ушел под воду до канатных клюзов. Вода поднялась уже выше батарейной палубы с правого борта, и ни у кого не было сомнений, что он доживает свои последние минуты.

«Адзума» обошел его справа, сбросив несколько шлюпок и койки, ведя огонь по русским броненосцам и получая снаряды в ответ. После чего добавил хода, чтобы заполнить образовавшийся промежуток в колонне.

Развившие максимальный ход три концевых броненосных крейсера японского 2-го отряда также обогнали своего тонущего собрата. Идя на 18 узлах, они быстро удалялись от наших второго и третьего броненосных отрядов. Старые корабли, не жалея людей и механизмов, выжимали просто фантастические для них 14,5 узлов, но японцы все равно шли быстрее, и в 14:18 они задробили стрельбу, так как из-за возросшей дистанции и ухудшившейся видимости невозможно было различать знаки падения своих снарядов и корректировать огонь. От японских крейсеров остались видны лишь верхушки мачт, и те скоро скрылись в тумане и дыму.

В 14:22, когда фронт старых броненосцев обогнал «Идзумо», он резко повалился на правый борт и совершенно лег на бок, продолжая плавать в таком состоянии еще какое-то время. При этом дым из его труб стелился по поверхности воды, не поднимаясь вверх. Весь левый борт был заполнен спасающимися людьми. Некоторые бросались в воду, стараясь скорее отплыть от своего корабля. Через несколько минут крейсер перевернулся вверх килем и быстро нырнул под воду носом вперед, оставив после себя лишь черное дымное облако, плавающих людей и обломки[37].

Начиная с 14:18 против всего, пусть и поредевшего, японского флота остался лишь первый броненосный отряд, уже потерявший в самом начале боя один броненосец, да два отряда крейсеров. Причем броненосные крейсера были на грани потери боеспособности. Их высокие борта были покрыты множеством рваных дыр от тяжелых японских фугасов. Тысячи больших и маленьких осколочных пробоин испятнали всю обшивку. Большая часть артиллерии была выведена из строя, полыхали большие пожары.

«Громобой» имел две подводные пробоины позади броневого пояса от среднекалиберных снарядов. Затопления удалось локализовать своевременными и четкими действиями дивизиона борьбы за живучесть. Поврежденные горловины люков заделали деревянными заглушками и подкрепили упорами. Объем затоплений оказался небольшим и ограничился скосами бронепалубы. Возникший крен спрямили контрзатоплениями. Японцы, похоже, целенаправленно били в ватерлинию, поэтому часть снарядов ложилась с недолетами, обрушивая на корабль массы воды и осколков. Была распорота первая труба. Из-за повреждения трубок осколками этого снаряда пришлось вывести из действия четыре котла в первой кочегарке. Обе кормовые мачты были сбиты и рухнули за борт. От прямого попадания тяжелого снаряда раскололась броневая плита пояса, но удержалась на остатках болтов, хотя угольная яма за ней была быстро затоплена.

Снова пришлось спрямлять корабль, затапливая отсеки правого борта. Через осколочные пробоины на ватерлинии в носу начинало заливать помещения над бронепалубой. Пробоин было так много, что все просто не успевали заделывать, к тому же волны, бившие на полном ходу в дырявый борт, выбивали часть заделок, и все приходилось начинать сначала. Водоотливные насосы работали на пределе мощности, откачивая за борт черную от угольной пыли и копоти воду. Но крейсер продолжал бой, держась исключительно благодаря своим большим размерам.

«Россия», имевшая более серьезное бронирование по ватерлинии, чувствовала себя несколько лучше. К тому же её оппонент был постарше и помедлительней[38]. Из подводных повреждений пока были лишь две 127-миллиметровые плиты, вдавленные внутрь под кормовым шестидюймовым казематом, с разошедшимся заклепочным швом под ними. Образовавшуюся течь устранили довольно быстро, проконопатив щель паклей с цементом. Имелось несколько осколочных пробоин в подводной части ниже броневого пояса от разорвавшихся близкими недолетами снарядов, но их уже нашли и пытались заделать, а с поступлением воды пока справлялись насосы.

Зато артиллерия, имевшая гораздо худшую защиту, была выбита на три четверти на стреляющем борту. Из главного калибра уцелела лишь передняя правая 203-миллиметровая пушка нестреляющего борта. Трехдюймовки левого борта были выбиты полностью.

Бой уже утратил свою первоначальную динамику. Ослабшие и избитые корабли обоих флотов просто продолжали идти на параллельных курсах, вгоняя друг в друга залпы с минимальной дистанции. Русская эскадра сейчас растянулась на пять с лишним миль и состояла из трех отдельных частей, с более чем полуторамильным промежутком между броненосными отрядами. Крейсера вырвались вперед, почти на милю обогнав «Суворовых», причем легкие крейсера серьезно оторвались от броненосных, сбавивших ход сначала из тактических соображений, а после уже из-за накопившихся повреждений.

Старые русские корабли безнадежно отставали в этой суматошной гонке и не имели возможности поддержать далеко ушедшие вперед современные броненосцы и крейсера. Ветер сносил на северо-восток клубы дыма, смешавшиеся с туманом, и с «Николая I» уже не видели не только японцев, но даже и свой первый отряд. Однако они упрямо шли вперед, выжимая все из машин и котлов, постоянно слыша впереди справа грохот выстрелов, надеясь хотя бы нагнать и утопить подбитые японские корабли.

Небогатов приказал 3-му броненосному отряду и «князьям» «идти вперед, по способности, но сохранять строй в отряде». «Адмиралы», уже и так вырвавшиеся вперед в азарте погони, густо дымя из труб, еще добавили хода. Казалось странным, что от них совсем не отставал ветеран – «Нахимов», воинственно развернувший в нос обе бортовые башни и уверенно державший более 15 узлов на лаге, несмотря на крутую зыбь.

Ближе к половине третьего даже наши новые броненосцы начали сбавлять ход из-за повреждений дымовых труб и потекших трубок в котлах на двух головных кораблях, а на «Бородино» начал греться опорный подшипник в правой машине, но механики держали обороты, охлаждая его маслом. С падением скорости первого броненосного отряда, расстояние между японскими кораблями и «Суворовыми» стало сокращаться слишком медленно. К тому же японцы, оторвавшись от Небогатова и Энквиста, начали снова перестраиваться в кильватерную колонну, сомкнув интервалы между броненосными крейсерами и выдвигая их вправо. Едва вставая в колонну, они тут же вступали в бой, обрушивая свою артиллерию, какую удавалось навести, на едва державшиеся крейсера Иессена, стреляя по броненосцам лишь из того, что оставалось. Еще одним тревожным моментом было то, что японские залпы заметно участились. Судя по поднимаемым сигналам, флагманским кораблем у противника теперь стал крейсер «Ниссин».

Крейсера Уриу, получив какой-то сигнал с нового флагмана, начали сближаться с Добротворским, пытаясь, видимо, выйти в торпедную атаку на наши броненосные крейсера, уже не имевшие возможности их отогнать.

Видя это, русские бронепалубники чуть довернули на них, имитируя контратаку и открыв порты торпедных аппаратов на «Жемчуге» и «Изумруде». Не зная, что эти порты пусты, японцы прекратили сближение и легли на первоначальный курс, но Добротворский курс менять не стал, теперь уже сам начав пугать японские броненосцы своими крейсерами с открытыми торпедными портами.

Почти сразу «Фудзи» перенавел на него свои оставшиеся шести-дюймовки, по-прежнему вцепившись в «Россию» главным калибром. Однако это все почти не меняло тяжелого положения наших броненосных крейсеров.

Понимая шаткость сложившейся ситуации, в 14:29 Рожественский приказал дать сигнал отходить вправо. С «Суворова» выстрелили зеленой ракетой, завидев которую, все русские отряды, имевшие контакт с противником, почти одновременно начали плавно отворачивать от японской колонны. Уже на развороте с «Бородино» дали прощальный полный бортовой залп по «Фудзи» с 25 кабельтовых, кучно легший вокруг броненосца. При этом наблюдалось не менее трех попаданий. В том числе 305-миллиметровым снарядом в боковую плиту кормовой башни, развернутой в тот момент на правый борт, на наши броненосные крейсера.

Почти сразу из неё поднялся столб желто-белого пламени, как картонку скинувший в море броневую крышу, а спустя мгновение чудовищный взрыв буквально вывернул наизнанку всю корму корабля, разбросав в стороны куски корпуса и брони. Броненосец исчез в огромном дымном облаке, с которым смешались клубы пара из раздавленных взрывной волной котлов.

Долгие две секунды на русских кораблях стояла звенящая тишина, а потом, как по команде, восторженное «ура-а-а!» вырвалось из сотен глоток одновременно на всех кораблях эскадры. Казалось, это «ура», раскатившееся над волнами, должны были слышать даже японцы.

Глядя на расползающееся грибовидное облако на месте гибели «Фудзи», Рожественский выдохнул с облегчением: «С нами сегодня бог!» И трижды истово перекрестился.

Спустя несколько секунд приказал твердым голосом: «Отбой отхода. Общая атака!» Мельком взглянув на схему маневрирования на стене рубки, добавил: «Генеральный курс вест, крейсерам приблизиться к броненосцам! Держать обороты любой ценой!»

Почти развернувшиеся на восток русские корабли, заметив белую и красную ракеты, взмывшие в небо с «Князя Суворова», резко переложили «лево руля», лихо кренясь на крутой циркуляции, и ринулись в новую атаку на начавший отворачивать влево японский флот. Чтобы подойти ближе к своим броненосцам, крейсера легли на зюйд-зюйд-вест, встав к противнику правым бортом и открыв ураганный огонь из всех стволов. Попутная зыбь сейчас била крейсерам в поврежденный борт, что сильно увеличило давление на вставленные в пробоины заделки, и скорость затопления начала расти. Но к этому времени часть дыр удалось более-менее надежно заглушить, а с остальными пока справлялись насосы.

К неожиданно мощному огню крейсеров добавились носовые залпы броненосцев. Причем при таком количестве целей с каждого броненосца могли действовать по две шестидюймовые башни с каждого борта и носовая двенадцатидюймовая. Снова сказалось преимущество башенной артиллерии «Суворовых», позволившее сосредоточить столь мощный огонь при лобовой атаке. Шквал русских снарядов обрушился на избитые японские корабли, и они, не выдержав натиска, побежали.

Ни о каком строе никто уже не задумывался. Корабли просто давали самый полный ход, спеша поскорее выйти из-под обстрела, держась западных и юго-западных курсов. Но в этот момент бывшие замыкающими в японской колонне «Ивате» и «Якумо» уперлись в третий русский броненосный отряд, вывалившийся слева из грязной дымки всего в 12–16 кабельтовых и начавший подрезать их курс. Почти одновременно эти два крейсера, а затем и все остальные были замечены с кораблей Небогатова, немедленно развернувшего свои броненосцы на вест.

Продолжая гнать свои отряды прежним курсом, Небогатов не видел сигнала об отходе из-за дыма. Так же как не видел и приказа о начале третьей атаки. И благодаря всему этому оказался в нужное время в нужном месте. Выйдя из тумана и дыма в полосу нормальной видимости, «антиквары» оказались прямо на фланге отступающего японского флота и имели перед собой множество створившихся целей. Еще в тумане, обнаружив японцев с артиллерийских постов на мачтах и начав разворачиваться к ним правым бортом, они открыли кинжальный огонь с короткой дистанции.

Противник был к ним своим непострадавшим бортом и имел подавляющее превосходство над старыми кораблями по артиллерии. Зато у Небогатова и Энквиста были отдохнувшие после первой фазы боя корабли, прикрытые броней, и больше тяжелых орудий, а пистолетная дистанция стрельбы идеально подходила для наших бронебойных снарядов. К тому же японцы окончательно сломали свой строй и мешали стрелять друг другу.

Первый же залп «Николая I», прогремевший почти одновременно с залпом «Наварина», лег вдоль борта «Ивате», оказавшегося, несмотря на резкий отворот вправо, всего в 8 кабельтовых. Спустя секунду туда же вошли снаряды с «Наварина». На крейсере взорвался кормовой каземат, и из образовавшейся огромной пробоины показалось пламя мощного пожара, закрывшего дымом всю корму[39]. А откуда-то из-за этого дыма, видимо, из машинного отделения поднялся столб пара. Вскоре пар, стравливаемый из котлов, повалил также и из первой трубы, а затем и из второй. Крейсер начал заметно крениться на левый борт и совсем остановился.

«Сисой Великий», соблазнившись близостью «Ивате», также всадил в него свой первый залп, всего через 20 секунд, после первых двух, но, видя его катастрофическое положение, перенес огонь на «Якумо». Для централизованного распределения целей времени не было, поэтому все корабли стреляли в того, кто был ближе всего. Начав охват левого фланга японского флота, броненосцы береговой обороны и «Донской» с «Мономахом» лупили в левую скулу «Якумо» и «Токивы» из своих скорострелок бронебойными снарядами, поддерживаемые залпами десятидюймовых башен. Им помогал и «Нахимов», буквально тонувший в пороховом дыму после каждого залпа своего главного калибра, что, впрочем, никак не отражалось на убийственной точности огня. А с кормы японцев дожимали «Суворовы» и крейсера.

Не выдержав столь стремительного и мощного флангового удара, японский строй окончательно развалился. Сохранившие высокий ход корабли подрезали курс друг другу, шарахаясь от русских снарядов. Начавший было набирать мощь, ответный огонь японцев был полностью дезорганизован и ослаб настолько, что почти не наносил русским кораблям повреждений, в то время как наш перекрестный и прицельный обстрел был очень эффективным.

Спустя десять минут в клубах дыма и тумана можно было разглядеть лишь замерший неподвижно, горящий и оседающий в воду «Ива-те», имевший крен на левый борт почти в 20°, развороченную взрывом боезапаса и перекосившуюся носовую башню и объятую пламенем корму. Вода уже вливалась в огромную пробоину на месте кормового двухъярусного каземата, и крейсер начал быстро погружаться кормой, все больше заваливаясь влево. В 15:04 он перевернулся вверх килем и затонул.

В полутора милях к северо-западу от него тонул «Ниссин». Имевшийся вначале крен вправо выровнялся, но корма быстро уходила под воду. Когда стихла стрельба, волны захлестывали уже палубу юта и кормовые орудийные порты батарейной палубы. Крейсер не имел хода. Из задней трубы, вперемешку с дымом, валил пар, в батарее левого борта полыхал огромный пожар, и там рвались снаряды. Сбитая мачта рухнула в корму, левее трубы, придавив палубную шестидюймовку, командирский мостик был полностью разрушен и также горел.

Остальные корабли японского флота растаяли в грязной дымке. Их не стали преследовать, занявшись неотложным ремонтом. Русская эскадра легла в дрейф, собравшись вместе между тонущими японцами. Миноносцы, способные к самостоятельному маневрированию, занялись спасением экипажей гибнущих крейсеров.

Однако пострадавший тяжелее всех «Бравый» сам нуждался в помощи. Подошедший к нему «Громкий» пытался наладить откачку воды своими помпами, но ничего не получалось, мешала зыбь. Перебравшиеся на «Бравый» матросы помогали укреплять переборки, работали на ручных помпах, но повреждения по корпусу были слишком серьезными. Эсминец продолжал тонуть на виду у всей эскадры. К трем часам волны уже перекатывались через его палубу, и он продолжал погружаться. В 15:07 «Громкий» снял с него людей, и через четыре минуты миноносец затонул. Из его экипажа погибли два офицера и пять матросов. Еще двенадцать человек были ранены.

Глава 3

Как только стихла стрельба, по распоряжению командующего, с «Николая I» по радио вызвали крейсер «Урал», отставший от эскадры с началом боя. Так как его командир имел приказ «держаться вне перелетов и оказывать помощь поврежденным кораблям, покинувшим линию», крейсер первым оказался рядом с вышедшим из боя «Ослябей».

На вызов «Урал» отозвался сразу же, доложив, что находится рядом с «Ослябей». На поврежденном броненосце удалось подвести пластырь под опасную пробоину у носовой башни, что уменьшило поступление воды. Но сильная деформация обшивки не позволяла плотно перекрыть брешь и осушить затопленные отсеки, несмотря на работу всех водоотливных средств. К счастью, удалось остановить дальнейшую прибыль воды и остальные пробоины так и остались надводными, а множество осколочных дыр в небронированных частях борта заделывали деревянными клиньями и паклей. Сейчас оба корабля на малом ходу двигались к эскадре.

Следом вызвали госпитальные суда, оставленные на месте боя с разведывательными силами для вылавливания из воды остатков экипажей японских крейсеров. «Белый Орел» и Кострома», отозвавшись, назвали свои координаты в 20 милях к югу от места сражения. Им было приказано подойти к эскадре и избавить корабли от пленных японцев, а также, по возможности, принять раненых.

После предварительной переклички выяснилось, что из первого крейсерского отряда тяжелые повреждения получила лишь «Светлана», имевшая пробоину в носу, через которую начало затапливать носовые погреба и отделение динамо-машин. Но сейчас пробоину закрыли пластырем и поступление воды приостановили. Отсек динамо-машин уже полностью осушили, его оборудование не пострадало, а погреб пока остается в полузатопленном состоянии из-за выхода из строя помп, забитых угольной крошкой. Остальные крейсера имели повреждения надстроек и надводного борта, но не опасные. Артиллерия тоже почти не пострадала. А на «Изумруде» даже уцелела рация. После получения доклада с легких крейсеров их тут же отправили в разведку в секторе от южных до западных румбов, куда скрылись японцы, на глубину до 20 миль. Начать предписывалось с юга, для встречи плавучих госпиталей.

Крейсера ушли в разведку в 15:10. К этому времени ветер уже разогнал клочья дыма, и видимость временами достигала 70 кабельтовых, порой ухудшаясь до 20–30. Туман и мгла по-прежнему заволакивали море неровными полосами. Через пять минут в дозор на север и восток на удаление 4–5 миль от эскадры были отправлены «Безупречный» и «Громкий», а на запад – еще два миноносца.

Оградив себя таким образом от возможных неожиданностей, Российский тихоокеанский флот занялся исправлением наиболее опасных повреждений. Еще только смолкли последние залпы, над морем сразу разнеслись звуки работы десятков топоров и кувалд, подгонявших и укреплявших в пробоинах вблизи ватерлинии деревянные щиты, обтянутые парусиной, приготовленные еще на переходе на всех кораблях и хранившиеся под броней. Любыми подручными средствами – от деревянных чепиков до матросских коек и матрасов – заделывались осколочные пробоины, наиболее близкие к воде. Всем чем можно откачивали воду из затопленных отсеков.

Выбитая японскими снарядами изо всех щелей угольная пыль осела на потных лицах матросов и офицеров, сделав их черными, как при угольном аврале. Смешавшись с водой от всплесков разрывов снарядов и из пожарных рукавов, при тушении пожаров, покрыла грязной липкой коркой все палубы и обломки переборок, трапов и прочих конструкций, разбитых и разбросанных всюду. На эту грязь сейчас просто не обращали внимания, наспех обтирая рукавами чумазые лица, работая без перекуров. Никто не знал, сколько продлится эта передышка, и люди спешили скорее заткнуть опасные дыры.

Минеры торопились успеть проложить временные линии связи там, где оказались нарушены основные и резервные. Артиллеристы ремонтировали поврежденные орудия и противоосколочную защиту. В недрах всех пострадавших в бою кораблей стоял невообразимый грохот авральных ремонтных работ.

Развернувшись целым бортом к катившимся с норда волнам, застопорив ход, русская эскадра активно обменивалась сигналами.

Командиры докладывали о потерях и состоянии своих кораблей флагманам, те докладывали о степени боеспособности своих отрядов командующему и получали от него и его штаба распоряжения и инструкции и доводили их до командиров кораблей. Штаб анализировал полученную информацию и решал, что делать дальше.

Преследование отступающего японского флота немедленно было невозможно, так как держать достаточно высокую скорость на данный момент могли лишь «Князь Суворов», весь избитый и все еще горящий, однако сохранивший большую часть артиллерии, и «Орел», пострадавший сравнительно мало. На «Бородино» требовалось срочно остановить правую машину для кратковременного ремонта, «Александр III» имел очень большие разрушения надводного борта в носу и не мог идти при такой волне большим ходом. Броненосные крейсера также не могли держать большого хода из-за повреждений в трубах и котлах. Кроме того, они оба имели пробоины у самой ватерлинии, в которые на скорости начинали захлестывать волны, что в сочетании с почти полным разрушением обшивки левого борта выше бронепояса и увеличившейся от затоплений осадкой могло привести к катастрофе. Можно было уверенно сказать, что они оба едва держатся на плаву. К тому же вести эффективный огонь с них можно было только правым бортом. Скорости второго и третьего броненосных отрядов для погони было явно недостаточно, к тому же их механизмам нужна была передышка.

Бой с самого начала пошел совершенно не так, как планировалось, но основные боевые приемы, отработанные на учениях, оказались очень кстати и позволили свести на нет огромное превосходство японцев в артиллерии. Полностью оправдала себя очень агрессивная тактика, к которой оказался совершенно не готов противник, а многократно обкатанные в штабных играх перестроения и маневры эскадр позволили не терять время в бою на анализ ситуации, лишь выбирая из уже проработанных вариантов тот, что максимально подходил на данный момент. Благодаря этому все действия наших отрядов были быстрыми и четкими, совершенно неожиданными для японцев, и позволили вести бой так, как было нужно нам. В конечном итоге противник сломал свой строй и утратил возможность оказывать организованное сопротивление. Но к этому времени наша эскадра уже не имела возможности его добить, и контакт был потерян.

Исходя из этого, на данный момент первоочередной задачей было признано незамедлительно провести поиск поврежденных кораблей противника и по возможности их догнать и прикончить. Но при этом обязательным условием является отрыв от японцев до наступления темноты, чтобы избежать ночных минных атак.

О серьезности нанесенного противнику урона говорить было сложно. Из главных сил японского флота достоверно потоплены были один броненосец и три броненосных крейсера. Треть от его состава. Но два вышедших из боя броненосца сохранили способность вести ответный огонь до последнего момента, когда их видели, несмотря на множество попаданий, которые они получили. «Микаса» и «Сикисима» на двоих впитали в себя почти половину штатного боекомплекта первого броненосного отряда и сохранили ход, управляемость и часть артиллерии, несмотря на минимальную дистанцию, с которой по ним стреляли. Поэтому нельзя быть уверенным в том, что они выведены из строя. «Асахи» и остальные броненосные крейсера смогли достаточно быстро оторваться от нашей эскадры, следовательно, их повреждения еще меньше.

В то же время с нашей стороны был потоплен один миноносец и еще два имели очень тяжелые повреждения. Безусловно, потеряли боеспособность «Россия» и «Громобой».

Хотя оба эти крейсера имеют небольшие затопления, но чтобы гарантированно пустить их ко дну, достаточно одной подводной пробоины или просто продолжать идти большим ходом, когда волны захлестывали в наиболее низкие дыры. Практически весь надводный борт выше поясной брони разбит множеством попаданий. Только двенадцатидюймовых набирается около двадцати в каждого. Причем все в один левый борт. Серьезно повреждены трубы, часть котлов выведена из строя. Они теперь не в состоянии держать более 10–12 узлов. Вся верхняя палуба завалена обломками надстроек. Пожары до сих пор не удается потушить, поэтому в некоторые помещения пока нет доступа и точный объем повреждений еще не известен. Вне всякого сомнения, если бы крейсера находились под таким огнем еще хотя бы десять – пятнадцать минут, их было бы уже не спасти.

Очень большие разрушения были на «Князе Суворове». Но боеспособности он не потерял. Сохранилась в целости вся поясная броня, несмотря на множество попаданий в неё. Через отверстия ослабших броневых болтов были затоплены несколько мелких отсеков за броней, но вызванный этим небольшой крен был компенсирован контрзатоплениями. Осадка увеличилась незначительно. Пожары были взяты под контроль и скоро будут ликвидированы. Котлы и машины не пострадали.

Правда, в начале третьего часа дня, когда дым от пожаров через вентиляцию начало затягивать в котельные и машинные отделения, там было очень тяжело работать. Пришлось даже на некоторое время вывести людей из кормового отделения носовой кочегарки, выключив принудительную вентиляцию, но давление пара постоянно держалось на максимуме. Защитные брустверы вокруг дымовых труб устояли, хотя и были смяты в двух местах. Несмотря на множество осколочных пробоин в трубах, частично уже заделанных, тяга почти не упала и броненосец, по уверениям старшего механика, гарантированно может держать 16 узлов хода.

Тяжелым снарядом, влетевшим в амбразуру кормового каземата, были выведены из строя оба 75-миллиметровых орудия левого борта, стоявшие в нем. Весь расчет каземата был выбит осколками и взрывной волной. Часть осколков этого снаряда попала также в каземат правого борта, разбив беседки с трехдюймовыми снарядами и вызвав возгорание пороха из разбитых гильз. С этим пожаром быстро справились, восстановив орудия, однако орудия левого борта восстановлению уже не подлежали.

Легкая обшивка надводного борта сплошь покрылась осколочными пробоинами, а во многих местах были большие дыры от снарядов, местами соединявшиеся друг с другом и покрывающие одна другую, от чего не удавалось точно определить количество попаданий. Носовая шестидюймовая башня могла действовать только на ручном приводе, в средней башне оборвало ствол левого орудия примерно на половине длины. Кормовая башня главного калибра получила не менее четырех попаданий тяжелыми снарядами. Был разбит механизм вертикального наведения её правого орудия, а сама башня заклинена из-за того, что броневую плиту её барбета с левого борта силой взрыва вдавило внутрь и зажало опорные катки, повредив станок левого орудия. Остальная башенная артиллерия уцелела, несмотря на несколько прямых попаданий в башни. Было зафиксировано несколько отказов электропривода наводки орудий главного калибра, но во всех случаях башни удавалось быстро ввести в строй. (Подобные отказы были на всех «Суворовых» по причине ненадежности контактов электроцепей, но окончательно исправить это было возможно лишь в базе.) Зато из восьми палубных трехдюймовок осталась лишь половина: две на левом борту и столько же на правом.

Шедший вторым в строю «Александр III» также получил множество попаданий и имел большие разрушения в легкой обшивке борта и надстройках. Мачты и трубы устояли, хотя грот-мачта была перебита между верхней палубой и палубой мостика. Прямым попаданием 305-миллиметрового снаряда была разбита средняя башня левого борта. Попадание пришлось в лобовую плиту, чуть выше мамеринца. Взрывной волной башню перекосило на катках, сдвинуло все её броневые плиты и задрало крышу, сорвав башенку наводчика и все остальное, что выступало за плоскость крыши. Станок правого орудия в самой башне был разбит, а весь расчет переранен.

«Еще один такой же снаряд угодил в передний край брони кормового каземата, но броня выдержала, лишь оплавившись. В каземате разбросало беседки со снарядами, но они не взорвались. Все, что было на стене, оказалось сброшенным на палубу, но орудия и люди не пострадали и каземат продолжал действовать. Взрывной волной порвало обшивку борта перед казематом и разрушило офицерскую кают-компанию, через которую осуществлялась подача боеприпасов в кормовые казематы. Матроса, тащившего беседки со снарядами, завалило мешками с углем, которыми был прикрыт коридор подачи, но сам он не пострадал, только не смог вытащить из-под угля свои сапоги и снаряды».

Наиболее опасные повреждения нанесли два или три тяжелых фугаса, угодивших почти в одно и то же место в самом носу. Силой их взрывов вырвало часть форштевня и огромный кусок обшивки над вторым бронепоясом, но броня снова устояла. Незначительное расхождение бронеплит даже не нарушило общей герметичности обшивки. Была полностью разрушена кают-компания кондукторов, а в наружной обшивке образовалась пробоина, площадью около восьми квадратных метров, находящаяся всего в двух с небольшим метрах над поверхностью воды и захлестывавшаяся наиболее высокими волнами. Дивизион борьбы за живучесть немедленно приступил к восстановлению герметичности поперечной водонепроницаемой переборки на 32-м шпангоуте, пробитой осколками. В кормовые отсеки было принято около 500 тонн воды, чтобы задрать нос повыше.

Остальные попадания сильно повредили надстройки и надводный борт, но на боеспособности никак не отразились. Так же как и на флагмане, броня ни разу не была пробита и подводная часть не имела повреждений. Силовая установка уцелела, и корабль сохранил возможность держать полный ход. Не имевшие никакой защиты, 75-миллиметровые пушки на надстройках были выбиты на треть. Как и на всех русских кораблях, получивших сегодня тяжелые повреждения, не раз вспомнили добрым словом максимальную разгрузку кораблей, позволившую поднять над водой лишние сантиметры брони.

Однако с такими «распахнутыми воротами» в носу броненосец не мог больше участвовать в серьезном бою. Даже просто морской переход был серьезным риском. Любая большая волна, ударившая в нос, могла отправить его на дно.

Находившиеся под огнем сравнительно недолго «Бородино» и «Орел» не успели получить серьезных повреждений. Несколько возникших на них возгораний были быстро потушены. Артиллерия и механизмы не пострадали. Разбитые палубные трехдюймовки можно было не принимать в расчет.

На остальных кораблях также имелись лишь незначительные повреждения от кратковременного и неорганизованного японского огня, и они все полностью сохранили боеспособность.

Из наблюдений за огнем противника следовало, что японцы применяли тактику сосредоточения массированного огня нескольких кораблей по одной цели, так же как и мы. Но при этом они иногда стреляли залпами с нескольких кораблей одновременно, по крайней мере в начальный период боя. Один такой залп наблюдали с «Николая I» при обстреле противником «Осляби». «Одновременно до 30 снарядов упало за самой кормой броненосца, подняв при этом смерч воды. Даже представить страшно, что было бы, попади они все разом в корабль».

Противник использовал три типа снарядов, баз какой-либо системы, вперемешку. Первый тип имел очень чувствительный взрыватель, срабатывавший даже от удара о воду, самую тонкую обшивку или даже рангоут кораблей. Обладая очень мощным фугасным действием, такие снаряды разрушали обшивку в небронированных частях и надстройке, но броню не пробивали, лишь оплавляя её поверхность. При взрыве этих снарядов образовывалось большое черное облако удушливого дыма и тучи мельчайших осколков. Однако при ударе в бронированный борт, такие снаряды иногда просто раскалывались без разрыва, а рассыпавшаяся из них взрывчатка сгорала. Такие попадания наблюдались в «Громобой» (два в пояс и два в броню казематов), «Россию» (два в пояс) и «Суворов» (одно попадание в лобовую плиту кормовой башни).

Второй тип снарядов имел менее чувствительный взрыватель и не всегда сразу взрывался, падая в воду. При попадании в борт корабля он давал разрыв уже внутри. При этом его взрыв имел очень высокую температуру и вызывал возгорание всего, что было вокруг, даже корабельной краски на обшивке. При попадании в броню он выплавлял в ней достаточно глубокие лунки, причем сталь после застывала каплями и сосульками, но даже тонкую трехдюймовую плиту снаряд такого типа, даже главного калибра броненосцев, пробить не мог. Их разрывы сопровождались очень яркой вспышкой и клубами желто-бурого дыма.

Несмотря на большую силу взрыва этих двух типов японских снарядов, внутренние помещения и оборудование, имевшее хоть минимальную защиту в виде колосников, стальных тросов, мешков с углем или просто листовой стали достаточной толщины, оставались чаще всего не поврежденными. Их основным воздействием была взрывная волна, дополненная осколками, чаще всего мелкими, вплоть до металлической пыли. Несколько прямых попаданий в броневые башни и рубки не смогли вывести их из строя, хотя они и испытали мощнейшее сотрясение. Массы осколков при этом были отражены противоосколочной защитой, которая к концу боя была вся иссечена и изрублена ими, но почти везде устояла на своих местах.

Но по броненосным крейсерам были применены также и 305-миллиметровые снаряды третьего типа. Они пробивали броню, вплоть до шестидюймовой толщины, но были недостаточно прочными и поэтому иногда разрушались без разрыва, едва проломив броневую плиту. Кроме того, имели маломощный заряд взрывчатки, образовывавшей при взрыве густые клубы серого дыма. Их разрушительное действие было незначительным, но один такой снаряд пробил плиту бронепояса на «Громобое», угодив в неё ниже уровня воды.

Получив доклад о повреждениях, Рожественский занялся переформированием своего флота. Чтобы ставшие тихоходными броненосные крейсера и «Ослябя» не сдерживали остальной флот, их решено было отделить от основных сил. Утратившие боеспособность корабли сводились в один отряд, старшим в котором назначался командир «Александра III» капитан первого ранга Бухвостов, назначенный на эту должность, несмотря на его активные протесты. Однако прямой приказ охранять поврежденные корабли и любой ценой довести их до своих транспортов и мастерских, поставил точку в этом вопросе. Для разведки, в подчинение Бухвостову передали все оставшиеся миноносцы, три из которых пришлось брать на буксир. На «Громком» вышла из строя правая машина, а «Бедовый» лишился хода из-за повреждений в котельных отделениях, полученных в атаке. «Буйный» имел полузатопленное машинное отделение и продолжал медленно погружаться.

Была уже половина четвертого. Русская эскадра начала строиться в две колонны. В правой шли «Суворов», «Бородино» и «Орел», за ними второй и третий броненосные отряды в полном составе. Это были теперь главные силы второй тихоокеанской эскадры.

Левую колонну вел «Александр III». За ним шли «Россия», «Громобой» и «Светлана». Шли на 10 узлах, проложив курс на залив Миура, надеясь нагнать кого-нибудь из поврежденных японских кораблей, направляющихся туда. Пары на всех кораблях держали для самого полного хода. Ни на минуту не прекращались ремонтные работы. Палубы очищались от обломков и грязи. Все разбитое и ненужное отправлялось за борт.

На флангах, до отделения подранков от остальных сил, снова были выставлены миноносцы, но их осталось только четыре, «Безупречный» пока не мог держать большой ход и держался между колоннами, исправляя повреждения.

В 15:45 за левым траверзом колонны, возглавляемой «Александром», показался «Ослябя», сопровождаемый «Уралом». По приказу командующего, корабли «инвалидной команды» сбавили ход до самого малого, поджидая подранка. На «Суворове» подняли сигнал: «С возвращением!», запросив: «Каким ходом можете идти?» С осевшего носом и все еще имеющего небольшой крен влево броненосца ответили: «Можем держать 10 узлов. Видели 4 японских миноносца, ушедших на запад». С флагмана просигналили: «Благодарю за службу!», приказав занять место между «Громобоем» и «Светланой». «Уралу» было приказано держаться на правом траверзе «Александра III».

К четырем часам пополудни все покалеченные русские корабли собрались вместе и вновь двинулись на юго-запад, вслед за своими более везучими собратьями.

Глава 4

В 15:40 Добротворский встретил госпитальные суда, передав на них флажным семафором: «Был бой. Нами потоплены «Фудзи», «Идзумо», «Ниссин» и «Ивате». Наши все на плаву», после чего крейсера сообщили курс, выводящий на эскадру, и отвернули резко вправо, продолжая разведку, встав во фронт, развернутый с севера на юг на 4 мили, и держа полный ход.

Они теперь шли строго на запад, надеясь в скором времени обнаружить остатки японского флота и навести на него свои броненосцы. В 15:47 был обнаружен дым одиночного корабля, чуть правее курса крайнего правого во фронте «Изумруда». Продолжая сближение, вскоре удалось разглядеть, что это «Асахи». С марса на фок-мачте «Олега» было видно, что броненосец стоит без хода, скорее всего, исправляя подводные повреждения, развернувшись левым бортом к ветру. Об этом немедленно отправили телеграмму, сразу получив квитанцию и приказ отходить к эскадре, не обнаруживая себя.

Развернувшись на восемь румбов, корабли Добротворского оказались снова в разомкнутой кильватерной колонне и на 15 узлах пошли на север, навстречу своим броненосцам, быстро сокращая интервалы в строю и не упуская из вида обнаруженного противника. Через восемь минут прямо по курсу показались наши поредевшие главные силы.

Идя на юго-запад, Рожественский получил нешифрованную телеграмму со своих крейсеров, обнаруживших «Асахи». На действующем флоте немедленно увеличили ход до полного. В 15:58 левее курса показались и сами крейсера, вскоре вставшие левее колонны броненосцев, в 15 кабельтовых. По их наводке чуть довернули вправо и вскоре обнаружили прямо по курсу сначала дым, а потом и сам броненосец, лежавший в дрейфе в 70–75 кабельтовых прямо по курсу.

Появление русских кораблей, приближающихся на полном ходу, судя по всему, оказалось полной неожиданностью для японцев, поскольку «Асахи» оставался без движения левым бортом к нам еще какое-то время. Офицер-наблюдатель из рубки на фок-мачте «Суворова» доложил, что броненосец дал ход и начал разворот вправо, лишь когда мы приблизились к нему на 55 кабельтовых. Расстояние сокращалось очень быстро, и казалось, что его участь уже предрешена, но в 16:18 была получена радиограмма с госпитального судна «Орел»: «Атакован пятью броненосными крейсерами. Нахожусь под огнем, отхожу на запад».

Получив эту депешу, Рожественский выругался в сердцах и саданул кулаком по броне боевой рубки. Тут же успокоившись, взглянул на штурманские прокладки на стене, где уже было отмечено место «Белого Орла» и «Костромы», согласно рапорту крейсеров. Через минуту он приказал повернуть последовательно на выручку плавучим госпиталям, а всем двенадцатидюймовым башням первого и второго отряда открыть огонь по «Асахи», до которого было уже чуть больше 40 кабельтовых. Руководить стрельбой отправили в рубку на мачту самого барона Гревеница, приплясывавшего от нетерпения рядом с командующим.

Поскольку на самом «Суворове» кормовая башня была безнадежно испорчена, а в носовой на такую дальность могло действовать лишь одно орудие, данные для стрельбы передавали из верхней рубки фонарем на идущий следом «Бородино». А тот уже вел пристрелку, давая залпы поочередно из носовой и кормовой башен. Для большей надежности передачи сигналов флагман вышел из строя вправо, сократив расстояние между броненосцами до самого минимума.

Крейсерам было приказано разворачиваться и идти на восток на максимально возможной скорости, но не сближаться с противником ближе, чем на 30 кабельтовых.

Инвалидам, маячившим на северо-востоке на границе видимости, дали приказ идти на юг максимально возможным ходом, а после того, как надежно убедятся, что японцев рядом нет, поворачивать на встречу с транспортами, которых также вызвали телеграммой, предписывавшей выдвигаться к пункту временного базирования. Расчищать им дорогу отрядили «Изумруда» с исправной рацией, послав его вперед в разведку на полном ходу с приказом топить всех, кто попадется. Главное – обеспечить скрытность отхода. Ему предписывалось встретиться с обозом и охранять его на последнем отрезке перехода вдоль японских берегов.

С 16:20 вся эскадра последовательно поворачивала влево и ложилась на новый курс, под грохот залпов тяжелых орудий. Из артиллерийской рубки докладывали, что уже пятый залп по практически неподвижной цели дал накрытие. После чего снаряды ложились в непосредственной близости от японского броненосца, но были ли попадания, видно не было. Стреляли не торопясь, соблюдая очередность и внося поправки, как на учениях. Ответного огня не было совсем. Вскоре старые пушки «антикваров» перестали доставать противника, лишь «Сисой», имевший современную артиллерию, да «Бородино» с «Орлом» дали еще пару залпов, после чего огонь прекратили. В общей сложности за пятнадцать минут выпустили шестьдесят четыре 305-миллиметровых снаряда без заметного результата.

Идя на восток на максимально возможных эскадренных 14 узлах, вскоре увидели дымы прямо по курсу, а потом и силуэты самих госпитальных судов, мечущихся под обстрелом и окруженных всплесками от японских снарядов. Над «Костромой» уже вился столб дыма от пожара. С ушедших на восток крейсеров открыли огонь по невидимому пока для броненосцев противнику. Вскоре «Олег» передал семафором, что видит японские крейсера. Один левее курса, похоже «Асама», так как имеет две мачты и две близкорасположенные дымовые трубы. А еще четыре находились прямо за транспортами. Опознать их не удалось, так как они идут прямо на нас и их закрывает дым.

Обнаружив наши крейсера, японцы прекратили огонь по госпиталям, начав перестроение в одну колонну, взяв вправо и подтягиваясь к «Асаме». В этот момент их удалось опознать как «Касуга», шедший головным, за ним «Адзума», «Токива» и «Якумо». При этом они начали пристрелку по нашим крейсерам, принявшим вправо, чтобы встать в голове своих броненосцев.

Глава 5

С «Суворова» увидели противника в двух румбах правее своего курса, в 60 кабельтовых, когда он уже почти закончил перестроение. Немедленно носовые башни всех броненосцев были наведены на «Асаму», над которым развевался адмиральский флаг.

Завидев наши поредевшие броненосные отряды, возглавляемые еще дымящим от пожара в офицерской кают-компании «Князем Суворовым», японцы оставили в покое Добротворского и перенавели свои орудия на новые цели. Дистанция сокращалась на полмили за каждую минуту. Пять первоклассных броненосных крейсеров приближались к русской эскадре в строе кильватерной колонны своим почти не участвовавшим в бою, а потому практически не поврежденным бортом, в то время, как левый борт нашего флагмана, которым предстояло принять новый бой, представлял собой жуткое зрелище.

Поначалу ни на одном из японских крейсеров не было заметно никаких повреждений. Словно они не были под нашим огнем целый час. Но по мере сокращения расстояния стали видны сначала развороченная задняя труба «Адзумы», застилавшая дымом кормовой мостик, потом сидевшая в воде неестественно глубоко корма «Асамы», выгоревший и разрушенный верхний передний каземат левого борта «Токивы». За японскими крейсерами были замечены миноносцы, медленно обгонявшие их по правому борту.

К 16:46 дистанция по дальномеру была ровно 30 кабельтовых, а головной «Асама» находился в трех румбах впереди нашего левого траверза. Японцы открыли огонь. Снова целью был «Суворов», по которому начал пристрелку «Асама». Остальные молчали. Русские корабли пока не отвечали, провожая своими башнями противника. На русском флагмане вышел из строя привод горизонтальной наводки носовой башни, а поскольку за японскими крейсерами виднелись миноносцы, явно намеренные атаковать, шестидюймовые башни приберегали для них.

Через несколько секунд наши легкие крейсера, бывшие сейчас, несмотря на снижение своего хода, в двух милях впереди броненосцев, открыли огонь по головному «японцу», проходившему их траверз, но после сигнала с флагмана начали обстреливать замыкающего в колонне «Якумо». Он ответил из казематных орудий. Вскоре к нему присоединился и «Токива», при этом оба японца не сводили стволов башен с «Суворова».

«Белый Орел» и «Кострома», закончив спасение остатков экипажей потопленных японских крейсеров, двинулись вслед за своей эскадрой на северо-восток, держа 10-узловой ход. В радиорубке «Белого Орла» постоянно дежурили минеры, ожидая приказа от Рожественского. На борту было 84 пленных японца, размещенных в кормовом салоне. Раненым оказали необходимую помощь, всех переодели в сухое и чистое и накормили. На «Костроме» было 69 спасенных, большая часть раненые. Для простоты их обслуживания всех японцев также разместили в просторной кормовой столовой, убрав столы и расставив лавки.

Около половины четвертого была получена телеграмма с запросом о местоположении. Немедленно отправили ответ и получили следующую депешу с приказом идти к эскадре с указанием курса. В 15:40 были встречены наши бронепалубные крейсера, сообщившие первые хорошие новости о произошедшем бое и уточнившие курс на эскадру.

После чего они отвернули к западу и вскоре пропали из вида. Почти сразу за этим в восточной части горизонта показались сначала дымы, а потом и силуэты четырех крейсеров. Два имели по две трубы, но на головном они были широко разнесены, а между ними стояла единственная мачта, а на втором двухтрубном мачт было две, а трубы стояли рядом. Он шел третьим в строю. Перед ним был трехтрубный крейсер, имевший две мачты с отнесенной назад третьей трубой, покосившейся и пробитой, из-под основания которой валил дым то ли от пожара, то ли из топок котлов. Замыкал колонну также трехтрубный корабль с двумя мачтами. Характерные силуэты головного и второго крейсеров не оставляли сомнений, что это «японцы». Они приближались.

Запертые в кормовых помещениях госпиталей пленные, заметив свои корабли, заволновались, начав улыбаться и по-другому поглядывая на своих спасителей, особенно офицеры. На всякий случай у дверей выставили по два десятка самых дюжих матросов. В котельные отделения передали приказ поднять пар до максимума.

Броненосные крейсера продолжали идти наперерез. На «Орле», а затем и на «Костроме» подняли сигнал: «Являемся госпитальными судами, находимся под защитой Красного Креста».

Японцы ответили требованием немедленно остановиться. Тогда русские снова повторили свой сигнал. Хотя и без этого было очевидно, что суда, несущие все положенные в данном случае опознавательные знаки и соответствующую яркую окраску, являются госпитальными.

В этот момент с северо-востока показался еще один двухтрубный крейсер, тут же повернувший наперерез. На нем подняли сигнал: «Немедленно остановиться и не пользоваться телеграфом! В случае неповиновения открываем огонь!»

Русские ответили, что имеют на борту раненых и больных, и продолжали следовать прежним курсом.

Тут на мостик «Орла» вбежал матрос из охраны пленных и сообщил, что какой-то японский офицер говорит по-русски и предлагает остановиться, спустить флаг и сдать судно, обещая содействовать нашему скорейшему возвращению на родину. На что капитан второго ранга Лохматов, командир корабля, приказал послать его к черту, а рулевому скомандовал: «Лево на борт! Самый полный ход!»

Русские транспорты еще не закончили разворот, как по ним открыли огонь со всех крейсеров. Передав телеграмму: «Атакован пятью броненосными крейсерами. Нахожусь под огнем. Отхожу на запад», плавучие госпитали петляли под обстрелом, сбивая крейсерам пристрелку.

С первым же упавшим у борта японским снарядом среди пленных началась паника. Все, кто мог стоять на ногах, бросились к дверям, стремясь вырваться из салона, что-то громко крича и активно жестикулируя. Их едва удавалось сдерживать, успокаивая самых нервных кулаками. Получил по зубам и тот офицер, что предлагал сдаться, подвернувшись под горячую руку того самого матроса, бегавшего на мостик с докладом. После чего рухнул без чувств, и суматоха как-то сама собой быстро стихла.

Но когда фугасный снаряд рванул в корме «Костромы» и пламя пожара показало языки из иллюминаторов правого борта, обращенного к «Орлу», японцы все хором начали выть и распластались на палубе, не желая, видимо, тонуть во второй раз за день. Осторожно приближались к дверям, что-то бормоча на своем языке. Должно быть, хотели укрыться внизу, куда их, естественно, не пускали. Еще сломают чего, черти узкоглазые.

Вскоре показались несущиеся навстречу на полном ходу наши легкие крейсера. Едва завидев японцев, они тут же открыли по ним огонь с предельных дистанций, атакуя втроем пять броненосных крейсеров. Следом дымили изрядно отставшие броненосцы.

С появлением наших кораблей обстрел плавучих госпиталей прекратился, и они поспешили укрыться за своей эскадрой, как побитые щенки за родным забором.

Заминка с пристрелкой русской эскадры вскоре разрешилась. Из кормовой рубки «Суворова» фонарем передали на шедший следом «Бородино» приказ командующего: «Пристреляться по головному главным калибром. Шестидюймовкам приготовиться к отражению минной атаки». Спустя двадцать секунд левое орудие носовой башни броненосца дало первый залп по «Асаме», легший с недолетом. Второй выстрел уже хорошо лег по дальности, но требовались корректировки по целику. Не смотря на то, что русские начали пристрелку на полторы минуты позже, пристрелялись обе стороны одновременно, перейдя в 16:50 на беглый огонь. Но еще раньше, прорезая строй своих крейсеров, в атаку на русские корабли бросились восемь японских истребителей. Заходя на боевой курс почти с траверза головного нашего броненосца, они быстро развернулись во фронт, а крейсера не прекращали огня через их головы.

Едва японцы обозначили начало своей атаки, по миноносцам открыли огонь все башни второстепенного калибра новейших броненосцев, поддержанные скорострелками с остальных кораблей, в то время как тяжелая артиллерия методично впечатывала свои залпы в тяжелые крейсера. У наших бронепалубных крейсеров не было и тени шанса воспрепятствовать этой атаке. Попытка развернуться просто привела бы их под убийственный огонь тяжелых и скорострельных орудий, ничего не меняя. В то время как им самим мешал видеть цели дым своих броненосцев. Это все уже было проверено на учениях, ведь сейчас японцы нагло скопировали наш прием всего полуторачасовой давности (правда, начинали они с большей дистанции, и эта маленькая деталь все меняла в принципе, в чем они вскоре и убедились). Единственное, что могли сделать наши легкие крейсера, это открыть массированный фланговый огонь по едва видимым миноносцам, ослабив давление на тяжелые корабли.

События развивались очень стремительно. К 16:53, когда головной японский крейсер уже миновал траверз «Суворова», под нашим огнем находились «Асама», «Касаги», «Адзума» и «Токива», не считая беспокоящего обстрела с кораблей Добротворского по замыкающему «Якумо». Кроме того, «адмиралы» и «князья», одновременно с открытием огня, повернули на 4 румба влево, начав охват головы японской колонны, довернув потом еще на 4 румба и перестроившись в строй уступа к противнику, стреляя по необстреливаемым до того третьему и четвертому кораблям в колонне с носовых углов.

За три минуты с начала боя японские истребители приблизились к головным броненосцам уже на 15–18 кабельтовых, потеряв однако темп сближения, так как теперь должны были нагонять свои цели, войдя в зону уверенного поражения наших орудий со всех кораблей и попав под жесточайший перекрестный обстрел. Атаковать концевые корабли русской колонны, до которых можно было добраться быстрее, не было никакой возможности, так как для этого пришлось бы залезть в огневой мешок, без малейшего шанса оттуда выскочить, или хотя бы приблизиться на приемлемую для торпедного выстрела дистанцию. Единственный выход был на востоке, где плотность огня стараниями броненосных крейсеров заметно снизилась.

Хорошо организованный японский огонь очень скоро начал давать свои результаты. Русский флагман совсем скрылся за всплесками близких разрывов, и его заволокло дымом от множества попаданий. Рухнула сначала передняя, а следом и грот-мачта. Эффективность его ответного огня резко снизилась, начала падать скорость, и он покатился влево, явно потеряв управление. На него устремились сразу четыре двухтрубных миноносца, бывших на правом фланге атакующей волны. В то время как остальные бросились на «Бородино» и «Орел».

Шедшие следом за «Князем Суворовым» корабли и бронепалубники, когда миноносцы показывались в разрывах дымных шлейфов, прикрывали флагман своим огнем, не будучи под обстрелом совсем и имея возможность использовать всю свою огневую мощь, вплоть до открыто стоящих трехдюймовок. «Николай I», «Наварин» и «Сисой» открыли мощный фланговый огонь по крайним левым атакующим миноносцам, используя все, кроме тяжелой артиллерии, а третий отряд, оказавшийся поначалу левее фронта миноносцев, бил по ним теперь почти вдогонку из 120– и 75-миллиметровых пушек.

В 16:55 бронепалубные крейсера начали также ложиться на норд, образуя вторую клешню, охватывающую японцев с кормы и, по возможности, бьющую всем бортом по миноносцам, в которые уже начались попадания. Но, находясь под ураганным огнем и совершенно не обращая на него внимания, восемь истребителей упорно неслись вперед, подойдя к своим целям уже меньше чем на милю и ведя ответный огонь из всех своих стволов, скорее, для самоуспокоения, нежели всерьез рассчитывая навредить. На двоих из них уже начались пожары, в остальные тоже были попадания, но это их не останавливало. Казалось, что они решили любой ценой дорваться до больших русских броненосцев и их уже не остановить. Вдруг за считаные секунды японские атакующие порядки были ополовинены.

Первым погиб «Оборо», нарвавшись на залп кормовой шестидюймовой башни «Орла». Со многих русских кораблей видели, как два всплеска от её снарядов встали под самым бортом миноносца в носу, сразу после чего повалил пар из его первой кочегарки и он начал стремительно садиться носом, быстро потеряв ход, получив еще и 120-миллиметровый снаряд от какого-то из «князей» в машину.

Почти одновременно с ним на противоположном фланге атаки «Кагеро» был очень плотно накрыт залпом с «Олега», буквально закрывшим его всего всплесками. Когда поднятая снарядами вода опала, на нем не хватало первой трубы и второго торпедного аппарата, из-под палубы вырывался пар, а сам миноносец неудержимо несло влево. При этом он быстро валился на бок и вскоре совсем лег на правый борт, быстро погружаясь.

«Югири» получил шестидюймовый снаряд в правый борт под мостик, запарил и потерял управление, начав петлять, то резко вправо, то наоборот, сбавив скорость до 9 узлов и продолжая получать попадания, погружаясь носом.

Следующим был выбит «Икадзучи», получив 120-миллиметровый снаряд с «Донского» в корму и почти сразу еще три или четыре 75-миллиметровых с броненосцев. На нем начался пожар в районе мостика, а в следующую секунду боевую рубку миноносца разнесло на куски прямым попаданием шестидюймового снаряда, и он, круто отвернув влево, начал ходить кругами, засыпаемый снарядами и быстро оседая кормой.

Такие большие и почти одномоментные потери в атакующих порядках резко охладили боевой пыл остальных. Оставшиеся четыре миноносца к этому времени также уже получили повреждения и развернулись в 8–10 кабельтовых от наших броненосцев, отказавшись от атаки и начав отход к своим крейсерам под непрекращающимся обстрелом, правда, уже только из противоминного калибра. Все остальное было перенаведено на броненосные крейсера, начавшие забирать к северу, уклоняясь от наших старых кораблей, постоянно маневрируя под обстрелом. Резкие маневры противника сказывались на качестве его стрельбы. Количество промахов резко возросло.

Как только миноносцы отвернули, все броненосцы первого и второго отрядов, за исключением «Суворова», круто положив руля влево, ринулись в атаку, стремясь максимально сократить дистанцию.

В ответ японцы довернули еще правее и добавили ходу, перенеся свой огонь на броненосцы береговой обороны, до которых к этому времени было всего 18 кабельтовых. Они явно намеревались выскочить из намечавшегося мешка. Нашим «старичкам» не хватало скорости, чтобы отрезать их с запада, поэтому они легли на параллельный с противником курс, ведя максимально частый огонь правым бортом по всем японским крейсерам, в то время, как броненосцы первого и второго отрядов стреляли им в корму с 25–30 кабельтовых, преследуя противника на максимальной скорости, какую могли обеспечить их механизмы. Наши легкие крейсера продолжали продвигаться на север, но потеряли из вида японские крейсера из-за увеличившейся дистанции и клубов дыма, сносимого ветром под корму японцам.

Попадания с обеих сторон в этой фазе боя начались очень быстро. Уже вторым залпом «Адзума» накрыл «Апраксина», при этом 203-миллиметровый снаряд попал в лобовую плиту кормовой башни ниже амбразуры. Взрывной волной и осколками разбило палубу перед башней, а её саму на время вывело из строя. На «Сенявине» были выбиты обе 120-миллиметровые пушки правого борта. «Ушаков» получил подводную пробоину в носу, «Донской» и «Мономах» – несколько небольших снарядов в свои высокие борта без заметных последствий, хотя по паре орудий на них временно вышло из строя. «Нахимов» получил около десятка попаданий, в том числе и тяжелыми снарядами, но повреждения оказались незначительными. Механизмы и артиллерия корабля не пострадали, а начинавшиеся возгорания были быстро потушены аварийными партиями.

Зато в ответ быстро пристрелявшиеся после резкого маневра своего противника русские смогли попятнать все японские крейсера. На «Асаме» была разбита и горела кормовая башня, рухнула грот-мачта. Под палубой юта также полыхал пожар, и его языки выбрасывало из иллюминаторов, вместе с клубами дыма. Часть казематных пушек молчала, а действующие стали стрелять заметно реже.

На «Касуге» было отмечено результативное попадание в боевую рубку. Причем бронебойный снаряд с «Сенявина» явно рванул внутри, выбросив из амбразур языки дыма и пламени. Кроме того, после попадания тяжелого снаряда с кого-то из больших броненосцев начался пожар в батарейной палубе левого борта. Из всех его орудий к концу боя могли действовать лишь носовая башня и две противоминные пушки на кормовом мостике. Имелся заметный дифферент на нос.

«Адзума» также горел позади цитадели, кормовая башня, развернутая влево, бездействовала, имея загнутый дугой вверх ствол левобортного орудия, а двумя попаданиями тяжелых снарядов с «Апраксина» левое крыло командирского мостика разнесло напрочь. Кормовой мостик также получил попадание 254-миллиметровым снарядом. Наметился крен влево, а корма явно просела в воду глубже нормы. Густой дымный шлейф из поврежденной задней трубы теперь смешивался с дымом пожара на шканцах.

«Токива» имел серьезный пожар в районе первой трубы, а из второй, после удачного накрытия с «Нахимова», вместе с дымом поднимались клубы пара, но он держал не менее 17 узлов хода и не покидал строй. Его артиллерия, так же как и на «Асаме», уже не могла давать залпы с той частотой, что в начале боя. Видимо, были повреждены снарядные элеваторы.

«Якумо», находившийся в начале лишь под чисто символическим обстрелом, добрал свое на отходе. Сразу после отражения торпедной атаки на него снова переключились бронепалубники, пока не потеряли его в дыму, а потом и шестидюймовки второго в колонне броненосца. Но больше всего ему досталось уже в самом конце, когда крейсер оказался под продольным огнем с «Бородино» и «Орла». На нем были разбиты кормовые шестидюймовые казематы обоих бортов, а пламя от начавшихся в них и на кормовом мостике пожаров быстро сошлось в один мощный костер, закрывший дымом всю кормовую часть крейсера.

Яростная перестрелка на пределе скорострельности орудий между японскими броненосными крейсерами и старыми русскими кораблями продолжалась всего тринадцать минут. Шедшие следом за японцами наши броненосцы начали отставать. Даже вырвавшиеся вперед «Бородино» и «Орел» не могли нагнать противника, в то время как он начал серьезно досаждать левому флангу Рожественского. К тому же русский строй начал распадаться из-за недостаточной скорости хода второго отряда. Видя это, Рожественский приказал прекратить погоню и выйти из боя всем кораблям. Японцы, держа максимальный ход, быстро удалялись. В 17:12 они совсем скрылись на северо-западе и бой прекратился.

Наши легкие крейсера, потеряв противника сразу после начала атаки броненосцев, пытались было добить остатки японских минных отрядов, но не смогли найти их в дыму и тумане, а догнать броненосные крейсера уже не успели и вернулись к главным силам.

Пропавшие миноносцы видели с «Суворова». Отвернув вначале к северо-востоку и выйдя из-под обстрела, они оказались в дымном шлейфе от наших броненосцев. Видимо, прикрываясь им, четыре оставшихся истребителя двинулись на малом ходу на юго-восток, вскоре обнаружив остановившийся, горящий и отставший от своих русский флагман. Не видя других русских кораблей поблизости, японцы резко увеличили ход и довернули вправо, снова решив атаковать потерявший боеспособность (как они считали) броненосец. В этот момент они были обнаружены сигнальщиками «Суворова», на котором уже исправили повреждение руля. Броненосец дал полный ход, начав отворачивать влево и дав залп сначала из казематов, а потом и из шестидюймовых башен своего целого правого борта.

Несмотря на то, что корабль стрелял с циркуляции по малоразмерным целям, находившимся от него почти в миле, эти залпы дали два попадания. На «Сирануи» 152-миллиметровая граната прошила первую трубу навылет без разрыва, а «Инадзума» получил трехдюймовый снаряд в борт, видимо, вызвавший возгорание внутри, так как из-под палубы, напротив второй трубы, показался сначала дым, а потом и пламя. Этого оказалось достаточно, чтобы японцы отказались от своей затеи и продолжили отход на юго-восток, правда, уже на приличной скорости.

День неудержимо клонился к закату, и пора было подумать об отрыве от противника. Добротворский получил приказ прочесать море вокруг эскадры, пока остальные корабли занимались срочным ремонтом.

Самым печальным итогом этой стычки стало то, что «Суворов» получивший в ней львиную долю попаданий, окончательно потерял боеспособность. Хотя выгоревшую от короткого замыкания электропроводку привода горизонтальной наводки в носовой башне смогли восстановить, она успела дать лишь три выстрела по отходящим японским крейсерам. Судя по всему, в этот раз противником были использованы и бронебойные снаряды, так как дважды было пробито бронирование артиллерии и один раз 102-миллиметровая броня верхнего пояса под разбитым кормовым казематом в помещении кормового минного аппарата. Результатом этого попадания стала временная потеря управления. Впрочем, с этим справились достаточно быстро, уже через четыре минуты восстановив рулевой привод.

Кормовая шестидюймовая башня получила попадание тяжелого снаряда в барбет, с пробитием 127-миллиметровой плиты, прикрытия подачи боеприпасов. Снаряд развалился, проломив броню без разрыва, но его осколки намертво заклинили норию, загруженную снарядами, и вывели из строя механизм горизонтального наведения башни. Загорелся порох из разбитых гильз, часть из которых упала в подбашенное отделение, вызвав возгорание матов. Начавшийся в непосредственной близости от погреба пожар был быстро потушен расчетом, обслуживавшим подачу, и взрыва не последовало.

Второе опасное попадание было в крышу такой же носовой башни. Снова была пробита броня (крыша башни толщиной 30 миллиметров), и снаряд разорвался внутри, вызвав возгорание приготовленных к бою боеприпасов. Личный состав покинул боевое отделение, отдраив броневую дверь, получив осколочные ранения и ожоги. Начавшийся пожар был быстро потушен расчетом башни, действовавшим снаружи. На элеватор огонь не проник, а поскольку кранцы первых выстрелов были уже пусты, горели только поданные в башню заряды с лотка. Осколками их сбило на пол башни, где и вспыхнул высыпавшийся порох. К счастью, снаряды, лежавшие там же, не детонировали.

Уже недействующая кормовая 305-миллиметровая башня получила попадание в ствол левого орудия, что полностью испортило его, погнув ствол. Осколками этого снаряда сильно повредило противоосколочную защиту на обеих амбразурах, заклинив ей и правое орудие.

Несколько попаданий пришлись в главный и верхний поясы, но во всех остальных случаях броня выдержала, хотя и началась довольно сильная фильтрация из уже затопленных бортовых коридоров и сквозь наружную обшивку через выскочившие заклепки и стыки листов. Помпы едва успевали качать воду. С этим удалось справиться лишь к ночи, прочеканив ослабшие швы и заделав отверстия от заклепок.

Отмечалось малое разрушительное действие бронебойных снарядов, нередко просто разбивавшихся о броню. Одним из двух попаданий в боевую рубку сорвало броневой отражательный козырек, закинув его в прорезь и перебив им все переговорные трубы. Серьезно пострадали дымовые трубы, а осколками разорвавшихся в них снарядов повредило один котел в первой кочегарке и три во второй. Максимальный ход броненосца упал до 10 узлов.

Был тяжело ранен командир корабля капитан первого ранга Игнациус. Рожественский также получил два осколка в правое плечо и один в голову, но ранения оказались касательными, и после перевязки прямо в рубке он продолжал следить за боем. При этом его распоряжения передавались на эскадру с помощью фонаря с крыши носовой башни.

Как только японцы скрылись, он хотел, было, перебраться вместе со своим штабом на «Орла», подняв на нем свой вымпел. Этот броненосец пострадал меньше, чем «Бородино». Но отсутствие на всей эскадре целых шлюпок и свежая погода, делавшая швартовку крупных кораблей в море слишком рискованной, не позволили этого сделать, и российскую вторую тихоокеанскую эскадру все так же вел «Князь Суворов».

Из офицеров штаба, находившихся во время боя частью в боевом посту под защитой брони, на уровне ватерлинии, частью в рубке, лейтенант Церетели и флагарт Берсеньев имели осколочные ранения в голову.

Лейтенант барон Гревениц, бывший в артиллерийской рубке в момент начала перестрелки с японскими крейсерами, отделался лишь контузией и двумя осколками в боку. Едва начался обстрел, одним из первых попаданий перебило телефонные провода из боевой рубки в верхнюю, и он, вместе с обоими артиллерийскими наблюдателями, занялся их исправлением, спустившись на верхнюю палубу мостика. Как раз в этот момент японский снаряд угодил под самую стеньгу фок-мачты, перебив её напрочь и накрыв осколками всех, кто был внизу. Артиллерийская рубка ухнулась за борт, скользнув по броне носовой шестидюймовой башни, счастливо никого не задев. Кроме рубочного расчета были ранены два сигнальщика и посыльный матрос, а также четыре человека из расчетов противоминных пушек, двое из которых пострадали от оборвавшихся снастей. Общие потери в экипаже флагманского броненосца были очень большими: около 60 человек убитых и почти полторы сотни раненых.

В начале седьмого эскадра двинулась на юго-запад, держа максимальные 10 узлов. Отправленные в разведку крейсера никого не обнаружили, но продолжали ходить кругами вокруг главных сил. Рожественский вел свой поврежденный, но не побежденный флот назад, к входу в Цусимский пролив, на встречу со своими транспортами и плавучими мастерскими, чтобы пополнить запасы и починить корабли. Еще на переходе от Мадагаскара его штабом, исходя из английской лоции, было выбрано наиболее подходящее место для развертывания временной базы на западном побережье острова Фукуэ. В проливе между ним и еще одним островком, с таким же трудно произносимым названием. В ходе штабных проработок это место постепенно начали называть просто «точкой», чтобы не ломать язык чужими словами. Вот к этой точке и направлялись сейчас три отдельных отряда русского флота. Идя на юг, в то время как, по логике, им следовало прорываться на север.

Глава 6

Из показаний японских моряков, попавших в плен в ходе боев в районе Цусимы и островов Гото

Ринувшиеся в 13:43 в атаку русские броненосцы быстро приближались, идя наперерез. При этом головной «Суворов» начал пристрелку по «Микасе» из шестидюймовых орудий, добившись накрытия уже третьим залпом. Сразу после этого, поочередно, дали проверочные двух-орудийные залпы из 152-миллиметровых орудий остальные четыре новейших броненосца, добившись одного попадания в носовую часть. Снаряд прошил навылет оба борта и, не разорвавшись, упал в море.

Начиная с 13:45 японский флагманский броненосец оказался под сосредоточенным обстрелом с пяти быстро приближавшихся русских кораблей. К ним очень скоро присоединились и их крейсера, стрелявшие с 30 кабельтовых всем своим левым бортом в правую скулу, при этом они продолжали подрезать курс японской колонне, явно намереваясь охватить её голову.

Попаданий было так много, что их не успевали отмечать. Доклады о повреждениях посыпались градом. Почти сразу взорвался носовой каземат правого борта на батарейной палубе, и там начался сильный пожар, дым от которого мешал стрелять носовой башне главного калибра. Была сбита стеньга грот-мачты, тяжелый снаряд разорвался в верхней батарее противоминных орудий, вызвав возгорание приготовленных к бою снарядов. Из-за дыма и взрывающихся боеприпасов её пришлось покинуть всем, кто там находился.

На шквал русских снарядов с некоторым запозданием начало отвечать одно шестидюймовое орудие из батарейной палубы. Кормовая артиллерийская группа не получала приказа на открытие огня и не имела данных для стрельбы, так как всякая связь между командирским мостиком и кормовым была прервана с первых же секунд боя. Докричаться до кормовой рубки через мегафон сквозь грохот непрекращающихся попаданий нечего было и думать, а оба отправленных посыльных не добрались до места. Вскоре её совсем закрыло дымом пожара в верхней батарее. Работа дальномерной станции на кормовом мостике была практически бесполезной из-за быстрого изменения расстояния и отвратительной видимости (мостик временами полностью заволакивало дымом). По этой причине кормовая башня и казематы кормовой группы открыли огонь с большим опозданием, и он был неэффективным.

Вообще очень быстро опустели все палубы, не имевшие серьезной броневой защиты. Все, кто выжил, бросились вниз, оставив свои посты, стремясь укрыться от десятков снарядов, прошивавших все легкие конструкции навылет. Лишь иногда, ударившись обо что-то жесткое, срабатывали тугие русские взрыватели. Даже не взрываясь, отрикошетив пару раз от достаточно серьезных преград, русские бронебойные снаряды малых калибров, сыпавшиеся на «Микасу» в больших количествах, производили жуткие разрушения на верхней палубе и обоих мостиках. Броненосец был весь в искрах рикошетов, как в фейерверках. Но иногда эти маленькие снаряды все же попадали и в амбразуры казематов. Так, было заклинено орудие в верхнем носовом каземате, разбитом вскоре прямым попаданием двенадцатидюймового снаряда, а после в этот же каземат попал еще и 152-миллиметровый снаряд с «Суворова», вызвавший детонацию оставшегося там боезапаса. После этого начавший, было, стихать пожар в батарейной палубе вспыхнул с новой силой, слившись в один большой костер с пожаром палубой выше. К этому добавилось еще и попадание в верхний носовой каземат левого борта снаряда с русских крейсеров, практически пересекших курс японской эскадры.

Несмотря на то, что это был всего лишь шестидюймовый бронебойный снаряд, он, придя почти с носа и легко пробив надстройку левее носовой башни, проломил тонкое, всего лишь двухдюймовое, бронирование передней стенки каземата у самой его внутренней переборки. Как раз там, где были уложены приготовленные к бою снаряды и заряды для орудия. Хотя снаряд так и не взорвался, от раскаленных осколков брони вспыхнул порох из разбитых гильз, а затем от жары взорвались и снаряды. Теперь боевая рубка была окружена огнем с обоих бортов, и из нее совершенно ничего не было видно.

После начала боя адмирал Того и его штаб едва успели укрыться в боевой рубке, а командир корабля погиб, вместе с большей частью сигнальщиков, в результате разрыва тяжелого снаряда на броне носовой башни и последовавшего почти сразу попадания снаряда меньшего калибра в правое крыло мостика, откуда все поначалу намеревались наблюдать за ходом сражения.

Получивший легкую контузию Того, едва придя в себя, приказал взять на два румба левее, чтобы парировать угрозу со стороны русских крейсеров, до которых к этому времени было уже всего 20 кабельтовых. И без того не важный обзор из боевой рубки вскоре был совершенно закрыт дымом от пожаров на обоих бортах. Было трудно дышать. Все почти совсем оглохли от жуткого грохота, вызванного участившимися попаданиями и наконец-то начавшейся собственной стрельбы из тех немногих орудий, что еще уцелели.

Но носовая башня, так и не успевшая ни разу выстрелить по врагу, оказалась намертво заклинена в барбете и не могла вращаться, а ствол её левого орудия был обрублен почти на треть длины прямым попаданием среднекалиберного снаряда.

«Микаса» продолжал нестись на 15 узлах прямо на русские крейсера, обстреливавшие его продольным огнем с короткой дистанции, в то время как он мог отвечать на этот обстрел лишь из носовой 76-миллиметровой пушки правого борта. Да и она вскоре оказалась разбитой прямым попаданием малокалиберного снаряда.

Того полностью утратил контроль над ситуацией. Все, что творилось вокруг, он узнавал с большим запозданием от посыльных, наблюдавших за боем с палубы бака или из носовых иллюминаторов. При этом из пятерых вернулись лишь двое.

Боевую рубку пришлось покинуть после того, как все её оборудование вышло из строя после трех прямых попаданий. Хотя броня и не была пробита, но от осколков стали, отколовшихся с её внутренней стороны и влетевших в амбразуры, был заклинен штурвал, перебиты переговорные трубы и разбиты дальномеры и прочие артиллерийские приборы. Управлять не то что боем, а даже кораблем из неё стало совершенно невозможно. Рулевой матрос, флагманский штурман, флагарт и старшина сигнальщиков были убиты, а все остальные ранены, многие по нескольку раз. Спустившись по коммуникационной трубе в центральный пост и получив последний доклад о том, что в действии осталась лишь кормовая башня и одно орудие в батарейной палубе, а русские крейсера пересекают наш курс, Того в 13:54 приказал отворачивать влево и выходить из боя.

К этому времени броненосец уже имел устойчивый крен вправо в 5° и быстро растущий дифферент на нос. Котлы и машины не пострадали, но из-за многочисленных пробоин в трубах резко упала тяга и, хотя пока на остатках пара ход держался достаточно высокий, он все же стремительно падал. Вышла из строя одна динамо-машина, а работавшие на пределе мощности водоотливные средства не справлялись с потоками воды, хлеставшими через выскочившие заклепки, разошедшиеся от множества попаданий в броню швы и две снарядные пробоины ниже ватерлинии.

Первая пробоина была в 127-миллиметровой плите чуть впереди носового барбета. При этом 305-миллиметровый бронебойный снаряд, пробив пояс, разорвался, уже ударившись о скос бронепалубы, проломив его своими осколками. Этими осколками был разбит носовой торпедный аппарат правого борта, вместе с заряженной в нем торпедой. Её воздушный резервуар взорвался, а разлившийся керосин тут же вспыхнул. Начавшийся в непосредственной близости от носовых погребов пожар был быстро потушен водой, хлеставшей в пробоину.

Второй снаряд этого же залпа попал в борт дальше в корму в 178-миллиметровую броневую плиту главного пояса напротив носового барбета прямо на ватерлинии. Проломив бронирование, он прошел сквозь угольную яму, ударился о скос бронепалубы, срикошетил вверх и разорвался уже в угольном бункере палубой выше у самой его внутренней переборки, практически полностью её разрушив. Хлынувшая в пробоину вода начала затапливать помещения внутри броневой цитадели. Главный пояс полностью ушел под воду, а в носу до уровня воды опустились еще три пробоины выше брони.

Кроме того, была сильно повреждена обшивка под одной из плит главного пояса напротив второй кочегарки. Это обнаружилось, когда полностью затопило заполненную углем яму правого борта и вода начала выдавливать продольную переборку, давшую серьезную течь в котельное отделение. Оценить серьезность повреждения не позволял уголь.

Выйдя из боя, «Микаса» начал отходить на запад, будучи вынужден идти на максимальном ходу, из-за чего волны продолжали бить в пробоины. Устанавливаемые в них заделки выбивало прежде, чем их удавалось надежно закрепить, а завести пластырь на обе подводные пробоины можно было только полностью остановив корабль. Вода в носовых отсеках прибывала очень быстро, увеличивая дифферент. Крен стабилизировался на величине в 6° и перестал расти. Проводились расчеты контрзатоплений для спрямления корабля.

После отворота попадания прекратились, лишь перелеты ложились в опасной близости от бортов. Командующий немедленно поднялся на верхнюю палубу. Теперь, на примере «Сикисимы», было прекрасно видно, какому ужасающему обстрелу подвергался броненосец несколько минут назад. Японская колонна, вслед за своим новым ведущим, уже повернула на север, отражая средним и противоминным калибрами атаку русских миноносцев, в то время как броненосцы Рожественского шли северо-восточным курсом, стреляя уже с прямой наводки в корму японским линкорам. Казалось совершенно невероятным, как они смогли приблизиться так быстро. По первым прикидкам, их ход был не менее 17 узлов. Русские бронепалубные и броненосные крейсера продолжали держать северный курс, начав обгонять головного в японской колонне «Сикисиму», ведя по нему частый огонь почти в упор из всех калибров. Японский 4-й боевой отряд все еще не успевал встать в голове своих броненосцев и не мог принять участия в бою. Миноносцев и истребителей, отправленных в разведку перед самым началом боя, вообще не было видно.

Шедший вторым в колонне, «Сикисима» первые десять минут после поворота на боевой курс страдал от русского огня сравнительно мало, получив лишь около двух десятков попаданий. Он вел интенсивный огонь всем правым бортом по головному русскому броненосцу, однако множество всплесков вокруг него от огня шедших следом кораблей, временами совсем скрывавших цель, не позволяли корректировать огонь, и стрелять приходилось большей частью на удачу. В конце концов, по настоянию старшего артиллериста, огонь перенесли на шедший вторым в русской колонне броненосец.

Видя начатый русскими охват головы японской колонны, с «Сикисимы» начали было пристрелку по крейсерам, шедшим наперерез, но вскоре потеряли их в дыму пожаров «Микасы», снова переключившись всей артиллерией на броненосцы. Это метание между целями сильно ослабляло результативность ответного огня броненосца, но ситуация менялась слишком быстро, чтобы успеть среагировать достаточно эффективно.

После того, как флагманский броненосец вышел из боя, вся мощь русского огня обрушилась на «Сикисиму». Сначала это были только броненосцы, стрелявшие всем бортом с 12–13 кабельтовых, но, когда был пройден дымный шлейф, оставшийся от предыдущего головного корабля, с дистанции, не превышавшей одну милю, навалились все семь русских крейсеров с их многочисленными скорострелками, бившими справа, почти в нос. К тому же были обнаружены пять миноносцев, явно заходивших в атаку с носовых углов правого борта. До них было чуть больше 12 кабельтовых, и единственной возможностью успеть отразить ее оставалось резко отвернуть влево. К счастью, вся колонна уже успела закончить первый разворот.

Резко положив лево руля и кренясь в сторону противника, «Сикисима» лег на норд, открыв жаркий огонь из казематных и палубных орудий по миноносцам, а носовой башней взяв под обстрел шестой в колонне четырехтрубный русский крейсер, над которым развевался адмиральский флаг. Этот крейсер был опознан как «Россия». Минимальная дистанция позволяла обойтись без пристрелки, поэтому сразу после окончания разворота был открыт беглый огонь. Однако русские не прекращали стрелять ни на секунду, и их стрельба был очень результативной.

Предпринятый японцами маневр поставил их броненосцы, последовательно поворачивавшие к северу, под продольный огонь тяжелых русских орудий больших броненосцев с минимальной дистанции. Именно на следующие после этого поворота пять минут пришлись наиболее тяжкие повреждения, полученные «Сикисимой» в бою.

Находясь теперь под перекрестным обстрелом с одиннадцати кораблей на дистанции прямого выстрела любых, даже самых мелких корабельных орудий, броненосец начал буквально захлебываться от попаданий. Один за другим замолкали казематы.

Это был неправильный бой для броненосцев. С самого начала неправильный. С такой дистанции не могла защитить никакая броня в принципе. А сотни больших и маленьких снарядов, выпускаемых с крейсеров и броненосцев за минуту, неизбежно находили щели в этой броне, проникая в хорошо прикрытые казематы и взрывая хранившиеся там снаряды, расшатывая многочисленными попаданиями, даже если выдерживала защита, броневые плиты пояса по ватерлинии, заклепочные швы под ними. От мощной вибрации, вызванной попаданиями и собственными залпами, срезались заклепки в обшивке, в переборках. Появлялись течи по всему кораблю, а связь через переговорные трубы становилась невозможной из-за тяжелого стального гула, издаваемого избиваемым корпусом. Современный броненосец практически терял связь с боевой рубкой. Находиться даже за её толстой броней было небезопасно, а любой посыльный, отправленный из неё, почти гарантированно отправлялся на верную смерть, с ничтожным шансом успеть выполнить поручение.

Вскоре огонь обеих 305-миллиметровых башен пришлось перенести на броненосные крейсера, продолжавшие наседать справа, но едва кормовая башня успела дать один залп по новой цели, как тяжелый бронебойный снаряд, придя с кормы, попал в её боковую плиту и разорвался внутри. Из пробоины повалил дым, быстро становясь все гуще и гуще.

Немедленно был отдан приказ о затоплении кормовых погребов главного калибра. Осколками брони и снаряда сильно повредило электропроводку, вызвав короткое замыкание, а затем и пожар. Едкий удушливый дым заполнил башню, затрудняя борьбу с огнем. Срочное отдраивание всех броневых дверей позволило немного провентилировать помещения и дало возможность спастись большей части расчета, однако полностью погасить пожар не удалось, и вскоре вспыхнули заряды на элеваторе.

Прежде чем успели затопить погреба, пламя опустилось по зарядному элеватору до уровня защитной палубы, вызвав детонацию одного или двух снарядов в башне и на снарядном элеваторе. Каким-то чудом не детонировал оставшийся боекомплект в почти затопленном погребе, но взрывной волной и осколками снарядов нарушило его герметичность и все подбашенное отделение оказалось затопленным, вместе с отсеком кормовых подводных торпедных аппаратов. Вода появилась и в коридоре правого гребного вала, начав затапливать правую машину.

В носовой башне разрывом собственного снаряда в стволе правого орудия оборвало его ствол, временно выведя башню из строя, а когда удалось восстановить вертикальную наводку оставшегося левого орудия, её заклинило.

Полная потеря связи внутри корабля, частые повороты, переносы огня с одной цели на другую и жесточайший обстрел сильно снижали эффективность собственной стрельбы броненосца, практически сводя её к нулю. Орудия, вынужденные действовать самостоятельно, выходили из строя одно за другим. Несколько попаданий полностью разрушили кормовой мостик и сбили грот-мачту. Рухнула влево искромсанная задняя труба, а обе оставшиеся сочились жирным черным дымом из многочисленных пробоин, застилая им палубу шкафута и ростр. Отданная было команда о стрельбе торпедами по русским броненосным крейсерам так и не была исполнена из-за слишком быстрого выхода броненосца из боя и проблем с внутрикорабельной связью.

На полметра ниже воды был пробит 102-миллиметровый пояс в корме. Вскоре еще один 305-миллиметровый снаряд, попавший в корму, пройдя вдоль корпуса от кормового балкона до цитадели и срикошетив от плоской части бронепалубы, пробил, не разорвавшись, кормовой траверз правее барбета кормовой башни. Зато второй снаряд этого же залпа с «Орла» попал на два метра ниже, прямо на ватерлинии, и его взрыватель сработал исправно, подорвав заряд влажного пироксилина прямо в отсеке рулевой машины. К счастью, руль был в этот момент в положении прямо и остался неподвижным.

Лишившийся управления броненосец, сильно севший кормой и кренящийся вправо, принимал воду во все возрастающих количествах, продержавшись в роли головного корабля всего семь минут. Уже в 14:01 он, с трудом управляясь машинами, отвернул сначала на два румба влево, а потом и вовсе покинул боевую линию, так же как и «Микаса», отходя на предельной скорости на запад.

К этому моменту японский строй был согнут дугой, но атаку русских миноносцев удалось отбить массированным огнем трех броненосцев и двух броненосных крейсеров. Видимость сильно ухудшилась, особенно в юго-восточном направлении, где были основные силы русских. Японским артиллеристам приходилось наводить свои орудия, ориентируясь по верхушкам труб и мачтам, иногда видневшимся над слоем дыма и тумана, висевшего над водой. При этом результаты своего огня удавалось увидеть далеко не всегда, а следовательно, и корректировать стрельбу было очень затруднительно. Однако русские пушки, находившиеся теоретически в гораздо худшем положении, продолжали бить с той же частотой и точностью, что и в самом начале, что было очень удивительно.

После выхода из боя второго японского броненосца флот возглавил «Фудзи». Он повел за собой японскую колонну на северо-запад, придерживаясь того же курса, что и его предшественник. Около двух часов оба подводных торпедных аппарата правого борта выстрелили свои торпеды в сторону «России» и «Громобоя», но результатов этой стрельбы замечено не было (с русских кораблей не видели даже следов от японских торпед).

Примерно в начале третьего русские броненосцы снова повернули во фронтальную атаку, боясь, видимо, потерять своего противника из вида в сгустившемся тумане и дыму. К этому времени основной огонь японских линкоров был направлен против «России» и «Громобоя», державшихся на траверзе двух оставшихся броненосцев. Отряд контр-адмирала Уриу наконец-то смог занять предписанное ему место в голове колонны, начав обстрел русских бронепалубных крейсеров, что вынудило их отвечать, ослабив огонь по «Фудзи». К тому же на владивостокских крейсерах орудия начали замолкать, выбиваемые попаданиями 305-миллиметровых «чемоданов». Все остальные калибры японцам снова пришлось использовать для отражения второй торпедной атаки русских.

Вскоре после её начала шедший теперь пятым в колонне крейсер «Идзумо», являвшийся флагманским кораблем вице-адмирала Камимуры, получил свое роковое попадание. Этот корабль чуть не погиб, еще даже не открыв огня по противнику. Едва начав разворот, самый первый в этом бою, он получил свой первый снаряд, лишь по счастливой случайности не ставший последним. Попав в правую амбразуру носовой башни, бронебойный 305-миллиметровый снаряд с «Наварина» вынес начисто заднюю броневую плиту, вместе со стеллажами снарядов, которые рванули уже снаружи, приподняв и обрушив обратно крышу башни и разворотив её стены. Зарядный элеватор не пострадал чисто случайно, иначе по нему пламя моментально достигло бы погребов и корабль неминуемо погиб. Взрывной волной разрушило командирский мостик и проломило палубу позади башни. Внутренние помещения за барбетом были полностью разбиты, и там начался пожар, что вынудило затопить носовые погреба, и крейсер заметно сел носом. Многочисленные осколки пробили оба борта, вплоть до броневого пояса, и через эти пробоины начала поступать вода, так как броня нижнего пояса полностью ушла под воду в носу. Все, кто был в рубке, получили тяжелые контузии, а штурман и два матроса погибли. От сотрясения разбились артиллерийские приборы и дальномеры, но штурвал продолжал действовать.

И вот теперь снова такой же снаряд, и опять с Наварина», прилетел с кормы и попал в правый борт напротив кормовой башни. Идя наискосок через корпус крейсера и прошивая одну переборку за другой, он проскочил выше броневого траверза, вспорол батарейную палубу и нырнул в дымоход третьей трубы. Оказавшись в третьем котельном отделении, он пробил его носовую переборку, разбил два котла в соседней кочегарке и остановился в топке одного из них, где детонировал от жара. Его взрывом вывело из строя все котлы в отсеке и перебило главный паропровод, а осколки пробили днище и внутреннюю переборку угольной ямы левого борта. «Идзумо» потерял ход и остановился, лишившись возможности уклониться от выпущенных русскими миноносцами в него с 300 метров двух торпед. Одна из них прошла перед самым форштевнем, зато вторая ударила в борт чуть позади носового 76-миллиметрового каземата.

К этому времени на крейсере, помимо длинного списка повреждений, уже имелись несколько пробоин по правому борту у самой поверхности воды. Он начал быстро оседать носом и валиться на пробитый борт, прекратив огонь. Обошедший его справа «Адзума» оставил три шлюпки и сбросил в воду пробковые койки.

Около половины третьего «Идзумо» затонул, перевернувшись вверх килем с дифферентом на нос, став первым японским кораблем линии, погибшим в тот день.

После начала второй атаки русских броненосцев еще не успевшие пройти точку поворота на север «Якумо» и «Ивате» развернулись сразу на северо-запад, дав самый полный ход и начав быстро удаляться от самых тихоходных русских отрядов, вскоре обогнав «Токиву», также свернувшего вслед за ними и добавившего оборотов на винты. Теперь эти три крейсера не могли стрелять вправо, так как новые русские броненосцы для них закрывал корпус «Адзумы» и дым. Они перенесли огонь кормовых орудий на едва видимые отстававшие старые русские броненосцы, безнаказанно обстреливавшие их с самого начала боя.

Вскоре эти крейсера обогнали отходящие на запад «Микасу» и «Сикисиму», также открывшие огонь по хвостовым кораблям в русской колонне. Обстрел с этих броненосцев вынудил русских довернуть к северу, чтобы ввести в действие свои кормовые башни против отходивших поврежденных японских кораблей. Изменение курса привело к отклонению русских вправо, и они начали отставать от броненосных крейсеров еще быстрее. Однако вскоре оба японских броненосца скрылись из вида, и русские легли на прежний курс. Но к 14:18 от них все же удалось оторваться совсем.

Теперь японский объединенный флот шел одной компактной группой, начав восстанавливать первоначальный строй кильватерной колонны, обрушив всю свою артиллерию на упрямых «Россию» и «Громобоя».

Русские отряды оторвались друг от друга. Один их броненосец был выбит из строя и, вероятно, затонул, два головных горели и имели очень большие разрушения в надстройках и по корпусу, броненосные крейсера едва держались на плаву и сильно горели, потеряв почти все орудия. Половина их флота осталась где-то далеко за кормой, выйдя из игры, и чаша весов, наконец, начала склоняться в сторону флота микадо.

За время перестроения в казематах и башнях трех замыкающих броненосных крейсеров успели частично пополнить запасы снарядов, что позволило несколько повысить интенсивность огня.

Поскольку русские большие броненосцы были едва различимы, по ним стреляли лишь концевые «Ивате» и «Якумо», совсем не видевшие из-за дыма других целей, в то время как все остальные старались скорее прикончить надоевшие крейсера.

В 14:30 по сигналу ракетой с русского флагмана все их корабли, участвовавшие в этот момент в бою, начали отворачивать вправо, выходя из боя и прекратив огонь. Лишь третий в строю броненосец дал еще один залп, хорошо легший по «Фудзи».

С шедшего вторым в колонне «Асахи» было отлично видно, как русский бронебойный двенадцатидюймовый снаряд вошел в нижний край тонкой боковой плиты кормовой башни броненосца, развернутой в тот момент вправо, пробив её с огромным снопом искр. Через доли секунды из этой пробоины показались языки яркого кордитного пламени, и почти сразу мощный столб белого огня сорвал с креплений броневую крышу башни, отбросив её в сторону, как картонку. Следом вверх полетели еще какие-то части орудий или систем зарядки, и, наконец, чудовищный взрыв разметал во все стороны куски обшивки, палуб и всего того, что еще секунду назад было грозным броненосцем. Над поверхностью моря осталось лишь огромное облако дыма, пара и опадающей воды, поднимающееся вверх и сворачивающееся в гигантский гриб, из которого продолжали сыпаться обломки. Обходя его, «Асахи» положил лево руля, что тут же повторили остальные корабли в строе, исполняя пункт боевого приказа.

В этот момент, на несколько минут, русские корабли полностью пропали из вида, однако вскоре они возобновили обстрел, интенсивность которого быстро росла. Когда их снова удалось обнаружить, они оказались на сближающемся с японцами курсе и, судя по бурунам у форштевней, держали полный ход, ведя частый огонь с броненосцев в нос и на оба борта, а с крейсеров всем правым бортом. При этом избитые и горящие броненосные крейсера действовали из всех орудий правого борта, включая противоминные, и держали приличный ход, что оказалось полной неожиданностью.

В то время, как наши легкие крейсера быстро удалялись на северо-запад, их русские собратья стремительно приближались, по-прежнему держа открытыми торпедные порты, явно собираясь атаковать торпедами под прикрытием огня основных сил.

«Асахи» немедленно открыл огонь из всей своей артиллерии, включая главный калибр, по приближавшимся, в клочьях дыма и тумана, бронепалубным крейсерам, одновременно довернув еще больше к югу. Все остальные корабли также держали максимально возможный ход, забирая постепенно влево, но под жестоким продольным обстрелом все они получали новые повреждения, в то время, как строй полностью восстановить пока не удавалось.

Примерно в 14:36 «Ниссин» вдруг начал быстро сбавлять ход. Дело в том, что еще в самом начале боя 305-миллиметровый бронебойный снаряд пробил бортовую броню напротив правого машинного отделения и, пройдя сквозь угольную яму, разорвался, почти пробив скос бронепалубы. Осколками брони и снаряда был выведен из строя холодильник, а машинное отделение начало затапливаться. Помпы могли лишь замедлить его полное затопление, к тому же они постоянно выходили из строя, так как их фильтры забивало угольной крошкой из пробитого бункера. Примерно около половины третьего полузатопленное правое машинное отделение пришлось оставить, остановив машину.

В этот момент крейсер последовательно, в течение одной минуты, накрыли сразу три залпа большого калибра. Один 305-миллиметровый снаряд вошел в палубу юта, проломил кормовой траверз левее кормовой башни, две поперечные полупереборки в батарейной палубе, разделявшие орудия, и разорвался, ударившись в станок средней шестидюймовки в левой батарее. Однако носовая часть снаряда пробила еще одну перегородку между орудиями, разбив кранцы первых выстрелов обоих носовых орудий левой батареи и вызвав возгорание рассыпавшегося пороха. В результате образовалось сразу два очага пожара, быстро набравшего силу. Вскоре от огня детонировали снаряды, и все оставшиеся в батарее и над ней орудия крейсера замолчали. Из башенных орудий могло действовать лишь одно левое орудие носовой башни. У правого был оборван ствол.

Второй снаряд этого же залпа прошил кормовую надстройку и заднюю трубу, разорвавшись от удара в основание мачты. Подрубленная взрывом мачта упала сначала на заднюю трубу, соскользнув после влево. Прямо на палубную шестидюймовку.

Затем сразу два снаряда такого же калибра поразили командирский мостик, который оказался полностью разрушенным, и там так же начался большой пожар. Остатки ходовой рубки рухнули на носовую башню, полностью лишив её подвижности. В боевой рубке были ранены командир крейсера капитан первого ранга Такеноучи и младший флагман первой эскадры вице-адмирал Мису, а также еще одиннадцать человек.

Третье накрытие пришлось в корму с левого борта под острым углом, но поскольку уже имелся серьезный крен на правый борт, то слева практически весь броневой пояс оказался задран над водой. Благодаря этому снаряд, легший за кормовой башней под самым бортом, попал ниже бронирования и, пройдя через обшивку и угольные ямы кормовой кочегарки, достиг левого машинного отделения, где и полноценно рванул, повредив паропроводы, котлы и главные механизмы. Корма начала быстро садиться в море, принимая воду все большим числом пробоин, опускавшихся, по мере увеличения дифферента, до уровня ватерлинии.

Крейсер совсем остановился и начал спускать уцелевшие шлюпки, уже не имея никакой возможности продолжать бой. Огонь по нему прекратили, взяв под обстрел тяжелых орудий «Асахи», в то время как русские крейсера, хотя и перестали приближаться, также не прекращали гвоздить по броненосцу из всех стволов, как по ближайшей цели. Японские корабли могли отвечать на очень мощный русский огонь только из орудий, способных стрелять в корму, часть из которых уже была разбита. Большая часть казематной артиллерии была обречена на бездействие, так как противник находился вне секторов их обстрела.

Учитывая, что взявший на себя роль нового флагмана «Ниссин» потерял боеспособность, командир «Асахи» капитан первого ранга Номото принял командование объединенным флотом на себя, распорядившись передать на броненосные крейсера фонарем через прорези боевой рубки приказ отходить на прежнем курсе для восстановления нормальной дистанции боя и держать строй. Но едва этот приказ успели передать, новая неожиданность полностью спутала все планы.

В 14:38 левее остатков отступающего японского флота, из клочьев тумана, испачканного грязными дымными разводами, показались, отставшие было, старые русские корабли.

При этом снова, уже в который раз за этот бой, они имели заранее наведенные на японцев орудия и разворачивались к ним своим правым бортом, чтобы иметь полные залпы. Более того, бывшие когда-то замыкающими в их колонне, броненосцы береговой обороны и старые крейсера начали снова охватывать японский строй с левого фланга.

Едва показавшись из тумана, русские открыли кинжальный огонь полными бортовыми залпами с расстояния меньше мили по начавшим отворачивать от новой угрозы левофланговым японским крейсерам, даже еще не успевшим навести на них свои пушки.

Шедший крайним «Ивате» угодил под залпы сразу с двух броненосцев в упор и был полностью выведен из строя за считаные секунды, даже не успев толком ответить. Резко положив право руля, чтобы ввести в действие всю артиллерию левого борта против показавшихся у него прямо по курсу шести старых русских кораблей, крейсер был внезапно и очень точно обстрелян слева. Причем с него увидели своих обидчиков только после того, как они дали первые залпы.

Сначала по вспышкам дульного пламени удалось лишь определить направление, откуда велся огонь, где были обнаружены мачты трех кораблей, торчащие из дымки, и лишь после этого из полосы тумана проявились силуэты трех броненосцев, заканчивавших разворот на запад. На них тут же были наведены все оставшиеся орудия, но в этот момент шедший головным в этой троице и опознанный как «Сисой Великий» дал залп всем бортом.

До противника было около 8 кабельтовых, так что почти все выпущенные русскими броненосцами снаряды попали в цель. На «Ивате» взорвался нижний кормовой каземат левого борта, что вызвало мгновенную детонацию боезапаса на втором ярусе этого же каземата. Мощнейшим взрывом двух почти полных комплектов снарядов разворотило борт до самого бронепояса, сорвало все броневые плиты казематов, а две плиты верхнего 127-миллиметрового пояса от кормового траверза к носу сдвинуло со своих мест, срезав половину болтов, их крепивших. Взрывной волной и осколками разбило ближайшую палубную шести-дюймовку, буквально сдув с палубы её расчет, и заклинило соседнее такое же орудие. Все орудия левого борта на кормовом мостике также вышли из строя, а сам мостик был сильно поврежден.

Взрывом проломило палубу нижнего каземата и разрушило шахту подачи боезапаса из боевого коридора левого борта, ранив троих человек в самом коридоре. Кроме того, начавшийся мощный пожар быстро проник и в боевой коридор, забитый мешками с боеприпасами, передвигаемыми по рельсам на его подволоке, где загорелись маты и пробитые шестидюймовые гильзы с зарядами. Все, кто уцелел, бросились со всех ног в погреба либо наверх. Но японцам снова повезло, если, конечно, можно назвать везением разбитые котлы, паропроводы и главные механизмы. Начавшийся в столь опасном месте пожар был быстро потушен водой, хлынувшей в две большие пробоины от двенадцатидюймовых снарядов, пробивших борт ниже ватерлинии и проникших в первое и второе котельные отделения и левую машину. А мощная струя пара, вырвавшегося из котлов и паропроводов, моментально заполнила весь коридор и прекратила распространение огня, благодаря чему взрыва не последовало.

Кроме этих ужасающих повреждений, русские первыми же залпами заклинили кормовую башню, которая даже не успела развернуться на врага, пробили тонкий пояс в подводной части под кормовым 76-миллиметровым орудием и чуть ближе к задней башне. Причем второе попадание было снарядом калибра 229 миллиметров, и он, легко прошив пояс, проломил также и скос бронепалубы. Через четыре подводные пробоины в корпус крейсера хлынула вода, откачивать которую было уже нечем. Пара в котлах не осталось, подача электричества прекратилась. Корабль начал быстро садиться кормой и крениться на левый борт. Тушить пожары пытались, используя ручные помпы, но их мощности было явно недостаточно, и огонь вскоре совершенно вышел из-под контроля, охватив всю кормовую часть.

Носовая башня успела дать пару залпов на ручном приводе, после чего также была взорвана прямым попаданием тяжелого снаряда. Взрыв боезапаса, хранившегося в стеллажах в задней части боевого отделения, полностью её разрушил, разворотив взрывной волной все палубы командирского мостика и ходовую рубку, проломив палубу бака и вызвав возгорание пороховых картузов в подачной трубе. По ним, как по запалу, огонь моментально добрался до погреба, и над носовой частью уже обреченного крейсера поднялся огромный огненный гейзер. К счастью, снарядный погреб к этому времени был уже почти пуст, и взрыв остававшихся в нем четырех бронебойных снарядов не смог проломить днище и вызвать детонацию соседних, уже затопленных и также почти пустых 152– и 76-миллиметровых погребов, лишь разворотив переборки и вызвав почти моментальное затопление подбашенного отделения через боевой коридор. Это несколько уменьшило дифферент на корму, зато в воду ушли еще две пробоины в верхнем поясе под носовым казематом, и крен начал расти еще быстрее.

Стрельба из оставшихся трех казематных шестидюймовок была затруднена значительным креном корабля и потому не была эффективной, а вскоре и вовсе прекратилась, так как заряжать орудия на перекосившейся палубе стало невозможно, а их стволы смотрели в воду под самым бортом, даже поднятые на максимальный угол возвышения.

Около трех часов в огромную пробоину на месте кормового каземата хлынула вода, переливаясь через верхний пояс, полностью ушедший в воду, и крейсер стремительно повалился на левый борт, проваливаясь кормой.

Шедшие дальше к северо-западу «Якумо» и «Токива» оказались под очень плотным и точным обстрелом с «Нахимова» и еще двух устаревших русских крейсеров.

«Нахимов» бил из своей устаревшей артиллерии по ближайшему для него «Токиве». Его шесть 203-миллиметровых и пять 152-миллиметровых пушек, стрелявших на борт, были орудиями устаревших образцов и не могли стрелять часто, а бурый порох в зарядах главного калибра образовывал густые клубы дыма после каждого залпа, что еще больше увеличивало паузы между выстрелами. Но зато обслуживали эти пушки старые и опытные расчеты и их снаряды неизменно хорошо ложились в цель. Кроме того, в боекомплекте русского крейсера оставили только тяжелые снаряды.

На «Токиве» с самого начала оказалась выведена из строя носовая башня, получившая прямое попадание восьмидюймового снаряда левее амбразуры левого орудия. Хотя снаряд, попавший в броню под невыгодным углом, не смог ее пробить, лишь срикошетив в надстройку, но расчет башни получил сильнейшие контузии, а осколками брони, отколовшимися с внутренней стороны, разбило накатник и механизм горизонтальной наводки левого орудия, ранив четверых человек.

Отрикошетивший снаряд, проткнув надстройку, ударился в переднюю стенку носового верхнего каземата, прикрытую всего лишь двумя дюймами брони. Потеряв уже почти всю свою пробивную силу, 133-килограммовая стальная болванка застряла в этой преграде, а через доли секунды сработал взрыватель.

В результате детонации остававшихся в каземате снарядов разрушило его внутреннюю и заднюю переборки, сорвало и выбросило в море переднюю шестидюймовую броневую плиту, повредило орудие в нижнем ярусе и соседнюю палубную установку, а также обе 76-миллиметровые пушки на мостике. Получили осколочные повреждения первая труба и вентиляторы первой кочегарки. Начался сильный пожар, дым от которого мешал стрелять оставшимся орудиям.

А попадания не прекращались, но столь результативных больше не было. В главный и верхний пояс попало еще пять снарядов, но острый угол встречи брони и снарядов вызвал лишь снопы искр, сопровождавшие сравнительно безвредные рикошеты. Легкая потеря герметичности обшивки в результате смещения броневых плит не могла иметь фатальных последствий, так же как и разрушения жилых помещений экипажа и надстроек от остальных попаданий.

«Якумо», засыпаемый снарядами скорострелок с «Дмитрия Донского» и «Владимира Мономаха», быстро потерял обе палубные шестидюймовки левого борта, причем там, где они стояли, полыхал пожар и рвались приготовленные для стрельбы снаряды. Шестидюймовка в носовом верхнем каземате была заклинена и не могла стрелять. Три 76-миллиметровые пушки были разбиты, причем одна из них слетела со станка.

Из-за острых курсовых углов, на которых происходил бой, бронирование цитадели не было пробито ни разу, но носовая оконечность, надстройки и трубы были продырявлены почти четырьмя десятками снарядов, причем часто насквозь. Тонкий 89-миллиметровый пояс позади защиты носового торпедного аппарата был пробит дважды, и в эти пробоины начала поступать вода, так как они находились у самой ватерлинии и встречные волны их захлестывали.

Но, несмотря на ожесточенный обстрел и множество попаданий, «Якумо», единственный из всех, смог открыть достаточно серьезный ответный огонь, что заставило отвернуть на северо-восток старые русские крейсера и, в конечном итоге, позволило вырваться всем остальным.

Крейсер «Асама» получил свое первое попадание также еще до того, как вступил в бой. В момент самого первого разворота, еще в 13:53, его поразил в корму 305-миллиметровый снаряд с «Николая I», в результате чего оказался поврежден рулевой привод и заклинен руль в положении «лево руля». Крейсер, так и не выйдя из разворота, выкатился влево из строя и покинул боевую линию.

С этим повреждением удалось справиться достаточно быстро, и «Асама», уже через десять минут, бросился догонять свой флот, пропавший в тумане где-то на северо-востоке. В 14:06 были обнаружены русские корабли, бывшие замыкающими в их колонне. Они снова шли в строе уступа влево на полном ходу, держа курс на север-запад. Развернувшись на параллельный с ними курс, открыли огонь всем правым бортом по броненосцу береговой обороны, бывшему к крейсеру ближе всех («Апраксину»), и по двум устаревшим высокобортным крейсерам с казематной артиллерией, державшимся левее его.

Русские немедленно начали отвечать, используя лишь кормовые орудия, продолжая бить из носовых по отступающим японским крейсерам, которые, наконец, увидели и с «Асамы», но пока никак не могли догнать.

Дистанция была небольшой, и попадать обе стороны начали почти сразу. Однако если хорошо заметные разрывы японских фугасов на бортах русских кораблей никак не сказывались на их боевых возможностях, то практически незаметные попадания русских бронебойных снарядов и стальных гранат средних калибров сразу начали давать результат. Уже во втором залпе шестидюймовый снаряд разорвался в основании задней трубы, повредив осколками котлы в кормовом котельном отделении. Давление пара резко упало, в результате крейсер начал терять ход, который быстро снизился до 10 узлов. Прямое попадание в нижний край лобовой плиты получила кормовая башня. Хотя броня пробита не была, но башня все же вышла из строя до конца перестрелки. Были повреждены 76-миллиметровые орудия на крыше кормового каземата и на командирском мостике. Крупные осколки русских снарядов проникли в отсек кормовой динамо-машины, полностью выведя её из строя, что обесточило половину корабля.

А когда к русским скорострелкам присоединилась еще и кормовая башня обстреливаемого броненосца, точно положившая свой первый снаряд в корму японского крейсера, разрушив командирскую каюту и снова нарушив работу рулевого привода, положение «Асамы» стало просто критическим. Пока удалось восстановить управляемость, было получено еще три таких залпа, с одним попаданием. Причем осколки 254-миллиметрового снаряда, угодившего в правый борт и уничтожившего командирский буфет, пробили обшивку у ватерлинии по левому борту, пройдя поперек всего корпуса и прошив по пути две палубы и пять легких переборок. Через эти пробоины начало быстро затапливать кормовые отсеки.

Через пять минут после начала этой стычки, едва починив руль, «Асама» резко отвернул влево. Снова покинув поле боя, крейсер направился к видневшимся чуть севернее двум поврежденным японским броненосцам, также отходившим на малом ходу для исправления повреждений.

«Микаса», выйдя из боя, пытался на полном ходу покинуть место маневрирования сражающихся флотов, но новая атака русских броненосцев не позволила этого сделать. Резко отвернувшие на северо-запад крейсера Камимуры очень быстро прошли за кормой своего флагмана, начавшего сильно сбавлять ход, а открывшиеся за ними старые русские броненосцы, довернув вправо, открыли огонь из кормовых башен и казематов по японскому броненосцу.

К этому времени крен на правый борт был уже 6° и продолжал расти, так же как и дифферент на нос. Переборки прогибались и трещали под напором сотен тонн воды, вливающейся в корпус. В носовой части, наиболее пострадавшей от огня русских крейсеров, затопления выше бронепалубы нечем было ограничивать, так как не осталось ни одной целой водонепроницаемой переборки. Даже сам настил защитной палубы имел множество повреждений и потерял герметичность, отчего постепенно были затоплены носовые провизионные кладовые, шкиперская кладовая и цепной ящик. Началась фильтрация в носовые погреба и боевой пост. Вода в кормовом котельном отделении продолжала прибывать, сочась через начавшие сдавать швы затопленных угольных ям. Нужно было срочно стопорить ход для заделки наиболее опасных пробоин, но это было возможно лишь после выхода из зоны боевого маневрирования обеих эскадр.

Вместо этого тяжело поврежденный броненосец снова оказался под огнем, начав отвечать из орудий левого борта и кормовой башни. Из-за густого тумана и сильной задымленности противники быстро потеряли друг друга из вида, но до этого «Микаса» успел получить дополнительные повреждения. Прямым попаданием была разбита кормовая башня главного калибра. Снаряд разорвался, еще даже не пробив толком броню лобовой плиты, но снопом осколков, влетевших в промежуток между орудиями, сильно повредило поворотный стол башни, намертво его заклинив, и станки обеих пушек. Железо приняло на себя весь удар, так что расчет отделался лишь контузиями.

Другим попаданием такого же снаряда, прошедшим до этого через офицерские жилые помещения, был пробит кормовой траверз левее барбета у самой бронепалубы. Едва проломив броню, снаряд остановился, так и не взорвавшись. Около десятка среднекалиберных попаданий легли в корму, сильно разрушив адмиральские помещения и каюты офицеров, где начался пожар. В целом, полученные повреждения не были смертельными но, уходя из-под обстрела, броненосец потерял почти десять минут драгоценного времени.

За эти десять минут вода смяла и порвала внутреннюю продольную переборку угольных ям правого борта второй кочегарки, и отделение начало быстро заполняться водой. Водоотливные средства не справлялись. Приемники эжекторов осушительной системы почти сразу забило углем. В аварийном порядке стравили пар из котлов и загасили топки, еле успев эвакуировать людей. Крен вправо дошел до 8°, а в корме вода хлынула через две пробоины в верхнем поясе, опустившиеся под воду. Кроме того, полностью погрузился в воду 10-миллиметровый пояс позади цитадели, и волны начали захлестывать в пробоины небронированного борта, считавшиеся до этого безопасными. Срочными контрзатоплениями удалось уменьшить крен до 3°, но корма продолжала погружаться, быстро увеличивая и без того сильно возросшую осадку. Вся самая толстая броня по ватерлинии ушла под воду, и броненосец погрузился почти до батарейной палубы.

Едва вырвавшись из-под обстрела, занялись срочной заделкой множества ставших подводными пробоин. Пластыри, заведенные на пробоины в носу, позволили прекратить поступление воды в носовые отсеки, но кормовые пробоины перекрыть полностью не удавалось, и броненосец продолжал садиться все глубже.

«Сикисима», покинув линию, вскоре присоединился к отступающему «Микасе», участвуя вместе с ним в перестрелке со старыми русскими кораблями. Он, так же как и флагман, остро нуждался в срочной заделке пробоин, а вместо этого получил дополнительные повреждения кормовой части, в том числе подводную пробоину в левом борту. Два попадания тяжелых бронебойных снарядов пришлись в батарейную палубу и вывели из строя два каземата, к счастью, без взрывов и пожаров. Когда, наконец, удалось окончательно выскочить из боя, броненосец был уже практически обречен. Вода в правом машинном отделении поднялась на полметра выше настилов, залив мотылевые колодцы и нижние шейки вала. При работе механизмов эта вода, смешанная с маслом, разбрызгивалась по отсеку, до крайности осложнив обслуживание машины, которая начала работать со все усиливающимся стуком. Кроме того, появилась сильная вибрация. Видимо, пострадал и сам правый вал или его подшипники. Вскоре машину пришлось остановить.

Имея разбитое и затопленное румпельное отделение, одну лишь левую действующую машину и поврежденный правый вал, корабль потерял возможность идти прямо. А быстро прибывавшая вода, которую уже нечем было откачивать (почти все водоотливные средства вышли из строя), сажала корабль все глубже. Начали сдавать переборки, и командир приступил к эвакуации экипажа, остановив свой обреченный броненосец рядом с флагманом, к которому уже приближался заметно севший кормой «Асама». Из-за свежей погоды спустить шлюпку или катер было довольно сложно, кроме того, ни на одном из японских кораблей не осталось неповрежденных мелких плавсредств, поэтому «Асама» пришвартовался с подветренного борта «Микасы», и адмирал с частью своего штаба перешел на крейсер.

Получив наконец-то возможность заняться своими повреждениями, «Микаса» подозвал к себе сигналом «Асаму», чтобы адмирал Того мог перейти на крейсер и присоединиться к своему флоту, снова его возглавив. Сам «Микаса» уже совершенно не годился для этого. Вода продолжала прибывать, и нужно было срочно вести броненосец к ближайшему берегу, каковым являлся остров Окиносима. (Едва достигнув острова и приткнувшись к его северному берегу, он начал быстро погружаться кормой, плотно сев на грунт и полностью затонув к полуночи. Над водой возвышались примерно три четверти корпуса. Палуба в корме ушла под воду.)

Адмирал Того, перейдя на борт «Асамы», хотел немедленно двинуться на звуки канонады, но повреждения крейсера требовали срочного ремонта, к тому же дать ход сразу не удалось. В корме вода затопила несколько помещений, а на средней палубе её уровень доходил до колена. Осадка кормой увеличилась на полтора метра, но повреждение удалось локализовать и поступление воды прекратилось. К сожалению, осушить затопленные отсеки не было никакой возможности, и максимальный ход крейсера упал до 17 узлов. Радиостанция была разбита, антенны оборваны, так что управлять флотом с нового флагмана было весьма затруднительно.

Пока исправляли повреждения, появилось авизо «Чихайя». Воспользовавшись его станцией беспроволочного телеграфа, Того передал приказ всем японским кораблям в Цусимском проливе, не связанным боем, собраться у острова Окиносима. Для прояснения обстановки авизо отправили на северо-запад, на поиск основных сил объединенного флота, с приказом оставаться при них и вести их на «Асаму».

С начала боя «Асахи» находился под достаточно плотным обстрелом, что, впрочем, невозможно сравнивать с тем, что творилось на «Микасе» и «Сикисиме». Однако броненосец успел получить серьезные повреждения до того, как были выбиты из строя оба головных корабля. Стремительное сокращение дистанции боя привело к быстрому росту числа попаданий. Столь быстрого накопления повреждений, как в этом бою, не видел еще ни один флот в мире. Несмотря на то, что первые полчаса «Асахи» обстреливался, скорее всего, лишь из соображений затруднить его собственные действия и преимущественно из мелких орудий, на нем были большие потери в экипаже, в том числе и в надежно прикрытой броней боевой рубке.

«Около двух часов 75-миллиметровый снаряд ударил в фок-мачту. Его осколки влетели в боевую рубку, ранив нескольких человек. Квартирмейстер Ягинума, стоявший на руле, получил осколок в правое плечо, но продолжал держать штурвал левой рукой, сохраняя невозмутимое выражение лица, лишь попросив стоявшего рядом с ним минного офицера осмотреть плечо. Рана оказалась достаточно большой, чтобы просунуть в неё палец. Ягинума был бледен как мел, но продолжал управлять кораблем, пока его не сменили, лишь потом отправился на перевязку». Следующими разрывами русских снарядов в районе командирского мостика был убит старший помощник командира корабля капитан второго ранга Кититаро Того и старший артиллерист.

Однако самые опасные повреждения броненосец получил в конце боя, находясь под продольным огнем с тяжелых русских кораблей. Несмотря на несколько возросшую дистанцию, попадания следовали одно за другим. Даже снаряды среднего калибра прошивали вдоль почти полкорпуса корабля, прежде чем разорваться, уперевшись в серьёзное препятствие, а тяжелые – просто сметали с пути эти преграды, проникая во все отсеки и круша все на своем пути.

К тому моменту, когда русские решили выйти из боя, «Асахи» уже имел дважды пробитый кормовой траверз, абсолютно разбитые кормовые жилые помещения и надстройки, большей частью выбитую артиллерию в казематах и на верхней палубе правого борта быстро нарастающие затопления вдоль всего пострадавшего борта, как от подводных пробоин, так и от выскочивших заклёпок и разошедшихся швов обшивки. Водоотливные средства едва справлялись с быстро прибывавшей водой.

Однако третья атака русских броненосцев и крейсеров не дала возможности справиться с этими повреждениями. Снова пришлось дать полный ход, для восстановления приемлемой дистанции боя, что ускорило затопление ряда отсеков в носу и еще больше увеличило осадку. Новые попадания нанесли дополнительные повреждения, отсрочив выполнение первоочередных мероприятий по борьбе за живучесть, что осложнило все эти работы в дальнейшем.

К началу четвертого остаткам японского объединенного флота удалось оторваться от атаковавших его с двух сторон русских отрядов. Начавшие разбегаться в разные стороны броненосные крейсера были собраны вместе сигналом с «Асахи». В этот момент с востока показалось авизо «Чихайя», с которого передали приказ командующего о сборе всех кораблей. К этому времени последний японский броненосец окончательно потерял боеспособность. Нужно было двигаться к ближайшей своей базе, которой оказался залив Миура, на восточном берегу Цусимы, для срочного ремонта, но сначала пришлось остановиться, для заделки пробоин у ватерлинии и ниже. Но заведенные наспех пластыри помогали мало, и полностью остановить прогрессирующие затопления не удавалось. Пробоин и повреждений было слишком много. Едва дали малый ход вперед, как все пришлось начинать сначала, пластыри отошли, и вода хлынула в искалеченный корпус с новой силой.

Лежа в дрейфе, развернувшись носом на восток, чтобы волны не били в поврежденный борт, пытались подвести дублирующие пластыри, когда в 16:15, совершенно неожиданно, чуть впереди левого траверза показались русские броненосцы в строе кильватера, несшиеся на полном ходу прямо на японцев. Немедленно отдали приказ в машину дать полный ход, резко положив руля вправо, но русские приближались очень быстро. Казалось, что уже ничто не спасет подбитый броненосец от неминуемой гибели, но вдруг, совершенно неожиданно, приближавшиеся корабли Рожественского начали последовательно отворачивать на восток, куда еще недавно ушли японские крейсера. Одновременно с поворотом русские начали пристрелку двухорудийными залпами главным калибром со второго в строю броненосца с большой дистанции, превышавшей 40 кабельтовых.

С мостика было хорошо видно, что теперь у них не хватает уже двух новых броненосцев и обоих броненосных крейсеров. А едва различимый за колонной главных сил отряд легких крейсеров состоит теперь всего из трех кораблей. Это известие вызвало троекратное «Банзай» во всех палубах броненосца. Начавшийся обстрел не принимали всерьез, учитывая дистанцию открытия огня и тот факт, что теперь русские удалялись, почти на контркурсе. Было достоверно известно, что стрельба на дальности свыше 30 кабельтовых в русском флоте не освоена, тем более на этой, наспех сформированной и необученной эскадре. На самом «Асахи» не осталось ни одного целого дальномера, так что открыть ответный огонь не было никакой возможности.

Однако, к удивлению всех японских офицеров, русским удалось накрыть свою цель уже пятым залпом (всего через четыре минуты с момента начала обстрела), после чего начали стрелять все остальные большие броненосцы, кроме головного. «Их снаряды поднимали большие фонтаны воды в опасной близости от «Асахи». Они круто входили в воду с противным воем, тянущим нервы, оставляя за собой светящийся след, а из-за волнения моря, казалось, что они извиваются в воде». Было выпущено уже около полусотни снарядов, легших рядом, но все же мимо. Вскоре старые русские броненосцы прекратили огонь, так как последний залп с «Наварина» лег недолетом. Все уже вздохнули с облегчением, но «Сисой» и два «Суворова» дали еще несколько залпов.

Один снаряд в их предпоследнем залпе все же достиг цели. Попав в палубу юта и легко прошив её и батарейную палубы, он ударил в бронепалубу позади и правее барбета. Поскольку траектория его полета на завершающем отрезке была достаточно крутой, а прочный и сравнительно короткий корпус этого фугасного снаряда в принципе не имел склонности к рикошетированию при падении сверху, он проломил броню, разорвавшись над подводным торпедным аппаратом правого борта, полностью его разрушив вместе с заряженной в него торпедой. Осколками брони и снаряда была пробита и приготовленная рядом запасная торпеда. Её воздушный резервуар взорвался, а обломки моментально вспыхнули, облитые разлившимся керосином.

Срочно начали затапливать расположенные рядом кормовые погреба, но потушить начавшийся пожар в торпедном отсеке не удавалось. Взрывом снаряда, а потом и воздушного резервуара перекосило все люки и двери. А помещения над бронепалубой быстро заполнились едким дымом. Через семь минут, когда русские уже совсем скрылись на востоке, от жары взорвались боевые отделения торпед, и просто чудо, что не детонировали снаряды в полузатопленных погребах. От мощнейшего сотрясения рухнула на палубу едва стоявшая задняя труба. В образовавшуюся огромную подводную пробоину хлынула вода, моментально потушившая пожар, но броненосец теперь было уже не спасти. Сильные вибрации, словно судороги, долго не стихали в корпусе, заставляя дрожать переборки и палубы.

Взрывом разбило сальники и подшипники правого гребного вала, перебив и сдвинув с места сам вал, поэтому, вслед за подбашенным отделением и отсеком торпедных аппаратов начало быстро затапливать правое машинное отделение. Быстрое увеличение осадки кормой привело к тому, что через ушедшие в воду пробоины, бывшие когда-то надводными, и дыру от убившего броненосец снаряда в бронепалубе стало затапливать также все помещения средней палубы позади траверза. Через поврежденный верхний пояс вода заливала отсеки внутри цитадели.

Орудия нижних казематов попытались втянуть внутрь по-походному, но это удалось далеко не везде. Также затопили несколько коридоров и небольших отсеков левого борта в качестве контрмер. Броненосец качнулся сначала влево, окутанный густым дымом, а затем быстро повалился на правый борт. Крен и дифферент на корму росли с угрожающей скоростью, а все средства борьбы за живучесть были исчерпаны. В сложившейся ситуации командиру не оставалось ничего другого, как начать срочную эвакуацию экипажа.

Поскольку целых шлюпок на «Асахи» не осталось, за борт полетело все, что могло плавать: деревянная отделка внутренних помещений, матросские койки, брусья с ростров. Люди просто прыгали за борт. Раненых вынесли на ют, разместив их на импровизированных плотах, собранных веревками из подручных материалов.

Вода быстро поднялась до уровня орудийных портов, часть из которых была разбита, и хлынула через них в батарейную палубу, разливаясь по всем помещениям корабля. Под воду ушел уже почти весь правый борт, покрытый пробоинами, когда с покалеченного русскими снарядами мостика спустился командир капитан первого ранга Номото и старший штурман, единственные старшие офицеры, уцелевшие на броненосце. Обойдя весь корабль, они просто вошли в воду, уже захлестывавшую верхнюю палубу в корме, и отплыли прочь. В 16:57 броненосец перевернулся вверх килем и довольно долго плавал в таком положении, затонув примерно через полчаса кормой вперед, высоко задрав форштевень.

Когда остатки объединённого японского флота, только что вырвавшиеся из-под русских снарядов, нашло авизо «Чихайя», они отходили малым ходом на юго-запад, собравшись вокруг броненосца «Асахи». Все корабли имели достаточно серьезные повреждения, но больше всех досталось, конечно, броненосцу. Вообще в этом бою русские уделяли больше всего внимания именно броненосцам, все время стараясь держать их под сосредоточенным огнем нескольких кораблей, максимально используя возможности для охватов, стремясь поставить их под продольный огонь. Для этого они даже пожертвовали своими последними броненосными крейсерами.

Но эта варварская тактика давала хорошие результаты. Ценой практически гарантированной потери двух больших, пусть и не самых удачных крейсеров, вызвавших на себя огонь японских броненосцев, русским удалось держать под продольным обстрелом со своих тяжелых кораблей все японские корабли линии.

Учитывая, считавшееся избыточным, бронепробивающее действие русских снарядов, это позволило превратить их недостатки в преимущества. Русские бронебойные снаряды, выпущенные с оптимальной для них дистанции, прошивали тонкое траверзное броневое прикрытие артиллерии, водонепроницаемые переборки. Идя вдоль корпусов японских кораблей, они, даже если не взрывались, производили серьезные разрушения внутри, нарушали внутрикорабельную связь и даже проникали в считавшиеся хорошо прикрытыми котельные отделения, без пробития всех слоев броневой защиты. (Эта защита просто не рассчитывалась на такое воздействие.) Даже несмотря на малое фугасное действие своих боеприпасов, русским удалось нанести очень серьезные повреждения всем без исключения кораблям первого и второго японских отрядов.

Их бешеный натиск с самых первых минут боя не позволял опомниться и принять верное решение. С самого начала они диктовали японцам свою волю и делали все, что хотели, и так, как хотели. Это было совершенно не похоже на тот русский флот, с которым японцы привыкли иметь дело. И это вызвало серьезное замешательство, не позволившее отреагировать адекватно на все их выходки. На протяжении всей схватки приходилось только отбиваться. Любой маневр русского флота был совершенно неожиданным, но в то же время максимально эффективным. Теперь это был противник, у которого нужно было учиться.

Но для осмысления всего этого необходимо время, которого не было. А еще нужно было, чтобы все японские офицеры, имевшие дело с русскими сегодня, собрались вместе и обсудили то, через что им пришлось пройти. Но большинство из тех, кто выжил сегодня и приобрел этот бесценный боевой опыт, попали в русский плен, будучи подобранными из воды противником после гибели своего корабля. Сегодня отступали с поля боя, если оставалось кому, только японцы, поэтому все трофеи доставались русским.

Получив приказ Того, все оставшиеся четыре броненосных крейсера двинулись малым ходом, вслед за авизо, на восток, на ходу производя неотложные работы по заделке наиболее опасных пробоин. В то время как «Асахи» продолжил свое движение к Цусиме.

Вскоре с шедшего головным «Касуги» обнаружили в 60 кабельтовых, чуть впереди правого траверза, «Асаму» на встречном курсе под адмиральским флагом. Крейсера повернули вправо и пошли на сближение. Спустя три минуты после поворота снова справа, в тумане, были обнаружены два парохода, шедших на северо-восток и имевших яркую белую окраску. Эти пароходы были очень похожи на русские госпитальные корабли. Новость немедленно передали на «Асаму», с которого был получен приказ захватить транспорты.

Получив этот приказ, крейсера легли на запад-северо-запад и увеличили ход до 13 узлов. Почти сразу же их обнаружили русские и подняли сигнал: «Являемся госпитальными судами и находимся под защитой Красного Креста. Следуем для спасения терпящих бедствие».

В ответ с «Касуга» передали приказ: «Немедленно остановиться!»

Тогда русские еще раз повторили свой сигнал.

Теперь оба транспорта были хорошо видны и с «Асамы». Прочитав сигнал с русских судов, на новом японском флагмане подняли: «Немедленно остановиться и не пользоваться телеграфом! В случае неповиновения открываем огонь!»

На что русские ответили: «Имеем на борту больных и раненых» и продолжали следовать своим курсом, но вскоре, видя, что «Асама» режет им курс, резко отвернули влево и начали набирать ход.

Тут же грянул пристрелочный залп с «Асамы», легший с недолетом. Вслед за флагманом открыли огонь и остальные японские корабли, ложась на параллельный с русскими курс и увеличив ход до 16 узлов. Транспорты метались под обстрелом, уходя из-под накрытий, но японцы быстро догоняли. Вскоре во второй транспорт, явно более тихоходный, попал 203-миллиметровый снаряд с «Адзумы». После попадания начался пожар под палубой в корме, но русские и не думали останавливаться, держа курс на запад и максимальные обороты на винтах. Добившись попадания, «Адзума» перешел на беглый огонь, но это попадание так и осталось единственным. Почти сразу с «Асамы» просигналили, что прямо по курсу показался противник, и приказали сомкнуть строй, встав в кильватер флагману.

«Касуга», а следом и остальные, резко повернул вправо, в то время как «Асама» сбавил ход. На западе были видны дымы нескольких кораблей, вскоре проявившиеся в виде трех русских бронепалубных крейсеров на встречном курсе. Несмотря на то, что до них было почти 50 кабельтовых, они открыли огонь, причем достаточно точный. Их снаряды падали в опасной близости от «Касуги» и «Адзумы». Это заставило перенавести всю артиллерию на новые цели, так и не добив транспорты.

В момент начала перестроения японских сил с северо-востока показались низкие силуэты миноносцев, вскоре опознанные как корабли 2-го и 5-го отрядов истребителей, быстро догонявшие «Асаму». Это подкрепление оказалось как нельзя кстати.

Русские крейсера взяли правее и сбавили скорость, прекратив огонь, как только перестали обстреливаться их госпитальные суда. Вскоре за крейсерами показались еще дымы, опознанные к концу перестроения как русские броненосцы. Дистанция была определена примерно в 7 миль, и они находились на 6 румбов впереди траверза головного «Асамы». В голове колонны броненосцев шли три корабля типа «Суворов». Только три, а не четыре! А трехтрубного броненосца «Ослябя» вообще не было видно. И горизонт вокруг был пуст. Ни одного дымка, если бы отстал еще кто-то. Не было видно и «России» с «Громобоем» и ни одного из их миноносцев, бросавшихся еще совсем недавно в самоубийственные атаки. В бинокли и подзорные трубы, даже с такого расстояния, было хорошо видно большие разрушения на головном корабле, но точно опознать его не удавалось. Откуда-то из кормовых помещений все еще поднимались клубы дыма. Кормовая башня была развернута влево и не двигалась, видимо, выведенная из строя.

Русские шли встречным курсом большим ходом, в то время как пять японских крейсеров держали 15 узлов, также идя им навстречу. На этот раз миноносцы были только у японцев, а их тяжелые артиллерийские корабли приближались к противнику своим наименее пострадавшим левым бортом, имевшим полностью готовые к бою орудия, в то время как русские броненосцы вынуждены были принять бой своим уже пострадавшим в предыдущем бою бортом. И на этот раз Того не собирался подпускать их слишком близко. После краткого обмена флажными сигналами японские крейсера изготовились к бою.

Дистанция сокращалась очень быстро. Подошедшие японские миноносцы быстро догоняли свои крейсера, держась с правого борта. В 16:46 до головного русского броненосца было уже 30 кабельтовых, и «Асама» начал пристрелку. Ему ответили русские бронепалубные крейсера, оказавшиеся на его траверзе в 23 кабельтовых, вскоре перенесшие огонь на концевого «Якумо». А броненосцы поначалу не отвечали, хотя носовая башня головного и все остальные на других больших броненосцах были наведены на японские крейсера. Лишь спустя примерно полторы минуты второй в русской колонне броненосец начал отвечать одиночными выстрелами из носовой башни главного калибра, пристрелявшись одновременно с «Асамой». Вместе с первым его залпом (выстрелом левого орудия в носовой башне) шедшие в хвосте колонны старые русские корабли начали отворачивать влево, покинув общий строй и забирая все больше к норду.

Едва была нащупана дистанция, все пять японских броненосных крейсеров обрушили всю свою огневую мощь на головной, уже серьезно поврежденный русский корабль. По приказу Того, стреляли вперемешку фугасными и бронебойными снарядами, но из-за слишком большой концентрации огня на одной цели корректировка была чрезвычайно затруднена, что, несомненно, сказывалось на его качестве. И, тем не менее, обстреливаемый броненосец получал множество попаданий, совершенно не отвечая на обстрел, в то время как шедшие за ним пять кораблей, после того как русские добились накрытия по «Асаме», открыли огонь по первым двум японским крейсерам из 305-миллиметровых башен, а легшие совсем на норд броненосцы береговой обороны и три старых крейсера образовали уступ в сторону японцев, шедший им наперерез, и открыли огонь по третьему и четвертому в строю «Адзуме» и «Токиве» с носовых углов левого борта из тяжелых орудий.

Русские залпы были намного реже, но зато ложились в строгой очередности, что позволяло вносить поправки и положительно влияло на точность стрельбы.

В 16:50, как только обе стороны начали огонь на поражение, все восемь японских миноносцев обоих отрядов бросились в атаку на головные русские корабли, почти достигшие траверза «Асамы». По ним немедленно открыли огонь все орудия средних и противоминных калибров русской эскадры, в том числе и головного броненосца, очень сильно страдавшего от японских снарядов. Но его огонь был не эффективным и быстро ослабевал. На нем одна за другой были сбиты обе мачты. Начались пожары по всему кораблю. Временами он полностью скрывался за разрывами снарядов в воде и на его бортах. Вскоре он покатился влево, видимо, получив повреждение руля.

Но и японцам тоже доставалось крепко. Под редким, но очень точным огнем тяжелых орудий они были вынуждены взять на два румба правее, чтобы увеличить дистанцию. А когда совершенно явно обозначилась угроза охвата головы их компактной колонны, еще довернули вправо. В то время как миноносцы увязли в затянувшейся атаке, перешедшей почти на параллельные с противником курсы. Ураганный огонь русских скорострелок не позволил истребителям просто пройти сквозь строй эскадры Рожественского, как это планировалось изначально, а погнал их на восток. Так была хоть какая-то надежда приблизиться к кому-нибудь из головных броненосцев на дистанцию выстрела торпедой. По причине почти полной дезорганизации огня с головного броненосца интенсивность обстрела в восточном секторе была заметно ниже. Сюда доставали лишь орудия ушедших вперед крейсеров да часть артиллерии шедших следом за флагманом броненосцев. Все остальные стреляли уже с приличной дистанции и поэтому были не столь опасны.

В 16:55 бронепалубные крейсера русских начали последовательно отворачивать влево, намереваясь, по всей видимости, попытаться произвести охват хвоста колонны японских броненосных крейсеров. Кроме того, этот маневр мог отрезать атакующие японские миноносцы от своих крейсеров, но они упрямо продолжали сближение, выжимая все что могли из своих машин, не жалея трещавших и хрустевших от огромных напряжений в металле корпусов, начавших «дышать» на волне при такой скорости. До практически потерявшего боеспособность, головного русского корабля было уже около мили, когда японские легкие силы, меньше чем за минуту, лишились половины своего состава.

Сначала «Оборо» получил сдвоенное попадание 152-миллиметровым снарядом в первое котельное отделение. Первый снаряд просто пробил корпус наискосок, без разрыва (правда, ниже ватерлинии и зацепив, по пути, переднюю водонепроницаемую переборку носовой кочегарки). Зато второй, также попав в корпус уже в подводной его части и пройдя сквозь угольную яму правого борта, пробил котел и разорвался у внутренней переборки угольной ямы левого борта, пробив осколками днище, обе поперечные переборки отсека и разбив главный паропровод. Спустя секунду с кормы миноносец догнал еще один среднекалиберный снаряд, разорвавшийся в жилых помещениях правого борта и также пробивший своими осколками обшивку под водой. Миноносец окутался паром и полностью потерял ход, начав быстро садиться носом в воду.

Затем «Кагеро» угодил под кучное накрытие с одного из бронепалубных крейсеров. На нем был разбит руль, в результате чего корабль вынесло влево. Рухнула первая труба, а котлы в котельном отделении под ней разбило осколками. Кормовой торпедный аппарат получил прямое попадание и слетел за борт. Минимум тремя снарядами, разорвавшимися в угольных ямах, сильно разворотило правый борт на ватерлинии напротив второго котельного и машинного отделений. Угольные ямы быстро затопило, и вода хлынула через разбитые продольные переборки во внутренние отсеки миноносца. К этому добавился еще и кренящий момент от крутого поворота, окончательно положивший корабль на бок.

«Югири» получил попадание шестидюймового снаряда с кого-то из старых броненосцев под мостик. Его взрывом перебило рулевой привод от штурвала и повредило котлы в носовом котельном отделении. Корабль начал сильно рыскать на курсе, резко сбавив скорость и получив за следующие несколько секунд еще семь 75-миллиметровых снарядов. Начало затапливать машинное отделение и носовые отсеки, и миноносец остановился, продолжая получать снаряды, сыпавшиеся со всех сторон.

«Икадзучи» получил свой первый снаряд раньше всех, еще в самом начале атаки. Его взрывом разрушило каюту командира, вызвав там пожар. Через осколочные пробоины начало затапливать кормовой патронный погреб. Затем миноносец попал под накрытия трехдюймовок со второго в русской колонне броненосца, получив пять или шесть попаданий. Загорелись кранцы первых выстрелов у носового орудия, была повреждена левая машина, но он продолжал сближение, пока прямым попаданием шестидюймового снаряда с того же броненосца не была разбита боевая рубка. Орудийная площадка 76-миллиметровой пушки сразу просела вниз, а погружающийся кормой миноносец бросило в левую циркуляцию.

Двукратное уменьшение числа целей для русских противоминных пушек позволило резко повысить интенсивность обстрела оставшихся четырех миноносцев. В результате им пришлось прервать атаку и резко отвернуть к северу, выходя из-под огня. Но русские продолжали бить по отходящим истребителям из мелких орудий, пока не потеряли их в своем дыму.

Более того, они развернули оба свои, оставшиеся боеспособными, новые броненосцы и тихоходную троицу – «Николай», «Наварин» и «Сисой» – вслед за миноносцами, снова бросившись во фронтальную атаку всеми силами, догоняя уже сильно выдвинувшиеся к северу и отделившиеся от них свои старые корабли.

Видя это, Того приказал начать отход, не желая сокращать дистанцию боя. Одновременно под обстрел были взяты все русские корабли, шедшие на пересечение курса японских крейсеров и начавшие последовательно ложиться на параллельный с японцами курс. Дистанция до них была небольшой, поэтому с первых же залпов японским комендорам удалось добиться попаданий. Замолчала кормовая башня на одном из русских малых броненосцев, получившая прямое попадание 203-миллиметровым снарядом, на другом перестали стрелять скорострелки, третий несколько раз подряд плотно накрывали залпы с «Якумо» и «Токивы» с несколькими достоверными попаданиями. Были отмечены также попадания в «Нахимова», шедшего замыкающим и крайним правофланговым кораблем в их атакующих порядках. Два казематных крейсера, возглавлявших «подрезающий» отряд, но имевших наименьшую боевую ценность, обстреливали по остаточному принципу, то есть почти совсем не обстреливали, так как 76-миллиметровых пушек на японских кораблях почти не осталось, а все остальные стволы били по более приоритетным целям.

Японские броненосные крейсера шли плотной кильватерной колонной, возглавляемой «Асамой», ставшим новым флагманом объединенного флота. Компактное построение давало возможность легко маневрировать в бою, без риска развалить строй, в то же время позволяя добиваться высокой концентрации огня на желаемом направлении. Даже изрядно потрепанные пять крейсеров, оставшиеся у Того, намного превосходили по огневой мощи шесть русских кораблей, являвшихся сейчас для них основными противниками, и тем не менее полностью подавить их ответный огонь им не удавалось.

Русские башни стреляли не часто, но очень точно. Они снова оказались на выгодной для себя дистанции. Их тяжелые бронебойные снаряды проникали слишком глубоко в корпуса японских кораблей, чтобы это все проходило бесследно. «Асама» был под обстрелом тех же кораблей, что три часа назад выбили его из боевой линии во второй раз, так и не дав поучаствовать в большом бою. И ему снова не повезло. Если около десятка попаданий среднекалиберных снарядов с двух головных крейсеров смогли лишь выбить одну палубную шестидюймовку, не считая пробитых труб, снесенных раструбов вентиляторов и сквозных пробоин небронированного борта в оконечностях, то уже первое попадание из единственной оставшейся носовой башни шедшего за ними броненосца оказалось очень болезненным. Снаряд, снова угодивший в корму, вошел в левый борт сразу за кормовой башней, всего в одном футе от поверхности воды, над самым бронепоясом, уже почти ушедшим в воду в этом месте. Пройдя весь корпус по диагонали, пробив водонепроницаемую переборку на 185-м шпангоуте и вспоров настил средней палубы, он разорвался уже у правого борта в подводной части, напротив отсека рулевой машины, прямо под самой первой пробоиной от 305-миллиметрового снаряда в уже затопленных от прежних повреждений помещениях. При этом его ударом и последовавшим взрывом вывернуло наружу нижний край у двух плит 89-миллиметровой гомогенной стале-никелевой брони кормового пояса, распоров ими заклепочный шов обшивки борта. Эта трещина своим нижним краем уходила под бронепалубу, и через неё вода начала заливать рулевую машину. А через входное отверстие стали захлестывать волны, распространяя затопление дальше в нос, вплоть до траверза.

Следующим попаданием с броненосца разворотило борт в жилой палубе экипажа. Видимо, снаряд оказался фугасным. Его осколки вывели из строя противоминную пушку в носовом каземате, пройдя по внутренним помещениям корабля больше 15 метров и пробив четыре легкие переборки. Затем таким же попаданием разрушило три офицерские каюты по левому борту и вконец доломало все, что еще оставалось целым в каюте командира. В разрушенных помещениях начался сильный пожар. И наконец, одним из последних залпов была сбита грот-мачта и разбита кормовая башня главного калибра. Снова взорвались остатки боезапаса, но, к счастью, снарядов в ней уже было не много, а снарядный погреб вообще пуст. Быстро выгоревшие остатки зарядов в подбашенном отсеке уничтожили всех, кто там находился, но тяжелых повреждений не было.

Шедший следом «Касуга» получил прямое попадание тяжелого снаряда в боевую рубку с пробитием брони, но удержался в строю. Затем три залпа подряд – обстреливавший его броненосец береговой обороны накрывал носовую часть крейсера. С кормового мостика «Асамы» видели, как русские тяжелые снаряды прошивали насквозь оба борта и улетали в море, чаще без разрыва. Однако вскоре «Касуга» начал садиться носом, все больше зарываясь в волны, видимо, была повреждена подводная часть. Но больше всего бед наделал 305-миллиметровый снаряд от кого-то из догонявших броненосцев, попавший в палубу, левее кормовой башни уже в самом конце боя. От этого попадания, так же как и на «Ниссине» ранее, вспыхнул огромный пожар в батарее, из-за чего замолчали все орудия стрелявшего борта.

«Адзума» получил два фугасных снаряда в мостик, который был ими полностью разрушен. Осколками этих снарядов, влетевшими в амбразуры боевой рубки, были убиты командир крейсера капитан первого ранга Мураками и британский военно-морской атташе капитан первого ранга Пакингхем. Все оборудование рубки вышло из строя.

Разрывом снаряда на кормовом мостике вывело из строя две 76-миллиметровые пушки левого борта и тяжело ранило старшего офицера корабля Того Сидзуносуке, а также еще восемь человек в кормовой рубке, разбив запасной штурвал. Крейсер теперь мог управляться только из центрального поста или из румпельного отделения. Попаданием тяжелого бронебойного снаряда в нижний край дула левого орудия кормовой башни ствол пушки согнуло дугой, а снаряд, срикошетив вниз, задел переднюю часть барбета по касательной под самой башней. Отскочив от него, он вспорол верхнюю палубу, как консервным ножом, и ушел под надстройку, где и взорвался, вызвав пожар. Этим попаданием была заклинена башня, так как осколки брони зажали опорные ролики. Следующим попаданием был пробит тонкий пояс в корме напротив башни над самой ватерлинией, и вода начала заливать среднюю палубу, когда волны захлестывали пробоину. Из-за этого крейсер начал крениться влево и садиться кормой.

«Токива» был под огнем наиболее медлительного из всех «Нахимова», но тоже не смог избежать повреждений. В борт, позади уже разбитого носового каземата, попал 203-миллиметровый снаряд, вызвавший пожар в районе первой трубы. Осколки этого снаряда вызвали короткое замыкание в распределительном щите носовой динамо-машины, из-за чего там начался пожар, быстро охвативший весь отсек. Близкими разрывами 152-миллиметровых снарядов были разбиты обе 76-миллиметровые пушки на командирском мостике, а ходовая рубка была разрушена и горела. После серии попаданий в район второй трубы осколками снарядов, попавшими в кормовую кочегарку через дымоход, были повреждены два котла, давление пара начало падать, но пока удавалось держать достаточно высокий ход. Близким разрывом разбило и кормовую динамо-машину, полностью обесточив корабль. Подводных повреждений не имелось, но без электричества современный крейсер, имевший исправной больше половины своей артиллерии, полностью утратил боеспособность[40].

На замыкающем «Якумо», при отходе японской эскадры, оказался сосредоточен почти весь огонь русских больших броненосцев. Он получил попадания в оба кормовых каземата на верхней палубе 305-миллиметровыми снарядами, от чего возникли большие пожары. Кроме того, два шестидюймовых снаряда разорвались в офицерской кают-компании под левым кормовым казематом, где также начался пожар, из-за жара которого пришлось покинуть расположенный рядом каземат в батарейной палубе левого борта, задраив наглухо элеватор подачи боезапаса. В срочном порядке был эвакуирован погреб-накопитель[41], также оказавшийся в опасной близости от этого пожара.

Другим тяжелым снарядом были уничтожены командирские помещения, а обе стоявшие там 76-миллиметровые пушки выведены из строя. Беседки со снарядами для них разбило, и боеприпасы загорелись и начали взрываться. Несколькими крупными осколками русского снаряда пробило правый борт ниже уровня воды, и корма начала медленно оседать, но удачное расположение защитной палубы ограничило затопление, и осадка увеличилась незначительно. Тремя шестидюймовыми и одним 305-миллиметровым снарядами полностью разрушило кормовой мостик, также загоревшийся от разбитых патронов 76-миллиметровых пушек, что вынудило покинуть запасную боевую рубку. Осколком тяжелого снаряда почти напрочь перебило ствол шестидюймового орудия в носовом правом каземате. Были пробиты трубы, но котлы и машины не пострадали.

В 17:12 русские корабли остались за кормой и стрельба стихла. Вскоре появились истребители, отправленные еще после полудня (до начала боя главных сил) на перехват русских к западу. Они прикрыли отходящие крейсера дозором с юга. Погони не было, так что японцы смогли застопорить ход и произвести минимально необходимые работы по подводке пластырей и заделке пробоин. Затем Того приказал остаткам флота занять позицию примерно посередине пролива, на широте острова Окиносима, и патрулировать, развернувшись в цепь, чтобы не пропустить русских на север к Владивостоку.

Почти сразу после отрыва от русской эскадры снова появились отряд Уриу и авизо «Чихайя», нашедшие своих по звукам канонады. Появление этих кораблей было как нельзя кстати для японцев. На флагманском крейсере немедленно был поднят сигнал приблизиться и принять на борт адмирала. Подойдя к борту «Асамы», «Цусима» приступил к приемке на борт командующего флотом и его штаба. Свежая погода делала все это весьма рискованным мероприятием, но все обошлось, и через полчаса, бронепалубный крейсер стал новым флагманом японского флота. Через его беспроволочный телеграф в 18:15 передали приказ командующего объединенным флотом о сборе всех японских отрядов в районе патрулирования крейсеров.

Вновь сгустившийся туман сильно осложнял поиски. Имевшихся под рукой сил было явно недостаточно для надежного перекрытия пролива, а связаться с другими отрядами удалось не сразу.

К этому времени стало ясно, что все броненосные крейсера полностью выведены из строя, практически не имеют боезапаса для оставшихся исправными орудий. А «Асама» и «Касуга» продолжают погружаться, несмотря на энергичные меры по заделке подводных пробоин и откачке воды. Из-за этого сначала пришлось сбавить ход до 5 узлов, а потом и вовсе остановиться, едва заняв позицию. К половине седьмого был получен доклад, что в открытом море с повреждениями на этих двух крейсерах не справиться, и они были отправлены в залив Миура.

Наибольшие опасения у всех вызывал «Асама», севший кормой по балкон и продолжавший гореть. Двинувшись на максимальных для него 11 узлах на запад, крейсер, сопровождаемый погружающимся носом «Касугой», вскоре пропал в тумане. Выделить какой-либо эскорт – для сопровождения тяжело поврежденных кораблей – Того уже не мог. Начальнику морского округа Такесики вице-адмиралу Цунада отправили телеграмму, чтобы выслали навстречу буксиры и катера, а все боеспособные силы были брошены на поиски вновь пропавшей русской эскадры.

Так и не дойдя до залива Миура, в 20:58 «Асама» затонул в точке с координатами 129°51’ в.д. 34°37’ с.ш. Экипаж был принят на борт удачно подвернувшимся вспомогательным крейсером «Америка-Мару».

«Касуга» смог добраться до залива и приткнуться к отмели, но вода продолжала быстро прибывать. Начали сдавать переборки, и к рассвету он полностью лег на грунт, оставаясь на ровном киле и погрузившись почти до самых портов батарейной палубы.

До наступления темноты оставалось совсем мало времени, и надо было успеть развернуть все отряды миноносцев на пути следования русской эскадры, для ночных минных атак. Но для этого нужно было её найти.

Свежая погода и разбросанность японских сил по большой площади моря привели к тому, что поисковая цепь на линии 20 миль севернее острова Цусима – остров Мисима из вспомогательных крейсеров и части миноносцев была развернута лишь в сумерках, и обнаружить до наступления темноты никого не удалось.

Оставшиеся три тяжело поврежденные броненосные крейсера около семи часов вечера были отправлены в Симоносеки, так как к ведению артиллерийского боя ни один из них уже не годился. Свежая погода и постоянные переходы на большой скорости не позволяли нормально заделать пробоины, и экипажам крейсеров все время приходилось бороться с морем, рвущимся вовнутрь корпусов своих кораблей. Все установленные подкрепления и затычки в пробоинах могли выскочить при первом же залпе своих орудий, не говоря уже о попаданиях вражеских снарядов. Бронепалубные и вспомогательные крейсера отправились в залив Миура, чтобы не нарваться в темноте на торпеды своих миноносцев.

Всю ночь японские минные отряды прочесывали северную часть Цусимского пролива, жестоко страдая от волн, но русские как сквозь землю провалились. Не удалось обнаружить даже их поврежденные корабли, которые, по крайней мере теоретически, должны были отстать от основных сил, если, конечно, они их не затопили, чтобы не сдерживали остальную эскадру. Зато в темноте, в результате столкновения, получили повреждения истребитель «Акицуки» и миноносец № 35. Миноносец вскоре затонул, а «Акицуки» (бывший «Решительный»), сняв с него экипаж, был вынужден уйти на ремонт в Симоносеки.

Глава 7

С наступлением темноты отряды второй тихоокеанской эскадры собрались вместе и двинулись по прямой к заветной точке на японском берегу в архипелаге Гото, куда с юга уже спешили русские транспорты со снарядами, углем и запчастями, под эскортом «Изумруда». До подхода своей эскадры тыловикам предстояло максимально надежно обосноваться на месте. Развернуть дозоры, изолировать рыбацкие селения, имевшиеся на островке и в округе, конфисковав все джонки и лодки, чтобы исключить возможность преждевременного обнаружения или хотя бы максимально отсрочить этот момент.

Дозорные крейсера и миноносцы, сновавшие вокруг тяжелых кораблей, до наступления темноты задержали три небольших каботажных парохода, которые теперь шли в хвосте колонны под управлением призовых партий. Четыре попавшиеся джонки – из соображений секретности – были потоплены после снятия с них рыбаков.

Когда стемнело, на всех кораблях эскадры были погашены огни, лишь прикрытые с бортов кормовые ходовые фонари тлели вполнакала. Двигаясь в полной темноте и уйдя в сторону с кильватера впереди идущего корабля, рулевые могли ориентироваться лишь по полотнищам белого шелка, выброшенным с кормовых балконов всех крейсеров и броненосцев, идущих в основных колоннах. Расстилаясь на 20–25 метров по поверхности за кормой, эти маяки давали достаточно хорошие ориентиры для восстановления строя, будучи в то же время практически не заметны со стороны.

Свои миноносцы отправили вперед на полном ходу, от греха подальше, заодно поручив им разведку маршрута. Но едва они начали набирать ход, из пробитых труб полетели снопы искр и показалось пламя. Хотели было одернуть их сигналом, но, видимо, сами миноносники поняли свою ошибку, прекратив «шуровать в котлах». Демаскирующие яркие снопы сразу исчезли, правда, давление пара поднять до максимума так и не удалось, и ход ограничился 15 узлами. Учитывая общую медлительность главных сил, это тоже было не плохо. Миноносцы быстро вышли из поля зрения, растворившись в темноте.

Основные силы шли в двух колоннах и держали максимальный ход, ограниченный всего 10 узлами, из-за повреждений. На всех палубах шла приборка после боя. Все обломки и клочья разодранной снарядами обшивки срубались и выбрасывались за борт. Мощными струями воды смывалась гарь и грязь.

Сигнальные вахты на всех кораблях были усилены. У заряженных орудий постоянно находились комендоры. Офицеры руководили ремонтными работами либо обходили боевые посты до самого рассвета. За всю ночь никто из экипажей второй тихоокеанской эскадры не сомкнул глаз. Уже ночью были встречены еще три джонки, взятые на буксир «Александром III» после того, как их экипажи заперли в трюмах под надежной охраной.

Около 10 часов вечера с «Изумруда» была получена радиограмма, что транспорты он встретил и теперь они вместе движутся вдоль берега. Все спокойно. На место рассчитывают прибыть к полуночи. В ответ им было приказано сохранять радиомолчание, максимально ускорив развертывание.

К ночи на столе у командующего лежал подробный рапорт Политовского о полученных всеми кораблями боевых повреждениях, с примерным планом первоочередных ремонтных мероприятий. Флагманский механик имел совершенно замученный вид. Лицо посерело от усталости и недосыпа, но он ручался, что через сутки действующая эскадра снова сможет держать 14-узловой ход. Не все было ясно пока лишь с «Ослябей». Осушить затопленные отсеки полностью до сих пор не удалось, и точный объем повреждений был не известен. Высказывались предложения о затоплении броненосца в проливе на большой глубине, чтобы об этом никому не было известно, но командующий приказал попытаться удержать его до последнего, добавив, что за эту войну потерь было уже достаточно.

Остальные корабли, имевшие повреждения подводной части, могли заделать свои пробоины в кратчайшие сроки, как только будет возможность. Нужно было лишь тихое место без ветра и волн да три-четыре часа без тревог и резких маневров. Исходя из этого, Рожественский планировал пополнить необходимые запасы, подремонтировать корабли, а с рассветом 16 мая снова двинуться к Владивостоку в готовности принять бой с поредевшим и потрепанным японским флотом.

Вероятность остаться незамеченными, стоя хоть и у пустынного, но все же японского берега, была ничтожно мала, но, по крайней мере, успеть сосредоточить весь японский флот в столь неожиданном месте за это время было невозможно. А что наше место будет известно противнику, так это даже и к лучшему. По крайней мере, не придется его искать для боя. В своих кораблях, а тем более в их экипажах, Зиновий Петрович был теперь уже абсолютно уверен.

Точка

Глава 1

«Изумруд», отправленный для встречи и охраны транспортов и шедший все время на полном ходу, нашел их в условленной точке рандеву, чуть к югу от Готских островов. К этому времени уже совершенно стемнело, луна еще не взошла, но рассеянного света звезд было достаточно, чтобы опытные сигнальщики крейсера, даже в тумане, смогли обнаружить караван русского обоза с 8 кабельтовых. Прекратив сближение, чтобы исключить всякие неожиданности, передали свой позывной. После первой попытки со стороны транспортов не было заметно никакой реакции. После повторной передачи сигнала также тишина. Попробовали осторожно приблизиться, в третий раз передав свой позывной, и лишь после получения соответствующего отзыва подошли к борту «Камчатки», бывшей главной в конвое.

Кратко доложив начальнику тыла Витте детали обнаружения, а самое главное последовавшего сближения со своими транспортами, с крейсера посоветовали удвоить вахту сигнальщиков на мостиках, отправив всех, кто стоит сейчас вниз, на отдых. После чего изложив вкратце подробности боя, в том виде, в каком он их знал, командир крейсера капитан второго ранга барон Ферзен предложил пробежаться до места и разузнать, что к чему. Помимо разведки это позволило бы избежать случайной стрельбы, в случае внезапного появления «Изумруда» из темноты. А так, маневрируя поблизости и будучи готов появиться в любой момент, он мог обеспечить гораздо более эффективную защиту.

До ближайшей вражеской базы было меньше 60 миль, но теоретически ожидались встречи лишь со вспомогательными крейсерами. Все остальные японские корабли должны были быть намного севернее. Считалось, что с началом боя основных сил передовые дозоры между островами Гото и островом Квельпарт будут сняты или, как минимум, существенно ослаблены. Это должно было позволить проскочить нашим транспортам под самым берегом, где вероятность встречи с патрульными судами считалась минимальной. На всякий случай планировалось вести конвой на максимальной скорости, чтобы иметь возможность уклониться или уйти обратно на юг, в случае невозможности продвижения к намеченной точке.

На случай встречи с рыбаками, каботажниками или нейтралами имелся строжайший приказ не либеральничать и топить всех, но в обязательном порядке принимать все меры для спасения экипажей. Первоочередной считалась задача сохранения секретности выдвижения, а все возможные политические и дипломатические осложнения оставлялись на после войны.

Примерно в половине одиннадцатого со стороны берега показалась цепочка огней. На транспортах сыграли боевую тревогу. Расчеты 37-и 47-миллиметровых орудий, которыми пароходы были утыканы как ежи иголками, навели их на обнаруженную цель. Конечно, в случае реального боя толку от них было бы мало, но отбиться ночью от миноносцев шансы были.

Весь конвой развернулся на северо-запад, и огни вскоре пропали из вида. После примерно получаса хода курсом на середину пролива развернулись обратно. Вскоре такие же огни разглядели на западе, только эта цепочка была короче и реже, а поскольку транспорты и так от неё удалялись, обошлось без лишнего маневрирования.

В том, что эти огни имеют явно не природное происхождение, никто не сомневался. Однако встретить столь оживленное движение в районе предстоящего базирования было большой неожиданностью. С «Камчатки» передали на все суда приказ сбавить ход до 5 узлов, а капитану первого ранга Радлову – прибыть на борт для совещания. Когда шедший замыкающим в колонне «Иртыш», на котором держал свой флаг командир транспортов, как младший флагман в отряде, нагнал флагманскую мастерскую, с него быстро спустили шлюпку, чтобы доставить Радлова на военный совет. Но её тут же разбило волной о борт, пришлось совещаться через мегафоны с мостиков максимально сблизившихся транспортов.

После недолгих размышлений решили продолжить движение, увеличив ход до полного, рассудив, что в случае появления серьезных сил японцев все равно уже не уйти, а эти огни вполне могут быть рыбацкими флотилиями.

В два часа ночи взошла луна. При её свете стали видны вершины гор Осеяма и Сенда на юго-западной оконечности острова Фукуэ с правого борта, возвышавшиеся над дымкой. По их вершинам, явно выделявшимся на общем фоне, удалось точно определить свое местоположение. До намеченной точки оставалось не более 8 миль, но из-за непредвиденных задержек обоз опаздывал на два с лишним часа. На паровых катерах, еще стоящих на палубах транспортов, уже развели пары. Их планировалось спустить на воду милях в трех от места и послать вперед, на разведку и высадку десанта, для захвата причалов и всего, что способно плыть в окрестностях деревушек на острове Сагано. Ветер начал стихать, и волны под берегом стали заметно меньше. В таких условиях уже становилось возможным использование катеров и спуск их на воду с транспортов.

Примерно в половине третьего прожекторы с «Камчатки» и «Анадыря» тщательнейшим образом начали обшаривать берег острова Сагано, именовавшегося «точкой» в оперативных планах, входя в пролив с юга. Десантные команды на шлюпках и катерах уже приблизились к мысу, на южной его оконечности, стремясь скорее высадиться на берег у рыбацкой деревушки, расположенной чуть восточнее его на юго-восточном склоне горы Онодаке. Вдоль всей хлипкой деревянной пристани этого селения были пришвартованы рыбачьи джонки. Почти сразу минеры с «Камчатки» засекли работу японской радиостанции где-то совсем рядом. Её тут же забили своей искрой, оповестив семафором все суда южной группы.

Одновременно минные катера двинулись в глубь пролива, где снова были замечены те же огни, что и три часа назад. Вскоре выяснилось, что это были рыбаки, возвращавшиеся с моря. Это вызвало огромное облегчение. Принять бой сейчас не было никакой возможности. С сообщением об этом и об обнаруженной вражеской станции немедленно отправили катер к северному входу в пролив, где должны были разворачиваться корабли второй группы, не имевшие радиотелеграфа.

Спустя десять минут после начала «иллюминации» у южного устья пролива точно так же озарился ярким электрическим светом прожекторов берег у северной оконечности острова Сагано. Высаживался десант, выдвигались партии для промера глубин и обвеховки фарватеров. Многократно обкатанные на учениях операции выполнялись быстро и четко. Уже в половине пятого все транспорты вошли в пролив, заняв предписанное каждому место. А на оба берега свозили десантные орудия и пулеметы. Оборудовались и маскировались огневые точки и посты наблюдения и освещения. Минеры тут же прокладывали линии связи.

При этом катера и шлюпки сновали между кораблями и берегом в почти полной темноте, соблюдая правила светомаскировки. Разведотряды отправились вдоль берега в поисках японской сигнальной станции, а разгоревшаяся вскоре перестрелка в районе вершины Онодаке показала, что кого-то они все же нашли. Спустя полчаса появился посыльный, доложивший, что наблюдательный пост, оборудованный пародинамо и станцией беспроволочного телеграфа, обнаружен и уничтожен. Найдены трупы трех японцев в морской форме, еще несколько скрылись, воспользовавшись темнотой. Наши потери: трое раненых и один пропавший без вести.

Учитывая, что японская рация, похоже, осталась незамеченной, судя по вновь восстановившейся тишине в эфире, работы по развертыванию базы продолжались в максимальном темпе. На восточном низменном берегу пролива было найдено место для постановки на якорь буксиров «Свирь» и «Русь», оборудованных под штабные корабли для сил обороны восточного сектора.

Все коммуникации подводились к этим пароходам, а от них велись провода к прожекторным постам, размещенным на берегу, вблизи орудий. Катерная флотилия, охранявшая восточные и северные подступы к проливу, также была привязана к этим кораблям, с которых пополнялись все запасы и получались все распоряжения. Связь с противоположным берегом была возможна лишь с помощью сигнальных фонарей, а с наступлением темноты или при ухудшении видимости только посыльными и репетичными катерами, что было недостаточно надежно, так что рассчитывать приходилось в основном на себя.

Как только рассвело, появился и «Изумруд», немедленно подошедший к борту «Иртыша» для пополнения запасов. С него сошла десантная рота, при содействии все тех же отрядов добровольцев зачистившая остров Сагано. Были обнаружены и взяты в плен еще два японских матроса, а офицер и два его подчиненных погибли в перестрелке, в которой были ранены и пятеро матросов с крейсера. В развалинах сигнальной станции не нашли ничего, кроме пепла сгоревших документов и книг.

Глава 2

Вскоре показались наши миноносцы, вставшие под погрузку угля к борту своей базы «Корея» и транспорту «Анадырь». Из девяти эсминцев, бывших при эскадре еще сутки назад, на бункеровку пришли лишь пять. «Громкий» ремонтировал машину, идя на буксире у броненосцев, а «Буйный» и «Бедовый» затонули от полученных повреждений еще до ухода миноносцев от эскадры.

Одновременно с погрузкой топлива мастеровые с обеих плавмастерских и экипажи кораблей занялись исправлением повреждений. Пробоины, заткнутые подручными средствами на скорую руку, латались более основательно. Проверяли главные механизмы, рулевые приводы, вооружение. Заделывали дыры в трубах. Убыль в экипажах компенсировали матросами с транспортов. При этом отбирали лишь лучших из множества добровольцев.

Теперь все минные силы были сведены в один минный отряд под командованием капитана второго ранга Матусевича. У него имелся четкий приказ Рожественского немедленно после пополнения запасов и срочного ремонта выдвигаться в дозор к югу от стоянки, на пределе видимости с берега. Поэтому он лично обошел все корабли своего отряда, торопя с окончанием работ.

По пути, навестил раненого Андржиевского, отлеживавшегося на своем флагмане. С ним обсудили возможные дальнейшие действия русских минных сил, сойдясь во мнении, что для успешной дневной минной атаки миноносцев теперь явно недостаточно. К тому же все оставшиеся в строю корабли уже имели достаточно серьезные повреждения. Исходя из этого, офицеры прикинули возможные варианты использования минных сил эскадры для контратак вражеских миноносцев ночью. Это предложение взялся донести до командующего Андржиевский, вынужденный отправиться на «Белого Орла» из-за открывшейся раны.

В начале десятого из тумана на северо-востоке показались сначала дымы, следом мачты и корпуса остальных кораблей эскадры. «Изумруд» с миноносцами к этому времени уже выходили из гавани. Свой поврежденный, но не побежденный флот встречали тыловики, уже развернувшие катерные дозоры. Эскадра втянулась на внутренний рейд новой базы, следуя за двумя лоцманскими катерами. При этом каждому кораблю было сообщено его место стоянки, где уже ждали грузчики и готовые наполненные мешки с углем.

Едва войдя в пролив, Российский флот Тихого океана лег в дрейф, начав свозить раненых на госпитальные суда. «Камчатские» (так теперь называли всех мастеровых, без разницы, были они с «Камчатки» или с «Ксении») первыми поднялись на палубы, прикидывая возможные варианты срочных ремонтных работ, чтобы успеть ВСЕ. Хотя, конечно, понимали, что это невозможно в принципе. Но они знали и то, что успеть НАДО.

С величайшими предосторожностями раненых спускали в подошедшие шлюпки и катера. Больше всего пострадавших было, естественно, на «Суворове» и «Ослябе». Однако, несмотря на то, что флагманский броненосец гораздо дольше находился под огнем неприятеля и вынес на себе всю тяжесть второго боя, потери в его экипаже были в полтора раза меньшими, чем на менее защищенном собрате. Общие потери по эскадре составили 344 убитых (из них 32 офицера) и 693 раненых (из них 167 – тяжело). Часть раненых, чьи раны были не опасными, оставались на своих кораблях, не желая покидать их до прихода во Владивосток, и в общее число пострадавших не попали. Медики не возражали и оказывали им необходимую помощь на месте, так как плавучие госпитали были просто не в состоянии принять всех.

Пленных японцев с потопленных кораблей перевезли на два перехваченных японских транспорта, укомплектованных экипажами с погибших эсминцев. На них уже успели сбить с бортов японские иероглифы и хризантемы на форштевнях, написав суриком новые названия. «Бравый-2» и «Бедовый-2». А на мостиках установили по два пулемета – все, что успели перетащить со своих истребителей.

Все пять боеспособных миноносцев, выйдя южным выходом и развернувшись во фронт, двинулись вниз, вдоль побережья острова Шимаяма. Отойдя на восемь миль к югу-юго-западу от Сагано, они начали патрулирование, курсируя на переменных курсах, по линии с северо-запада на юго-восток от имевшейся на западном берегу Шимаямы рыбацкой деревушки, не допуская выхода из её гавани ни одного суденышка. Но сначала в самой деревне был высажен десант, доподлинно установивший, что она не имеет ни телеграфного, ни телефонного сообщения с остальным островом. Как только отсутствие телеграфа и телефона было подтверждено, десант вернулся на миноносцы, не тронув ни одной джонки из её рыбацкой флотилии. На «Громком», тем временем, заканчивали ремонт главных механизмов. К вечеру он уже должен был занять свое место в боевом строю.

«Изумруд» же двинулся сначала строго на запад, после развернувшись к северо-востоку и развив полный ход, прошел до самого пролива Дженкай-Нада, откуда развернулся на обратный курс, продолжая, однако, держаться максимально далеко от берега, чтобы лишь не потерять ориентиров. В свою временную базу крейсер вернулся только к пяти часам вечера, приведя еще один трофейный пароход примерно в семьсот тонн водоизмещения, груженный местным японским углем. Попутно было потоплено семь рыбацких джонок. Их экипажам давали возможность покинуть свои корабли, после чего пускали ко дну несколькими выстрелами в ватерлинию в упор из трехдюймовок. Боевых кораблей так и не было встречено.

А между тем во временной русской базе на японском берегу кипела работа. На пополнение припасов и ремонт в первую очередь вставали корабли действующего флота, чтобы быть готовыми к бою как можно раньше. В то время как подранки занимались перемещением своих грузов из поврежденных конечностей в противоположные уголки кораблей. Из-за этого их стоянка, названная ремзоной, являла довольно тревожное зрелище. Стоявшие вплотную друг к другу под самым берегом корабли были перекошены кренами и дифферентами, отчего со стороны могло показаться, что они приткнулись к отмели и лежат на грунте. Зато, благодаря таким радикальным мерам, удалось поднять все подводные пробоины выше уровня воды и приступить к их серьезной заделке. Изодранные японскими снарядами борта «России» и «Громобоя», с выгоревшей краской, обнажившей красную, еще заводскую, суриковую грунтовку, покрытые копотью, латали деревянными заплатами, срубая клочья искореженной стали, мешавшей работе, и заливая бетоном все, что было возможно. То же самое было на «Суворове» с «Александром III» и на «Ослябе».

На большинстве кораблей резервного флота контрзатоплениями и перегрузкой угля и прочих припасов удалось заменить отсутствовавшие при эскадре готовые кессоны и доки. Лишь на «Ослябе», пострадавшем больше всех, несмотря на все принятые меры нижний край самой опасной пробоины по-прежнему оставался под водой и полностью осушить затопленные отсеки в носу не удавалось. Поэтому было принято решение посадить максимально разгруженный броненосец носом на отмель в большую воду, с тем, чтобы при отливе он поднялся, показав пробоину. Заделав её и откачав воду, можно будет гарантированно сняться потом с мели.

На том и порешили, подыскав подходящее место с ровным каменистым дном. Все поврежденные корабли стояли плотной группой, вокруг «Осляби». Среди них нашли себе место «Камчатка» и «Ксения», шлюпки с которых курсировали между поврежденными кораблями, перевозя материалы, рабочих и оборудование.

Едва русские вошли в свою временную базу, Рожественский отправился в обход по своему искалеченному флагману. За ночь в палубах успели навести порядок, насколько это было вообще возможно при таких разрушениях. Смыли копоть, грязь и кровь. Убрали вниз стреляные гильзы, завалившие все палубы, где стояли орудия. Сбитые и закрученные трапы заменили временными деревянными, заделали наиболее опасные и близкие к воде пробоины. Все уцелевшие офицерские каюты (несколько помещений по правому борту), в том числе и каюта адмирала, были отведены для размещения раненых. Сам командующий, как и все офицеры его штаба, за ночь, прошедшую в совещаниях, так и не успел переодеться, и все были сейчас в тех же мундирах, что и в бою, лишь наскоро почищенных и подлатанных денщиками.

Обойдя все отсеки, Зиновий Петрович благодарил офицеров и матросов за службу. Проведал раненых, лежавшего в беспамятстве командира броненосца Игнациуса, выслушал доклад корабельного врача. Даже спустился в дышащие жаром котельные и машинные отделения, где обнял и расцеловал инженер-механика Обнорского и флагманского инженер-механика Стратановича, грязных, что черти, и совершенно валящихся с ног от усталости, как и все их люди.

Обратившись к машинной команде, Рожественский сказал: «Нашим успехом мы в большей степени обязаны вам и артиллеристам! Но если из башен и казематов виден враг, и от этого там легче, несмотря на огонь и смерть от вражеских снарядов, то у вас, в самых недрах корабля, лишь адский жар и смрад от топок и дыма пожаров наверху. Но вы выстояли, несмотря ни на что! Держали пар и обороты на винтах и не дали врагу уйти! Родина не забудет вашего подвига! А я тем более! Спасибо вам, братцы, и мой поклон!» И поклонился. А матросы, измотанные до последней крайности, слушали его, не шевелясь и почти не дыша. Казалось, они готовы были схватить своего адмирала на руки и так и нести его до самого Владивостока, а хоть и до Токио, куда прикажет. Прямо в этом иссеченном осколками и испачканном кровью и копотью мундире, чтоб японцам страшнее было. Здоровенные дядьки, сплошь в угольной пыли, мазуте и копоти, на чьих лицах белели лишь глаза, плакали как дети.

Закончив обход «Князя Суворова», Рожественский приказал штабу отдыхать три часа, а сам вызвал катер и обошел на нем все корабли своей эскадры, благодаря экипажи за службу и лично выслушивая доклады командиров и флагманов, как обычно, делая пометки в блокноте. При этом он в приказном порядке требовал от командиров максимально обеспечить отдых для экипажей, благо наличие при эскадре штатных грузчиков и большая численность экипажей транспортов позволяли освободить измотанные за последние сутки команды кораблей от погрузочных и прочих работ.

Вернувшись на «Суворов» к половине первого, он приказал разбудить его через час и прилег в свое парусиновое кресло, прямо на мостике, и тут же заснул, под грохот и визг грузовых лебедок. Топот сотен каблуков по палубам, издаваемый матросами транспортов и грузчиков, абсолютно его не беспокоил, так же как и большую часть команды, заснувшую прямо на своих постах после обеда с двойной винной порцией. На всех кораблях эскадры стоял жуткий грохот из-за непрекращающихся ни на минуту ремонтных работ.

Проснувшись через час, еще до того, как старший флаг-офицер лейтенант Сверебьев решился его разбудить, адмирал пригласил отобедать с ним и штабом эскадры офицеров броненосца и очень внимательно выслушал все мнения относительно дальнейших действий эскадры, превратив обед в совещание. Мнения высказывались самые разные: от предложения идти в Шанхай или Цындао, для более серьезного ремонта, чтобы потом повторить попытку прорыва, до «попытаться проскочить пролив ночью, отправив транспорты и подбитые корабли в нейтральный порт интернироваться».

В конце ужина командующий поблагодарил офицеров, сказав, что он горд тем, что ему довелось принять вчерашний бой вместе с ними, и, тепло простившись, отбыл на «Орел», назначенный новым флагманом. Этот броненосец пострадал в бою меньше всех. Несмотря на то, что он имел достаточно большие разрушения в надстройках и небронированных частях корпуса, его артиллерия и механизмы не пострадали. Все разрушения сказались лишь на условиях обитаемости на корабле, но это можно было и потерпеть. Подводных повреждений не было, если не считать несколько мелких отсеков, за броневым поясом, затопленных через ослабшие болты. Но самым главным было то, что минерам удалось восстановить сбитые осколками радиоантенны и «Орел», единственный из всех кораблей первого отряда, имел действующий беспроволочный телеграф, что позволяло руководить всей эскадрой.

Едва перебравшись на новое место, вызвали всех флагманов, и штаб продолжил свое совещание. Спорили до хрипоты, приводя всевозможные доводы и рассматривая вопрос со всех сторон.

Однако, после обсуждения всех вариантов, удалось выработать единое мнение, что просто проскочить во Владивосток мало. Слабые ремонтные мощности этого порта не позволят быстро восстановить боеспособность эскадры, а ограниченность запасов угля быстро поставит на прикол большую её часть. В то время как японцы довольно легко смогут исправить свои повреждения и снова получат, на этот раз подавляющее, превосходство.

О катастрофических потерях объединенного флота в корабельном составе никто тогда еще не знал и даже не догадывался. А практически поголовное уничтожение нами японских легких крейсеров сулило противнику лишь небольшие тактические неудобства, учитывая ограниченность театра боевых действий.

Исходя из этого, было принято решение, что японцев нужно добивать сейчас, не дав им опомниться и переформировать свой флот. Несколько выбитых флагманских кораблей, несомненно, должны будут осложнить управление оставшимися силами, если не дать противнику «освоиться». Сразу же после минимально необходимого ремонта было решено всячески искать встречи с Того и навязать ему бой до полного разгрома. Все транспорты и корабли обеспечения оставить на попечение резервного флота, который должен будет под прикрытием боя основных сил, в любом случае, прорываться во Владивосток.

Пока штаб решал, как быть дальше, было полностью завершено развертывание сил обороны. Все, имевшиеся на эскадре десантные пушки были размещены в четырех береговых батареях по десять штук в каждой. Имевшие малый угол поворота сухопутные станки вынуждали размещать орудия полукругом, обращенным выпуклой частью к морю, чтобы перекрыть больший сектор. Две такие батареи разместили на южных склонах горы Онодаке на южной оконечности острова Сагано, а еще одну – на северной оконечности острова прямо на вершине горы Онодаке. На другом берегу пролива, дальше к северу, у мыса Нииракумати оборудовали четвертую батарею.

Их позиции обнесли брустверами из камней, замаскировав водорослями и прочим мусором, валявшимся на берегу. Со стороны суши прикрыли надежными заслонами и секретами, имевшими приказ стрелять поверх головы любого, кто бы ни пытался приблизиться. Вместе с пушками на берегу установили и все пулеметы, которым не хватило места на катерах. Немного выше уреза воды под батареями разместили прожекторные посты, соединив их кабелями с динамо-машинами на кораблях обеспечения, в роли которых выступали буксиры и транспорты, имевшиеся при эскадре и замаскированные под берегом.

Поперек северного выхода из пролива у мыса Нииракумати с транспорта «Анадырь», оборудованного еще в Нуси-Бе минными рельсами, поставили оборонительное заграждение. Мины ставили на минимальную глубину в два ряда, рассчитывая в первую очередь на миноносцы. Все мины, когда-то имевшиеся на броненосцах и крейсерах, выставили за три часа. Дневная минная постановка была рассчитана еще и на то, что об этом станет известно японцам до начала атак и это несколько стеснит их действия севернее стоянки. Планировавшуюся, чисто демонстративную, постановку с юга просто не успели провести из-за нехватки времени.

На северной и южной оконечностях острова Сагано в брандвахту поставили «Мономаха» и «Донского». Оба крейсера встали на якоря максимально близко к берегу с таким расчетом, чтобы простреливать из своих скорострелок устья пролива. Все поврежденные прожектора на обоих крейсерах были заменены исправными, чтобы обеспечить максимальное освещение контролируемых и простреливаемых зон. Вдоль их бортов, смотрящих от берега, устроили импровизированные противоторпедные заграждения из реквизированных в деревнях и на переходе джонок, также поставленных на якоря в восьми-десяти метрах от борта и для надежности сцепленных между собой цепями. С них срубили мачты, а все рыбачьи сети свесили с обоих бортов.

Сразу за «князьями», дальше в пролив, были места ночной стоянки миноносцев, по три с севера и юга, куда должны были вернуться дозорные эсминцы с наступлением темноты. (Во избежание путаницы, в случае ночных торпедных атак японцев, в самом проливе ночью должны были действовать лишь наши катера, а все остальные корабли вести огонь с места.)

В самой глубине пролива, в седловине острова Сагано у его восточного берега, были стоянки первого броненосного отряда, чуть южнее ремзоны, а еще немного дальше к югу от них, – второго и третьего броненосных отрядов. Поскольку все стоянки находились фактически на рейде небольшого селения, раскинувшегося вдоль берега, в этот городишко был высажен десант, патрулировавший его улицы, чтобы избежать неожиданностей.

Со стороны пролива стоянки были прикрыты самодельными бонами из списанных с кораблей противоторпедных сетей и реквизированных у местного населения рыбачьих снастей, закрепленных на бочках из-под масла и надежно заякоренных сайпанах. Боны натягивались также и на цепях между транспортами, дооборудованными соответствующим образом.

Крейсера на ночь планировалось отправить в море, так как там считалось безопаснее. Оставшиеся, почти пустые, транспорты снабжения стояли на якорях между «Мономахом» и ремзоной, где было относительное мелководье. Установленные на них малокалиберные пушки, снятые когда-то с броненосцев и крейсеров, были дополнительной защитой, помимо артиллерии эскадры. Но командирам пароходов были даны четкие инструкции, запрещавшие открывать огонь без приказа или крайней необходимости. Начальник штаба Клапье де Колонг лично накачивал их на этот счет.

На подступах к проливу и в нем самом с наступлением темноты планировалось снова развернуть катерные дозоры, задействовав в них все без исключения вооруженные паровые и моторные катера с крейсеров и броненосцев общим числом почти в 60 вымпелов. Имелись полные комплекты сигнальных и осветительных ракет и почти на всех катерах сорокасантиметровые прожекторы.

Все оборонительные мероприятия были закончены к трем часам дня, но противник не спешил появляться. В пять часов встретили вернувшегося из дальней разведки «Изумруда». Но не успел еще его командир отправиться на доклад к Рожественскому, как дозорные катера, стоявшие под восточным берегом пролива у северного устья, сообщили фонарем на батарею, что видят два японских миноносца, пробирающихся вдоль самых пляжей к базе. С батареи эту новость передали дальше, на штабной «Русь», а тот доложил фонарем на «Орел».

Немедленно был отдан приказ «Изумруду», единственному крейсеру, имевшему все котлы под парами и способному дать полный ход на тот момент, атаковать противника. Лихо развернувшись в проливе, крейсер ринулся в атаку, что вынудило миноносцы начать отход на северо-запад на большом ходу. Серые низкие корпуса были почти не заметны на фоне берега. Их выдавал лишь появившийся белый бурун под форштевнем да густые клубы дыма, повалившие из труб при начатом быстром наборе скорости. Они шли по мелководью, рискуя выскочить на камни, но это позволяло держаться от русского крейсера на безопасном расстоянии. Не став подходить слишком близко к недостаточно изученному берегу, «Изумруд» смог приблизиться к ним лишь на 18 кабельтовых и прекратил погоню, так и не открыв огня, когда японцы отвернули за мыс Катвязаки.

В 17:22 с крейсера обнаружили дымы еще нескольких судов на северо-востоке и повернули обратно. Но едва легли на курс в «свой» пролив, как получили приказ идти полным ходом на выручку к миноносцам южного патруля, атакованным двумя японскими вспомогательными крейсерами. Кажется, началось!

Около половины шестого из радиорубки флагманского «Орла» доложили, что вокруг «точки» начался оживленный радиообмен противника. С «Урала» сообщили, что удалось засечь не менее восьми работающих передатчиков в непосредственной близости и еще несколько в отдалении на западе и северо-западе. Несколько раз повторялись позывные двух групп кораблей, чьи сигналы были слышны сильнее всего. Минеры запросили разрешения прервать их работу своей искрой.

Поскольку эскадра все равно уже была обнаружена, командующий приказал забивать японские переговоры, вплоть до особого распоряжения. Добротворский был вызван на «Орел» для получения боевого приказа, а его крейсера начали готовиться к выходу в море и ночному бою, оттягиваясь на середину пролива, чтобы освободить место на стоянках.

На флагманском броненосце командир первого крейсерского отряда пробыл не долго. Полученный им приказ был краток и предельно прост. Его крейсерам предписывалось к наступлению темноты покинуть базу и, маневрируя западнее и севернее её, обнаружить и атаковать вражеские минные отряды, выдвигающиеся к проливу.

В том, что от них в ближайшее время вокруг будет не протолкнуться, никто в штабе эскадры не сомневался. Приказом запрещалось использование своих прожекторов. Ход, построение отряда, боевые курсы, схемы взаимодействия и ведения огня оставались на усмотрение командира отряда. Опознавательные сигналы для светового телеграфирования и связи по беспроволочному телеграфу в крайних случаях сохранялись прежними. С рассветом крейсерам надлежало вернуться обратно, если не поступит других распоряжений.

Глава 3

Адмирал Того провел всю ночь на борту крейсера «Цусима» в бухте Миура, ожидая сообщений от своих истребителей и миноносцев. Но до рассвета обнаружить русских так и не удалось. Все это время с юга продолжали приходить телеграммы и их обрывки, сообщавшие об обнаруженных огнях и подозрительных пароходах, но ни одна из них не подтвердилась. Обнаруживались лишь мелкие каботажники, либо нейтралы. В конце концов, на эти сообщения просто перестали обращать внимание.

В 06:30 он вывел крейсера четвертого боевого отряда из гавани и направился на север к мысу Коросаки, где собирался сейчас весь боеспособный японский флот. Одновременно он отправил авизо «Миако» в Симоносеки с телеграммами морскому министру и в генштаб и вызвал телеграммой адмирала Дэва на крейсере «Касаги», исправлявшего полученные накануне повреждения в заливе Абурадани. Спустя полчаса от Дэвы пришла ответная телеграмма, в которой сообщалось, что «Касаги» прибыть не сможет, так как имеет затопленным правое машинное отделение и недействующими половину котлов в кормовой кочегарке.

Повреждения, полученные крейсером во вчерашнем бою, оказались намного серьезнее, чем это представлялось в начале. Один из русских снарядов, упав с небольшим недолетом с правого борта, пробил обшивку в полутора метрах ниже ватерлинии, пройдя под водой более 15 метров. Пробоина была небольшой, но ее было невозможно обнаружить, так как она находилась в заполненной угольной яме, ниже бронепалубы. Бункер был быстро затоплен, и из него вода начала поступать в правое машинное отделение.

Течь была достаточно серьезной, но помпы поначалу справлялись, пока их не забило угольной пылью. «Флагман адмирала Дэвы продолжал принимать воду через пробоину… на крейсере не могли ни заделать пробоину, ни откачать воду. Машинное отделение вскоре пришлось оставить и его полностью затопило, сильно накренив корабль…

Вода появилась и в кормовом котельном отделении, но из-за крена её невозможно было откачивать, так как заборники осушительной системы и донок находились в диаметральной плоскости. Пришлось загасить все котлы правого борта во второй кочегарке и стравить из них пар».

В таком критическом положении крейсер отходил сначала на юго-запад, но вскоре был встречен вспомогательный крейсер «Америка-Мару», сообщивший, что русские крейсера отходят в этом же направлении. Дэва повернул на восток, выжимая все что мог из единственной машины, оставшейся в действии. «Америка-Мару» сопровождал поврежденный крейсер, пока не был получен приказ Того на общий сбор. Тогда оба корабля повернули к Окиносиме.

Проходя мимо острова, вспомогательный крейсер оставил «Касаги», двинувшегося самостоятельно на восток. К 21 часу, уже в полной темноте, «Касаги» пришел в залив Абурадани, где наконец-то смог заняться своими повреждениями. С помощью водолазов и плавмастерской «Куанто-Мару» на пробоину удалось подвести пластырь и начать откачку воды[42].

Считая, что Рожественскому все-таки удалось проскочить на север, и не имея достаточных сил для его преследования, Того просто хотел собрать вместе все боеспособные крейсера японского флота. «Чихайя» и «Тацута» были отправлены собирать разбежавшиеся по морю миноносцы. В этот момент была получена телеграмма из Томиэ о появившихся ночью у западного берега острова Фукуэ подозрительных кораблях.

Было 10:15. Японских кораблей там не было, купцам в этих водах делать нечего, да еще и сразу нескольким. Значит, это могли быть только русские. Того тут же приказал отправить на разведку вспомогательные крейсера «Садо-Мару» и «Маншю-Мару», стоявшие под погрузкой угля в Томиэ. Командующему военно-морским районом Сасебо вице-адмиралу Самедзима Кадзунори отправили телеграмму с приказом срочно выслать в этот район миноносцы с кораблями обеспечения для проведения разведки.

Все корабли, что были сейчас у Того под рукой, немедленно развернулись на юго-юго-запад, а «Чихая» с «Тацутой» получили приказ догонять флагмана вместе со всеми миноносцами. Началось выдвижение боеспособных сил японского флота к точке предполагаемого нахождения остатков русской эскадры.

В 16:10 в 30 милях к северу от того места, где ночью были обнаружены подозрительные суда, собрались четыре японских бронепалубных крейсера, уже имевших некоторые повреждения, два авизо, четыре отряда истребителей, не полного состава, и шесть отрядов миноносцев, также поредевших. Миноносцы начали принимать уголь с крейсеров, так как сутки, проведенные в бурном море на больших ходах, сильно опустошили их угольные ямы. Благо успокоившаяся погода позволяла выполнить эту непростую операцию прямо в море.

Из Сасебо доложили, что отправили две группы миноносцев, которые должны были выйти в нужный район почти одновременно с юга и северо-востока к пяти-шести часам вечера. Действия южной группы обеспечивает вспомогательный крейсер «Кинсю-Мару», оборудованный под плавбазу, а северной – вспомогательная база миноносцев «Никко-Мару». Вспомогательные крейсера из Томиэ уже были на подходе. Все ждали известий.

В 17:31 пришла телеграмма с «Садо-Мару» о том, что он ведет бой с русскими миноносцами на подходах к указанному квадрату. Видит в проливе между островами Сагано и Фукуэ много кораблей, но определить класс и их численность нет возможности. Спустя четыре минуты с «Никко-Мару» сообщили, что его миноносцы имели контакт с противником и смогли приблизиться к северному входу в пролив на две-три мили. Были обнаружены пять или шесть затонувших кораблей на отмели у восточного берега острова Сагано и еще несколько на плаву дальше к югу, в том числе броненосцы и транспорты, пришвартованные бортами. Дальнейшей разведке помешал русский легкий крейсер, атаковавший миноносцы и вынудивший их отойти.

Вскоре о таком же агрессивном русском крейсере сообщили с «Садо-Мару», добавив, что из-за него не могут приблизиться к проливу и вынуждены держаться южнее, вне расстояния прямой видимости. К этим сообщениям добавилась еще и депеша из Томиэ, в которой сообщалось, что с высот, прилегающих к проливу, днем удалось рассмотреть более десяти крупных судов вдоль восточного берега острова Сагано, а севернее них – еще семь, приткнувшихся к берегу и имеющих серьезные повреждения либо затонувших на мелководье. В этой телеграмме также сообщалось о предполагаемых минных постановках с одного из больших пароходов поперек северного устья пролива между островами Сагано и Фукуэ к западу от мыса Ниирукумати.

К половине седьмого у японцев уже было достаточно сведений о противнике, чтобы спланировать ночную минную атаку всеми наличными силами. На ставший флагманским кораблем «Цусиму» были вызваны командиры всех минных отрядов и обоих имевшихся при эскадре авизо.

За оставшееся до темноты время нужно было согласовать план действий всех легких сил, уже сейчас имевшихся в наличии, и организовать встречу еще нескольких отрядов миноносцев, отправленных вчера днем из внутреннего моря с баз Куре и Кобе для компенсации боевых потерь. Кроме того, из Сасебо подтягивались 16-й и 18-й отряды миноносцев, подходя к русским с юга, а 19-й и 21-й отряды пробирались вдоль берега с севера. Общая численность миноносных сил, несмотря на вчерашние потери, превышала полсотни вымпелов, даже до подхода подкреплений.

Решено было прикончить остатки русского флота массированными ночными торпедными атаками с севера и юга одновременно. А с рассветом добить поврежденные корабли артиллерией. Все вспомогательные крейсера получили приказ подтягиваться к району сосредоточения остальных сил к рассвету. Из них планировалось развернуть дозорные линии южнее и севернее острова Сагано, чтобы плотнее перекрыть все подходы и не дать русским выскочить из западни, в которую они сами залезли.

Глава 4

Солнце садилось на западе в многочисленные дымы приближающихся японских кораблей. Береговые наблюдательные посты на вершинах Ондаке и Онодаке и сигнальщики на верхушках мачт «князей» до наступления темноты успели насчитать на фоне заката 12 «комплектов» мачт и верхушек труб миноносцев, шедших группами по четыре корабля. Остальные еще скрывались за горизонтом.

Навстречу им, в сгущающихся сумерках, выскользнули четыре серые тени трехтрубных русских крейсеров и растаяли во мраке, жарко дыша машинами. На оставшихся в базе кораблях все уже было готово к бою. Орудия заряжены, люди находились на своих местах. Паники и страха не было. Все были готовы, по крайней мере, были в этом уверены.

Однако начало японской атаки русские все же проспали! Ожидая подхода первых японских отрядов, обнаруженных до наступления темноты в 10–12 милях на западных и юго-юго-западных румбах, примерно через полчаса, дальние дозоры откровенно прошляпили пробравшиеся вдоль берега с севера шесть миноносцев.

Быстро проскочив мимо русского наблюдательного поста, миноносцы «Сиратака», №№ 66, 335, 36, 60 и 61 успели пройти больше половины сектора обстрела береговых батарей, прежде чем их обнаружили с расположенных чуть дальше пулеметных точек, откуда тут же открыли огонь. Поскольку японцы, рискуя посадить свои корабли на мель, шли вплотную к берегу, желая быть как можно дольше не обнаруженными с моря, «максимы» получили возможность стрелять по ним со 100–150 метров. На шедшие головными два миноносца – № 36 и № 35 – пришлось по четыре пулеметных ствола.

Шестьсот пуль, выпускаемых каждым из них в минуту, с расстояния, с которого попала бы даже гимназистка – это очень серьезно! За считаные секунды с палуб японских кораблей были буквально сметены расчеты орудий и торпедных аппаратов, сигнальщики с мостиков и все, кто не успел укрыться. Борта и надстройки озарились искрами рикошетов, очень эффектных в темноте. Тонкая судостроительная сталь не могла задержать винтовочную пулю, выпущенную с пистолетной дистанции и летящую быстрее звука, поэтому даже в рубках миноносцев вскоре не осталось ни одного живого человека. На палубах начали рваться кранцы первых выстрелов, разбрасывая фейерверки горящего пороха из пробитых пулями гильз малокалиберных снарядов. Потерявшие управление корабли начали шарахаться, не держась на курсе.

Шедшие за ними четыре миноносца открыли частый огонь по обнаруженным огневым точкам, резко увеличив скорость. В расчетах пулеметов, занявшихся заменой расстрелянных лент на новые, появились раненые, возникла заминка, воспользовавшись которой японцы смогли проскочить дальше, выйдя из-под обстрела.

За это время на изрубленных пулями миноносцах № 36 и № 35, видимо, сумели восстановить управление, и поднявшиеся из нижних помещений офицеры уже уводили в открытое море свои корабли, все еще озаряемые пожарами боеприпасов на палубах. Их проводили длинными пулеметными очередями и двумя разрозненными залпами десантных пушек, впрочем, без видимого результата, и батареи замолчали.

Удаляясь от ставшего теперь русским японского берега, эти два миноносца полностью потеряли боеспособность и имели потери в экипажах в две трети от списочного состава. Пожары на их палубах были хорошо видны через весь пролив, благодаря чему они сразу попали под лучи прожекторов, а затем и под обстрел с брандвахтенного «Мономаха». Но это продолжалось недолго и не имело результата. Очень быстро их оставили в покое, дав возможность наблюдать за гибелью оставшихся четырех всего с полутора-двух миль.

Все произошло очень быстро. Взмывшие из тьмы пролива осветительные ракеты, мгновенно перекинувшийся на них электрический свет, грохот десятков орудий – и меньше чем через пять минут необычайно звенящая после всего этого тишина.

После внезапного обстрела с берега, который удалось быстро подавить, японцы ринулись на максимальной скорости к русской якорной стоянке, которую удалось хорошо разглядеть вечером с «Сиротаки» и миноносца № 66, ходивших в разведку. Возглавив атакующий отряд, оба эти миноносца стремительно неслись вперед, быстро набирая ход.

Капитан-лейтенант Вакабаяси, начальник 16-го отряда миноносцев и командир «Сиротаки», готов был атаковать, невзирая ни на что, помня слова напутствия адмирала Того, разосланного вечером беспроволочным телеграфом и дошедшего до 16-го отряда кружными путями лишь перед самой атакой. В этой телеграмме он сравнил отряды миноносцев с божественным ветром камикадзе, разметавшим когда-то флот монгольских завоевателей.

Прилагавшиеся примерные схемы минного поля и расположения русских кораблей в проливе до миноносников дойти не успели.

Низкие тени быстро скользили по темной поверхности воды, но по мере увеличения скорости росли и белые фосфоресцирующие буруны у форштевней, выдававшие японцев.

Меньше чем через минуту атакующие миноносцы были освещены прожектором с русских дозорных катеров. В воздух взлетели целые гроздья осветительных и сигнальных ракет и захлопали катерные пушки. Получив новое целеуказание, комендоры «Мономаха» перенесли огонь на более важные цели.

Быстро нащупав лучами своих прожекторов выходящие из-под берега японские миноносцы, уже подсвеченные сигнальными и осветительными ракетами, старый русский крейсер открыл огонь на поражение. Малое расстояние и высокая концентрация огня на нескольких целях, шедших в плотном строю, не оставили японцам никаких шансов на успех

Не тратя времени на перестроение и продолжая наращивать скорость, четыре миноносца, ведомые Вакабаяси, быстро миновали катерный дозор и продолжали нестись вперед. А впереди у них было минное поле.

В 20:02 шедший головным «Сиротаки» коснулся винтами русской мины. Раздавшийся под его кормой взрыв подбросил корабль из воды. Благодаря высокой скорости, он успел выскочить из-под обрушившегося столба воды, но это уже ничего не меняло. Оба винта оказались сорванными, руль был разбит, а кормовые отсеки стремительно заполнялись водой.

Идущие следом за ним три миноносца быстро его обогнали и стали свидетелями того, как форштевень «Сиротаки» высоко задрался вверх и быстро скрылся под водой. Оставшиеся продолжали свою атаку, окруженные всплесками со всех сторон. Не частый и не точный поначалу огонь «Мономаха» быстро набирал силу, становясь все более опасным. Оправившись от неожиданности, русские пушки уже не палили безоглядно, а били с четким распределением целей по плутонгам, с корректировкой и упреждением.

Результаты этого методичного обстрела не замедлили сказаться. Первым получил результативное попадание миноносец № 60 из 18-го отряда. Густо запарив, он начал быстро терять ход. Следом за ним № 66, оказавшийся теперь головным, получил попадание в первую трубу, которая, будучи подрублена снарядом с «Мономаха», рухнула на палубу, тут же скатившись за борт. В следующую секунду такой же снаряд разорвался в его второй кочегарке, полностью лишив миноносец хода.

Лишь миноносец № 61 смог проскочить зону отсечения дальних дозоров без серьезных повреждений, но дальше его встретили лучи прожекторов с вставших под берегом миноносцев и лавина огня с броненосцев первого отряда. Хорошо освещенный одинокий миноносец за считаные секунды был буквально разнесен на куски огнем башенных 152-миллиметровых орудий, бивших с 5–8 кабельтовых.

После этого, в течение трех минут, «Мономах» добивал подбитые миноносцы, а лучи его прожекторов еще какое-то время обшаривали горизонт, словно прислушиваясь к доносившейся с юга канонаде. Затем погасли и они.

Приближавшийся с юга 19-й отряд миноносцев в составе «Одори» и Кирджи», на подходе к проливу, соединился с 21-м отрядом из Сасебо, состоявшим из четырех номерных миноносцев – №№ 44, 47, 48, 49. Они смогли пройти незамеченными до самого пролива, сливаясь с черным берегом острова Шимаяма, и не видимые с моря. Их удалось разглядеть лишь со стоявших под самыми скалами у мыса Кирозесаки двух минных катеров с «Осляби».

Катера немедленно выпустили ракеты в воздух и открыли огонь из пушек и пулеметов по головному «Одори», двинувшись в торпедную атаку. Уклоняясь от неё, японцы вынуждены были круто отвернуть от берега, открыв в ответ очень точный огонь. Дав полный ход, миноносцы быстро оторвались от преследователей, но скрытность теперь была утрачена, а до ближайших русских кораблей было еще более двух миль. Почти сразу миноносцы наткнулись на следующую линию катеров, двигавшуюся им навстречу с правого фланга. Но большая скорость сближения позволила избежать торпед, а попадания нескольких мелких снарядов не нанесли серьезных повреждений, зато выпущенные катерами осветительные ракеты позволили открыть по японцам огонь с «Дмитрия Донского», чьи прожекторы, пока еще безрезультатно, шарили по южному устью пролива. Подсвеченные с тыла японские миноносцы были быстро и надежно захвачены прожекторными лучами.

Наконец обнаружив противника, старый крейсер открыл частый и суматошный огонь из всех стволов, но нервозность, вызванная внезапным появлением противника почти с тыла, мешала взять верный прицел, и все снаряды с «Донского» уходили перелетами, даже несмотря на дополнительное освещение с русских миноносцев, прекрасно высветивших всех «японцев». (На южных батареях спешно разворачивали орудия против неожиданной японской атаки, но прежде чем успели это сделать, все уже кончилось.)

Залитые электрическим светом, шесть миноносцев быстро приближались, выбрав целью для своей атаки «Донского». Русские достаточно быстро сумели организовать свой огонь, и теперь лес из всплесков вставал у самых бортов японских кораблей, уже развернувшихся во фронт. Стрельба скорострельных пушек с крейсера теперь была очень точной и управляемой. Предпринятый японцами резкий маневр не смог сбить пристрелку, а яркие лучи мощных прожекторов надежно вцепились в свои цели, обеспечивая комендорам оптимальные условия для работы.

Когда до русского крейсера оставалось уже всего 10 кабельтовых, по японцам ударили пушки со второго и третьего броненосных отрядов. Для них было достаточно света, и свои прожекторы броненосцы не открывали, что не дало возможности ослепленным японцам понять, откуда же еще по ним бьют, но всплески и рикошеты от воды показывали, что огонь ведется с правого фланга.

Этот фланговый обстрел был очень эффективным, и уже с первых залпов начались попадания в крайние корабли. Вскоре это заставило отвернуть и выйти из атаки крайний правый во фронте миноносец, парящий в средней части корпуса. Он выпустил свои торпеды с 8 кабельтовых и скрылся в ночи.

Остальные продолжали нестись вперед, быстро набирая ход, но тут шедший в середине строя «Киджи», видимо, получил прямое попадание в котел, так как в одно мгновение весь скрылся в облаке пара. А когда из него выскочил, то уже имел сильный дифферент на нос и катился вправо с развороченным корпусом позади мостика, из которого продолжал клубами валить пар. Миноносец явно не мог управляться и тонул. На его палубе никого не было видно. Исчезли расчеты орудий и торпедных аппаратов.

После этого четыре оставшихся миноносца круто отвернули влево, выстрелив торпеды с 2–3 кабельтовых, и на полном ходу скрылись на юге. Их проводили огнем, пока хватало света прожекторов, но попаданий больше не было. Прожекторы вскоре погасли, а короткая перестрелка покидавших пролив «японцев» с дозорными катерами также не имела последствий для обеих сторон.

Из всех выпущенных торпед лишь три взорвались на берегу в скалах, чуть впереди «Донского», остальные не видел никто. Очевидно, японские минеры стреляли с упреждением, считая, что русский крейсер на ходу, что и не удивительно. Дымил он исправно, держа пар на марке в половине котлов, пока остальные были на подогреве.

Едва стихла стрельба в проливе, как на всех кораблях и береговых постах стали слышны частые хлопки выстрелов на западных румбах в открытом море, куда еще недавно ушли крейсера. Вскоре там сверкнула яркая вспышка, намного перекрывавшая по силе любой выстрел. Спустя полминуты докатился глухой рокот взрыва. Видимо, наши крейсера вступили в бой с миноносцами. Перестрелка то стихала, то разгоралась с новой силой. А через три-четыре минуты воцарилась полная тишина.

Туман почти совсем исчез, ветер стих, и море, по крайней мере в проливе, совершенно успокоилось. На хронометре в боевой рубке «Орла» было 20:15. Ночь еще только начиналась.

Самая длинная ночь

Глава 1

Сигнальщики на эскадре и наблюдатели на берегу до рези в глазах вглядывались в ночную тьму, пытаясь увидеть приближающиеся японские миноносцы. Нарушенные внезапной атакой дозорные линии катеров спешно восстанавливались, лишь два катера задержались в самом проливе, в миле от «Мономаха» вылавливая из воды остатки экипажей погибших миноносцев. Спасли в том числе и капитан-лейтенанта Вакабаяси, из которого взрывной волной выбило воинственный дух, а холодная вода остудила горячую голову. Будучи доставленным на русский флагман, он уже к утру смог спокойно ответить на все заданные ему вопросы.

А японцы, развернувшись полумесяцем, приближались. С наступлением темноты они были уже в виду берега и по мелькающим вдали лучам прожекторов и вспышкам дульного пламени русских пушек смогли точнее определить местонахождение своих целей.

32 миноносца и 11 истребителей подходили с запада, северо-запада и севера. Они планировали провести стремительную массированную атаку на русские корабли одновременно с севера и юга, для чего начали расходиться к обоим входам в пролив, разделившись на две большие группы.

Низкие, прижатые к воде, силуэты почти сливались с ночным мраком, скользя к своим исходным позициям. Ход держали не более 12 узлов, чтобы уменьшить вероятность столкновений. Были согласованы очередность движения отрядов и время начала общей атаки. Несмотря на недостаток времени на подготовку, удалось довести общий план действий до всех командиров отрядов.

С каждого корабля можно было разглядеть лишь миноносцы своего отряда. Все остальное тонуло в темноте. С юга заходили 1-й и 3-й отряды истребителей, а за ними 14-й, 9-й, 1-й и 5-й отряды миноносцев под руководством капитана первого ранга Фудзимото, начальника первого отряда истребителей. С севера остатки 4-го отряда истребителей и 10-й, 11-й, 15-й, 17-й и 20-й отряды миноносцев. Командовать северной ударной группой был назначен капитан-лейтенант Кабаяси, командир истребителя «Мурасаме». Казалось, все было спланировано, согласовано и учтено, но русские снова преподнесли сюрприз.

Около 20:05 из ночи прямо по курсу развернутого во фронт 14-го отряда миноносцев возникли четыре тени, быстро превратившиеся в трехтрубные русские крейсера, идущие цепью на полном ходу, прямо в лоб. Приближаясь с востока, из темной части горизонта, они, на фоне остатков вечерней зари, первыми увидели своего противника и навели на него орудия.

Прежде чем японцы успели что-либо понять и предпринять, на них уже посыпались наши снаряды. С боем пройдя сквозь строй вражеского отряда и обстреляв его напоследок кормовыми плутонгами, крейсера также стремительно растаяли во тьме.

Японцам же оставалось лишь латать дыры в своих кораблях. «Хаябуса» получил большую пробоину в носу и быстро погружался, несмотря на все усилия команды. «Чидори» лишился одного котла и имел подводную пробоину в корме, а «Касасаги» и «Минадзуру» имели большие проблемы с рулевым управлением и серьезные повреждения корпусов. Начав маневр уклонения от внезапной атаки, миноносцы потеряли из вида друг друга, а после полученных повреждений начали отходить поодиночке к югу. Так что о продолжении атаки 14-м отрядом речи уже идти не могло. А русские продолжали начатый погром.

Добротворский, наткнувшись на японские миноносцы, решил сначала пройти их цепь насквозь, чтобы благодаря большой взаимной скорости избежать поражения своих крейсеров торпедами. Затем, развернувшись на северо-восток, прочесать с тыла все атакующие порядки японцев.

Обстреляв четыре обнаруженных миноносца и не видя больше никого впереди, он развернул отряд вправо на 9 румбов. Идя в строе уступа этим курсом, русские вскоре вышли прямо в борт 1-му отряду истребителей, одновременно крайний левый в их цепи «Жемчуг» обнаружил у себя на левом траверзе еще четыре миноносца.

Открыв огонь на оба борта по замешкавшимся японцам, русские вихрем пронеслись сквозь их строй, заставляя миноносцы шарахаться в разные стороны, уклоняясь сначала от крейсеров, а потом уже и друг от друга, стреляя во все подряд. При этом в темноте корабли теряли из вида своих флагманов и другие корабли отряда.

Среди всей этой суматохи вдруг раздался мощный взрыв. Видимо, русский снаряд вызвал детонацию торпеды на одном из миноносцев или истребителей. На ком точно – никто так и не успел разглядеть.

В 20:12 «Фубуки» из 1-го отряда истребителей получил 120-миллиметровый снаряд в первый торпедный аппарат, что вызвало взрыв боеголовки торпеды, а следом и торпеды во втором аппарате и боеприпасов в кормовом патронном погребе. Корпус корабля оказался полностью разрушенным вплоть до задней трубы, и истребитель почти мгновенно затонул.

Частая стрельба продолжалась до 20:15. За это время были обнаружены и обстреляны еще четыре миноносца, но и наши крейсера попали под торпедные залпы. (Две торпеды прошли перед носом «Олега», а еще одна ударила «Жемчуг» в корму под острым углом, но не взорвалась.) Это вынудило Добротворского резко отвернуть влево и прервать контакт, чтобы потом снова попытаться атаковать, нагоняя миноносцы.

Однако этот маневр вывел его прямо на 3-й отряд истребителей, но те, встревоженные вспышками и грохотом выстрелов у себя впереди по курсу, брызнули в разные стороны, прежде чем по ним успели открыть огонь. Выпущенные ими две или три торпеды прошли позади крейсеров.

Идя этим курсом еще около десяти минут на полном ходу и не имея больше контактов с противником, наши корабли повернули на ост-норд-ост, намереваясь зайти в тыл японской цепи.

Эта внезапная лобовая атака, принятая японцами за попытку прорыва из окружаемого района, обошлась им в потерянный истребитель и миноносец, а еще один истребитель и пять миноносцев получили серьезные повреждения и отправились в Томиэ для срочного ремонта. Но самым главным было то, что вся южная группировка была разогнана и не смогла вовремя выйти на исходные позиции. Таким образом, согласованной атаки с севера и юга одновременно не получилось. Когда южной группировке наконец удалось закончить сосредоточение на исходных рубежах, атаку с севера уже успешно отразили, и русские пушки снова замолчали, прикончив подранков.

Наблюдая всполохи выстрелов и слыша лишь отдаленные раскаты орудийных выстрелов на юго-западе, совершенно не имея представления о возникшей там заминке, северная ударная группа благополучно вышла на исходные позиции.

Миноносцы и истребители, возглавляемые Кабаяси, разделились на две группы, чтобы атаковать одновременно вдоль обоих берегов пролива в обход русских мин. Но едва в 20:30 восточный отряд двинулся вперед, как совершенно неожиданно попал под кинжальный огонь береговых батарей у мыса Нииракумати. Несмотря на то, что русские стреляли в темноте, не используя ни прожекторы, ни осветительные ракеты, их стрельба была очень точной. До береговых скал, где были укрыты орудия, было всего полкабельтова. Так что силуэты миноносцев были достаточно хорошо различимы в ночи.

Сразу же № 39 и 40 получили попадания в машинные и котельные отделения, окутались клубами пара и лишились хода, остановившись под ураганным огнем. № 75 получил подводную пробоину в корме, но из атаки не выходил. Остальные были пока целы.

Быстро набирая скорость, японцы открыли огонь по берегу и выскочили из-под артиллерийского обстрела, но тут же попали под пулеметный. Не выдержав, они резко отвернули и начали удаляться на полном ходу на северо-запад. Лишь № 75 продолжал ходить кругами под пулеметными очередями, начав потихоньку парить и терять ход. Возле орудия на мостике начался пожар, ориентируясь по которому, его добили батареи. Миноносцы № 39 и 41 к тому времени уже тонули и были покинуты остатками экипажей.

Видя неудачу восточного отряда, а также не наблюдая активности у южной оконечности острова Сагано, в 20:40 западный ударный отряд развернулся и отказался от атаки, так и не вступив в контакт с противником. Капитан-лейтенант Кабаяси нашел остатки 10-го и 11-го отрядов и вместе с ними отошел на 15 кабельтовых к северо-западу от устья пролива, держась в виду береговых ориентиров.

По-прежнему не слыша признаков начала атаки с юга, он решил, что будет лучше дождаться южной группы и атаковать всем вместе, не приближаясь пока к берегу, чтобы не встревожить противника.

Капитану первого ранга Фудзимото, возглавлявшему южную ударную группу, отправляли одну телеграмму за другой, но связи не было. Какой-то мощный русский передатчик забивал весь эфир своей искрой. На поврежденных миноносцах занимались неотложным ремонтом, пар во всех котлах держали на максимуме. (Русские катера видели отход уцелевших миноносцев восточного отряда и не выпускали более их из поля зрения, сообщив о месте их маневрирования посыльным катером на дозорный крейсер.)

Глава 2

Так прошло более полутора часов, а потом совершенно неожиданно началась стрельба на северо-западе, в тылу у японцев. Вскоре там дважды что-то здорово громыхнуло и все снова стихло. Кабаяси уже собирался отправить туда на разведку 10-й отряд миноносцев, как, наконец, услышал и увидел то, чего так долго ждал. Небо на юге озарили вспышки далеких выстрелов и отсветы прожекторных лучей, дополненные взлетающими ввысь ракетами. Продолжая теряться в догадках относительно того, что произошло у него за спиной, Кабаяси решил атаковать, не теряя времени. Немедленно все его корабли дали самый полный ход и устремились вперед.

Это была уже третья, самая мощная, атака в ту ночь. Она началась в 23:15 со стремительного броска добравшихся все-таки до цели отрядов капитана первого ранга Фудзимото. Еще только приближаясь к исходным позициям, его шесть истребителей и десять миноносцев около половины десятого наткнулись на исправлявшие повреждения остатки 19-го и 21-го отрядов. Эти четыре миноносца израсходовали часть своих торпед в предыдущей атаке, но зато они уже были в проливе и успели познакомиться с системой его обороны. Командиры кораблей немедленно были вызваны на флагманский «Харусаме» для совещания. Еще около часа ушло на планирование и организацию согласованных действий всех отрядов, после чего Фудзимото ринулся в атаку.

Его план был прост. Для уничтожения брандвахтенного крейсера вперед выдвигались уже участвовавшие в бою миноносцы, знавшие его точное место стоянки и сохранившие часть торпед. Для усиления им придавался 9-й отряд миноносцев с приказом сохранить минимум по одной торпеде для атаки главных сил.

После уничтожения крейсера на входе в пролив 19-й и 21-й отряды, уже не имеющие торпед, будут использованы для прорыва катерных дозоров и отвлечения артиллерии противника на себя. За этой группой прорыва в 2–3 кабельтовых пойдут остальные миноносцы и истребители, которые, находясь вне освещенной зоны (по плану), смогут спокойно выбирать цели для своих торпед.

Начав атаку в 23:15, Фудзимото с самого начала столкнулся с непредвиденными трудностями. Во-первых, русские выдвинули свои катера на милю южнее, и еще не закончившие боевого развертывания японцы были обнаружены и обстреляны из мелких пушек и пулеметов с минимальной дистанции и подсвечены ракетами. В результате миноносец № 44 за одну минуту потерял только убитыми восемь человек из экипажа в двадцать. Торпедные аппараты были заклинены. На корме возле орудия начали взрываться кранцы первых выстрелов. Машина вышла из строя и быстро теряла мощность.

Возникшая перестрелка и фейерверк взрывающихся малокалиберных снарядов и ракет привлекли внимание «Дмитрия Донского», открывшего свои прожекторы. И тут выяснилось, что рядом с ним стоит еще один крейсер с одной трубой, короткой и широкой, и двумя мачтами. Его опознали как «Адмирал Нахимов», а за ним были обнаружены еще два или три миноносца. Все русские корабли навели свои прожекторы на разворачивающихся для атаки японцев и открыли огонь.

Почти два десятка миноносцев, дав полный ход, понеслись в атаку, в то время как искалеченный № 44 отползал к юго-западу. Лучи электрического света вцепились в маленькие верткие кораблики, ни на секунду не выпуская их из виду, а у них за кормой пачками взлетали осветительные ракеты, высвечивая прижатые к воде силуэты, облегчая наводку орудий и не позволяя им выскочить из лучей слепящего света.

Моментально распределив цели (явно по ранее согласованному плану), русские открыли ураганный огонь из всех калибров по выстраивавшимся в две нешироких цепи миноносцам. К орудиям крейсеров присоединились и обе батареи на южной оконечности острова. Стреляя шрапнелью с заранее выставленной трубкой замедления, они образовали стену разрывов на пути японских миноносцев, которую им было невозможно миновать. Заранее подготовленные боеприпасы и развернутые орудия позволили организовать очень плотный заградительный огонь. Их шрапнельные снаряды засыпали миноносцы градом картечных пуль, давая к тому же дополнительное освещение. Всего за полторы минуты «Отори» получил больше десятка снарядных попаданий, остановился и начал гореть. «Аотака» сильно парил из разбитой правой машины, имел заклиненный в положении «право на борт» руль и описывал круги всего в 8 кабельтовых от русских кораблей, глотая снаряд за снарядом и затрудняя движение второй волне, также вынужденной нырнуть под картечный дождь. «Цубами» и миноносцы № 47 и 48 получили серьезные повреждения и были вынуждены отвернуть к берегу.

Лишь «Камоне» смог выпустить свои торпеды в цель с 3 кабельтовых, после чего, резко отвернув вправо, вышел из лучей прожекторов и из-под обстрела, тут же ввязавшись в яростную схватку с катерами. Ему удалось разбить котел на катере с «Бородино», который вскоре затонул, но зато сам он, получив повреждения от пулеметного огня и мелких снарядов катерных пушек, уже не смог продолжить атаку, отходя с боем к югу. Лишь через пятнадцать минут ожесточенной перестрелки с двумя или тремя катерами ему удалось наконец вырваться на чистую воду и заняться своими повреждениями.

Миноносцы второй волны смогли без потерь приблизиться на дистанцию торпедного выстрела, воспользовавшись тем, что русские пушки были заняты отрядом прорыва, хотя потери на их верхних палубах от шрапнели были достаточно большими.

Выпустив по «Нахимову» и «Мономаху» восемь торпед с 3–4 кабельтовых, они продолжали нестись на ост-норд-ост, уже начиная различать в 10–12 кабельтовых впереди мачты наших новых броненосцев. В этот момент у северного входа в пролив также началась частая стрельба. Это атаковала северная группа.

Воодушевленные такой поддержкой, японцы шли на максимальном ходу в глубь пролива, вытянувшись в одну колонну с истребителями в голове, ведя частый огонь на оба борта по наседавшим из пролива катерам и по русским миноносцам, стоявшим под берегом острова Сагано. В этот момент торпеда с одного из катеров угодила в самый нос миноносца № 69, шедшего сразу за истребителями седьмым в колонне. Её взрывом подняло массу воды, подбросив миноносец. После чего он, все так же на полном ходу, буквально нырнул под воду. И тут же взорвались его котлы, выбросив на поверхность клубы белого пара, быстро смешавшегося с дымом из труб и от взрыва. Шедшие следом корабли обходили образовавшееся облако справа, желая хоть на секунду закрыться им от русских снарядов.

Войдя в пролив, Фудзимото лег на норд, идя вдоль восточного берега Сагано в 3–4 кабельтовых, рассчитывая выскочить из пролива через его северный вход. На фоне скал уже можно было разглядеть силуэты старых броненосцев и одного или двух броненосцев береговой обороны, а дальше к северу – и трех кораблей типа «Суворов». Все они вели огонь из скорострельных и противоминных орудий и открыли свои прожекторы. Причем новые русские броненосцы, стоявшие кормой к берегу, стреляли левым бортом на север, а правым обстреливали южную группу.

Бывший очень плотным с самого начала обстрел достиг просто невероятной силы. За те шесть минут, что продолжалась атака, из кораблей второй волны было выбито два истребителя и два миноносца.

Первым погиб «Касуми», получивший сдвоенное попадание 203-миллиметровыми снарядами с «Нахимова» во вторую кочегарку. Старые короткоствольные пушки крейсера стреляли по миноносцам, используя тяжелые стальные фугасные снаряды, весившие больше восьми пудов и снаряженные шестью килограммами черного пороха. Они имели ударные взрыватели 1884 года, гораздо более эффективные.

Обе бомбы взорвались внутри, почти на одном шпангоуте. Один снаряд, пробив котел, разорвался, упав на настил двойного дна. Его взрывом сильно разворотило днище и повредило киль. Второй почти прошил корпус навылет, но застрял в угольной яме правого борта, где и сработал его взрыватель. В результате противоположный от противника борт был сильно разрушен, так же как и продольная и поперечная переборки.

Обе кочегарки быстро заполнялись водой. Окутавшийся паром истребитель продолжал нестись по инерции, быстро начав крениться на правый борт. Вскоре он остановился, начав переламываться пополам, продолжая валиться вправо, пока окончательно не лег на борт. При этом его середина продолжала быстро погружаться, а нос и корма задирались все выше, пока корпус не разломился окончательно и обе половины не скрылись под водой.

Шедший за ним «Сазанами», едва обогнав своего гибнущего собрата, получил одно попадание старого фугасного шестидюймового снаряда с того же «Нахимова» и несколько снарядов с миноносцев, резко сбавил ход и начал погружаться кормой, густо запарив из-под второй трубы. Вскоре его настиг второй такой же шестидюймовый снаряд, снова исправно взорвавшийся, окончательно остановивший миноносец. Затонув через 32 минуты, «Сазанами» стал свидетелем окончания этой атаки, продержавшись на воде дольше всех остальных, кому было не суждено её пережить.

Флагманский корабль 5-го отряда миноносцев «Фукурю» получил прямое попадание в поворотный торпедный аппарат почти сразу после поворота на север. При этом русский снаряд попал в уже развернутый на левый борт аппарат, смотревший на противника двумя боеголовками торпед. Детонировавшая в них взрывчатка разнесла на куски всю корму миноносца, сбив даже грот-мачту, после чего он очень быстро затонул.

Последним был потоплен миноносец № 27, получивший прямое попадание 254-миллиметровым фугасом под мостик. Снаряд рванул, уже прошив корпус насквозь, едва выйдя из противоположного борта в его подводной части. Силой взрыва и осколками проломило обшивку во многих местах, что привело к быстрому затоплению единственного котельного отделения и полной потере хода. Едва успели стравить пар из котла. Вода продолжала быстро прибывать, даже несмотря на то, что по миноносцу больше уже никто не стрелял. Он все сильнее кренился на правый борт и вскоре перевернулся.

Теряя один корабль за другим, Фудзимото был вынужден отдать приказ стрелять торпедами по ближайшей цели и выходить из атаки, разворачиваясь на восток. В общей сложности было выпущено 16 торпед в «Донского», «Нахимова», по броненосцам береговой обороны и по показавшимся двум или трем большим броненосцам. С японских миноносцев, наконец выскочивших из-под огня, видели взрывы своих торпед у борта «Донского», одного из броненосцев береговой обороны и большого броненосца с одной высокой мачтой, опознанного как «Наварин»

Две торпеды попали в закрывавшие русский крейсер джонки, пробив прорехи в его защите, но сам он не пострадал. Еще три взорвались от удара о скалы в промежутке между брандвахтой и 3-м броненосным отрядом, одна в бонах напротив «Сенявина», причем остатки заграждения сорвало с выстрелов и они начали дрейфовать вверх по течению.

Чтобы избежать осложнений, его поплавки начали расстреливать из винтовок и пулеметов, и оно вскоре затонуло. Еще две торпеды взорвались в заграждении, прикрывавшем второй броненосный отряд, проделав в нем здоровенную прореху, но южная часть заграждения устояла, в то время как северную смяло течением и прижало к борту транспорта «Корея». Остальные торпеды никто не видел.

Считая, что ему удалось добиться успеха и подбить или даже потопить два или три русских корабля, Фудзимото вел остатки своих отрядов к противоположному берегу пролива, рассчитывая вдоль него выйти на север, оставив русское минное поле слева от себя. Но едва японцы пересекли пролив, как оба их головных истребителя были совершенно неожиданно атакованы русскими катерами, обстрелявшими их из пушек и пулеметов.

Все произошло настолько стремительно, что японцы даже не успели ответить, прежде чем нападавшие снова скрылись в темноте. Хотя новые повреждения на «Харусаме» и «Ариаке» были незначительными, но большинство людей на палубе были либо убиты, либо ранены. На первом восемь убитых и четверо раненых, в том числе и сам Фудзимото, в обе ноги. На втором потери составили пять и семь человек соответственно.

Но, как вскоре выяснилось, это было только начало. Уже выходя из пролива, эти же два истребителя, по-прежнему шедшие впереди, снова угодили под лучи прожекторов и новый обстрел из орудий и пулеметов, на этот раз с берега. И хотя ответным огнем с других кораблей огневые точки были быстро подавлены, а прожекторы разбиты, оба эсминца успели получить по нескольку прямых попаданий.

Раненный в обе ноги Фудзимото быстро слабел, поэтому, чтобы его отряд не потерял организованности, он решился обозначить свое место для срочного сбора всех боеспособных кораблей. Переданный прожектором сигнал позволил быстро найти флагмана всем, кто еще мог атаковать. Фудзимото передал командование капитану второго ранга Иосидзиме, начальнику третьего отряда истребителей, а сам повел свои побитые и потерявшие боеспособность корабли в Сасебо, сопровождая туда поврежденный авизо «Чихайя».

Но на малом крейсере, видимо, были серьезные проблемы с рулем, так как он все время резко менял курс, мотаясь то влево, то вправо, и в конце концов совсем потерялся в темноте. Его попытались вызвать по радиотелеграфу, но безуспешно. К тому же скоро и он вышел из строя, лишив маленький отряд связи со своими. Искать «Чихайя» не было возможности, так как собственные повреждения миноносцев были очень тяжелыми.

Вскоре «Ариаке» потерял ход из-за повреждений в машинном отделении и был взят на буксир «Харусаме», имевшим затопленный кормовой погреб и кладовые, отчего палуба юта низко стелилась по воде, благо море было спокойным. На обоих истребителях вышло из строя все вооружение, и на двоих остался один шлюпочный компас. С ополовиненными экипажами они с большим трудом добрались до Сасебо к обеду следующего дня, чуть позже всех остальных поврежденных миноносцев, сумевших добраться своим ходом.

Разбитые японские миноносцы, выйдя наконец из пролива, потеряли из вида друг друга. Определившись по береговым ориентирам, они двинулись по одному к своей ближайшей базе Сасебо, даже не пытаясь найти в темноте своих. С их палуб видели за кормой поднятый вверх луч прожектора, передавший сигнал сбора, но огромные потери в людях не позволяли достаточно быстро справиться с полученными повреждениями. Некоторые корабли вообще оказались на грани гибели. Лишь самоотверженные действия их команд все же удержали миноносцы на плаву.

После двух атак японцев Рожественский приказал выдвинуть передовые катерные дозоры на 10 кабельтовых мористее и усилить брандвахту. «Нахимов» получил приказ передвинуться вплотную к «Дмитрию Донскому», так же как и все три миноносца южной группы, а «Сисой Великий» отправился к «Владимиру Мономаху», прихватив с собой три оставшихся миноносца. При этом эсминцы по-прежнему должны были вести огонь только с места, на что особо указывалось в приказе. Для противоторпедной защиты вновь прибывших дозорных кораблей начали растягивать уже имевшиеся заграждения из джонок и сетей, но не успели закончить эти работы до начала следующей атаки.

Едва катера подошли к новым районам патрулирования, как южная линия охранения натолкнулась на японцев. Стычка произошла в 10 кабельтовых от «Донского», и её результатом была короткая ожесточенная перестрелка, прекратившаяся после потери визуального контакта. В этой стычке отличился «крейтоновский» катер с «Сенявина», которым командовал лейтенант Рощаковский (бывший командир «Решительного», нагло захваченного японцами в Чифу).

На его катере вместо штатной 47-миллиметровой пушки была установлена единственная на эскадре автоматическая 37-миллиметровая пушка Максима, стоявшая раньше на мостике броненосца «Николай I». Именно это орудие и добилось наибольшего успеха. Как только были замечены миноносцы, Рощаковский двинулся на сближение, держа малый ход, чтобы как можно дольше оставаться необнаруженным (при ходе более 7 узлов из труб катеров начинали вылетать искры, демаскируя корабли), и успел приблизиться к одному из них на 150–200 метров.

В этот момент его катер был обнаружен, и японцы открыли огонь. Русские тут же ответили, продолжая приближаться и выпустив осветительные ракеты. За минуту с небольшим (пока орудие не заклинило на 48-м выстреле из-за перекоса ленты) расчет «Максимки» успел расстрелять короткими очередями почти две ленты по 25 патронов с чугунными гранатами, отчетливо наблюдая множество попаданий в противника, начавшего сильно травить пар, загоревшегося и отвернувшего вправо.

Вскоре миноносец пропал в темноте в общей свалке ночного боя, однако начавшиеся после этого взрывы боеприпасов на нем привлекли внимание сигнальщиков старого крейсера. Кроме того, десятки осветительных ракет с катеров достаточно четко обрисовали силуэты приближавшихся противников, чтобы расчеты прожекторов смогли сразу навести на них свои приборы и больше уже не выпускать из поля зрения, обеспечивая наводчикам оптимальный световой режим работы с прицелами для окончательной наводки орудий.

Распределение огня, по согласию командиров крейсеров, было принято стандартным (привычным еще с учений), что снова позволило сэкономить драгоценные секунды. В результате, когда японцы ринулись в атаку, русские были уже готовы к встрече, а береговые батареи успели развернуться в сторону противника и открыли заградительный огонь картечью из всех двадцати стволов. (Быстроходные цели на такой дистанции было невозможно эффективно обстреливать из сухопутных орудий другими видами боеприпасов, хотя они и были в готовности. Только картечь с заранее установленными трубками позволяла поставить на пути миноносцев завесу из разрывов.)

Но все же целей оказалось слишком много, и японцам удалось прорваться в пролив, хотя и ценой огромных потерь. Войдя в него, их миноносцы выпустили в русскую брандвахту и броненосные отряды торпеды и сразу скрылись на востоке, уйдя в сторону западного побережья Фукуэ.

А на севере все началось спустя пятнадцать минут. Едва прозвучали первые залпы с «Донского» и отсветы его прожекторов озарили небо у южного входа в пролив, Кабаяси повел свои корабли в атаку с севера.

Собрав под своим командованием 3 истребителя и 16 миноносцев, он решил стремительным и мощным ударом прикончить старый русский крейсер, преграждавший путь в пролив, и сразу же атаковать русские броненосцы, стоящие под западным берегом, всеми оставшимися торпедами. Для гарантированного прорыва хотя бы части его кораблей он повел все истребители впереди и чуть правее двух колонн миноносцев. В левой колонне шли 10-й и 11-й отряды миноносцев, в правой – 15-й, 17-й и 20-й минные отряды.

Истребители быстро набрали 26-узловой ход, легко скользя по спокойной воде. Миноносцы же, державшие всего 20 узлов, немного отстали, как и было задумано. Но едва японцы начали полное развертывание своих атакующих порядков, как истребители уперлись в русский катерный дозор, который должен был быть намного южнее, и были вынуждены вступить в бой.

Уклоняясь от выпущенных русскими катерами торпед, истребители приняли вправо, открыв ответный огонь. Вспышки выстрелов и осветительные ракеты достаточно четко обозначили направление атаки. Уже через считаные секунды прожекторы осветили хорошо проецировавшиеся в мерцающем свете силуэты японских кораблей, позволив взять их на прицел.

Яркий электрический свет слепил людей, находившихся на палубах атаковавших миноносцев, но все же японцам удалось разглядеть, что рядом со старым русским крейсером на входе в северное устье пролива стоит броненосец. Вскоре это предположение получило веские подтверждения.

В ответ на стену света с русских дозоров японские истребители также включили свои прожекторы, что позволило несколько уравнять положение наводчиков и лучше рассмотреть своих противников.

Они неслись в пролив на максимальной скорости, удачно закрыв своим дымом шедшие следом миноносцы. Двигаясь к входу строго с севера, истребители быстро приближались, приняв на себя весь огонь русской артиллерии. Оба дозорных корабля стреляли из всех стволов по трем японским эсминцам, задействовав даже главный калибр броненосца, успевший дать всего пару залпов из каждой башни. Эта масса стали и взрывчатки неизбежно должна была смести все, до чего только могла дотянуться, но изворотливые эсминцы были трудными мишенями, даже несмотря на то, что их курс давал минимальное угловое отклонение при наводке.

И все же потери были неизбежны. «Сиракумо» удачно избежал первого залпа носовой башни русского броненосца, легшего всего в 10–15 метрах левее и ушедшего рикошетом за корму без разрывов. Истребитель несся вперед, осыпаемый каскадами брызг от падавших рядом снарядов, получив пока лишь несколько мелких попаданий в трубы и корпус. Однако второй залп этой же башни оказался роковым.

Уже сильно сокративший расстояние истребитель собирался довернуть влево и дать торпедный залп, как сразу два 305-миллиметровых снаряда попали в маленький кораблик. Ощущение было такое, будто миноносец на полном ходу выскочил на камни. Его всего встряхнуло, отбросив назад, и он сразу остановился. Все, что не было закреплено достаточно хорошо, полетело вперед, люди попадали с ног.

Траектории русских снарядов были почти параллельны японскому курсу, так что при попаданиях они шли вдоль легких корпусов кораблей, производя жуткие разрушения. Первый снаряд ударил в правый борт сразу за якорным клюзом. Уйдя внутрь, он легко прошил весь корпус миноносца насквозь и, так и не разорвавшись, вышел из подводной части уже левого борта над самым дейдвудом, оставив ложкообразную пробоину длиной больше метра с вывернутыми наружу краями. Второй снаряд угодил под мостик всего в одном футе от ватерлинии. Продолжая свой полет уже по внутренним помещениям и круша все вокруг, он, наконец, уперся в фундамент правой машины и взорвался, проломив днище и впечатав в продольные и поперечные переборки остатки механизмов, прошив осколками своего корпуса и раздробленных паровых машин борта и палубы от задней трубы до румпельного отделения. В одно мгновение был выведен из строя абсолютно весь экипаж корабля, скрывшегося в клубах пара и начавшего быстро погружаться кормой.

Шедший рядом «Асасио» получил попадание в рубку и носовое орудие шестидюймовыми снарядами, а также несколько трехдюймовых довесков, что выбило его из строя вправо, развернув бортом к противнику, продолжавшему вгонять в него снаряд за снарядом.

Только флагманский «Мурасаме» несся вперед, продолжая притягивать к себе все внимание русских комендоров. Мимо него прошли оба залпа кормовой башни броненосца, лишь окатив огромными водопадами брызг. Временами истребитель почти не было видно из-за всплесков падавших рядом снарядов, но он не отворачивал и держал курс и скорость, несмотря ни на что, воодушевляя своим примером командиров миноносцев, шедших следом.

Лишь меньше чем в полумиле от себя русские смогли разглядеть за дымом истребителей пытавшиеся проскочить в пролив японские миноносцы. Немедленно большая часть артиллерии была перенаведена на новые цели, для чего порой пришлось применять грубую силу. Очень уж хотелось комендорам прикончить зарвавшегося головного «япошку». Однако ценой своей гибели два японских эсминца практически обеспечили прорыв ударной группы.

Большая часть русских пушек теперь просто не успевала разворачиваться за проскакивавшими их траверз низкими силуэтами. «Мурасаме», лишившийся грот-мачты и кормового орудия, по-прежнему возглавлял атаку, ведя частый огонь из уцелевших пушек по всему подряд. Пройдя всего в 2 кабельтовых от дозорных кораблей, японцы выстрелили по торпеде почти с каждого миноносца левой колонны и ринулись дальше в пролив, шаря своими прожекторами по берегу в поисках целей.

И тут их все же достали русские снаряды. Миноносцы № 41 и № 75 получили по попаданию среднего калибра и лишились хода, а еще два корабля (№ 31 и № 62) были вынуждены выйти из боя и отвернули влево, для исправления повреждений. (Благополучно развернувшись на минном поле, о чем они, естественно, не догадывались, миноносцы отошли к северо-западу.) В это время начали рваться выпущенные японцами торпеды.

«Минимум две поразили броненосец, а еще четыре – старый крейсер, быстро скрывшийся в клубах дыма, вероятно, от взрывов своих погребов». (Одна японская торпеда угодила в самую корму «Сисоя», вызвав быстрое затопление румпельного отделения, а вскоре и отсека рулевой машины. Остальные пять взрывов были в защите из джонок и сетей и не причинили никакого ущерба.)

Стена поднятой взрывами воды и дыма закрыла японцев от наших снарядов как раз в тот момент, когда их прожекторы высветили от трех до пяти транспортов под самыми скалами, а дальше под берегом сильно накренившиеся и неестественно перекосившиеся русские корабли. Один легкий крейсер, один броненосец береговой обороны, оба броненосных крейсера и даже два больших броненосца, опознать которые не удалось, так как они были сильно разрушены и находились к японцам кормой. Лишь один из них, сильно накренившийся на правый борт, имел одну мачту, и то обрубленную посередине. Второй же, затонувший, по-видимому, на ровном киле, вообще не имел мачт, а передняя труба стояла с наклоном влево. В свете прожекторов с полумили было видно, что оба мостика разбиты и весь левый борт в огромных пробоинах. Среди этого кладбища скрывались два транспорта. Дальше берег был пуст, по крайней мере там, где успели разглядеть.

Не желая тратить торпеды на этот хлам, который и так никуда уже не денется, миноносцы продолжали нестись вперед, как вдруг борта утопленников озарились вспышками выстрелов в упор. Одновременно транспорты открыли прожекторы и начали часто стрелять из мелких пушек, а те два, что скрывались среди затонувших крейсеров и броненосцев, вообще засверкали как бенгальские огни, выпуская в японцев сотни снарядов из десятков стволов.

Не ожидавшие этого японцы дрогнули, частично сломав строй, а из пролива на них навалились сразу восемь катеров, полосуя миноносцы пулеметными очередями и освещая все вокруг ракетами. Ракет было так много, что прожекторы оказались почти не нужны, и русские снаряды продолжали попадать в цель, даже когда миноносцы выходили из их лучей. А вскоре ожила и брандвахта, которую все уже считали выведенной из игры.

Спустя всего минуту продолжавшие идти на юг миноносцы попали под лучи прожекторов сразу с нескольких крупных кораблей, стоявших дальше в проливе, опознать которые не удалось. Но их огонь был очень хорошо организован и точен. За считаные секунды три номерных миноносца получили попадания и были вынуждены отвернуть (№ 40, 73 и 65 лишились возможности использовать свои торпеды и отошли для ремонта, быстро растворившись в темноте). Затем «Хаситака» на виду у всех исчез в огромной вспышке взрыва, и было не понятно, виной тому был русский снаряд или торпеда с катеров. Следом за этим отвернули миноносцы № 63, 64 и 74, но остальные легли на курс отхода, лишь выпустив свои торпеды в сторону слепящих прожекторов на юго-западе. Последним отвернул с боевого курса «Мурасаме», уже не имевший торпед, но исправно притягивавший к себе русские снаряды. (Из восьми выпущенных торпед четыре взорвались в скалах на берегу и в бонах, закрывавших первый и второй броненосные отряды. Остальные просто прошли мимо, никем не замеченные.)

Выйдя из-под огня и помня о береговых батареях на западном берегу Фукуэ, японцы решили уже было идти напролом через русские катера на юг, но тут увидели, что чуть левее их курса русские пушки ввязались в перестрелку с отходящими на север миноносцами южной ударной группы. До места боя было около мили, и Кобаяси быстро принял нужное решение, снова выводя свой истребитель в голову колонны.

Еще на подходе к русским позициям все миноносцы открыли по ним частый огонь, что позволило проскочить их на полном ходу сравнительно легко. Флагман получил попадание 64-миллиметровой гранаты в первую трубу, а миноносцы «Удзура», № 33 и 34 получили незначительные повреждения от пулеметов. Большая часть поврежденных и вышедших из атаки кораблей сумела проскочить вместе с остальными, лишь миноносцы № 63 и 74 после разворота полным ходом пошли на север и нарвались на мины. Почти сразу под кормой № 63 раздался взрыв, и он остановился. Второй миноносец попытался взять его на буксир, но был тут же атакован катерами, которыми буквально кишели воды пролива. Уклоняясь от торпеды, он был вынужден обрубить буксир и скрылся на северо-западе. А шестьдесят третьего добили из катерных пушек, предварительно сняв экипаж.

Вырвавшиеся из пекла пролива миноносцы совершенно неожиданно столкнулись с подкреплением, пришедшим из внутреннего моря. Точнее с тем, что от него осталось. При этом разгоряченные боем «японцы» чуть снова не начали палить друг в друга.

Глава 3

После полудня 14 мая из баз Куре и Кобе во внутреннем японском море были отправлены 6-й, 7-й, 8-й, 12-й и 13-й отряды миноносцев, для усиления дозорных линий в Цусимском и Корейском проливах и компенсации боевых потерь. Их сопровождали вспомогательные крейсера «Дайнин-Мару» и «Хейчжо-Мару», загруженные минами, торпедами, запчастями и углем. Старшим в отряде был назначен капитан второго ранга Арикава, командир «Дайнин-Мару». Первоначальным приказом ему было предписано прибыть в бухту Миура, но около 17:00 15 мая он получил телеграмму Того, в которой указывалась новая точка рандеву у Готских островов, где его должны будут встретить авизо «Чихайя» и «Тацута» и передать боевой приказ.

Отряд в это время находился между островами Оросима и Окиносима и имел ход около 12 узлов. Телеграммой предписывалось прибыть к назначенной точке не позже 23:00, поэтому Арикава приказал увеличить скорость до 16 узлов и ложиться на новый курс.

Около одиннадцати часов ночи он привел свои корабли в указанный район и снизил ход до самого малого, ища обещанные авизо, и нашел их. Получив условный сигнал и ответив на него, он подвел свой крейсер к самому борту «Чихайя» и лег в дрейф, распорядившись передать на минные отряды, чтобы они подтягивались к флагману. Доложив о прибытии и наличных силах, Арикава запросил дальнейших распоряжений, но получить их уже не успел.

Едва от борта авизо отвалила шлюпка, на которой отправили пакет со всеми инструкциями, как из темноты, совсем рядом, откуда-то справа и спереди сверкнули вспышки орудийных выстрелов, а спустя секунды докатился сначала звук корабельной сирены, а затем и грохот залпа. Затем снова вспышки артиллерийского огня, явно с нескольких кораблей, звук которых слился в сплошной тяжелый гул. Море вокруг японских кораблей буквально взбурлило от близких недолетов, большая часть из которых уходила рикошетом куда-то в глубь японских отрядов. Сразу же начались и попадания.

Это было настолько неожиданно, что в первые секунды Арикава не мог в это поверить, а прежде чем он успел отдать свой первый боевой приказ, его, вместе с половиной мостика, разнесло на куски 152-миллиметровым снарядом. Чудом уцелевший, хотя и контуженый старший офицер успел перевести ручки машинного телеграфа на «полный вперед» и переложить руль вправо до упора до того, как еще два или три русских снаряда разбили окончательно всю переднюю часть надстройки.

Плотность огня была такой высокой, что противника вскоре потеряли за всплесками, плотно встававшими вокруг японских кораблей, в клубах порохового дыма и угольной копоти и в дыму начинавшихся пожаров.

Подходившие с северо-востока миноносцы, попадая под русские снаряды и лучи прожекторов со своих головных кораблей, начинали палить во все подряд без разбора. Нарываясь на ответный огонь, они разбегались во все стороны, как испуганные крысы на помойке.

Лишь сильно отставшие 7-й и 8-й отряды, видя, что творится впереди, организованно отвернули к берегу и избежали повреждений. С них было хорошо видно, как один за другим взорвались оба вспомогательных крейсера. На фоне ярких вспышек этих взрывов удалось разглядеть чуть правее себя отходившие тем же курсом авизо и два миноносца. Довернув в их сторону, остаткам японских подкреплений удалось соединиться. Обнаруженными кораблями оказались «Чихайя» и миноносцы № 7, 8 и 9 из 13-го отряда.

При этом они не знали, где их четвертый корабль, под № 10. Из них лишь № 7 не имел повреждений, хотя миноносцы все же сохранили боеспособность, зато авизо почти не слушался руля и имел подводную пробоину в корме. («Тацута» лишился хода после первого же залпа русских крейсеров и, получив еще около десятка снарядов, затонул через час после боя. Его экипаж добрался на шлюпках до берега к утру. Миноносцы № 56, 57 и 59 из 6-го отряда, № 52 из 12-го и № 10 из 13-го к утру пришли в Томиэ. Большая часть из них имела серьезные повреждения. О судьбе № 50 и 58 ничего не было известно. Их никто больше не видел.)

После взрыва второго вспомогательного крейсера стрельба прекратилась. Продолжая курсировать в полутора милях к юго-востоку от места боя, никого больше встретить не удалось. «Чихайя» продолжал погружаться кормой и был вынужден срочно идти к берегу, передав на миноносцы приказ Того атаковать и уничтожить остатки русской эскадры в проливе между островами Сагано и Фукуэ и его напутственную речь, вошедшую потом в историю.

Получив этот приказ, одиннадцать миноносцев осторожно двинулись на юго-юго-восток, где разгорелся жаркий бой, но стрельба быстро стихла, а следом погасли и прожекторы. Не имея точных карт района предстоящих действий, никаких инструкций и не зная обстановки, японские отряды легли в дрейф, начав совещание командиров. Однако вскоре оно было прервано, когда с юга показались какие-то корабли. По ним уже собирались открыть огонь, но вскоре выяснилось, что это выходившие из атаки японские миноносцы.

Пройдя сквозь цепь японских миноносцев, Добротворский развернулся сначала на ост-норд-ост, а затем, довернув еще больше к осту, начал выходить в тыл к северному флангу японцев. С крейсеров видели отсветы быстротечного боя наших батарей и восточного отряда северной японской группы, но не рискнули повернуть прямо туда, опасаясь наскочить на камни у незнакомого берега. Продолжая маневрировать на северо-восточных курсах на 13 узлах и по-прежнему не видя противника, крейсера уже собирались ложиться на обратный курс, как вдруг с «Изумруда» обнаружили на левом траверзе слабые вспышки света, похожие на сигнал. Вскоре промелькнули подобные вспышки, но чуть правее.

Развернувшись на эти огни и сбавив ход до 10 узлов, чтобы исчезли буруны у форштевней, русские начали сближение. Комендоры замерли у заряженных орудий, а все, кто был на палубах и мостиках, вглядывались в ночь прямо по курсу.

Спустя несколько минут были обнаружены четыре корабля, возможно в дрейфе, находившиеся близко друг к другу. Взяв немного левее, продолжали сближаться, почти сразу разглядев, что это два крейсера, те, что были справа, и два парохода левее их. За ними были видны мачты и трубы малых кораблей, скорее всего, миноносцев.

Расстояние к этому моменту было меньше мили, и «Олег» открыл огонь из всех калибров по обнаруженному противнику, одновременно дав полный ход. Продолжая быстро приближаться, русские стреляли носовыми залпами по самым крупным целям с максимальной частотой.

В трех кабельтовых от все еще неподвижных японцев крейсера отвернули влево, обходя противника с юга и обстреливая его теперь уже всем бортом. С такой дистанции прицелы были не нужны, и для ведения огня было вполне достаточно рассеянного света звезд. Русские прожекторов не открывали, всаживая снаряд за снарядом в оба парохода и крейсера, вскоре опознанные как «Чихайя» и «Тацута».

Зато японцы светили вокруг всем, чем могли, открыв беспорядочный огонь во все стороны, на который тут же начали отвечать другие их корабли, приняв за противника тех, кто оказался впереди. В начавшейся свалке никто уже не мог разобрать, где свой, а где чужой, и миноносцы начали бить по прожекторам и любым освещенным кораблям, которые также немедленно отвечали огнем.

Над морем стоял невероятный грохот сотен выстрелов и рвущихся снарядов, вой осколков и свист пара, вырывающегося из разбитых котлов и паропроводов. Все это дополнялось яркими вспышками дульного пламени, слепившими всех, кто не был к этому готов, и лучами прожекторов, суетливо мечущимися по горизонту в клубах порохового дыма и только сбивавшими всех с толку.

Вдруг, всю эту жуткую какофонию звуков перекрыл мощнейший взрыв, во вспышке которого исчез один из пароходов. Его обломки засыпали все вокруг, а серо-белое облако дыма, пара и вздыбленной воды закрыло для русских половину целей.

Крейсера довернули вправо, чтобы его обойти, взяв под обстрел частью артиллерии ближайшие миноносцы, но не прекращая огня по второму пароходу, начавшему отходить на север и парящему и неподвижному «Тацуте». «Чихайя» к этому времени уже пропал из вида, и его судьба была неясной. Было хорошо видно, как два горящих японских миноносца нырнули прямо в дым, спасаясь от наших снарядов.

Не прошло и минуты, как второй транспорт также взлетел на воздух, и все. Ни единого луча прожекторов. Ни одного выстрела. Лишь гул вентиляторов да свист ветра в рангоуте. Море к северу и северо-востоку от крейсеров было полностью закрыто густой дымной пеленой, сквозь которую ничего нельзя было разглядеть. Опасаясь возможной атаки миноносцев из-за этого дыма, крейсера отвернули на юго-запад и начали удаляться, не сбавляя хода.

Глава 4

Результатом третьей японской атаки было разрушение противоторпедных бонов, прикрывавших стоянки броненосных отрядов. При условии подтвердившегося предположения, что даже массированный артиллерийский огонь не в состоянии гарантированно защитить неподвижно стоящие тяжелые корабли от ночных минных атак, нужно было срочно искать какой-то выход. Японцы теперь точно знали, где русские броненосцы, а времени на оборудование новой защищенной стоянки не было, да и нечем уже было эту стоянку защищать.

Решено было перевести корабли к западному берегу Фукуэ, а рем-зону прикрыть дополнительно остатками бонов, так как поврежденные корабли не могли начать движение немедленно, имея лишь самый минимум задействованных котлов для обеспечения работы электромашин и водоотливных средств. Кроме того, были опасения, что, когда они начнут поднимать пар у себя в котлах, из их разбитых труб полетят снопы искр, которые неизбежно выдадут их местоположение японцам.

Обе брандвахты также оставались на своих местах и должны были по-прежнему не пускать противника в пролив. Их заграждения ремонтировались подручными средствами в срочном порядке. Кроме того, планировали провести контратаку миноносцами, для чего катерам было приказано держать оба входа в пролив, а в самом проливе предоставлена свобода действий для миноносцев, но лишь в его южной части, чтобы не попасть под огонь флота. Новая стоянка должна была развернуться за батареями и минным полем, уже заставившими себя уважать за эту ночь. Там был промеренный и обвехованный фарватер, достаточно глубокий и широкий, чтобы разместить всю сократившуюся эскадру.

Как только решение было принято, «Уралу» приказали прекратить ставить помехи и передали новый приказ по радио. Почти сразу получили подтверждения в получении со всех отрядов, и флот пришел в движение. На хронометре в боевой рубке «Орла» было 00:54.

Не включали даже ходовых огней, опасаясь атаки какого-нибудь «заблудившегося» японского миноносца, ориентируясь по выброшенным туманным буям. Лишь два прожектора на батарее у мыса Нииракумати тихо шарили по воде, выполняя роль маяка и створных огней. Лоцманские катера осторожно вели броненосцы вдоль вех. Пар подняли до максимума, при котором не летели искры из труб, но шли всего на пяти узлах, видя впереди идущий корабль лишь по полосе белого шелка, свисавшего с балкона и расстилавшегося по воде.

Едва боевые корабли покидали свои стоянки, транспорты, державшие раньше боны, тоже начали двигаться на север, чтобы встать рядом со своими собратьями и совместным огнем отбивать следующие атаки. Катерами оттащили остатки бонов, блокировавших «Корею», и транспорт бросился догонять остальных.

При этом из одной из его труб, на несколько секунд, показалось пламя, а затем вылетел сноп искр. Его было далеко видно в темноте, и Рожественский, не сходивший с мостика броненосца, даже выругался в сердцах. Приказав обязательно выяснить, что за раздолбай устроил это светопреставление.

Броненосцы к этому времени уже выстроились в колонну с минимальными интервалами поперек пролива, продолжая ползти к его восточному берегу. Вслед за флагманом шел «Бородино», потом «Александр III», категорически отказавшийся вставать в ремзону и ремонтировавшийся весь день на стоянке первого отряда. Дальше «Николай I», «Наварин» и «адмиралы». Все восемь боеспособных русских броненосцев ползли на восток, едва управляясь на таком ходу. По сути, сейчас они были почти абсолютно беззащитны, наткнись на них японцы.

Катера ушли, миноносцы держались намного южнее, батареи – намного севернее, а вокруг лишь тьма. Только два лоцманских катера перед носом «Орла». Оба флагманских штурмана и оба штурмана броненосца не отходили от планшета, на котором была расстелена карта пролива с пометками глубин, ежеминутно сверяясь с береговыми ориентирами, вершинами приметных гор и слушая доклады впередсмотрящего с лотом, отправленного на бак. До намеченного места стоянки оставалось не более 5 кабельтовых, когда началась следующая японская атака.

Пока капитан второго ранга Иосидзима принимал командование остатками южной ударной группы, к месту сбора подошли также и остатки подкреплений из внутреннего моря в виде 7-го, 8-го и трех кораблей 13-го минных отрядов, ведомые «Чихайя».

Но малый крейсер никак не мог считаться боеспособным и сам нуждался в помощи, поэтому он сразу же направился в Сасебо, в сопровождении тяжело поврежденных «Ариаке» и «Харусаме».

Они шли в полной темноте, не включая никаких огней и ожидая в любой момент атаки русских крейсеров. Ни один из трех кораблей не был в состоянии держать ход более 11 узлов. Истребители выдвинулись вперед, ведя разведку маршрута, а «Чихайя» шел замыкающим в строю, шарахаясь от любой тени, которые всюду мерещились теперь его сигнальщикам. Малый крейсер вскоре потерял свой эскорт и, в конце концов, выскочил на камни у входа в пролив Дженкай-Нада, распоров себе правую скулу и днище почти на половине длины корпуса.

Тем временем Иосидзима сумел реорганизовать свои силы. К половине первого сосредоточение его миноносцев было закончено. Все корабли, сохранившие возможность продолжать бой, подошли к точке сбора. Иосидзима получил от всех командиров доклады о повреждениях и наличии торпед. Теперь под его командованием было 2 истребителя и 16 миноносцев. Причем 11 из них еще свежих, с полным боезапасом. Решив больше не испытывать судьбу у береговых батарей и на минном поле, он был намерен снова атаковать с юга, где ширина пролива была значительно больше. Двинувшись в обход острова Сагано, держась примерно в полутора милях от его западного побережья, он вскоре нагнал группу капитан-лейтенанта Кабаяси, также занятого переформированием своих сил и зарядкой опустошенных торпедных аппаратов (у кого были запасные торпеды).

Подведя флагманские корабли друг к другу, оба японских начальника провели короткое совещание, быстро сойдясь во мнении, что удобнее всего атаковать с юга вдоль острова Шимаяма, отправив группу отвлечения к дозорным кораблям. Еще почти час ушел на согласование деталей, распределение обязанностей и доведение боевого приказа до всех командиров кораблей, после чего японцы двинулись дальше.

Уже почти заняв исходные позиции, встретили миноносцы «Цубаме», «Комоне» и № 47 и 48. Выйдя из-за повреждений из атаки, они патрулировали выход из пролива, на случай, если бы русские попытались ускользнуть, воспользовавшись темнотой. Это неожиданное подкрепление также включили в состав атакующей группы, быстро подкорректировав первоначальный замысел.

В окончательном виде план атаки капитана второго ранга Иосидзима был таков. Сначала миноносцы, уже израсходовавшие свои торпеды, атакуют русский катерный дозор. Возглавить этот отряд вызвался сам Кабаяси на своем «Марусаме», который как заговоренный смог выскочить из мясорубки третьей атаки без серьезных повреждений, будучи все время на острие удара. У него в подчинении оказались миноносцы № 39, 40, 25 и 26. На них всех имелось лишь четыре мины, две в носовых неподвижных аппаратах 25-го и 26-го и по одной в правых аппаратах 39-го и 40-го. На «Марусаме» торпед не было. Эта группа должна была отвлечь на себя русские патрули.

Начиная движение на три-четыре минуты раньше всех остальных, эти пять кораблей вызывали весь огонь на себя, почти не имея шансов спастись. Прорываясь дальше с боем, они должны были привлечь к себе внимание дозорных крейсеров, что обеспечивало условия для выхода в атаку группе подавления дозоров.

Эту группу возглавил Иосидзима. Он имел в своем распоряжении оба оставшихся истребителя, успевших перезарядить по одному аппарату, и миноносцы «Цубами», «Комоне», № 47 и 48. Помимо уничтожения дозорных кораблей на входе в пролив его группа должна будет вызвать на себя огонь всех броненосцев, стоящих под западным берегом пролива, так что шансов вернуться из этой атаки у них тоже было совсем немного, как и оставшихся торпед.

Но решить все должна была третья ударная группа, под командованием капитан-лейтенанта Аояма, начальника 17-го отряда миноносцев и командира миноносца № 34. В его группу собрали все миноносцы, способные держать ход и имеющие торпеды. Это только что прибывшие 7-й, 8-й, и три уцелевших корабля 13-го отряда, а также остатки 17-го, 1-го, 11-го, 15-го и 20-го отрядов, уже побывавших в проливе, частично расстрелявших свои торпеды и имевших различные повреждения. В общей сложности у Аоямы набиралось двадцать вполне боеспособных миноносцев.

Японцы шли в эту атаку, зная, где стоят русские броненосцы и крейсера. Они предприняли меры для успешного прорыва через катерные дозоры, исходя из уже полученного опыта. Они выделили целых две группы миноносцев на убой под русские пушки, чтобы обеспечить возможность оставшимся прицельно выпустить свои мины по обнаружившим себя русским кораблям. Казалось, они предусмотрели все, и уже ничто не могло спасти остатки русской эскадры от разгрома.

Четвертая японская атака началась, как и планировалось, с рывка вперед группы Кабаяси в 01:55. Почти сразу наткнувшись на вездесущие русские катера, японцы упрямо рвались к брандвахте, вызвав на себя огонь корабельных орудий и береговых батарей. Немного погодя начали движение миноносцы Иосидзима, скользя по черной воде на 10–11 узлах, чтобы не было бурунов и факелов из труб. А следом и группа Аоямы двинулась вдоль большого берега. Но снова не обошлось без неожиданностей.

Если Кабаяси встретил катера, где и рассчитывал, то Иосидзима, шедший на милю южнее, нашел их еще дальше от входа в пролив, чем они были в прошлый раз. Точнее это они его нашли, потому что их атаку японцы заметили уже после того, как торпеды прошли больше половины расстояния между катерами и миноносцами.

Шедший головным «Синономе» успел резко отвернуть влево и уклониться от выпущенной в него мины, а вот второй в колонне «Усугумо», чуть замешкавшийся с поворотом, получил катерную торпеду под мостик и начал описывать круги, погружаясь носом и густо паря из-под первой трубы. Неуправляемый истребитель разогнал в разные стороны шедшие следом миноносцы № 47 и 48, но японцы, обнаружив своих обидчиков, бросились в контратаку, потопив в итоге катер с «Орла» и повредив второй, хотя все это уже не могло вернуть им потерянную скрытность.

Ориентируясь по вспышкам дульного пламени миноносных и катерных пушек, их нашли русские прожекторы, а остававшиеся невидимыми где-то в глубине пролива другие катера выпускали в небо десятки ракет, не позволяя вырваться из пятен света. «Донской» и «Нахимов» снова поделили цели между собой, обеспечив теплую встречу обеим группам, а батареи опять открыли заградительный огонь шрапнелью. Но японцы продолжали идти вперед, несмотря на ураганный обстрел.

Когда катера остались позади, а до злополучных крейсеров было всего полмили, группу Кабаяси неожиданно атаковали три русских истребителя. Вступив с ними во встречный бой, он был вынужден начать отход на юго-запад. Так и не добравшись в этот раз до устья пролива, Иосидзима, осыпаемый снарядами с приличной дистанции (8–9 кабельтовых), не менял курса, хотя и не стремился приближаться к русским кораблям.

Быстро наращивая ход, его миноносцы достигли середины пролива, так и не получив ни одного результативного попадания. Развернувшись на северный курс, они уже на полном ходу ринулись к броненосцам, но были встречены русскими миноносцами, которые втроем атаковали шесть японских кораблей, в том числе и два истребителя.

Численное превосходство было явно не на русской стороне, но их натиск и точный огонь заставили японцев отвернуть сначала на юго-восток, а потом и вовсе выйти из боя, так и не выйдя на дистанцию торпедного залпа, развалив строй и потеряв друг друга в темноте.

Русские, наоборот, держались плотной группой, и маневрировали на больших ходах, пресекая любые попытки противника проникнуть в пролив. При этом они все время вели сосредоточенный огонь, не распыляя свои залпы по всем японским миноносцам, что наносило повреждения каждому из них, но по очереди. Попавший под такой обстрел японец быстро терял боеспособность.

Карусель этого скоростного боя в ночной темноте можно было проследить лишь по быстрому перемещению вспышек выстрелов да пробегавшим иногда лучам прожекторов, быстро гаснувших после того, как по автору начинали бить все подряд. Дрожащий свет осветительных ракет, постоянно висевших в небе, давал достаточно света для примерной наводки орудий, но восстановить распавшийся строй при таком освещении было делом очень не простым. Из-за этого пытавшиеся соединиться японские миноносцы то поодиночке, то парами попадали под русские снаряды, не имея уже возможности оказать организованное сопротивление.

Аояма с удовлетворением наблюдал из-под западного берега Фукуэ, как вступали в бой группы прикрытия. Он видел контратаки обеих групп русскими миноносцами и был уверен, что теперь для него дорога свободна. Его корабли шли вдоль самых скал, имея всего 10 узлов хода, совершенно невидимые в тени берега. Катерные патрули, отвлеченные на север, не обнаружили его, и он уже вполне мог рассчитывать на успех, даже несмотря на то, что русские броненосцы так и не показали себя. Их вполне можно будет найти и по береговым ориентирам, подсветив напоследок прожекторами. За те несколько секунд, что нужны расчетам торпедных аппаратов для окончательной наводки на неподвижную цель, ни один – даже самый опытный и везучий – артиллерист не успеет попасть в маленький и юркий миноносец.

Неожиданно у западного берега пролива мелькнул и погас факел пламени, явно из трубы какого-то корабля. Затем появился сноп искр, едва различимый с такого расстояния, но дававший достаточно четкий ориентир, где искать противника.

Определившись по открывшемуся впереди справа приметному мысу Киннозаки и возвышавшейся восточнее его горе Тетегатаке, японцы начали увеличивать скорость, рассчитывая набрать полный ход, достигнув середины пролива. Но в этот момент были атакованы парой русских катеров, выскочивших из-за мыса.

Поврежденные в предыдущих атаках русские катера, не способные держаться в море из-за пробоин в корпусах, ремонтировались, стоя под берегом, когда увидели силуэты миноносцев, крадущихся по мелководью. Убедившись, что однотрубные силуэты не похожи на наши миноносцы, несшие по четыре трубы, катера двинулись вперед.

Уклоняясь от этой атаки, шесть головных миноносцев положили лево руля, а остальные бросились на нападавших. Часто захлопали катерные и миноносные пушки. В небо взвились две красные ракеты, а следом пошли осветительные, одна за другой.

Подняв шум и выпустив свои мины, катера развернулись и юркнули обратно за мыс. Имея строжайший запрет на пользование прожекторами, японцы их быстро потеряли и продолжили движение прежним курсом, но теперь они шли в двух колоннах. Отвернувшие миноносцы № 32, 33, 34, 67, 68 и 70 шли в трех кабельтовых левее всех остальных.

Короткая перестрелка и иллюминация оставались пока без последствий, но теперь уже никто не сомневался, что на подступах к стоянке их ждет яростный огонь с прямой наводки. Незаметно уже не подойти.

На полном ходу двадцать миноносцев повернули на запад и развернутой цепью, как конной лавой, устремились к невидимым пока в ночи броненосцам. Русские подозрительно молчали. Даже их вездесущих катеров нигде не было видно. Когда до западного берега оставалось около мили, флагманский № 34 открыл свой прожектор, выискивая цель. Сразу же и все остальные флагманы отрядов дали свет, но… русские исчезли!

Пятна света метались вдоль пустого восточного берега Сагано и никого не находили. Было видно, как левее южная русская брандвахта шарит прожекторами по морю в поисках уже скрывшихся целей. Чуть левее еще была слышна перестрелка миноносцев, а впереди только серые скалы да черный силуэт Сагано, с возвышенностями на севере и юге и низкой седловиной в середине. Вскоре правее обнаружили транспорты, а сразу за ними накренившиеся вразнобой мачты подбитых кораблей.

Предположив, что боеспособные русские корабли ушли через северное устье, оставив здесь все поврежденные, – это их выброс пламени из пробитых во вчерашнем бою дымовых труб видели несколько минут назад, – Аояма хотел было развернуться на юг и на максимальной скорости выскочить из этого проклятого пролива, чтобы обойти остров, развернуть свои корабли широкой цепью и прочесать воды вокруг. Над горизонтом на востоке уже показался узкий серп луны, что должно было несколько улучшить видимость. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, сам был атакован с правого фланга.

Причем эта атака была абсолютно нелогичной и подавляюще мощной. Два десятка миноносцев, ночных хищников, которых боятся все и всячески избегают сближения с ними, были НОЧЬЮ атакованы восемью броненосцами, шедшими в строе фронта, накатывавшегося на японцев с севера.

Сначала был мощный электрический свет справа, после чего почти сразу прилетели первые снаряды и докатился грохот выстрелов. Лавина стали всех калибров обрушилась на миноносцы, буквально сминая их хрупкие корпуса. В считаные секунды стройная атака развалилась, а весь правый фланг атакующей волны был уничтожен.

Огонь броненосцев был сосредоточен на ближайших миноносцах, ставя их под перекрестный огонь. Образовавшийся треугольник из линии русских кораблей и выпускаемых ими снарядов, как таран, сминал японские порядки, оставляя после себя лишь тонущие и догорающие обломки.

Русские снаряды не взрывались сразу от удара о воду, а часто рикошетили, идя над самой поверхностью, что делало недолеты почти гарантированными попаданиями на малых дистанциях, а избыточная бронепробиваемость позволяла им не останавливаться после пробития насквозь столь несерьезного препятствия, как корпус миноносца.

К тому же их взрыватели системы Бринка имели слишком большое замедление и больше половины снарядов не взрывались, даже пройдя сквозь крейсер. Сочетание этих недостатков делало их просто ужасающе смертоносными в данных обстоятельствах, когда огонь велся с минимальной дистанции во фланг фронта вражеских кораблей.

Крайний правофланговый 7-й отряд был уничтожен поголовно за считаные секунды. Миноносец № 14 получил шесть попаданий уже в первом залпе, причем один снаряд был 305-миллиметровый, а два – 152-миллиметровые. Эта пара прошла сквозь корму навылет, разбив по пути румпель, перебив штуртрос и пробив тонкую обшивку обоих бортов. Лишь слегка замедлившись от этого, они отрикошетили от воды и уткнулись в борт шедшего левее № 13. Их взрыв разрушил машинное отделение и вызвал обширные затопления, быстро отправившие корабль на дно.

А 305-миллиметровая граната, срикошетив от воды под самым бортом миноносца № 14, ударила его в нос и своротила форштевень влево, порвав обшивку как бумагу. 330-килограммовая туша русского снаряда даже не почувствовала этого и понеслась дальше. Проскочив перед самым носом № 13, этот снаряд снова отскочил от воды и, проломив борт под мостиком миноносца № 11, шедшего третьим справа, замер в угольной яме.

Этим ударом миноносец швырнуло влево, а через доли секунды сработал тугой русский взрыватель. Выбитая снарядом из всех щелей бункера угольная пыль здорово усилила мощь детонации влажного пироксилина, а последовавший почти сразу взрыв единственного, зато большого локомотивного котла довершил мгновенное и почти полное разрушение корпуса корабля. Из огненного облака и взметнувшейся воды, дыма и пара вышвырнуло лишь обрывок носовой части, тут же нырнувший под воду. Миноносец № 12 был также изрублен снарядами у всех на виду и моментально затонул.

Стремительный расстрел правого фланга наблюдали со всех кораблей, шедших левее, при этом рядом с ними все время с воем и визгом проносились десятки снарядов, уходивших дальше в японские порядки, и большая часть из них попадала в цель. Огненный вал быстро двигался с севера, сметая все на своем пути. Один за другим замирали и взрывались миноносцы, клубы пара перемешивались с дымом из труб и от взрывов.

Уцелевшие сразу шарахнулись влево, но шедший в середине миноносец № 70 уже не мог управляться и по-прежнему шел на запад. Поэтому его отворачивавший сосед № 68 воткнулся в его борт в корме, погнув правый вал и глубоко засадив свой свернувшийся вправо нос в его корпусе. Сцепившиеся миноносцы понесло вправо, усиливая общую сумятицу, но вскоре они совсем остановились, закрыв собой хотя бы часть строя и быстро впитывая снаряд за снарядом. Стройная цепь сбилась в беспорядочную кучу, потерявшую всякое подобие управления. Никто уже никого не слышал и не обращал внимания на сигналы.

А русские снаряды все выли вокруг, круша все, что попадалось им на пути. После первых общих залпов броненосцы перешли на беглый огонь в максимальном темпе, продолжая быстро приближаться и не давая опомниться.

Но в панику впали не все. Почти сразу из общей толпы выскочили четыре миноносца и, лихо кренясь в крутой циркуляции, понеслись навстречу броненосцам. Немедленно большая часть огня была перенесена на эти цели, что позволило немного опомниться остальным и из клубов дыма и пара на бывшем левом фланге атакующей цепи выскочили еще пять миноносцев, также ринувшихся в атаку.

Их также взяли под обстрел, что спасло тяжело поврежденные № 18, 20 и 67, скрывшиеся под берегом. А почти не пострадавший, но категорически желавший спастись № 74 рванул на максимальной скорости на юг, быстро выскочив из-под огня.

Теперь уже две группы миноносцев атаковали напавшие на них броненосцы. Первую возглавлял флагманский миноносец № 34, за ним в строе уступа шли № 32, 33 и «Удзура». А в 5 кабельтовых за ними уже заканчивали образовывать такой же уступ № 17, 18, 19, 20 и 64.

Это была очень красивая и страшная атака. Быстрая и смертоносная, как сабельный удар. Минимальная дистанция её начала и высокая скорость сближения позволили кораблям капитан-лейтенанта Аоямы избежать попаданий среднекалиберной артиллерии и выйти на дистанцию торпедного выстрела с минимальными повреждениями на всех четырех миноносцах. Теперь шестидюймовкам новейших русских броненосцев уже не хватало скорости разворота башен, а трехдюймовками японцев было уже не остановить.

Если бы у них было больше торпед, то один этот прорыв с лихвой компенсировал бы все потери этой суматошной ночи. Но на все четыре миноносца у японцев было лишь три торпеды, да и те в неподвижных носовых аппаратах (заряженный левобортный торпедный аппарат на «Удзуре» был намертво заклинен прямым попаданием и не мог быть использован). Стреляя прямо в нос со 150–200 метров, так как времени на довороты уже не было, японцы добились одного достоверного попадания в третий слева броненосец в русской атакующей цепи. Проскочив между нашими кораблями, японцы растаяли в ночи, обстрелянные вдогонку из кормовых казематов и шестидюймовых башен, но без видимого результата.

Столб воды от взрыва торпеды взметнулся выше мостика у самого форштевня «Александра» с правого борта, сразу за носовым торпедным аппаратом. От сотрясения вылетели заделки огромной носовой надводной пробоины, и столб воды, поднятой взрывом, обрушился в неё, растекаясь по палубе. Но броненосец продолжал нестись вперед, ведя частый огонь изо всех стволов. Полученные повреждения оказались незначительными. Удар мины пришелся в нижний броневой пояс, на ватерлинии. Силой взрыва вдавило внутрь две 125-миллиметровые броневые плиты (вторую и третью от форштевня) и повредило обшивку ниже их, также вдавив её вовнутрь. Начало затапливать провизионные кладовые и цепной ящик, но течь была небольшой, и дифферент не появился.

Вторую группу атакующих миноносцев удалось оттеснить к восточному берегу благодаря небольшому разрыву по времени, что позволило сосредоточить на них массированный огонь со всех кораблей. Попав под накрытия башен больших броненосцев, японцы склонились вправо, засыпаемые снарядами, намереваясь охватить левый фланг русского фронта. Игнорируя все возрастающую мощь обстрела с прямой наводки, они продолжали сближение, получая попадания одно за другим.

Наконец проскочив между берегом и броненосцами, миноносцы выпустили свои торпеды с двух кабельтовых по ближайшему кораблю, которым оказался «Орел». Однако неожиданно большая скорость цели, давшей самый полный ход, уклоняясь от торпед, и ураганный огонь не позволили взять верный прицел, и все мины прошли у него за кормой.

Зато получившие тяжелые повреждения миноносцы № 18 и 20 оказались вынуждены искать спасения под берегом, но там были атакованы подоспевшими лоцманскими катерами и каким-то вооруженным пароходом, после чего выбросились на отмель, имея пожары на палубах и в машинных отделениях. (Их экипажи сошли на берег из-за усиливавшихся пожаров, полностью вышедших из-под контроля, так и не взорвав корабли.)

А русские броненосцы, пройдя сквозь догорающие и тонущие остатки ударной группы японцев и добив по пути тех, кто еще не собирался тонуть, начали перестраиваться в кильватерную колонну, сдвигаясь к середине пролива и направляясь к южному выходу. В этот момент флагманский броненосец, хоть и довернувший к середине пролива, но все еще бывший левее всех остальных, ощутимо вздрогнул, качнувшись всем корпусом, очевидно, задев подводное препятствие. Тут же последовала команда: «Осмотреться в отсеках!»

Броненосец не кренился, сохранил управляемость и скорость, а вскоре был получен предварительный доклад трюмных, что серьезных повреждений в подводной части нет. Но на правом валу, когда дали больше 75 оборотов, появилась легкая вибрация, которой раньше не было. Русские корабли продолжали идти прежним курсом, ведомые «Орлом», и быстро вышли в открытое море, взяв курс на северо-запад.

В ходе дальнейшего осмотра было установлено, что броненосец коснулся камня. В результате чего в днище по правому борту образовалась вмятина длиной около 50 метров и глубиной до 8–12 сантиметров. Были погнуты флоры, некоторые швы и заклепки дали течь. Воду из междудонных отсеков откачали судовыми средствами, заделав деревянными и железными клиньями поврежденные участки. Затем их проконопатили и залили цементом. После того как цемент встал, течь полностью прекратилась.

На «Камчатку» отправили радио, что флот уходит, и приказ для миноносцев вернуться в пролив и обеспечивать безопасность ремзоны. Оба дозора – северный и южный – также оставались на местах и обеспечивали оборону пролива. Пытались связаться с крейсерами Добротворского, но те на вызовы не отвечали. Это вызывало серьезную тревогу, учитывая те три мощных взрыва, что видели и слышали все еще до полуночи. Было 02:35, еще больше двух часов до рассвета.

Восемь русских броненосцев в плотной колонне удалялись от своей стоянки, сбавив ход до 11 узлов и постепенно забирая к северу. Отойдя на 15 миль, они начали крейсировать на переменных курсах, дожидаясь рассвета. Как только красный диск солнца показался над горизонтом, наполовину укрытый утренней дымкой, эскадра двинулась обратно, по-прежнему идя зигзагом, чтобы осложнить атаку незамеченному шальному японскому миноносцу, если бы такой подвернулся. Но вскоре совсем развиднелось. Море было спокойным, а видимость – до горизонта.

Глава 5

Атак на стоянку до рассвета не было, хотя стрельба и не прекращалась больше чем на полчаса. Еще чаще взмывали в небо ракеты. Одиночные миноносцы пытались проскользнуть в пролив то с севера, то с юга, но, натыкаясь на катера и батареи, тут же отходили обратно, словно убедившись, что русские еще тут и никуда не уходят. Дозорные линии периодически сообщали о передвижениях вблизи пролива групп по три-четыре небольших корабля, но никаких решительных действий до утра японцы больше не предпринимали, а с первыми лучами солнца они вообще пропали из поля зрения, лишь дым показывал их присутствие где-то рядом по всем секторам горизонта.

В начале восьмого часа утра с запада показались сначала наши броненосцы, а через полчаса и крейсера в полном составе. По нескольку раз пересчитав сначала мачты и трубы, а потом и сами корабли Добротворского, все наконец поверили, что эта ночь также прошла в нашу пользу.

Ни на одном из крейсеров не было заметно никаких повреждений. Их возвращение отмечали многократным «ура!» со всех кораблей, включая броненосцы, даже не дожидаясь рапорта командира отряда. Вне зависимости от того, что там крейсера натворили за ночь, пусть даже просто отстоялись за горизонтом, они уже были героями для всех на эскадре, сумев уцелеть.

Отряд Добротворского немедленно встал под погрузку угля, а сам капитан первого ранга был вызван на флагманский «Орел» для доклада. В это время с запада и северо-востока показались японские миноносцы. А за ними были видны силуэты крейсеров. Опознать, кто именно, было пока невозможно, из-за большой дистанции, но каждую группу из четырех миноносцев прикрывала пара крейсеров.

Рожественский распорядился отогнать японцев силами брандвахт, выделив в усиление «Владимиру Мономаху», чей напарник не мог выйти в море, так как латал поврежденную торпедой корму, «Светлану», восстановившую боеспособность за прошедшую ночь. Вместе с крейсерами отправлялись и миноносцы.

Едва русские устремились навстречу японцам, как те спешно отвернули и начали удаляться. Преследовать их не стали, просто держа на приличном расстоянии от базы. Так что разведке Того оставалось довольствоваться лишь тем, что они видели дымы русской эскадры, а сколько у Рожественского кораблей и в каком они состоянии, узнать не было возможности.

А тем временем в гавани собирали все, что еще совсем недавно разворачивали на берегу. Витте и Радлов лично контролировали, чтобы все, что было свезено на берег, вернулось обратно на транспорты. Затонувшие боны и минное поле, конечно, оставили японцам на память, а из остального ничего дарить не собирались. Даже более того, с начавшимся приливом стащили с отмели два японских миноносца у восточного берега и прицепили их к «России» и «Громобою».

В большую воду «Ослябя» благополучно сошел со своего импровизированного слипа и теперь стоял на ровном киле без крена и дифферента, исправно дымя из всех трех, наскоро залатанных в нижней части, труб. И хотя начиная от двух метров выше верхней палубы они были черным-черны от пробоин, благодаря очищенным за ночь от искореженного железа дымоходам тяга была вполне приличной, а поскольку машины не пострадали и большая часть котлов осталась в действии, броненосец мог держать до 12 узлов хода.

Самую опасную пробоину, напротив первой башни прикрыли изнутри деревянным щитом, а снаружи изготовили опалубку, прижимаемую к борту цепями, прокинутыми под килем и закрепленными на палубе с обоих бортов. Промежуток между ней и обшивкой залили цементом, полностью восстановив герметичность. И хотя эта конструкция бросалась в глаза с малого расстояния, но зато за плавучесть можно было не опасаться. Потекшие швы прочеканили, отверстия от выбитых заклепок заткнули чепиками. Хотя вода и продолжала поступать, поскольку по капле сочился весь подводный борт, эти затопления уже не были столь катастрофичными. Забитые угольной крошкой помпы прочистили и привели в порядок, так что с водой они справлялись достаточно успешно.

«Суворов» за ночь тоже заметно преобразился. Поочередно выводя из действия котельные отделения, удалось восстановить часть вышедших из строя котлов. Покосившуюся первую трубу поправили, используя отремонтированную носовую шлюпочную стрелу правого борта, уцелевшую чисто случайно. Закрепили её дополнительными растяжками-подпорками, срубили и вытащили все клочья железа, мешавшие тяге дыма из котлов, частично восстановили системы вентиляции машинных и котельных отделений и системы внутрикорабельной связи. Все разбитые части мостиков и надстроек убрали, вместе со всем прочим хламом, в который превратилась большая часть небронированного борта и внутренних легких переборок и трапов. Течи ослабшего и расшатанного корпуса уменьшили в несколько раз, хотя прекратить полностью не удавалось. Впрочем, это вряд ли было возможно без постановки корабля в док.

На броненосных крейсерах за ночь также прочистили дымоходы и заделали деревом наиболее близкие к воде пробоины. А те, что были ниже ватерлинии, благодаря искусственному крену в 12° на противоположный борт подняли выше воды и заделали деревом с цементом. Множество осколочных пробоин в обшивке заткнули деревянными или железными клиньями. Все отсеки осушили, а сочившуюся через заклепки и стыки листов обшивки воду постоянно откачивали.

Корпуса обоих крейсеров теперь нуждались в капитальном ремонте. Большая часть силовых элементов набора уцелела, но все связи были расшатаны мощнейшими ударами японских тяжелых снарядов. Перебитые телефонные линии восстановили. В пополнении запасов топлива океанские рейдеры не нуждались. Угля гарантированно хватало до Владивостока, даже учитывая неизбежный перерасход из-за повреждений.

Примерно так же залатали пробоины на «Ушакове» и «Светлане». К счастью, они были на самой ватерлинии, и их также удалось задраить над водой. Всю лишнюю воду откачали за борт. Поскольку попаданий в них было немного, к утру они уже снова вернулись в состав действующего флота.

Пробоина на «Сисое Великом» от попадания торпеды была не очень большой, но находилась в неудобном месте. Наложению пластыря мешали сложные обводы корпуса в корме, кронштейны гребных валов и перо руля. Поэтому от попыток её заделать пришлось отказаться, ограничившись дополнительными подкреплениями переборок затопленных отсеков. Дифферент был незначительным, а поскольку руль был намертво заклинен в положении «прямо руля», сохранялась возможность править машинами.

Подводную часть «Орла» осмотрели водолазы. Выяснилось, что на правом винте повреждены лопасти, это и было причиной возникавших вибраций. Решить эту проблему можно было только в доке, а ближайший док был во Владивостоке, до которого еще надо было добраться.

На крейсерах удалось починить радио, вышедшее из строя ночью от сотрясений, вызванных собственными залпами, так что в общем и целом флот был вполне боеспособен, все корабли на плаву, самоходны и хотя бы частично боеспособны. Приемка топлива в минимально необходимом количестве заканчивалась, тыловики закончили сворачивание базы, пары на всех кораблях развели, так что к обеду 16 мая русская вторая тихоокеанская эскадра была готова снова двинуться к родным берегам.

Дозоры по-прежнему не пускали японцев к проливу, и, как ни странно, никакого усиления к противнику не подходило, хотя прошло уже почти четыре часа. Одиночные миноносцы пытались обойти русские крейсера и эсминцы. Но эти попытки немедленно пресекались, а приближаться на дальность эффективного огня обе стороны не спешили. Японские крейсера были совершенно точно опознаны как «Нанива» и «Такатихо», маневрировавшие западнее, и «Акаси» и «Цусима» – на севере и северо-востоке. Никто крупнее пока не появлялся, хотя по горизонту постоянно передвигались дымы.

Вызов

В половине первого командам разрешили обедать, а командиров и флагманов вызвали на флагманский броненосец для получения боевых приказов, откуда они вернулись лишь через полтора часа. Тут же начались окончательные приготовления к выходу, а уже через полчаса эскадра стала вытягиваться с рейда. Первыми снова вышли крейсера первого отряда, сразу же двинувшиеся на полном ходу на гораздо менее скоростные «Наниву» и «Такатихо». Едва обнаружив новую угрозу, японцы поспешили отойти к берегу, прикрываясь минной атакой четверки миноносцев, но русские, не меняя курса, открыли огонь с 20 кабельтовых и отогнали со своего пути мелочь, не став преследовать крейсера.

Когда горизонт очистился, вышли и остальные корабли, двинувшись на запад. Передатчик «Урала» гасил все японские переговоры. Основные силы построились в три колонны и держали ход в 7 узлов, держа часть котлов на подогреве. В правой колонне шли «Орел», «Бородино», «Николай I», «Наварин» и все четыре «адмирала». В левой – «Александр III», «Суворов», «Сисой» и оба броненосных крейсера, тащившие за собой по трофейному миноносцу. Замыкал колонну крейсер «Светлана», чья заделка пробоины дала небольшую течь после нескольких залпов по особенно шустрым японским миноносцам. С поступлением воды легко справлялись судовые водоотливные средства, однако из боеспособных кораблей крейсер был вычеркнут. Между колоннами боевых кораблей шли транспорты. Крейсера разведки ушли на 7 миль вперед, а в 50 кабельтовых на флангах заняли свои места все шесть оставшихся эсминцев, по три с каждой стороны, усиленные «князьями».

Вокруг все время маячили японские миноносцы и легкие крейсера, не приближаясь, но и не пропадая совсем. А за ними были видны дымы еще нескольких кораблей в секторах от северных до западных и юго-западных румбов. Ближе к сумеркам эти дымы начали двигаться заметно быстрее нашей эскадры и вскоре её обогнали, оказавшись почти прямо по курсу. Однако до наступления темноты визуального контакта установлено не было, лишь с крейсеров разведки видели два приближающихся парохода.

В половине седьмого наши миноносцы, шедшие на правом фланге, внезапно развернулись все вдруг и атаковали находившиеся в пяти милях на их траверзе два японских миноносца, тут же отвернувшие на северо-запад. После получасовой погони русские развернулись на обратный курс. Спустя двадцать минут такой же трюк проделали корабли левого флангового дозора. Благодаря этим мерам японцев отодвинули на лишних 8 миль с каждого борта, попутно убедившись, что с юга и севера крупных сил противника поблизости нет.

Таким образом, был выполнен первый пункт плана прорыва – отрыв от противника до наступления темноты. По всему выходило, что ночью японцы будут искать русскую эскадру на путях, ведущих к Шанхаю или Сайгону, в то время как Рожественский уже в сумерках начал разворачивать свои корабли на северо-восток, обратно в Цусимский пролив, рассчитывая быть в нем к рассвету. Ход увеличили до 12 узлов и увеличили промежутки между кораблями. Все огни были погашены, светомаскировка соблюдалась строжайшим образом. Для соблюдения строя выбросили туманные буи. Спустя два часа после наступления темноты легкие крейсера Добротворского догнали русские главные силы и заняли свое место в завесе.

Шанхай. 15.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«По сведениям из достоверных источников, вчера около полудня 14 мая в Корейском проливе возле острова Цусима произошел бой между русской Балтийской эскадрой и японским флотом. Имеются тяжелые потери с обеих сторон».

Нью-Йорк. 15.05.1905 г.

«Ассошиэйтед пресс»:

«Сегодня утром распространился слух, что между русским и японским флотом вчера произошел бой в Корейском проливе. Японский флот потерпел поражение и отступил в базы. Официальных подтверждений не имеется. Токио молчит».

Лондон. 15.05.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

«Имеются достоверные сведения, что 14.05.1905 г. в Корейском проливе произошло сражение между русской второй тихоокеанской эскадрой и японским флотом. Японцы понесли ощутимые потери, но смогли отбить попытку прорыва русских на север, во Владивосток, нанеся им серьезный урон. С прискорбием сообщаем, что в этом бою погиб британский военно-морской атташе капитан первого ранга У. К. Пакингхем, находившийся на борту крейсера «Адзума»».

Шанхай. 16.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Из официальной телеграммы нашего корреспондента в Нагасаки стало известно, что после боя 14.05 1905 г. в Корейском проливе русская эскадра отступила на юг и была вынуждена подойти для ремонта к острову Фукуэ (самый западный в архипелаге Гото). Из Сасебо, Нагасаки, а также других японских баз в течение 15 мая выдвигались отряды миноносцев для атак на русские корабли. По всей видимости, в ночь с 15 на 16 мая произошел бой русских с этими миноносцами. Подробности пока не известны. Официальный Токио молчит».

Шанхай. 17.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«По сообщению нашего корреспондента из Нагасаки, вчера в течение дня в Сасебо пришли более десятка японских миноносцев, участвовавших в атаках русских кораблей у острова Фукуэ. Все они имеют повреждения. По неподтвержденным пока сведениям, русский флот окончательно разгромлен и большей частью потоплен. Его остатки сейчас отступают в сторону Шанхая».

Лондон. 17.05.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

«Нашему корреспонденту удалось взять интервью у британского военно-морского атташе Д. Коберта, находившегося на борту одного из японских броненосцев в бою у острова Цусима.

Цитата: «История войны на море еще не знала сражения такого высокого накала и отчаяния! <…> Из всех видов тактических приемов русские смогли освоить лишь один – штыковую атаку. Теперь они ходят в штыки даже на броненосцах! Их безрассудная смелость варваров была сметена мощью цивилизации. Временами их корабли бросались на таран, но были разнесены в клочья японской артиллерией британского производства! <…> Плохая видимость и неспокойное море в день боя позволили остаткам их флота уйти на юг, но тяжелейшие повреждения вынудили искать укрытия под берегом, где часть кораблей затонула еще до темноты. Остальные были подорваны торпедами в результате ночных атак японских миноносцев. Остатки их флота направляются в Шанхай, чтобы интернироваться».

Цындао. 18.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Сегодня в гавань Цындао пришел германский пароход «Магда» с грузом леса из Ульсана. Его капитан Эрик Гайдман рассказал нашему корреспонденту, что 16 мая русские крейсера потопили в этом порту японский вспомогательный крейсер «Касуга-Мару» и три миноносца, принимавшие с него топливо, а также два японских парохода и две шхуны с грузами для японской армии. После чего они предложили всем нейтральным пароходам покинуть порт на несколько часов, из соображений безопасности, поскольку собирались взрывать японские склады. Когда гавань опустела, русские отправили штурмовые партии, которые подожгли склады в порту и японский флотский уголь, позаботившись о том, чтобы огонь не перекинулся на соседние склады угля низшего качества. Их матросы и офицеры работали в сплошном дыму без остановок три часа, благодаря чему уголь для коммерческих пароходов не пострадал, в то время как боевой выгорел полностью. К наступлению темноты русские ушли, захватив с собой пленных японских офицеров».

Нью-Йорк. 19.05.1905 г.

«Ассошиэйтед пресс»:

«14 и 15 мая у островов Цусима и Фукуэ произошли сражения между японским и русским флотами с тяжелыми потерями с обеих сторон. Части русского флота удалось прорваться во Владивосток, захватив несколько японских пароходов в Корейском проливе и порту Гензан. Официальных сообщений по этому поводу из Токио и Петербурга пока нет».

Шанхай. 19.05 1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Ожидавшегося вчера днем или сегодня утром появления остатков русского флота так и не последовало. Капитаны пришедших с востока судов русских кораблей в море не видели. Токио молчит. Никакой достоверной информации о потерях японского и русского флота до сих пор нет.

Капитан французского парохода «Сцилла», пришедшего сегодня из Майдзуру, сообщил нашему корреспонденту, что видел на северном берегу острова Окиносима разбитый и выгоревший остов большого корабля, возможно броненосца. Он сильно разрушен, имеет две трубы и две мачты. Корма полностью в воде до кормовой башни главного калибра. По силуэту корабль, скорее, всего японский».

С наступлением темноты прекратили ставить помехи, а после того, как вернулись крейсера, миноносцы покинули эскадру, двинувшись двумя группами вперед. Для прикрытия им были выделены «Жемчуг» и «Изумруд». Остальные корабли шли в том же строе, как обычно, в полной темноте. Поначалу у всех вызывали опасения транспорты, поставленные между колонн тяжелых кораблей, даже увеличили расстояния между колоннами до 10 кабельтовых, но когда в половине третьего показалась луна, все корабли обоза оказались именно там, где им и полагалось, лишь чуть растянув свой строй и прижавшись к резервному флоту. Пролив был абсолютно пуст. За всю ночь не было встречено ни одного парохода или джонки.

В 06:00 по левому траверзу показался мыс Коозаки, и к нему направились «Ушаков» и «Сенявин». Если к ночи нужно было, чтобы японцы нас потеряли, то сейчас было очень желательно, чтобы они нас поскорее нашли. Все ждали неминуемого второго раунда, возможно даже более тяжелого, чем был первый, так как теперь японцы явно научились нас бояться и не подпустят уже к себе слишком близко.

Приблизившись к берегу на дистанцию уверенного артиллерийского огня, оба броненосца открыли огонь из 75-миллиметровок по сигнальной станции, чьи растяжки радиоантенн были хорошо заметны издалека. За броненосцами спешил буксир «Русь», тянувший за собой катер с прицепленным к нему баркасом, в котором разместилась штурмовая группа, сформированная из грузчиков-добровольцев, вооруженных винтовками и пулеметом. Под прикрытием огня с кораблей эта группа высадилась на берег и, быстро подавив сопротивление малочисленного гарнизона станции, уничтожила передатчик подрывными патронами. Затем они вернулись на баркас и катер, и корабли отошли от берега, соединившись с остальным флотом. Все это время радиопереговоры гасились усиленной искрой со всех кораблей.

Примерно так же развивались события на берегу острова Ики, с той лишь разницей, что нашему отряду пришлось идти вдоль береговой черты в течение получаса, пока наконец не были обнаружены антенны. Затем последовал артналет с «Жемчуга» и десант с одного из приданных эсминцев, пока остальные несли дозор на солидном удалении.

Но наибольшего успеха удалось добиться группе «Изумруда», атаковавшей на рассвете сигнальную станцию на Окиносиме. Их внимание, еще в темноте, привлек крупный корабль под самым берегом, вскоре опознанный как броненосец. Приблизившись, удалось разглядеть, что это «Микаса», причем затонувший на мелководье «Микаса», с ушедшей под воду палубой юта и выгоревшей оставшейся над водой частью! В этот момент русские корабли, находившиеся в полумиле от берега носом к острову, были обнаружены со станции, начавшей передавать флажным сигналом что-то, явно приняв их за своих. Продолжая приближаться, с «Жемчуга» ответили: «Высылаю шлюпку с офицером» и спустили единственную уцелевшую шлюпку с «Безупречного». Высадившиеся из неё 15 матросов миноносца почти без боя захватили станцию с частью недогоревших карт и сигнальных книг, заперли гарнизон в сарае, подорвали оборудование и вернулись на свои корабли.

К восьми часам утра оба отряда миноносцев соединились с эскадрой, а капитан второго ранга Левицкий, командир «Жемчуга», передал трофеи на борт флагмана. Теперь у Рожественского была хотя бы частичная схема японских береговых постов северной части Цусимского пролива и наполовину спасенные от огня сигнальные книги. Все уничтоженные станции имели телефонную или телеграфную связь с другими постами, так что о появлении русских кораблей в проливе Того уже наверняка знал. Оставалось лишь дождаться появления японского флота, но он запаздывал.

Русские продолжали движение на северо-восток, повернув уже на курс норд-ост 23°. Около девяти часов удачливый «Жемчуг» с его миноносцами отправились провести поиск противника в районе северной оконечности острова Цусима и в заливе Окочи, а также уничтожить имевшуюся там, судя по трофейной карте, сигнальную станцию. Приказом предписывалось разрушить ее артиллерией и незамедлительно возвращаться к эскадре.

Минуты сменялись часами, но японцев все не было видно. Тот погром, что учинили крейсера и броненосцы в проливе, непременно должен был вызвать Того на бой, но единственным признаком активности противника оставался оживленный радиообмен. В половине десятого с крейсеров Добротворского на северо-западе был обнаружен дым. Посланный в разведку «Изумруд» сообщил, что это небольшой транспорт, после чего остановил его для досмотра, пока три его миноносца разбежались веером, проверяя окрестности. Досмотровая партия обнаружила на пароходе груз бурого угля и около 50 человек пассажиров, в том числе женщин и детей. Пароход отпустили, не став топить, чтобы не подвергать риску пассажиров, приказав, однако, идти на запад, прочь от наших главных сил, едва показавшихся на горизонте.

Далее русские двинулись к Ульсану, куда прибыли к четырем часам вечера, все так же не видя ни одного японского корабля. Зато в самом порту были обнаружены плавбаза миноносцев «Касуга-Мару» с тремя миноносцами, принимавшими с неё уголь и воду, и два небольших парохода и две шхуны. Все эти суда были немедленно потоплены артиллерией крейсеров русской разведки, а с подходом главных сил Добротворский получил приказ уничтожить сигнальную станцию в бухте Чукупен, что и было выполнено к наступлению темноты. Когда его отряд вернулся к Ульсану, броненосцы уже принимали обратно на борт десантные партии, уничтожившие на берегу японские склады и казармы, а в порту полыхали угольные склады.

Поведение японцев было совершенно непонятно. За целый день они так и не появились, несмотря на то, что их всячески старались разозлить. Объяснений этому никто не мог найти. Ждали какого-то подвоха. На ночь снова встали в компактный строй, двинувшись к Мацусиме. Согласно трофейным картам, этот остров был превращен японцами в опорный разведывательный пункт, так же как и скала Лианкур, по которой частенько определяли свое место владивостокские крейсера в своих прежних походах.

И снова до утра ничего не произошло. В половине одиннадцатого прямо по курсу из моря показались вершины гор Мацусимы, до которой было еще около 20 миль. Добротворскому было приказано уничтожить сигнальную станцию, а миноносцам – обследовать побережье и топить все, что способно плавать. «Жемчуг» с «Изумрудом» оставались при эскадре нести дозор. Ход сбавили до 7 узлов, повернув к скале Лианкур, куда должны были потом подойти и крейсера. К трем часам дня все русские силы встретились у Лианкура, при этом тяжелые корабли не приближались к берегу, держась за горизонтом, в то время как крейсера были заняты поисками военных объектов на острове.

Миноносцы потопили у Мацусимы небольшой пароход и видели два японских истребителя, ушедших от них на большом ходу в сторону Корейского берега, а на Лианкуре удалось обнаружить лишь следы пребывания рыбаков и ни одной живой души.

В начале шестого часа вечера русский флот снова построился в походный порядок с завесой из крейсеров в семи милях впереди броненосцев, двинувшись строго на север, во Владивосток. Уже в сумерках крейсера разведки, разделившись, обошли эскадру с обоих бортов, держась на пределе видимости от своих броненосцев, но никого не обнаружили. С наступлением темноты миноносцы и оба крейсера второго ранга отделились от эскадры и ушли к Гензану. Остальные снова разомкнули строй и приготовились к отражению минных атак. И снова ночь прошла спокойно. Русские корабли сейчас были достаточно далеко от берега, так что даже рыбацких джонок не встречалось на пути.

Вернувшиеся к 14:00 18 мая крейсера и миноносцы сообщили, что у острова Халезова были захвачены два небольших транспорта со снаряжением, укрывавшиеся под берегом, в самом порту уничтожены две вооруженных шхуны, а также японские склады и казарма. Гарнизон был разогнан тремя залпами трехдюймовок крейсеров. Оба трофейных парохода отправлены с призовыми командами во Владивосток.

На всех кораблях полным ходом шла уборка. Приличная видимость и наличие вокруг эскадры дозоров позволяли несколько снизить напряженность, имея в случае появления противника достаточно времени на подготовку. Волнение было не сильным, не более 2–3 баллов, ветер умеренный. Однако на «Князе Суворове», «Ослябе», «Императоре Александре III» и броненосных крейсерах усилилась фильтрация через ослабшие заклепки и швы. Их избитые корпуса не могли сопротивляться даже такому незначительному волнению.

Множество попаданий японских фугасов и близких разрывов в воде серьезно расшатали абсолютно все швы и соединения частей корпусов. Почти каждая заклепка слезилась водой, просачивавшейся из-за борта. Вдоль шва набирался уже целый ручеёк, стекавший вниз. Течи были небольшими, но их было очень много, поэтому вода прибывала достаточно быстро, и её приходилось все время откачивать.

В этой работе были задействованы все свободные от других видов работ. Артиллеристы, оставшиеся у разбитого корыта, в смысле орудия, обслуга подачи боезапаса к полностью выбитым плутонгам, партии борьбы за живучесть, поскольку новых повреждений уже не было. Но все равно, людей катастрофически не хватало. Серьезные потери в экипажах пострадавших кораблей не могли быть компенсированы даже пополнениями с транспортов. Не зная досконально устройства корабля, как его штатный экипаж, эти новобранцы могли лишь исполнять четкие инструкции типа «бери больше, кидай дальше». Поэтому возникла реальная угроза потерять корабли, удержавшиеся на плаву после ада артиллерийского боя с японским флотом. Если бы волнение усилилось хотя бы до той силы, что было в день сражения, «Россию» и «Громобоя» было бы уже не спасти.

Тяжелее всех приходилось «России» с её устаревшим трюмным оборудованием, но пока с затоплениями справлялись. Водоотливные средства крейсера работали на полную мощность, периодически выходя из строя по различным причинам, и в эти страшные минуты осадка медленно, но неумолимо увеличивалась. Лишь грамотные и четкие действия экипажа держали корабль на воде. Увеличивавшуюся периодически осадку приводили к норме безостановочной работой ручных помп, переданных также и с других кораблей.

Все матросы и офицеры крейсера уже давно потеряли счет времени, совершенно забыв, когда в последний раз им довелось нормально отдохнуть после 14 мая. Борьба за живучесть корабля продолжалась для них круглые сутки. Ни у одного орудия не осталось комендоров, все ушли вниз. Случись бой, свои прикроют, а воду из трюмов им уже никак не успеть откачать.

Не многим лучше было и на остальных тяжело поврежденных кораблях, но никто не собирался сдаваться. Пройдя сквозь пекло Цусимы, было уже просто стыдно терять свои корабли, и люди делали невозможное, держась из последних сил и, в полном смысле этого слова, падая с ног от усталости, не позволяли остаткам плавучести покинуть разбитые корпуса, удерживая их на плаву почти голыми руками.

Однако со стороны этого не было видно совершенно и, не зная, что творится у них внутри, могло показаться, что на воде все подранки держатся уверенно, имея вполне приличный вид. Рожественский, регулярно получавший доклады о состоянии кораблей, вполне отдавал себе отчет, что эта борьба с морем может в любой момент закончиться гибелью любого из подбитых кораблей. А поскольку потерь в этой войне было уже и так более чем достаточно, вел свой флот по кратчайшему пути, отказавшись от экспедиции к островам Оки, связанным телеграфом с метрополией, и в залив Вакаса, где могли скрываться поврежденные корабли Того. К тому же все экипажи, даже на боеспособных кораблях, были измотаны до предела и давно уже нуждались в нормальном отдыхе.

И без того не слишком быстрое движение постоянно задерживалось посыпавшимися поломками в главных механизмах. Сначала из-за аварии в правой машине «Апраксина» почти четыре часа тащились на 5 узлах, потом «Наварин» поднял сигнал, что не может дать более 6 узлов. Затем «Бородино» сообщил, что вынужден остановить правую машину, хотя эскадренную скорость в 9 узлов способен держать. Сказывалось запредельное напряжение во всех механизмах 14 мая. Постоянные проблемы всех кораблей эскадры в изношенных и обильно текущих котлах на общем фоне уже просто не принимались в расчет, считаясь вполне обычным делом, решаемым в рабочем порядке.

А штаб командующего не переставал ломать голову, куда подевались японцы?! Из всех высказывавшихся предположений самым вероятным казалось, что они нас ждут у самого Владивостока, чтобы не мотаться по морю в поисках, теряя корабли поштучно. Это казалось вполне логичным, учитывая наметившийся у них острый дефицит в разведывательных силах. Исходя из этого, ожидалось, что противник навалится на нас где-то на параллели Расина или чуть севернее. Для эскадры теперь первоочередной задачей являлось обеспечение прорыва поврежденных кораблей, поэтому ночные вылазки легких крейсеров и миноносцев к корейскому берегу прекратили, опасаясь столкновений с превосходящими японскими силами. Шума мы уже и так наделали достаточно.

Исходя из новой задачи, проигрывались варианты боевого маневрирования. Рациям по-прежнему было запрещено работать на передачу, но эфир прослушивался постоянно. Однако никаких признаков близкого присутствия противника обнаружить не удавалось. Тишина, лишь атмосферные помехи. Попутно прорабатывались варианты продолжения кампании и действий на японских коммуникациях, особенно в Корейском проливе. Внимательнейшим образом был заслушан доклад Иессена о состоянии подводных лодок, имевшихся во Владивостоке, и опыте их боевого применения.

На следующий день, ближе к вечеру, были встречены три миноносца, отправленные из Владивостока навстречу второй эскадре. К счастью, встреча состоялась еще до захода солнца, иначе перестрелки в темноте между своими вряд ли удалось бы избежать. Шедшие в нескольких милях впереди главных сил крейсера разведки сначала приняли их за японцев, передав на эскадру: «Противник виден», и начали охват с обеих сторон, но вскоре все благополучно разрешилось, и русские корабли обменялись орудийным салютом, под непрекращающееся матросское «ура-а-а!».

От миноносцев узнали, что один из гензанских пароходов подорвался на минах и затонул, так и не дойдя до порта, причем заграждение было обнаружено там, где глубина была около 90 метров и намного дальше, чем ходил обычно тралящий караван, – между островами Римского-Корсакова и Аскольд. Там уже обнаруживали раньше плавающие мины, но не придавали этому значения. Траление еще не было закончено, поэтому миноносцы проводили эскадру в залив Посьета, где пришлось ждать утра. Также от миноносцев узнали, что японцы у Владивостока не показывались, а во всех иностранных газетах понаписано столько небылиц про эскадру, что просто голова идет кругом. Уже в сумерках, следуя за своими провожатыми, проводившими контрольное траление, подошли к русскому берегу и встали на якорь на рейде Паллада, всего в 50 милях от заветной точки окончания этой эпопеи.

Владивостокские миноносцы ушли в дозор, а корабли Рожественского получили наконец заслуженный отдых. К «России» и «Князю Суворову» подошли плавмастерские и «Русь» со «Свирью». С помощью своих водоотливных средств им удалось освободить от работы ручные помпы кораблей, на которые затем были назначены добровольцы из числа грузчиков. Полная замена кочегаров позволила отдохнуть большей части экипажей, державшихся на ногах уже почти неделю. Офицеры также отдыхали, но посменно, хотя бы по полтора-два часа.

Незадолго до рассвета вернулись миноносцы, снова едва не обстрелянные дозорными «князьями», по причине задержки с передачей ответного позывного, о котором условились еще с вечера (все же четкость несения службы на этих кораблях была далеко позади уровня эскадры Рожественского). Миноносцы сообщили, что фарватер чист и можно выдвигаться, следуя вдоль берега до мыса Брюса, далее на остров Рикорда, выходя уже на обычный фарватер. На всех кораблях эскадры ночью держали на подогреве треть котлов, что позволило начать движение уже через двадцать минут.

Ведомые все теми же тремя миноносцами, корабли вытянулись в длинную колонну, идя на 7 узлах. Последний переход занял почти восемь часов, но это уже были свои воды, родные берега.

Наконец уже после обеда 20 мая вторая тихоокеанская эскадра вошла в пролив Босфор Восточный и бухту Золотой Рог и отдала якоря в российском порту. Корабли встречали салютом с береговых батарей. Множество катеров, шлюпок, китайских шампунек и лодок окружили их со всех сторон и провожали в гавань. Все берега были заполнены людьми.

Наименее пострадавшие корабли были поставлены на якоря подальше от города в бухте Новик с искусственными кренами на разные борта и частично закрытой парусиной обшивкой у ватерлинии, имитирующей пластыри. Между ними приткнулись и обе мастерские с большинством транспортов, чьи трюмы еще не опустели. В то время как самые побитые крейсера и броненосцы выставили напоказ публике и журналистам, буквально облепившим их, как муравьи. На просьбы наиболее любопытных из репортеров проводить их на все остальные суда эскадры неизменно отвечали, что они находятся на грани гибели и посещение их небезопасно.

Одновременно был введен строжайший запрет на плавание любых посторонних лодок и катеров на якорной стоянке действующего флота, для исключения возможности диверсий. Все офицеры и матросы в преддверии увольнения на берег были подробно проинструктированы, что отвечать, если будут интересоваться состоянием кораблей. Еще до встречи с владивостокскими миноносцами было сделано несколько снимков снарядных пробоин на «Орле» и «Бородино» и фотографии погруженных в воду пластырей, якобы закрывавших торпедные пробоины. Эти снимки планировали передать в редакцию местной газеты.

Предпринятые меры должны были скрыть от широкой публики и прессы наличие боеспособного ядра тихоокеанского флота. Этим надеялись ввести в заблуждение японскую агентуру, наверняка имевшуюся в городе.

Госпитальные суда сразу же приступили к доставке раненых в госпиталь, пришвартовавшись к причалам. Длинные вереницы санитарных повозок выстроились у трапов, окруженные толпами людей. На канторе порта немедленно после швартовки «Белого Орла» и «Костромы» были вывешены списки погибших и раненых

А с трофейных транспортов, вошедших в порт в последнюю очередь и вставших в дальнем углу гавани, напротив гнилого угла, на подошедшие баржи начали переводить не виданное доселе чудо – пленных японских моряков с потопленных в бою кораблей. Их доставляли на берег и размещали в освобожденных для этого казармах гарнизона. Пленных было неожиданно много, отчего это мероприятие затянулось, также не избежав внимания вездесущих журналистов.

Лондон. 19.05.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

«По словам британского военно-морского атташе в Японии Д. Коберта, в боях в Корейском проливе и у островов Гото русские, благодаря невероятному везению и роковому стечению обстоятельств, смогли нанести японскому флоту чувствительный урон, но при этом потеряли большую часть своих кораблей от огня японской артиллерии и ночных минных атак. Еще часть кораблей затонула от боевых повреждений на переходах. Остаткам второй балтийской эскадры адмирала Рожественского удалось проскочить во Владивосток, но все прорвавшиеся корабли имеют тяжелые повреждения и утратили боеспособность».

Нью-Йорк. 19.05.1905 г.

«Ассошиэйтед пресс»:

«Исходя из полученных сегодня достоверных данных, сообщаем, что в боях в Цусимском проливе и у островов Гото 14, 15 и 16 мая японский флот потерял броненосцы «Фудзи» и «Микаса», три броненосных крейсера, шесть легких крейсеров и от двадцати до тридцати миноносцев, потопив русские броненосцы «Ослябя», «Князь Суворов» и «Сисой Великий», броненосные крейсера «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Адмирал Нахимов», «Россия» и «Громобой». Также были потоплены несколько эсминцев и кораблей снабжения. Остальные корабли получили тяжелые повреждения, часть из них, возможно, затонула позже».

Шанхай. 20.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Согласно сообщениям нашего корреспондента из Нагасаки, военные госпитали Сасебо, Нагасаки и Куре переполнены ранеными японскими моряками, пострадавшими в боях 14–16 мая в районе Цусимского пролива. Вчера вечером в Сасебо пришли два японских крейсера для ремонта боевых повреждений. Они также доставили раненых моряков с японских баз на Цусиме».

Париж. 20.05.1905 г.

«Ла-Публик»:

«Сегодня от нашего корреспондента в Японии получен текст интервью американского артиллерийского офицера, участника боя при Сантьяго-де-Куба Роберта Уайта, находившегося на борту броненосца «Сикисима» в цусимском сражении и чудом спасшегося после гибели этого корабля. «…Массированный артиллерийский огонь русских был настолько чудовищным и подавляющим, что казалось, будто они стреляют не из пушек, а из огромных пулеметов. <…> Мне вдруг стало трудно дышать. Казалось, что какая-то страшная сила приподнимает меня в воздух, чтобы швырнуть за борт, прямо в огромные гейзеры русских недолетов. <…> Я оглянулся вокруг и увидел, что все, матросы и даже офицеры, так же как и я, инстинктивно пригнулись к палубе, намертво вцепившись во что попало. Не знаю, сколько прошло времени в этом оцепенении, пока резкий окрик одного из офицеров, спустившегося из рубки, не заставил нас прийти в себя. Но тут последовала сразу целая серия попаданий в батарейную палубу, где я находился, при этом несколько снарядов пробили броню. Огненный смерч пронесся среди людей, разнеся в клочья того офицера, что только что кричал на нас. Но экипаж уже очнулся и начал действовать…»

Нью-Йорк. 20.05.1905 г.

«Ассошиэйтед пресс»:

«Вчера нашему корреспонденту удалось взять интервью у капитана первого ранга Джексона, флот США, находившегося 14 мая во время боя у Цусимы на борту японского крейсера «Адзума».

«Русский флот под командованием Рожественского показал себя в этом сражении высокоорганизованной и очень хорошо подготовленной силой. На протяжении всего боя его действия были решительны и безупречны. <…> Новые русские броненосцы и большие крейсера гораздо легче японских переносили волнение моря, которое было в день сражения, что положительно сказалось на точности их огня. От волн страдали лишь их старые броненосцы, но и они отнюдь не потеряли боеспособности и могли свободно действовать из всех своих орудий, чего никак нельзя сказать про японские бронепалубные крейсера, зарывавшиеся в волны до самых мостиков. К тому же русские сумели поставить японцев стреляющим бортом к волне. Отвага и стойкость экипажей всех без исключения русских кораблей заслуживают самой высокой оценки».

Шанхай. 21.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Сегодня от нашего корреспондента во Владивостоке получена телеграмма, в которой сообщается, что вчера в третьем часу дня вторая русская тихоокеанская эскадра пришла во Владивосток в полном составе. Все корабли имеют боевые повреждения. Разрушения некоторых из них просто ужасны. Они буквально едва держатся на воде и имеют видимые невооруженным глазом даже издалека крены. Их даже не подводят к причалам, чтобы не загородить их корпусами фарватер в случае гибели. По сообщениям русских официальных властей, потери в личном составе достигают 400 человек убитыми и около 700 ранеными. Командующий эскадрой также получил три осколочных ранения в голову и грудь и находится на броненосце «Орел».

По словам врачей, состояние Рожественского настолько тяжелое, что его даже невозможно доставить в госпиталь на берегу. В боях 14–15 мая эскадра потеряла три своих миноносца, потопив при этом более 10 крейсеров и два броненосца противника. При отражении ночных минных атак были уничтожены еще не менее 10 миноносцев. Захвачены в качестве трофеев на поле боя два японских миноносца. В Корейском проливе были перехвачены несколько пароходов с военной контрабандой, приведенных во Владивосток, и два японских военных транспорта. В русский плен попали более 700 японских моряков, спасенных с потопленных кораблей».

Лондон. 22.05.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

«Из интервью Д. Коберта, находящегося на лечении в военно-морском госпитале в Куре, нашему корреспонденту: «Благодаря отвратительным погодным условиям, русской эскадре с утра 14 мая удалось внезапно напасть на передовые дозоры японского флота на подступах к Корейскому проливу. Используя подавляющее численное превосходство, русские смогли к полудню нанести серьезный урон разведывательным силам адмирала Того, потопив и тяжело повредив несколько легких крейсеров. Однако оторваться от преследования им все же не удалось. Столкнувшись во второй половине дня с главными силами японского объединенного флота у острова Цусима, русские понесли тяжелые потери и были вынуждены отойти к югу для исправления повреждений, преследуемые японскими миноносцами и крейсерами, неся новые потери. <…> Не прекращавшиеся атаки японских легких сил, усилившиеся с наступлением темноты, не позволили отремонтировать подбитые корабли, которые затонули у острова Фукуэ к ночи с 14 на 15 мая. В эту же ночь были подорваны минами и затонули броненосцы «Сисой Великий» и «Император Александр III», а также три крейсера. Оставшиеся русские корабли, в основном быстроходные крейсера, в ночь с 16-го на 17 мая смогли оторваться от японского флота и уйти во Владивосток, захватив по пути несколько нейтральных каботажных пароходов в Корейском проливе».

Санкт-Петербург. 22.05.1905 г.

«Ведомости»:

«Сегодня из главного военно-морского штаба было получено сообщение, что вторая тихоокеанская эскадра под командованием вице-адмирала Зиновия Петровича Рожественского, покинувшая Балтику более восьми месяцев назад, благополучно достигла Владивостока.

14–16 мая в Корейском проливе, у островов Цусима и Фукуэ (архипелаг Гото), произошло несколько сражений с японским флотом, в ходе которых были достоверно потоплены японские броненосцы «Чин-Иен», «Фудзи» и «Микаса», броненосные крейсера «Чиода», «Идзумо», «Ниссин» и «Ивате», бронепалубные крейсера «Идзуми», «Ицукусима». «Мацусима», «Хасидатэ», «Сума», «Читосе», «Отова» и «Нийтака». При отражении ночных минных атак было потоплено также не менее пятнадцати миноносцев противника, а два захвачены в качестве призов. Собственные потери эскадры составили три миноносца, затонувших от полученных боевых повреждений из-за крупной волны в день сражения. Остальные корабли получили повреждения различной степени тяжести. Потери в личном составе среди экипажей кораблей более 1100 человек. Подробности читайте в следующем номере».

Санкт-Петербург. 22.05.1905 г.

«Русский инвалид»:

«Сегодня было получено сообщение нашего корреспондента из Владивостока, побывавшего на кораблях второй тихоокеанской эскадры, с боем прорвавшихся через Цусимский пролив. Он сообщает, что в боях с 14 по 16 мая были потоплены три японских броненосца, три больших крейсера, девять легких крейсеров и более десяти миноносцев. При этом наш флот произвел набеги на побережье Японии и Кореи вдоль всего пролива и архипелага Гото. Наши корабли получили очень серьезные повреждения, особенно броненосцы «Князь Суворов», «Император Александр III», «Ослябя» и крейсера «Россия» и «Громобой». Но погибли только три миноносца. Потери экипажей превышают тысячу человек убитыми и ранеными. Адмирал Рожественский тяжело ранен и находится на борту броненосца «Орел»».

Токио. 23.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Сегодня официальные власти Японской империи признали, что в ходе боев в Корейском проливе и у острова Фукуэ японский флот понес тяжелые потери в корабельном составе. Среди погибших кораблей два броненосца, в том числе и флагман адмирала Того «Микаса». Однако русская вторая эскадра Тихого океана была полностью разгромлена и большей частью потоплена. С прискорбием сообщаем, что в боях погибли адмиралы Камимура, Мису, Симамура и Катаока, а также британский военно-морской атташе капитан первого ранга Пакингхем. Командующий объединенным флотом адмирал Того тяжело ранен».

Схемы

Схема 1. Бой с японскими разведывательными отрядами

Схема 2. Бой главных сил

Схема 3. Движение эскадры в течение дня 14.05.05

Новые земли

Часть первая

Дома

Мы прошли сквозь японцев, но много еще не умели,

Нагло лезли в проливы и сажали на мель крейсера.

Но покрылись мозолями руки, мы в учебе потели,

Чтоб исправить успеть то, что нормой считалось вчера.

…

А на Цусимских островах цветы

Невероятной красоты!

…

Дома

Глава 1

С получения известия о прибытии флота в залив Посьета и до того момента, когда вторая эскадра пришла во Владивосток, в порту творилась невообразимая суета. Срочно тралились повторно уже проверенные фарватеры, готовились места стоянок у стенок и в бухте Золотой Рог, очищались и подкрашивались причалы. Все плавсредства приводились в готовность, а что не могло быть полезным, убиралось с глаз долой. О суровом нраве Рожественского уже ходило множество слухов, поэтому даже ночью продолжалась подготовка к встрече эскадры, победившей грозного адмирала Того. Только к утру все потихоньку успокоилось.

Когда с батареи на мысе Таран сообщили, что видят на юго-западе множество дымов, вероятно, принадлежащих приближающейся эскадре, все военное и городское начальство начало съезжаться в порт. Слух об этом моментально распространился по Владивостоку. Толпы народа быстро заполнили все возвышенности вокруг Саперной и Иннокентьевской батарей. Множество лодок, баркасов, шаланд и прочей плавучей мелочи заполнило пространство гавани, медленно перемещаясь в пролив Босфор Восточный и двигаясь к Амурскому заливу. Все спешили скорее увидеть эскадру, которую ждали так долго.

Броненосцы и крейсера уже были достаточно хорошо видны с берега. Обладатели биноклей и зрительных труб могли даже разглядеть разрушения на головных, о чем рассказывали окружающим. Вокруг них быстро начали кучковаться горожане, желавшие скорее услышать подробности.

Несколько судов ближе к хвосту колонны шли с явным креном, но все двигались своим ходом и строй держали ровно. Не доходя до западного устья Босфора Восточного, эскадра начала разделяться. Большая ее часть медленно, словно преодолевая боль или усталость, втягивалась в бухту Новик. До них добраться встречающие не успели. Оставшиеся четыре больших корабля, сопровождаемые несколькими пароходами и обступившими их со всех сторон суденышками, входили в гавань порта.

Транспорты имели весьма затасканный вид. Краску с них смыло волнами, борта помяты, да к тому же в многочисленных разводах ржавчины. Но те, кого они сопровождали, выглядели гораздо хуже. В двух головных с трудом можно было узнать сравнительно недавно ушедших в море четырехтрубных красавцев «Россию» и «Громобой». Следом шел «Ослябя», сильно севший в воду носом, а за ним изуродованный до неузнаваемости, почти сплошь закопченный до угольной черноты, а кое-где обгоревший до заводского сурика «Князь Суворов».

Всеобщий восторг несколько угас при виде разодранных в клочья бортов и надстроек, исковерканных и многократно пробитых труб и дефлекторов вентиляторов и обрывков рангоута. Закопченная и обгоревшая корма госпитальной «Костромы», с наполовину облезшим от жара большим красным крестом на ней, вызвала множество пересудов. Зрелище и в самом деле было тяжелым, даже не смотря на частично закрытые деревом и парусиной дыры, выброшенные в море обломки трапов, надстроек и мостиков, смытую и соскобленную, где было возможно, копоть, разводы угольной грязи и крови.

С приходом кораблей суматохи стало еще больше. В первую очередь начали разгружать госпитальные суда. Жаждущих сенсаций журналистов, сразу ринувшихся вперед, быстро оттеснили в сторону подошедшие к стенке на шлюпках матросы с «Громобоя» под командой двух офицеров. Не добравшись до медиков и раненых, журналисты попытались взять в оборот командовавших оцеплением офицеров.

Но молодые лейтенанты в отчищенных и отглаженных мундирах с посеревшими от усталости лицами не были склонны общаться с прессой. На все вопросы они отвечали только обещаниями дать интервью позже. Просили дать перевести дух после боя. Так и не удовлетворив профессионального любопытства, они вскоре отбыли обратно, приставив для охраны приунывшей пишущей братии пару жандармов. Так репортеры и простояли до самого вечера, ожидая, когда к ним выйдет хоть кто-нибудь из начавших съезжать на берег офицеров. Отвлекать занятых в работах эскадренных грузчиков, солдат или матросов из охраны пленных жандармы не позволяли.

После перевозки раненых и пленных места у стенок освободили для боевых кораблей. Тут уж писакам было чем заняться и без интервью. Быстренько набросав в блокнотах очерки о страшных дырах в выгоревших высоких бортах, наспех заткнутых чем попало, добавив к этому мало-мальски посчитанное количество раненых и пленных, переправку которых они могли видеть краем глаза, журналисты, один за другим, мчались на телеграф, где сразу же образовалось столпотворение. Чтобы избежать парализации связи, руководство телеграфа было вынуждено ввести ограничение на количество слов, отправляемых в телеграмме одним человеком.

Едва эскадра встала на якорь, начальника порта контр-адмирала Греве вызвали на борт флагманского броненосца «Орел». Терзаемый недобрыми предчувствиями перед встречей с Рожественским, он подготовился как мог, захватив с собой солидную папку бумаг, но вместо грозного адмирала предстал перед его штабом. В адмиральском салоне в течение получаса он был «накачан» на предмет срочности и важности ремонтных работ.

Затем там же он встретился со всеми механиками эскадры и принял от них уже составленные заявки на необходимые материалы, а от Политовского чертежи некоторых деталей, изготовлением которых в литейных и кузнечных мастерских базы надлежало заняться в первую очередь. В общих чертах был составлен график работ, исходя из возможностей Владивостокского порта, обеих плавмастерских, пришедших с эскадрой, имевшихся в порту бригад, материалов и ремонтных средств.

В этом импровизированном совещании принимали участие все старшие офицеры штаба Рожественского и инженерный корпус эскадры в полном составе. Стиль совещания оказался для Греве совершенно непривычным и каким-то стремительным. Контр-адмирала, начальника порта никто не спрашивал, сможет ли он обеспечить то, что от него требовали. Его просто спросили, что он имеет, а затем уже только ставили задачи, обозначая конкретные сроки с оглядкой на какие-то свои, невероятные нормы производительности. Правда обещали помочь знающими людьми из машинных команд и трюмных дивизионов кораблей, не занятых в боевой подготовке.

А возможности порта, между тем, были весьма и весьма скромными. Единственный сухой док, пригодный для обслуживания крупных кораблей, был сейчас занят «Богатырем» заканчивавшим ремонт после навигационной аварии. Два небольших плавучих дока годились только для обслуживания миноносцев, а новый сухой док еще не был закончен.

Хотя перемычку, отделявшую его от гавани, начали рыть сразу же после ухода «России» и «Громобоя» к Рожественскому, в нем все еще шел монтаж оборудования, постоянно задерживавшийся из-за срывов поставок. Привезенный эскадрой разборный кессон еще требовалось собрать и довести до рабочего состояния, что требовало не малого времени. В таких условиях ремонт мог затянуться.

Правда, благодаря постоянно прибывавшим из европейской части страны квалифицированным рабочим, дополнительным материалам и станкам, отправляемым из Лазаревского адмиралтейства, Петербурга и Сормова, численность мастеровых в последнее время значительно увеличилась. Теперь имелась возможность организовать почти круглосуточную работу в мастерских порта в две длинные смены. Были оборудованы артиллерийские и снарядные мастерские, существенно расширены литейные и кузнечные производства.

Благодаря всему этому, в последнее время работы на «Богатыре» заметно ускорились, и он уже через несколько дней должен был выйти на пробу машин. Немного поразмыслив, Греве решил, что уложиться в отведенные флотским командованием три недели на восстановление боеспособности основной части флота шансы все-таки были.

После совещания контр-адмирал в растрепанных чувствах отбыл на берег обеспечивать первоочередную выгрузку частей разборного кессона и формировать бригаду для скорейшей его сборки и подготовки прочего доставленного оборудования. Так же ему надлежало в срочном порядке озаботиться созданием условий для максимально безопасной стоянки в порту наиболее пострадавших «Осляби», «Суворова», «Громобоя» и «России». Из-за сильных повреждений они все еще могли затонуть в любую минуту.

Сразу после швартовки к ним подошли все имевшиеся буксирные суда, доставившие дополнительные водоотливные средства и подменные команды. Уже к десяти часам вечера стало ясно, что их гарантированно удастся удержать на плаву. Только после этого, когда весь остальной флот был размещен на местах своих стоянок и организована его надежная охрана, начались увольнения на берег.

Отпускали всех желающих, свободных от вахты. Однако ожидавшегося разгула в эту ночь так и не произошло. Все стихло само собой, даже не успев толком начаться. Измотанные и издерганные до последней крайности люди уже просто не имели сил, чтобы как следует отметить окончание своего бесконечного похода. Кто-то просто засыпал, едва выпив первые две-три чарки. Кто-то срывался в слезы, и их уводили на свои корабли. Были и такие, кто, неприкаянно побродив по улицам, посидев в нескольких заведениях и так и не найдя, чем себя потешить, возвращались обратно в каюты и кубрики.

Зато на следующий день «веселье» началось с самого утра. С начала девятого часа утра из ворот порта потек ручеек из офицеров и матросов, и даже мастеровых с «Камчатки» и «Ксении». Несмотря на то, что Греве был категорически против предоставления выходных дней всем задействованным в ремонте кораблей, Рожественский провел через свой штаб приказ о предоставлении наиболее отличившимся рабочим трех дней отдыха. А также премировании всех ремонтных бригад, обеспечивших переход эскадры, в размере годового жалованья с выплатой этой суммы из призовых денег, причитающихся за приведенные в базу трофейные суда.

Также было озвучено его предложение обеспечить всех квалифицированных рабочих с плавмастерских жильем и небольшой суммой подъемных денег, в случае если они решат остаться во Владивостоке. Доставку их семей из европейской части России Рожественский также планировал организовать из призового фонда за казенный счет. Несмотря на все последние пополнения, рабочих рук в порту было все еще недостаточно, и решать этот вопрос нужно было немедленно, причем с прицелом на перспективу.

Растекаясь по улицам, ручеек желающих отдохнуть не ослабевал до обеда, когда увольнения на берег вынужденно прекратили. К этому времени весь город уже гудел, как растревоженный улей. Полиция не успевала прекращать драки и погромы, вспыхивавшие во всех уголках Владивостока.

Было решено ввести в город войска, а до их прибытия местные власти попросили помощи у флотских. С половины первого и до ночи в город для наведения порядка отправили по полуроте матросов, усиленной всеми свободными от вахты офицерами, с каждого корабля первого ранга, однако окончательно справиться с разгулом удалось только к утру.

Слава богу, обошлось без стрельбы, но и без этого, дорвавшиеся до свободы и чуток очухавшиеся от переутомления матросы и работяги успели наворотить таких дел, что полицейский участок, гарнизонная гауптвахта и городская тюрьма были набиты потенциальными героическими каторжанами под завязку. И это не считая тех, что сумели, набедокурив, тишком вернуться на свои корабли и скрыться в жилых палубах.

После усмирения «вольные» увольнительные прекратили, введя лишь двухчасовое посещение берега. Да и то оба следующих дня, оставшихся от дарованных выходных, матросы могли сойти со своего корабля только группой в два-три десятка человек в сопровождении одного или двух офицеров и исключительно для устранения следов погромов и кутежей. Лишь благодаря этим мерам в городе воцарился порядок. Но Рожественский ничего этого не знал.

Приведя свою эскадру во Владивосток и не потеряв после боя ни одного вымпела из ее состава, он первым делом, на минном катере совершил обход всех кораблей, стоявших в порту и в бухте Новик, проверяя надежность и эффективность их охраны, а также условия для отдыха команд.

Из-за сильных разрушений наиболее пострадавших больших броненосных крейсеров «Ослябя» и «Суворов» часть экипажей он планировал разместить в казармах на берегу, где для них еще нужно было создать необходимые условия. Связаться с береговым начальством сразу не удалось, а ждать он был не намерен, поэтому отправился во флотский экипаж лично.

Прибыв в казармы, он был приятно удивлен, когда узнал, что там уже вовсю распоряжался командир Сибирского флотского экипажа и по совместительству командир крейсера «Громобой» капитан второго ранга Шульц. Из-за бюрократических неувязок, он, уйдя в дальний поход, все еще не был освобожден от обязанностей на берегу.

Сам только что с похода и из боя, Шульц оставался на корабле, чтобы организовать все необходимые работы на месте, а через посыльных одновременно озадачил подчиненную ему тыловую интендантскую службу обеспечением дополнительного питания и выкраиванием нужной жилплощади, уплотняя кубрики в расчете на все освобождавшиеся экипажи. К прибытию Рожественского для матросов уже все было готово, так что никаких дополнительных распоряжений не потребовалось.

Дозоры рейда бухты Новик, где были размещены броненосцы, крейсера и транспорты, чья плавучесть не вызывала опасений, командующий осмотрел в сопровождении капитана второго ранга Семенова, исполнявшего обязанности коменданта рейда, до передачи этих полномочий чинам из местной крепостной администрации, что должно было состоятся в ближайшее время после соответствующего инструктажа.

Поскольку на катере, на котором командующий эскадрой совершал свой обход, по его приказу не было поднято никаких отличительных знаков, удалось спокойно и достаточно дотошно осмотреть все к наступлению темноты, не теряя время на приветствия. В общем и целом Рожественский всем остался доволен, распорядившись всю маскировку и бутафорию пока оставить без изменений. На всякий случай.

Вернувшись на флагман уже затемно, он провел совещание со своим штабом, выяснив, как налаживаются отношения с берегом. Потом распустил всех «по домам» спать, а сам еще около часа что-то писал, после чего принял ванну и лег в постель, впервые за последние две недели. В шутку наказав денщику будить его, только если ко дну пойдем, или лично император пожалует, он спокойно уснул, проспав несколько дней.

Глава 2

В ночь с 24 на 25 мая «Богатырь» досрочно вывели из дока. Хотя на нем все еще продолжались работы с трюмным оборудованием и артиллерией, на рассвете 25 мая он вышел из пролива Босфор Восточный на пробу машин. Несмотря на ранний час, пополнение флота встречали многотысячные крики «ура» с берега и кораблей, а в воздух летели бескозырки, фуражки и кепки.

Когда волна, разведенная его корпусом, докатилась до бухты Новик, где стоял действующий флот, и мачты броненосцев и крейсеров чуть кивнули своему возродившемуся собрату, Зиновий Петрович наконец проснулся. Утро было тихим и солнечным, как на заказ.

Командующий, приняв обычные утренние процедуры, поднялся на палубу своего флагмана, удивившись тому, сколько было сделано в его отсутствие. Работы на броненосце кипели вовсю. Поврежденные 152-миллиметровые башни частично разобрали, и в них что-то меняли или ремонтировали. Часть небольших пробоин в бортах уже была закрыта новыми стальными листами, покрытыми пока только суриком и незакрашенными. Вокруг крупных дыр сняли поврежденные листы, отчего они приобрели строгие геометрические формы.

С обоих бортов пришвартовано по нескольку барж, в которые что-то грузили или, наоборот, выгружали. Под кормой пыхтел буксир, забиравший одну из них. Такая же картина наблюдалась вокруг остальных кораблей, стоявших поблизости. Всюду сновали матросы и мастеровые. Стоял жуткий грохот железа и визг работающих механизмов.

Обойдя все палубы «Орла», Рожественский поднялся в адмиральский салон, где застал почти весь свой штаб. Огромный стол был завален бумагами. Едва увидев командующего, все встали, приветствуя своего адмирала. Он же подошел к каждому и поздоровался, говоря, что рад видеть всех в добром здравии.

После чего предложил выпить чаю, добавив: «Как же на Родине-то хорошо!» Когда уже подали чай, он обратился к начальнику своего штаба – Клапье де Колонгу с просьбой ввести его в курс дел, если он пропустил что-то важное. Тот охотно согласился, переложив в своей папке несколько листов и начав свой доклад словами: «За прошедшие четыре дня…»

Но Рожественский его сразу же перебил вопросом: – Простите, со времени чего прошедшие?

– Со дня прихода нашей эскадры во Владивосток.

– Какое сегодня число? – И увидев висевший в салоне календарь с датой 25 мая, он буквально проглотил окончание вопроса. То есть прошло четыре дня, а меня никто не удосужился разбудить?! – начал закипать адмирал.

Казалось, он сейчас учинит всем собравшимся примитивный разнос. У него даже начала краснеть шея, что бывало всегда в крайней степени раздражения, и эта краснота быстро заливала лицо, но он, явно с большим усилием, совладал со своими эмоциями, и спросил, уже почти нормальным тоном: «Почему меня никто не разбудил!»

В воцарившейся абсолютной тишине ему ответил сначала Клапье де Колонг, поддержанный лейтенантом Свенторжедцким, которые, ссылаясь на рекомендации медиков, объяснили, что при таком перенапряжении, что испытывал командующий последние недели перехода, тот сон, что был у него уже во Владивостоке, являлся лучшим лекарством.

Даже солидный консилиум местных и флотских докторов пришел к единому мнению, что тревожить пациента нет необходимости. Столь глубокий и продолжительный сон является естественной реакцией организма, гораздо более эффективной в плане восстановления сил, чем любое медикаментозное воздействие. Проводившиеся три раза в день медицинские осмотры не выявили никаких отклонений от нормы, поэтому никто и не беспокоился. Никаких проблем не возникало, все вопросы решались в рабочем порядке и в срок, поэтому причин мешать отдыху просто не было.

Кроме того, это позволило пустить в городе слух, что вы тяжело ранен и почти безнадежен. Это, в сочетании с сокрытием истинного технического состояния кораблей действующего флота, прибавляет шансов на достижение внезапности при возобновлении боевых действий. О тяжелых повреждениях кораблей, невозможности их быстрого введения в строй и ранении командующего уже пишут во всех газетах. Так что и в Токио об этом узнают не сегодня – завтра.

Выслушав все это и бегло просмотрев поданные ему русские, английские и немецкие газеты, Рожественский успокоился окончательно и потребовал ввести его немедленно в курс всего происходящего на эскадре. Это заняло более полутора часов, но командующий явно остался всем доволен.

Из доклада штаба Рожественский узнал, что для обеспечения обороны базы выделены «Нахимов» и «Наварин», находящиеся в проливе Босфор Восточный в получасовой готовности выйти в море, а также 4 старых номерных миноносца и несколько миноносок, круглосуточно несущие дозорную службу. Линии дозоров заметно выдвинуты в заливы Амурский и Уссурийский, по сравнению с тем, что было до прихода эскадры. Противник в виду крепости не появлялся.

На побережье залива Петра Великого и на всех его островах начато расширение сети сигнальных постов и сплошное оснащение их телефонной и телеграфной связью. Намечены места для строительства новых береговых батарей, возведение которых резко повысит обороноспособность.

В столицу отправлен запрос на скорейшую отправку дополнительных береговых пушек современных моделей и снарядов к ним. Предварительно проработаны планы оборонительных минных постановок на подступах к Владивостоку, но к их реализации невозможно приступить из-за отсутствия в крепости мин в достаточном количестве. Их подвоз ожидается не ранее чем через месяц, поэтому рассматривается вопрос о налаживании производства мин во Владивостоке.

После разбора итогов боев были произведены некоторые кадровые перестановки на эскадре. Так, командира эсминца «Бодрый» капитана второго ранга Иванова пришлось списать на берег по болезни. На его место назначен капитан второго ранга П. П. Дурново, оказавшийся «безлошадным» после гибели своего корабля. А командира также погибшего в бою «Бедового» капитана второго ранга Баранова арестовали, поскольку вскрылись его финансовые махинации.

Командира броненосца «Сисой Великий» капитана первого ранга Озерова так же списали, так как выяснилось, что он был пьян в ночь атаки флота японскими миноносцами у Готских островов и потому не принял должных мер к обеспечению противоторпедной защиты своего корабля. Более того, он препятствовал в этом старшему офицеру капитану второго ранга Ивкову.

За это командир был помещен под арест в своей каюте с приставлением караула вплоть до прибытия в базу, где предстал перед судом офицерской чести. Командиром на «Сисоя» планировали назначить капитана первого ранга Лилье, поскольку восстановить крейсер «Россия», которым он командует сейчас, до конца войны не представляется возможным.

У капитана первого ранга Смирнова, командира «Николая», проявилась почечная недостаточность, вероятно на нервной почве, из-за чего он вынужден был отправиться на лечение. На его место рекомендован командир «Громобоя» капитан второго ранга Шульц.

Командира броненосца «Адмирал Сенявин», проявившего слабость в бою, также пришлось списать на берег. Вместо него теперь капитан второго ранга Похвистнев, бывший старшим офицером на «Ослябе» и доведший свой разбитый броненосец до родных берегов. К счастью, раны его оказались не тяжелыми, и он уже вступил в командование новым кораблем. В связи с назначением на эту должность составлено представление о присвоении ему звания капитана первого ранга. Достоин, безусловно!

Рожественский согласился со всеми назначениями, высказав пожелание подобрать офицеров всех специальностей для планируемого расширения штаба. Причем выбирать в первую очередь из тех, кто теперь, скорее всего, освободится, из-за полной потери боеспособности двух больших броненосных крейсеров и «Осляби» с «Суворовым». Кроме того, он добавил, что нужно будет переформировать оставшиеся силы, для обеспечения обороны нашего побережья и его скорейшего более полного освоения. Все подготовленные бумаги по ротации офицеров были им подписаны немедленно, после чего совещание продолжилось.

О противнике достоверных сведений не имелось, но вблизи Владивостока японцы не показывались. К побережью Японии и Кореи отправлены 4 разведочные экспедиции из трофейных рыбацких и каботажных шхун, укомплектованных корейцами и китайцами из контрабандистов, нанятых на нашу службу. Командовать шхунами поставлены шкиперы-китобои с судов Кайзерлинга, уже имеющие богатый опыт общения с этими авантюристами. В состав их команд включили также наших офицеров-добровольцев из Сибирского экипажа.

Они должны осмотреть берег и установить наличие дозорных судов или флота противника в районе пролива Цугару, у Гензана, севернее Цусимы и в заливе Вакаса. В тех водах постоянно курсирую подобные суда, поэтому штаб рассчитывает, что эти экспедиции в таком виде не привлекут внимания противника.

Наш флот начал ремонт механизмов и исправление боевых повреждений. Все четыре истребителя, имевшие подводные пробоины, разместили в плавучих доках попарно, начав ремонт корпусов и забортной арматуры, остальные ремонтируются пока на плаву. С вышедших из строя кораблей («Громобой», «Ослябя», «Россия» и «Суворов») начали снимать уцелевшие орудия, для замены ими разбитых или неисправных пушек на действующем флоте. Помимо боевых повреждений было выявлено растрескивание стволов от интенсивной стрельбы у четырех шестидюймовок и одной 120-мм пушки. В Петербург отправлен запрос на дополнительные орудия всех калибров для замены вышедших из строя.

На «Ушакове» и «Светлане» силами мастерских порта начаты работы по заделке опасных пробоин, поднятых над водой благодаря дополнительной разгрузке и кренованию. Обе плавмастерские обеспечивают плановую переборку главных механизмов действующего флота в бухте Новик. На всех кораблях, кроме выделенных в охрану, разобраны паропроводы и прочие магистрали, уже давно нуждавшиеся в ремонте. Начат ремонт котлов донок и другого трюмного оборудования, который было невозможно выполнить в походе, при постоянной боеготовности флота.

Для выполнения второстепенных задач по перевооружению и реконструкции кораблей предполагается привлечь паровозное депо и вагоноремонтный завод в Никольск-Уссурийске, который находиться в ста верстах от Владивостока. Это ближайшее предприятие, способное хоть как-то помочь флоту в ремонте. В самом Владивостоке ни железнодорожных мастерских, ни каких-либо других серьезных промышленных предприятий не имеется.

На «Богатыре» закончили основные работы и в ночь с 24 на 25 мая его вывели из дока. Хотя на нем все еще продолжались внутренние работы со вспомогательными механизмами, пушками в носовых плутонгах и реконструкция по новым стандартам внутрисудовой связи, противоосколочной защиты и средствам управления огнем, он уже отправился на ходовые испытания в Амурский залив на протраленный участок между островом Рикорда и полуостровом Ломоносова.

На обратном пути планируется провести стрельбы всеми калибрами в бухте Парис, где оборудован импровизированный опытный полигон. Туда уже доставлены старые водотрубные котлы, коечные сетки, железные цилиндры и прочий металлолом с заводских складов. Результаты стрельб будет отмечать и фиксировать специальная комиссия штаба эскадры во главе с Берсеньевым, уже отправившаяся на место.

Планируется опробовать действие фугасных шестидюймовых снарядов с зарядом влажного пироксилина и взрывателями Бринка, стоящими сейчас на вооружении, а также этих же снарядов но с зарядом из бездымного пороха и взрывателями Барановского (то есть аналогичным по заряду и трубке старым 6– и 8-дюймовым бомбам и 12-дюймовым фугасам, используемым сейчас). Идея проведения подобных стрельб возникла по результатам боев у Цусимы и у Готских островов, когда многократно отмечалось отсутствие разрывов наших снарядов, дававших гарантированные попадания в цель.

Далее обсуждался проект перевооружения старых броненосных крейсеров «Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской» на единый шестидюймовый калибр. Но этот вопрос пока остался не решенным, до предоставления окончательных чертежей и расчетов, которые взял на себя инженер с «Орла» Костенко. Уже произведя все необходимые замеры на крейсерах, он планировал предоставить эскизный проект к следующему совместному заседанию штаба и инженерного корпуса, намеченному на 26 мая после обеда.

В общем и целом русский флот пока не был готов к активным действиям на море. Всем кораблям второй эскадры требовался серьезный ремонт по механической части. А имевшихся, до её прихода, во Владивостоке сил флота едва хватало для обеспечения обороны базы и проведения тральных работ на фарватерах и обнаруженном минном поле между островами Римского Корсакова и островом Аскольд.

Плавбазы партии траления «Сунгари» и «Селенга» были недостаточно оборудованы, а тральный флот слаб и малочислен. Для обеспечения регулярного траления фарватеров привлекались миноноски, но и их не хватает, поэтому было решено срочно перебазировать во Владивосток все миноноски из Николаевска-на-Амуре. Там их должны будут заменить мобилизованные гражданские суда.

Были очень слабы портовые средства, начавшие всерьез развиваться лишь с началом войны. Не хватает грузчиков, рабочих, береговых и плавучих кранов, наливных ботов и барж. Поэтому для снабжения пришедшего флота и обеспечения его потребностей пришлось реквизировать либо выкупить в срочном порядке все частные небольшие суда, пригодные для портовых нужд, а также рыбацкие баркасы и шхуны, имевшиеся в окрестностях Владивостока.

Кроме того, из наиболее благонадежных местных каторжан с Сучанских копей сформировали несколько бригад разнорабочих, работавших вахтами, а всех арестантов, имевших подходящие специальности, вовсе перевели на постоянные работы в порт. Но этого все равно оказалось недостаточно.

Для решения проблемы были вынуждены разоружить и срочно привести из Николаевска-на-Амуре все плавучие батареи, перестроенные из больших железных барж «Амурского общества пароходства и торговли». Часть барж до прихода эскадры, к счастью, еще даже не успели вооружить. Изначально их планировалось использовать в обороне устья Амура в районе Софийска, но обстановка изменилась.

Для противоборства с современным флотом, имеющим скорострельную артиллерию, эти сооружения с парой старых тридцатипятикалиберных шестидюймовок на палубе и импровизированной защитой из котельного железа и прочих подручных материалов были мало пригодны. Зато как баржи, вместе с приведшими их буксирными пароходами, появившись во Владивостоке буквально накануне данного совещания, они тут же были приняты в оборот, резко разрядив ситуацию с перевозкой грузов и материалов в интересах флота в акватории порта и прилегающих бухтах.

Учитывая полученный в ходе цусимских боев опыт, решено оснастить все броненосцы и крейсера собственными кузнечными мастерскими, как было сделано на «Орле» и «Бородино» еще в походе. Силами команды на этих двух броненосцах соорудили передвижные кузни, разворачивавшиеся по мере необходимости в котельных отделениях или же на полубаке. Благодаря им, появлялась возможность быстрого восстановления многих вышедших из строя деталей без их перевозки, а ремонт повреждений заметно облегчался. Сейчас уже на всех кораблях подобраны места для постоянных, а не временных таких мастерских, с гораздо большими возможностями.

Для обеспечения действий флота планировалось сформировать два батальона морской пехоты из экипажей разбитых кораблей и казаков-добровольцев. Столь странный подбор личного состава был предложен капитаном 2-го ранга Семеновым, занимающимся этим вопросом. Объясняется он тем, что новые формирования должны будут размещаться на кораблях первого и второго ранга для проведения кратковременных десантов на контролируемое противником побережье с целью решения тактических задач эскадры, а также для захвата призов и управления им. В бою морские пехотинцы должны помогать экипажам в борьбе с пожарами и обеспечении действия артиллерии, что весьма актуально ввиду быстрой убыли людей на этих постах, как показала практика.

Исходя из этого, морские пехотинцы должны иметь хорошую морскую выучку для быстрого захвата судов, а также для максимально скорой высадки на необорудованный берег либо в порту и для обратной амборкации десанта. Одновременно необходима хорошая армейская подготовка для ведения боевых действий против регулярных войск, которыми комплектуются гарнизоны японских военно-морских баз и крупных портов, так как задачами этих подразделений предполагаются также молниеносные десантно-диверсионные операции на береговых объектах противника немедленно после подавления его активной обороны. Для комплектования батальонов отправлен запрос коменданту крепости на выделение нескольких казачьих частей для отбора добровольцев. Ответ до сих пор не получен.

В дальнейшем, из-за большого наплыва добровольцев, в том числе и из Маньчжурской армии, стало возможным проводить жесткий отбор по медицинским и прочим показаниям. Так, прибывшие вместе кавалеристы Маннергейм и Буденный оказались разделены, так как Маннергейм не прошел по здоровью из-за недавнего ранения.

На бурные протесты, дошедшие до высшего командования, ему ответили, что он как кавалерист должен уметь быстро думать, и отправили в штаб, прорабатывать тактику применения предстоящих десантов и способы максимально скорой высадки, пока не открылась другая вакансия.

Тем временем, сведенные вместе в примерно равных пропорциях казаки и моряки изучали шлюпочное дело, навигацию по звездам, казачьи ухватки и стреляли до сплошного синяка на плече и глубокой мозоли на пальце от спускового крючка. Одновременно проводились учения по высадкам, дневные и ночные, с последующим рывком к намеченной цели с полной выкладкой.

В связи с этим резко возросли физические нагрузки в ходе интенсивных тренировок, что вызвало неизбежный отсев из учебных лагерей батальонов тех, кто оказался не в состоянии их выдержать, а также с переломанными руками и ногами.

Вскоре из двух батальонов пришлось формировать один, из-за некомплекта, но зато к началу Сасебской операции все корабли первого ранга, участвовавшие в штурме, получили по полуроте более-менее подготовленных бойцов. Про них говорили, что боец морской пехоты должен быть хорошим моряком, но при этом стрелять и драться как казак и бегать как его лошадь.

В Петербург в Адмиралтейство два дня назад с фельдъегерем ушел обширный рапорт, обобщающий последний боевой опыт и рекомендации по комплектованию и снаряжению дополнительных сил для Тихоокеанского флота. А также методики боевой подготовки, разработанные на эскадре во время похода. Кроме того, отправлен запрос о незамедлительной высылке во Владивосток дополнительного запаса снарядов, особенно больших калибров, и окончательного разрешения вопроса с задержкой поставок оборудования для артиллерийских мастерских фирмой «Унион».

Как выяснилось, в арсеналах базы снарядов основных калибров имеется много менее одного комплекта на сохранившие боеспособность корабли. Только по восьмидюймовым пушкам и шестидюймовкам Кане снарядов было в достатке на одно пополнение погребов. Подробная опись имеющегося боезапаса и прочих артиллерийских припасов была предоставлена штабу эскадры еще в день прихода главным артиллеристом Владивостокского порта полковником Корпуса морской артиллерии Савицким.

Выслушав доклад своего штаба, Рожественский поблагодарил офицеров за проделанную работу, извинившись за неожиданно долгое отсутствие, после чего покинул совещание, для изучения скопившейся корреспонденции. Засев в своей каюте, он затребовал к себе двух офицеров для связи с начальством порта и гарнизона на берегу, а также нескольких ординарцев для постоянного курсирования с депешами между флагманом эскадры и городским телеграфом.

Первым делом он ознакомился с докладной запиской главного артиллериста. Из нее следовало, что артиллерийские мастерские во Владивостоке находятся преимущественно в исправном и работоспособном состоянии, но имеют слабые кузнечные и литейные производства. Как, впрочем, и сам порт. Что же касалось запасов снарядов, то картина по ним была следующая.

1. 305-миллиметровых снарядов на складах было всего 895 штук. Из них 220 бронебойных, 657 фугасных и 18 сегментных. И это на 6 боеспособных эскадренных броненосцев с 22-мя орудиями этого калибра! То есть всего по половине боекомплекта!

2. 254-миллиметровых снарядов было в наличии 648 штук. Из них бронебойных 220, фугасных 337, чугунных 44 и сегментных 55. То есть по 60 снарядов на орудие. Один боекомплект для броненосцев береговой обороны, считая даже почти не имеющие боевой ценности чугунные и сегментные!

Кроме всего прочего, часть тяжелых снарядов была еще не снаряжена, а значит, не могла быть использована немедленно. В погребах десятидюймовых береговых батарей снарядов также было явно недостаточно, так что разжиться за счет крепости было маловероятно. Максимум выменять бронебои и сегментные снаряды на фугасы.

3. Девятидюймовых снарядов на складах флота во Владивостоке не имелось вовсе. Но их можно было изыскать на крепостных батареях, имевших на вооружении орудия такого калибра. Правда, имелись только снаряды для пушек образца 1877 года с массой 113 и 126 килограммов длиной в 2,5–2,7 калибра, причем преимущественно чугунных бомб. Стальных фугасных почти не было. «Тяжелых» 188-килограммовых вообще взять было негде.

4. По боеприпасам к восьмидюймовкам, а также средним и более мелким калибрам картина была не столь печальной, но достаточными запасы все же назвать было нельзя. Почти полностью отсутствовали запчасти для современных скорострельных орудий, из-за чего каждую деталь приходилось изготавливать, что было чрезвычайно трудоемко и медленно. Запасных орудий имелось только 14 штук шестидюймовок да четыре трехдюймовки. Кроме них две 203-миллиметровых пушки в 35 калибров и дюжина 76-миллиметровых пушек с установками.

К докладной записке полковника Савицкого прилагалась также аналитическая записка старшего артиллериста эскадры Берсеньева, в которой обращалось внимание на значительный износ стволов главного калибра на броненосцах береговой обороны, а также на тот факт, что даже у 305-миллиметровых орудий новейших броненосцев ресурс стволов выбран не менее чем на половину.

В этой связи следовало озаботиться немедленным изысканием запасных пушек главного калибра для предстоящей замены тех, что стоят на броненосцах сейчас, не дожидаясь, когда они будут вконец расстреляны. Чтобы запасные стволы успели подвести к моменту замены.

Из выкладок флагарта следовало, что для перевооружения только броненосцев береговой обороны, которым уже пора было заняться вплотную, нужно сразу 11 десятидюймовок, в то время как в наличии, во всей Российской империи их только 8! Из них 4, Берсеньев предлагал снять и отремонтировать с «Осляби» прямо во Владивостоке. Оставшиеся 4 стояли на черноморском «Ростиславе».

Больше их взять было просто негде! Береговые пушки такого же калибра для замены не годились из-за совершенно другого станка. Даже если немедленно заказать такие стволы, изготовить их до конца войны просто не успеть. Таким образом, получалось, что имелась возможность в перспективе заменить только главный калибр «Ушакова» и «Сенявина». Более новые и изначально более тяжелые и прочные пушки «Адмирала Апраксина», несколько менее изношенные, менять было просто нечем.

Стволов главного калибра для больших броненосцев так же не было в запасе не только во Владивостоке, но и у Адмиралтейства тоже. При этом их потребность оценивалась минимум в 12 штук, только для новейших броненосцев «Орел», «Бородино» и «Александр III». Для полного «дожигания» остаточного ресурса тех, что сейчас стояли в башнях, достаточно было израсходовать чуть более одного боекомплекта на ствол.

Поскольку активные боевые действия для эскадры еще далеко не были закончены, вопрос со снабжением боеприпасами и с заменой артиллерии нужно было начинать решать уже сейчас, пока еще есть из чего и чем стрелять. Единственным выходом было временное разоружение черноморских броненосцев, причем как по главному, так и по среднему калибрам. Так сказать на перспективу.

Поэтому, так же как и с десятидюймовками, оставалось только срочное изъятие артиллерии «Пантелеймона». А также немедленная отправка всех уже готовых двенадцатидюймовок из заделов по броненосцам «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» для черноморского флота и «Андрей Первозванный» и «Павел I» для балтийского.

Пушки, уцелевшие после боя, с разоружаемого во Владивостоке «Князя Суворова», сделавшие от 78 до 103 выстрелов, частью учебными снарядами, имеют пока незначительные признаки прогара и могут быть использованы для замены стволов на любом другом броненосце, но только в случае задержки с поступлением новых. Но из четырех его орудий главного калибра одно полностью непригодно из-за повреждения ствола. Артиллерия главного калибра «Сисоя», меньше участвовавшая в бою, еще вполне боеспособна.

Для перспективной замены башенной артиллерии «Наварина» и «Николая» вполне подойдут устаревшие орудия с черноморских броненосцев «Чесма» и «Екатерина II». При этом в башне «Николая», в случае, если удастся выполнить некоторые доработки, возможно установить вместо тридцатикалиберных пушек более мощные тридцатипятикалиберные. Это вызовет перегрузку примерно в 15–16 тонн, но существенно увеличит эффективность главного калибра.

По первым прикидкам, объем этих доработок не слишком велик, и это все вполне выполнимо силами Владивостокского порта и артиллерийских мастерских, хотя, естественно, потребует дополнительного времени. В крайнем случае «Николай» может быть спокойно перевооружен стволами с броненосцев «Екатерина» или «Синоп», совершенно идентичными тем, что стоят на нем сейчас.

Среднекалиберная артиллерия на всех кораблях была пока вполне пригодна, за исключением изношенных еще на Балтике в учебном артиллерийском отряде половины стодвадцаток все тех же малых броненосцев. А те орудия, что вышли из строя от боевых повреждений, могут быть быстро заменены с использованием снятых уцелевших с подбитых кораблей. Также планировалось вооружить все крупные пароходы современными трех-, пяти– и шестидюймовками. Но этим почти весь запас таких орудий с разоружаемых крейсеров и броненосцев будет исчерпан.

Кроме того, все, имевшиеся в арсенале до прихода эскадры шестидюймовые орудия уже были переданы в крепость и установлены либо на сухопутной линии обороны, либо на новых береговых батареях. Так что для их получения придется еще провести кучу согласований и измарать немало бумаги, что в конечном итоге выльется в потерю драгоценного времени.

Ознакомившись с документами по артиллерии, Рожественский составил телеграмму в ГМШ, продублировав ее депешей на имя императора, для ускорения дела. В этой телеграмме он предлагал рассмотреть вариант с арендой или приобретением достаточно крупного быстроходного судна, чтобы отправить боезапас и артиллерию морским путем. Это было бы много быстрее и проще, чем везти все это по единственной железной дороге, перегруженной армейскими перевозками. Но в этом случае следовало принять строжайшие меры к соблюдению секретности, в отношении как аренды, так и характера груза судна.

Помимо ускорения ремонта броненосцев и крейсеров и их предстоящего скорого и неизбежного перевооружения не менее важным вопросом было усиление сухопутной группировки войск в районе Владивостока, для создания существенных резервов, которые можно будет использовать в тактических десантных операциях. Главной целью этих операций будет повышение безопасности путей снабжения флота и всего Дальневосточного побережья с моря.

Очень важно было обеспечить скорейшее прибытие дополнительных регулярных войск, а не мобилизационных пополнений, обязательно с серьезной артиллерийской поддержкой. Для этого Рожественский предлагал императору и генеральному штабу отправить на Дальний Восток гвардейские полки, как наиболее боеспособные и укомплектованные, а также артиллерию, боезапас и прочие виды снабжения из «Особого запаса» Одесского военного округа.

Особо он настаивал на скорейшем решении всех этих проблем, так как любое промедление может сместить чашу весов не в нашу пользу и в корне изменить ход всей предстоящей кампании! Главнокомандующий Второй тихоокеанской эскадры считал, что на согласование изложенных им в телеграмме первоочередных вопросов и их реализацию имеется максимум полтора-два месяца. Потом будет уже поздно! Все это Зиновий Петрович подробно и аргументированно изложил в докладной записке, прилагавшейся к депеше. Еще раз пробежавшись по тексту составленных корреспонденций, командующий передал их для шифровки и скорейшей отправки.

Бегло просмотрев накопившийся ворох русских и иностранных газет, Рожественский задержался только на сообщениях о взрыве бомбистами кареты Витте, произошедшем еще 1 мая. В результате теракта погиб на месте министр иностранных дел Ламсдорф, а премьер-министр получил тяжелые ранения и скончался спустя два дня в больнице, не приходя в сознание. На его место назначен Столыпин, а министерство иностранных дел возглавил граф Остен-Сакен.

Бросилось в глаза вскользь упомянутое в одной из статей резкое ослабление профранцузского лобби в правительственных кругах, вызванное, в первую очередь, гибелью в результате теракта означенных персон, и активизация сторонников сближения с Германской империей. Был ли как-то связан с этим внезапный отъезд великого князя Алексея Александровича в Париж, не известно, но это неожиданное событие в разгар войны весьма удивило многих.

При разборе полученных из столицы телеграмм больше всего его порадовала одна, за личной подписью Николая II, в которой Рожественский освобождался от обязанностей начальника Главного морского штаба и одновременно назначался наместником императора на Дальнем Востоке и главнокомандующим всеми морскими и сухопутными силами, воюющими против Японии.

Именным указом Рожественскому присваивался чин генерал-адмирала и права принимать решения на месте по своему усмотрению. Столь широкие полномочия намного упрощали как управление всеми наличными силами на театре военных действий, так и решение сопутствующих проблем, связанных со снабжением и обслуживанием появившегося теперь у России тихоокеанского флота.

Именно флота, а не эскадры. Депеша с приказом о реорганизации наличных на Дальнем Востоке морских сил в Российский тихоокеанский флот была получена еще до того, как броненосцы Рожественского бросили якоря во Владивостоке. Вопрос о назначении командующего был уже решен, и в ближайшее время ожидалось прибытие назначенного на эту должность вице-адмирала Бирилева. Приказ о его назначении был подписан императором еще 8 мая. Теперь его поезд был где-то в пути. Во Владивостоке достоверно было известно лишь, что он отбыл из столицы 16 мая.

Кипу депеш своего штаба, предназначенную к отправке в Петербург с прошениями о предоставлении внеочередных званий за выдающиеся боевые заслуги и проявленное в бою мужество и находчивость вместе с приказами о награждениях офицеров и матросов Рожественский просмотрел особенно тщательно, дополнив общий список еще несколькими фамилиями, в том числе наиболее отличившихся капитанов пароходов, инженеров и мастеровых с каравана обеспечения эскадры.

Телеграмму императора о Высочайшем пожаловании кораблям «Князь Суворов», «Ослябя», «Россия» и «Громобой» кормовых Георгиевских флагов за мужество в бою командующий отправил в канцелярию с припиской немедленно оформить это приказом и зачитать в торжественной обстановке на всех кораблях и в береговых частях флота и гарнизона крепости в ближайшее время.

Командиров и офицеров удостоенных этой чести кораблей пригласить для вручения Георгиевских флагов в офицерское собрание при непременном присутствии на этом мероприятии возможно большего числа журналистов. Такое событие заслуживало повышенного внимания. За всю историю Российского флота за боевые заслуги награждались подобным образом только линейный корабль «Азов» за Наваринский бой да бриг «Меркурий» за бой с двумя турецкими линейными кораблями.

Разобрав полученную почту, Зиновий Петрович набросал черновики еще нескольких телеграмм в ГМШ и лично великому князю Александру Михайловичу. В них он, так же как и во многих предыдущих, отправленных еще на переходе, просил всемерно ускорить достройку новых минных крейсеров и ремонт тех, что вынужденно вернулись из-за поломок механизмов, с тем, чтобы обязательно включить их в состав готовящейся к отправке на Тихий океан новой, третьей, эскадры. Недостаточность минных, да и вообще всех легких сил, имевшихся на Тихом океане, была просто вопиющей.

Для несения сторожевой службы при базах планировалось широко привлекать паровые катера и миноноски, после существенных переделок по корпусу, улучшавших мореходные качества. Но и их тоже не хватало. Требовалась срочная переброска подобных судов по железной дороге с Балтики и Черного моря.

С отправкой этого пополнения он также просил поспешить. Однако в первую очередь нужно было максимально ускорить подготовку третьей эскадры, как уже стали именовать следующую волну подкреплений для воюющего флота, так как для удержания инициативы на море требовалось вывести корабли в море, а из-за боевых потерь сил было уже недостаточно для уверенных действий.

Кроме того, в специальной секретной телеграмме в Генштаб Рожественский требовал максимально срочно выслать во Владивосток все имевшиеся на складах горные орудия барановского калибра 63 миллиметра и особенно фугасные боеприпасы к ним. Эти легкие пушки были уже сняты с вооружения армии и сданы на хранение. Флотом планировалось широко использовать их при набегах на японское побережье. Имея легкий, просто и быстро разбирающийся лафет, эти пушки вполне подходили для высадки со шлюпок на необорудованный берег. А калибр, совпадающий с десантными пушками кораблей эскадры, упрощал снабжение.

Вызвав посыльного офицера, Рожественский отправил с ним все депеши на шифровку и затем на телеграф, а сам засел за составление более подробного и обстоятельного послания императору. В нем он обосновывал крайнюю важность, как с военной, так и с политической точки зрения, скорейшего выхода с Балтики подкреплений для Тихоокеанского флота. А также немедленной отправки на Дальний Восток всего необходимого снабжения для максимально быстрого развертывания во Владивостоке ремонтных мощностей, соответствующих сосредотачивающемуся там флоту. Для ускорения решения этого вопроса он предлагал в срочном порядке проработать варианты поставок нужного оборудования, материалов и специалистов из САСШ.

Закончив с корреспонденцией, он сразу же, как обычно без огласки, отправился в штаб крепости Владивосток решать вопрос о содействии местной военной и гражданской администрации в скорейшем привлечении паровозного депо и вагоноремонтного завода в Никольск-Уссурийске к ремонту и переоборудованию кораблей, даже не пообедав. Там-то командующий и узнал о беспорядках, имевших место, пока он отсыпался с похода.

В управе его встретил крайне недовольный и раздраженный комендант крепости генерал-лейтенант Казбек. Едва поздоровавшись, он начал высказывать претензии по поводу того, что с приходом флота город снова оказался охвачен беспорядками[43]. Мало того, флотские офицеры требуют в свое распоряжение еще и армейские части, занятые в обороне базы и обеспечении порядка на территории крепости! И это после всех безобразий, что произошли в городе после их прихода!

Он сообщил, что уже уведомил об этом, совершенно не уместном, по его мнению, запросе генерала Линевича и ждет от него телеграммы для окончательного решения. Также Казбек сообщил, что не сомневается в том, что Линевич, как начальник всех сухопутных и морских сил, действующих против Японии, его непременно поддержит и откажет в выделении войск. Даже более того, прикажет использовать пришедшие корабли и их экипажи с артиллерией для организации береговой обороны по образу порт-артурской.

Несколько ошарашенный такой встречей, Рожественский с трудом подавил вспышку гнева. Однако довольно быстро справился с эмоциями и ледяным голосом ответил, что войска ему нужны не для организации охоты и даже не для обороны, а для ведения активных действий на территории противника. Поэтому он считает любые проволочки в решении этого вопроса недопустимыми и даже вредительскими, граничащими с изменой, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Что на основании одной только этой вот телеграммы (с этими словами он выложил на стол депешу о назначении его наместником) у него достаточно полномочий, чтобы просто поставить в известность коменданта крепости о забираемых им из гарнизона войсках, даже невзирая на мнение по этому вопросу генерала Линевича.

Однако он не считает для себя возможным такое ведение дел и надеется на полноценное и эффективное сотрудничество берегового командования с флотским начальством в общем и очень важном для Державы деле. В этой связи наместник императора надеется, что все произошедшие в последние дни недоразумения могут быть быстро урегулированы к взаимному удовольствию сторон уже в ближайшее время.

Что касается организации береговой обороны, то флот всячески поддержит в этом армию, вплоть до выделения орудий с прислугой для дополнительных береговых батарей, средств связи и минеров для оборудования сигнальных постов и их комплектования. Но только в случае, если эта техника и люди не будут затребованы для обеспечения боеспособности самого флота, намеренного вести активные боевые действия, а не стоять в бухте, как было в Порт-Артуре.

Однако взамен флот требует всемерного содействия сухопутного командования в создании частей обеспечения, жизненно необходимых для действующей эскадры. А что касается «безобразий», так об этом разговор еще впереди, и виновные непременно будут наказаны.

Увидев императорский бланк телеграммы, Казбек несколько умерил свой гнев. Пока генерал изучал депешу и осмысливал её содержание, Зиновий Петрович успел, оглянувшись, обменяться выразительными взглядами с сопровождавшими его офицерами, дав понять, что о «безобразиях», о которых в общей суете ему так и не успели доложить, спросит с них в ближайшее время, причем с пристрастием. Когда же комендант, оторвавшись от чтения, поднял глаза на него, Рожественский снова был невозмутимым образцом уверенности в себе и своих действиях.

Прочитав телеграмму несколько раз и обдумав ее, а также все услышанное, и поняв, что от сотрудничества с этим адмиралом, сумевшим за неделю сделать больше, чем все, что были до него, вместе взятые, можно немало выгадать, комендант совсем успокоился и сказал:

– Учитывая ваши заслуги, авторитет и, несомненно, дельные предложения, я считаю, что нам есть о чем поговорить. Поэтому предлагаю начать беседу заново! Генерал-лейтенант Казбек – комендант крепости Владивосток. Чем могу служить?

Рожественский в ответ также представился с полным перечислением титулов и званий и протянул генералу руку, со словами: «Служить, надеюсь, вместе будем!»

Закончив, таким образом, обмен любезностями, генерал-лейтенант и генерал-адмирал обменялись рукопожатиями, после чего выпили чаю, начав говорить о деле. Этот разговор занял более двух часов. При этом то морские, то армейские офицеры неоднократно отправлялись на телеграф со срочными сообщениями, а управляющие вагоноремонтного завода и паровозного депо, оказавшиеся по случаю на станции Владивостока, были вызваны в управу под конвоем. Там они пробыли не долго. Им вручили чертежи требуемых от их предприятий изделий с четким ограничением по срокам и качеству, да вдобавок с максимальным соблюдением секретности, и отпустили в сопровождении полуроты солдат для несения караульной службы на становившихся военными предприятиях.

А в конце к совещанию присоединился еще и полицмейстер, получивший инструкции по активизации действий в выявлении и локализации японской агентуры в городе и окрестностях. При этом от арестов пока было настоятельно рекомендовано воздержаться, так же как и от огласки присутствия Рожественского на этом совещании, что вызвало полнейшее недоумение как у коменданта, так и у главы полиции. Только после довольно длительного разъяснения целесообразности таких мер на данном этапе в свете предоставления противнику заведомо ложной информации вопрос был снят.

Выйдя от коменданта, Рожественский, в сопровождении полицмейстера, отправился в городскую тюрьму для ознакомления с делами флотских арестантов, что сейчас там сидели. Туда же были вызваны флаг-офицеры Свербеев и Кржижановский с писарем и городской прокурор. А также начали свозить сидельцев с эскадры с гарнизонной «губы» и из всех полицейских участков и околотков города.

Когда столь представительное собрание ознакомилось с сутью большинства уголовных дел, заведенных «по погромам в городе Владивостоке, имевшим место 21 мая», пришли к выводу, что тяжких преступлений совершенно не было, никаких политических и антиправительственных действий также не отмечено. А посему, с учетом того, что последствия погромов уже устранены силами личного состава флота и пострадавшим выплачены компенсации за понесенный ущерб, все арестанты могут временно считаться не уголовными преступниками, а обычными дебоширами.

Судебные меры в отношении них могут быть перенесены на более поздний срок, даже с учетом строгостей военного времени. Все они немедленно передаются флотскому командованию под личную ответственность нового наместника императора на Дальнем Востоке для отбывания срока исправительных работ на кораблях эскадры и на берегу, по усмотрению штаба флота и в зависимости от серьезности содеянного. Их уголовные дела приостанавливаются до окончания боевых действий, после чего будут рассмотрены вновь с учетом обстоятельств дальнейшей службы.

Это решение устраивало всех, поскольку тюремное начальство спихивало со своей шеи сразу несколько сотен ртов, а флот возвращал себе столько же подготовленных специалистов. На этом заседание было окончено, и все разъехались по своим делам. А смутьянов и погромщиков вывели во двор тюрьмы и построили вдоль стены. Решение собрания им зачитал начальник тюрьмы, после чего они под конвоем комендантского взвода отправились в порт.

У ворот порта, уже в сумерках, конвой отпустили, а колонну арестантов провели на пристань, где стоял разгружаемый от боезапаса и артиллерии крейсер «Россия». Здесь их уже ждал командующий.

Когда бывшие арестанты замерли, словно съёжившись, под его грозным взглядом, он устроил им выволочку с использованием всего флотского лексикона. За 15 минут каждый из них осознал всю глубину своей вины перед жителями РУССКОГО города Владивостока, так долго ждавшего их. А также перед остальными моряками из экипажей кораблей, чью честь они запятнали своим дебошем. И, наконец, перед всей Россией, считающей их всех до одного героями и чудо-богатырями.

Закончил речь Рожественский словами: «Вина ваша велика, но и заслуга огромна! Вам дается шанс начать все заново. Отныне вы не относитесь к флотскому экипажу, а являетесь штрафным батальоном флота. Сумеете отслужить – вернетесь во флот, и дела ваши непотребные никто не вспомнит, а если нет, то себя вините!»

Общее впечатление усиливалось еще и тяжелыми взглядами всех, кто был занят в работах на крейсере за спиной адмирала, так что теперь каждый из проштрафившихся горел желанием искупить свою вину любым способом, хоть в пекло посылай, все исполнят.

Оставшись довольным результатом разъяснительной беседы, Рожественский приказал штрафникам идти отсыпаться, где покажут, но до завтрашнего утра самим организоваться, выбрать старших и в дальнейшем всемерно участвовать в работах на стоящих в заводе и у стенок порта кораблях под руководством флотских инженеров и портового начальства. Дальнейшую их судьбу он обещал решить в ближайшее время, подчеркнув, что все теперь зависит только от них самих.

Закончив с этим неприятным вопросом, командующий отбыл на свой флагман, где его уже ждали офицеры, участвовавшие в артиллерийских опытах на полигоне в бухте Парис, и срочно созванные со всех кораблей первого и второго рангов артиллерийские офицеры. Результаты стрельб «Богатыря» были, мягко говоря, ошеломляющими. О малом разрушительном действии наших снарядов уже догадывались. Но такого не ожидал никто.

Глава 3

Стрельбы проводились из 152-миллиметрового скорострельного орудия Кане с трех кабельтовых. При этом новые фугасные снаряды с двухкапсюльными взрывателями и пироксилиновой начинкой если и взрывались, то лишь в 30–40 метрах за целью, оставляя после себя в стальных конструкциях аккуратные круглые отверстия, легко поддающиеся заделке. Внутренние конструкции, не задетые самим телом снаряда, чаще всего оставались совершенно целыми, а воронка от разрыва в мягкой глинистой почве позади мишени получалась всего чуть больше полуметра диаметром и еще меньше глубиной. И это те самые снаряды, что до сих пор состоят на вооружении и использовались в цусимском бою!

Зато старые снаряды, снаряженные бурым порохом и взрывателями Барановского, каждый раз срабатывали в полуметре или чуть более за первой же преградой с весьма серьезным фугасным действием. Так, например, одним попаданием были напрочь разбиты все внутренности водотрубного котла.

По своему воздействию эти снаряды сильно отличались от того, что было у противника. Намного уступая в силе взрыва, они производили основные разрушения преимущественно крупными осколками уже внутри, в то время как большая часть японских снарядов даже тонкую обшивку пробивали уже взрывной волной. А образовывавшиеся при этом в огромных количествах осколки чаще всего имели малую пробивную силу, ввиду незначительной собственной массы, и легко задерживались даже тонкими стальными переборками[44].

В этой связи комиссия рекомендовала боезапас действующих кораблей флота «Нахимова» и «Наварина» с не скорострельной артиллерией перекомплектовать, по возможности, «тяжелыми» стальными снарядами «старого» образца, что было начато еще в походе после доставки боеприпасов и трубок Барановского из Севастополя. Некоторый запас подобных снарядов имелся на складах крепости. Одновременно в срочном порядке начать работы по возможной замене пороха в таких снарядах на другую взрывчатку, для усиления разрывной силы, и по мере готовности этих боеприпасов заменять ими боекомплект кораблей.

Часть «старых» шестидюймовых снарядов по распоряжению нового заместителя начальника снарядных мастерских лейтенанта Плансона уже начинили мелинитом вместо пороха, подготовив для опытов. По два восьми– и двенадцатидюймовых снаряда должны были подготовить к утру и доставить на дежурные корабли. Однако затем этот план изменили, решив из соображений безопасности испытать «опытные» боеприпасы стрельбой из береговых орудий.

Вообще, этот деятельный молодой офицер с «России», автор брошюры «Курс артиллерии для учеников комендоров», изданной еще до войны, после ранения в цусимском бою отстраненный от плавания и перебравшийся во Владивостокские снарядные мастерские, сделал очень многое для быстрого и качественного улучшения снарядного парка флота.

Именно им, совместно с лейтенантом Пржиленцким и мичманом князем Щербатовым были разработаны все методики замены взрывчатой начинки, взрывателей и запальных трубок в русских снарядах, в массовом порядке применявшихся на Дальнем Востоке в последние месяцы войны. Именно тех снарядов, которые разрушили японские крепости от Майдзуру до мыса Канон и отправили ко дну остатки объединенного флота.

Пржиленцкий и Щербатов, кроме того, в течение месяца разрабатывали методику производства аммонала на борту стоявшего в порту на приколе и разбираемого на запчасти крейсера «Россия». Хотя опыты были вполне успешными, производство аммонала в достаточном количестве во Владивостоке было невозможно по причине недостатка расходных материалов и отсутствия нужного для этого оборудования.

Изготовленной ими в кустарных условиях взрывчаткой снарядили шесть двенадцатидюймовых снарядов, поступивших затем в боекомплект броненосца «Александр III». Все они были израсходованы в ходе учебных стрельб 13 июня и показали большую разрушительную силу. К сожалению, использовать такие боеприпасы в боевых условиях возможности не было.

Выслушав доклад и изучив представленные схемы, Рожественский распорядился создать при штабе специальную комиссию для разработки мер по повышению эффективности боеприпасов и их всесторонним испытаниям, а также по доработке противоосколочной защиты, особенно мамеринцев шестидюймовых башен новых броненосцев, неоднократно заклинивавших в бою.

В ГМШ и Артиллерийский комитет была отправлена срочная телеграмма с описанием и анализом итогов сегодняшних стрельб и запросом о срочной отправке во Владивосток всех имеющихся на данный момент в наличии тонкостенных бомб Рудницкого, опытная партия которых была закуплена морским ведомством еще в 1903 году. Также в этой телеграмме указывалось на необходимость срочного начала массового производства подобных боеприпасов всех калибров.

Приказом по флоту из погребов всех кораблей изымались все оставшиеся «новые» снаряды с взрывателями Бринка. Весь остаток таких снарядов надлежало в срочном порядке передать в мастерские порта для переснаряжения и замены взрывателей в максимально сжатые сроки.

Для проведения этих работ начали оборудовать специальные снарядные мастерские на острове Русский, неподалеку от мыса Старицкого, под которые приспособили часть подсобных помещений батареи Ларионовская на пике, прикрывавшей западное устье Босфора – Восточного и вход в бухту Новик.

Артиллерийские опыты было решено продолжить и систематизировать, с целью получения достоверной картины эффективности всех типов имеющихся боеприпасов. На следующий день были намечены стрельбы на полигоне из противоминных орудий и «обуховских» шестидюймовок. А затем планировалось отстреляться и главными калибрами «Нахимова» и «Наварина» с обязательным фиксированием результатов. Для большей наглядности решено было привлечь фотографов с эскадры. Охрана полигона отныне усиливалась, и на его территорию доступ посторонних лиц строжайше запрещался. Разошлись все только за полночь.

С рассветом Рожественский был уже на заводе, где встретился с флагманским механиком Политовским, руководившим подготовкой дока к постановке в него «Орла». С ним обсудили дополнительный список работ по корабельному оборудованию, которые возможно передать в депо и вагоноремонтный завод. В числе прочего им планировалось поручить ремонт электрического и трюмного оборудования, а также изготовление противоосколочной защиты и новых облегченных броневых артиллерийских рубок.

Чертежи для всего этого уже были подготовлены Политовским, а материалы (листовая и броневая сталь, угольники и профили) были заказаны из европейской части страны. Но чтобы не ждать их доставки несколько недель, это все планировалось пока брать на разбитых броненосцах и крейсерах, используемых сейчас как источники материалов и запчастей. Более широкое привлечение железнодорожников к реконструкции и восстановлению боеспособности флота позволило бы несколько разгрузить мастерские порта и, возможно, серьезно сократить сроки необходимых работ.

Здесь же, на заводе, командующего нашел и Костенко, всего лишь за ночь подготовивший проекты перевооружения обоих «князей» на единый калибр в 152 мм. Его проекты были тут же рассмотрены на совещании штаба и инженеров, при активном участии Политовского, одобрившего идею в целом, но усомнившегося в её исполнимости при теперешней загруженности завода и порта.

Зиновий Петрович предложил обсудить этот вопрос напрямую с инженерами и администрацией базы и завода и распорядился отправить за кем-нибудь с «Камчатки» и за контр-адмиралом Греве, для немедленной организации производственного совещания с обменом опытом, после чего засел за изучение проектов, под комментарии автора.

Они ему определенно нравились. Планировалось разместить на каждом из старых крейсеров по восемь 152-мм пушек Кане, использовав, образовавшийся после разоружения «Суворова», «Осляби», «России» и Громобоя» запас. Причем в бортовом залпе после предлагаемой перестройки могли участвовать целых 7 орудий, так как почти все они размещались в диаметральной плоскости. Кроме унификации артиллерии и усиления бортового залпа, подобная перестройка позволяла пустить освобождавшиеся 120-мм с «Князей» на довооружение и замену разбитых и изношенных пушек на броненосцах береговой обороны, как раз стоявших на ремонте у стенок завода.

Зацепившись слухом за слово «довооружение», Рожественский потребовал пояснений. Оказалось, что малые броненосцы Костенко также не обошел вниманием. Он предлагал на них срезать небронированные казематы из двух слоев обычной судостроительной стали с толстой палубой над пушками и все лишние надстройки вдоль бортов между ними на шкафуте, заменив их легкими противоосколочными щитами на орудиях с кольцевыми ограждениями от волн, и установить по дополнительной стодвадцатке между уже имеющимися позициями. Удалить все навесные палубы вокруг труб, разместив на надстройках батареи трехдюймовок с нормальными секторами обстрела. Тяжелые фок-мачты заменить легкими с бронированными артиллерийскими рубками новой конструкции из тонкой брони, снятой с выведенных из состава флота броненосцев. Такие рубки, прикрытые 28-мм броней, будут почти вдвое легче тех, что имеются сейчас. Броню на них можно взять из горизонтальной защиты носовых и кормовых казематов «Суворова». Расчеты весовой нагрузки прилагались. Из них следовало, что при усилении вооружения корабли еще и облегчались почти на 7 тонн.

Одобрив и этот проект, Рожественский уже начал прощаться с Политовским, но вынужден был снова задержаться. Оказалось, что Костенко, помимо основного задания и проекта перестройки броненосцев береговой обороны, подготовил еще и предварительные проекты перевооружения базирующихся на Владивосток номерных миноносцев, с примерным расчетом изменения весовой нагрузки от замены неподвижных носовых минных аппаратов 75-мм пушкой, устанавливаемой в средней части корпуса. Эта позиция орудия, при некотором уменьшении секторов обстрела, позволяла максимально эффективно его использовать, так как воздействие качки оказывалось минимальным.

Наброски проекта очень заинтересовали командующего, предложившего проработать возможные варианты более детально и применительно к возможностям базы в данный момент. Все эскизы он забрал с собой, сказав, что это нужно непременно обсудить со штабом, предложив инженеру сейчас же отправиться на «Орел». Но Костенко остался на заводе, сославшись на неотложные дела. Рожественский не возражал и тепло поблагодарил молодого инженера за его работу, сказав, что «именно такие люди и есть будущее России!».

Покинув контору завода уже перед обедом, он отправился на «Орла», где начиналось собрание штаба. На нем были рассмотрены все проекты Костенко, вызвавшие поначалу много споров. В проекте «Князей» вызывала опасения кажущаяся чрезмерной скученность артиллерии вокруг оконечностей, но после обсуждения сошлись во мнении, что именно такая компоновка позволяет максимально защитить как сами орудия, так и подачу боезапаса.

В броненосцах береговой обороны сомнительной выглядела установка еще двух орудий при почти неизменном боезапасе для них. Однако доводы артиллерийских офицеров о том, что наличного боезапаса для ведения продолжительного боя на больших дистанциях все равно недостаточно, а в скоротечных стычках в условиях ближнего боя в полтора раза большая численность довольно мощных скорострелок и, соответственно, возросшая огневая производительность может серьезно помочь, возымели свое действие, и проект перестройки и перевооружения был принят. Но с обязательным условием его исполнения в течение 20 дней.

По миноносцам много вопросов вызвало возможное ухудшение остойчивости, поэтому окончательное решение по ним отложили до предоставления полных расчетов весовой нагрузки и остойчивости, хотя признавалось допустимым ослабление торпедного вооружения до одного поворотного минного аппарата. Однако, несмотря на неопределенность ситуации, Рожественский настоял на предварительной проработке тактики использования подобных судов (с ослабленным или вообще снятым минным вооружением, обладающих малым водоизмещением и осадкой, но с артиллерией на уровне истребителей и с приличным ходом).

Затем обсудили потребности флота в материалах, необходимых для выполнения запланированных работ, и наметили первоочередные мероприятия по усилению и повышению эффективности береговой обороны залива Петра Великого. Единодушно сошлись во мнении, что более-менее надежную оборону можно организовать лишь с использованием минно-артиллерийских позиций на входе в Амурский и Уссурийский заливы.

А для их создания, по предварительным расчетам, нужно было не менее 3000 мин заграждения, которых на Дальнем Востоке почти не было. Кроме того, для постановки наступательных минных заграждений (так решили назвать минные поля, выставляемые на коммуникациях противника) было бы желательно иметь их еще не менее 1500–2000 штук.

В условиях, когда с Россией Владивосток связывала одна железная дорога, доставка такого количества мин, параллельно со всем остальным снабжением представлялась весьма затруднительной. Развернуть производство якорных мин в самом Владивостоке оказалось невозможно из-за полного отсутствия подходящих для этого предприятий, поэтому решили попробовать закупить мины в Америке, о чем отправили телеграмму в ГМШ. Туда же полетели и другие депеши с запросами, самой важной из которых была заявка на взрывчатку, в том числе и на новый немецкий тол, которым планировалось снаряжать снаряды.

Так же единодушно пришли к выводу, что для уверенных действий флота необходима устойчивая дальняя радиосвязь. Поскольку при продолжении кампании предполагалось разделение оставшихся сил на отдельные отряды, действующие автономно, но в рамках одного общего плана, вопрос согласования этих действий был весьма актуальным.

Для этого в каждом отряде кораблей обязательно должен быть передатчик дальнего действия по типу того, что имеется сейчас на «Урале». Такая же станция, или даже не одна и более мощная, должна быть и на берегу, для обеспечения возможности управления отрядами из штаба флота. В связи с этим признавалось необходимым срочно заказать не менее 5 подобных станций. Запрос на станции был также немедленно отправлен в столицу, причем общее число необходимых комплектов было утроено.

Старые номерные миноносцы Владивостокской базы также решили оснастить беспроволочным телеграфом, для чего каждый из них должен был в ближайшее время получить по две новые легкие мачты для растяжки антенн. Их изготовлением решили озадачить железнодорожников. Оставалось только решить, где добыть нужное количество радиооборудования. Конечно, можно было всемерно использовать станции разбитых судов, которые, по заверениям специалистов, удастся восстановить. Но на всех их не хватало. Тогда решили снять радио еще и с «Александра» с «Сисоем», явно надолго застрявших в ремонте. Для ускорения дела помогать с монтажом и обслуживать радио на миноносцах будут те же минеры, переведенные вместе с оборудованием.

Для более надежной работы службы наблюдения за морем предполагалось развернуть сеть телеграфных станций и на островах на южных подступах к заливу Петра Великого. Это было проще, быстрее и дешевле, чем ставить туда радио. К тому же телеграфная связь не зависит от погоды и соответственно надежнее любой светосигнальной, что особенно важно для Приморья с его частыми летними туманами.

После совещания, отправив всех офицеров, что с ним были с различными поручениями, адмирал отправился на базу подводных лодок, в качестве которой использовался пароход «Шилка». Когда его катер пришвартовался к борту, командующий поднялся на палубу, где его встретил дежурный офицер лейтенант барон Трубецкой – командир подводной лодки «Сом», единственной, стоявшей пока без дела у своей базы.

Барон первым делом предложил командующему отобедать, но Рожественский изъявил желание сначала осмотреть подлодку, на что было потрачено более получаса. При этом молодой лейтенант объяснял внутреннее устройство лодки, стараясь загородить собой бензомотор, весь в подтеках масла, так как «Сом» только что вернулся из дозора.

Однако это не помогло. Почти отодвинув командира, адмирал прошел в корму, дотронулся рукой до еще теплого двигателя, посмотрел на свои испачканные мазутом пальцы, понюхал их и задал совершенно неожиданный вопрос: «Как же вы всем этим дышите, когда погружаетесь? Какова скорость вашей лодки, глубина погружения?»

Вопросы следовали один за другим, так что лейтенант едва успевал отвечать. Он был немало смущен сначала тем, что адмирал обнаружил грязь на вверенном ему корабле, а после уже таким вниманием высокого начальства к технической и даже бытовой части службы ее экипажа. Но это был явно не праздный интерес большого начальника. По вопросам чувствовалось, что Рожественский хочет понять, насколько серьезную силу представляет собой этот принципиально новый и не освоенный еще в должной мере вид оружия[45].

Закончив осмотр лодки, офицеры поднялись на борт плавбазы и продолжили беседу уже за обеденным столом, где к ним присоединились также прибывшие по вызову командиры лодок, стоящих в заводе на ремонте и достройке. Командующий слушал своих собеседников очень внимательно, как обычно отмечая что-то в блокноте.

Выяснилось, что кроме «Сома» в крепости имеется еще две боеготовые лодки. «Фельдмаршал граф Шереметев», приписанная к гвардейскому экипажу, несет дозорную службу у острова Аскольд, а «Касатка» ждет очереди на ремонт, так как на самой «Шилке» не то что ремонтироваться, а даже жить затруднительно. Еще одна лодка, «Скат», готовится к практическим стрельбам и пока еще только осваивается экипажем. Сегодня с утра она вышла в учебный поход к острову Попова. «Дельфин» пятого мая поврежден взрывом паров бензина и не боеспособен. Подлодка «Налим» уже полностью прошла курс боевой подготовки, но после произошедшего девятого мая взрыва аккумуляторной батареи ждет новых аккумуляторов и в море не выходит. Ее экипаж временно используется на строительстве береговых укреплений. В течение одного-двух месяцев ожидается введение в строй двух лодок типа Лека – «Осетр» и «Кефаль», если не будет задержек с поставками, каковые уже случались неоднократно. Их экипажи уже сформированы, но в данный момент также задействованы где-то на берегу.

На вопрос: «Насколько серьезен необходимый уже боеспособным лодкам ремонт?» командующему ответили, что все работы можно выполнить за день, максимум полтора. На «Касатке» после переделки балластных цистерн нужно устранить выявленные небольшие недостатки, а на «Скате» починить привод горизонтального руля, но лодки уже неделю стоят в очереди. Там же в заводе с начала мая почти не ремонтируется лодка «Дельфин». И так продвигавшиеся не слишком успешно работы с приходом эскадры вовсе встали.

Выслушав все это, Рожественский нахмурился, затем сказал: «Предлагаю вам в трехдневный срок, а лучше еще раньше собраться всем отрядом и составить записку с указанием всего необходимого для скорейшего приведения в полную боеготовность всех имеющихся лодок. Все подводные лодки сводятся теперь в отдельный отряд подводного плавания. Кого назначить старшим, решите сами. С несения дозорной службы ваш отряд снимается. От строительных и прочих работ на берегу, безусловно, тоже. В ближайшее время получите в качестве базы госпитальное судно «Кострома», где будете иметь гораздо больше возможности для полноценного отдыха.

Из порта «Кострома» перебазируется в бухту Новик, для соблюдения секретности. Ремонт и обслуживание техники отряда поручим плавмастерской «Ксения». Вам надлежит теперь максимально сосредоточиться на боевой подготовке и разработке тактических приемов применения подводных лодок. Вопросы взаимодействия с другими отрядами в процессе боевой подготовки согласуете через штаб. Всемерное содействие со своей стороны я вам обещаю, но и от вас жду многого и надеюсь на вас!»

После чего тепло простившись, отбыл на свой флагман.

Было уже совсем темно. На пути в бухту Новик катер трижды останавливали дозорные суда, что каждый раз вызывало улыбку одобрения у Зиновия Петровича. На «Орле» Рожественский затребовал к себе уже вернувшихся с полигона артиллеристов для доклада о результатах сегодняшних стрельб.

Их доклад по противоминной артиллерии был так же неутешителен, что и предыдущий. 75-мм снаряды пробивали стальные конструкции с минимальным ущербом для них, взрываясь далеко не всегда, 47-мм гранаты взрывались, но их мощности было недостаточно для нанесения серьезных повреждений атакующим миноносцам. А заряда 37-мм снаряда хватало лишь на то, чтобы расколоть его корпус или даже просто вырвать донный взрыватель. Никаких разрушений произвести он был не в силах. Осколки просто падали и ничего не пробивали.

Разглядывая схемы и зарисовки, слушая Берсеньева, командующий все больше мрачнел. Потом приказал ускорить работы со снарядами, а на полигоне использовать для опытных стрельб один из трофейных миноносцев, поскольку это позволяло без сооружения макетов, на что требовалось время, произвести натурные испытания доработанных снарядов уже через два дня.

Затем флагманский артиллерист приступил к докладу о результатах испытаний мелинитовых и «улучшенных» пироксилиновых «старых» стальных снарядов, выпущенных из устаревших орудий, аналогичных установленным в барбетах и казематах «Нахимова» и «Наварина». Начинка снарядов состояла из французского мелинита и флегматизированного пироксилина 12–15 %-ной влажности, а взрыватели заменили трубками Барановского. Стреляли с той же дистанции, но картина была уже совсем другой.

Шестидюймовые снаряды производили значительные разрушения. Старая деревянная баржа-мишень после такого попадания лишилась кормы, разбитой напрочь силой взрыва. От попадания 203-миллиметрового фугасного снаряда коечные сетки, закрепленные на берегу, перебило пополам, скрутив в жгуты их обшивку, а за ними во влажной почве образовалась воронка диаметром около 4 метров.

Уверившись, хоть и не до конца, в безопасности стрельбы, руководивший учениями флагарт Берсеньев решил рискнуть. По его распоряжению, припасенный на всякий случай двендцатидюймовый снаряд доставили на борт «Наварина», дымившего на якоре рядом с полигоном, и зарядили в правое орудие носовой башни. Заряд пороха был подобран таким образом, чтобы при выстреле с четырех кабельтовых стальная граната при подлете к цели имела скорость как при выстреле с трех миль.

Уже под вечер все хлопоты были закончены, и в сумерках наваринский главный калибр произвел пробный выстрел по сваленным в солидную кучу старым железным конструкциям. Снаряд удачно попал в старый огнетрубный котел, который в результате разорвало со внутренней стороны, буквально вывернув на изнанку. При этом входное отверстие также разорвало, сделав рваную пробоину с вывернутыми наружу краями, крайне неудобную при заделке в море подручными средствами. А крупные осколки прошили металлические конструкции не только вокруг, но даже и в полукабельтове от места разрыва. Подобный эффект, правда, в разы слабее, уже наблюдался при разрыве восьмидюймовой стальной бомбы. В то время как на меньших калибрах совершенно сходил на нет.

Эти результаты уже вселяли некоторый оптимизм. Опыты с такими снарядами решили продолжать и далее, с целью выяснения их надежности и безопасности для своего корабля. Также решили проверить и доставленные из Севастополя трубки Барановского, установленные в снаряды еще в походе. В цусимском бою отмечалось частое несрабатывание таких взрывателей. Для проведения непрерывных опытных стрельб, согласно составленному артиллерийской комиссией графику, на полигон выделялись дополнительно по одному шестидюймовому и девятидюймовому орудию Обуховского завода и одна 152-миллиметровая пушка системы Канэ с необходимым количеством боеприпасов и соответственным увеличением штатов полигона.

Расставшись со старшим флагманским артиллеристом, Рожественский занялся изучением аналитической записки капитана первого ранга Брусилова, названной: «Возможные варианты развития наступательных действий флота на японских коммуникациях, опираясь на базу Владивосток». Этот офицер был назначен командиром крейсера «Громобой» после ранения Дабича в бою с крейсерами Камимуры. Но получив назначение только к концу февраля 1905 года, прибыл во Владивосток уже после ухода своего корабля к Рожественскому.

Оказавшись в опустевшей базе, только что покинувший пост начальника стратегической части в одном из отделов Главного Морского штаба Лев Александрович, опираясь на свой предыдущий опыт службы в должности флаг-капитана начальника эскадры Тихого океана и плаваний на «Рюрике», «России» и миноносцах, занялся теоретическими проработками. К своей работе он смог привлечь офицеров из штаба и капитанов пароходов, хорошо знавших театр боевых действий и оставшихся на берегу.

С приходом эскадры эти разработки были изучены уже штабом Рожественского, также занимавшимся подобной работой на переходе. В итоге, в результате взаимодополнения двух совершенно разных теоретических выкладок, получился вполне законченный основательный документ.

В попавшей на стол командующего записке уже были обобщены предложения всех офицеров эскадры, штаба, а также ветеранов отряда крейсеров и командиров миноносцев, заслуживавшие внимания и дальнейшей проработки. А также учтен последний опыт океанского плавания современных боевых кораблей, без возможности портового обеспечения.

Из всех вариантов самым эффективным, в плане нанесения ущерба противнику, признавался выход на оперативный простор южнее Цусимы, но при этом возникали естественные сложности со снабжением, так как подобный рейд должен был осуществляться значительными силами и быть достаточно продолжительным, чтобы оказать заметное влияние на японские военные перевозки. Русских баз южнее Владивостока не было, а бункеровка в нейтральных портах представлялась рискованной и затруднительной, учитывая значительное британское присутствие в регионе.

В записке предлагался вариант временной оккупации одного из островов архипелага Рюкю под угольную станцию, со снабжением углем и прочими припасами из Сайгона. Это должен был быть остров с подходящей гаванью для стоянки крупных судов, достаточно удаленный от судоходных путей и не имеющий телеграфной связи с основной Японией. Самой подходящей кандидатурой, с навигационной точки зрения, выглядел остров Окинава, но он не подходил из-за проходившей через него телеграфной линии Нагасаки – Формоза. Впрочем, и без Окинавы найти укромную бухту для перегрузки угля среди множества этих островов, частью не обитаемых, не так давно аннексированных Японией, было вполне реально.

По данным штаба, полученным от командира интернированного в Сайгоне крейсера «Диана» капитана первого ранга Ливена, там на береговом складе и 15 пароходах уже имелось около 39 000 тонн угля. Еще какое-то количество было закуплено Гинзбургом в конце апреля в Шанхае и также вывезено пароходами в Сайгон. Это еще примерно 20 000 тонн. А последнюю партию купленного в Шанхае угля, по непроверенным пока данным около 50 000 тонн, англичане арестовали на берегу, не дав погрузить.

Таким образом, уголь южнее Цусимы был. Оставалось лишь организовать встречу угольщиков с рейдерами, что было весьма не просто, учитывая возможности связи, навигации и погодные условия. Этот вопрос требовал серьезной проработки и зависел от многих, пока не определенных факторов. В первую очередь от готовности к рейду наших крейсеров. Поэтому его окончательное решение отложили до прояснения ситуации, продолжив работу по отработке способов связи с угольщиками. Вероятные трудности с согласованием действий из Владивостока и Сайгона были вполне разрешимы по средством телеграфа, работавшего вполне надежно.

Организацией угольного конвоя в Сайгоне, по планам штаба, должен был заняться светлейший князь А. А. Ливен, уже занимавшийся наймом пароходов для снабжения второй эскадры ранее. Этот распорядительный офицер, после прихода туда смог навести должный порядок как на складе, так и в порту, наладив дружественные отношения с местной колониальной и военной администрацией, весьма нам симпатизировавшей. Что в достаточной мере проявилось во время стоянки в Индокитае. Кодовую телеграмму о подготовке к выходу в море по первому требованию нескольких пароходов ему планировали послать сразу после прояснения ситуации, а пока с нарочным решили отправить соответствующий приказ штаба флота и особо секретные рекомендации и коды для телеграфного сообщения с Владивостоком и Петербургом.

Уже готовившийся выехать к князю Ливену офицер походного штаба Рожественского мичман Ростамович попутно должен будет доставить свежую штабную корреспонденцию нашему военному представителю в Шанхае полковнику Десино. А также отправить оттуда один из наших пароходов на встречу со вспомогательными крейсерами для передачи им приказа о скорейшем возвращении во Владивосток и инструкций на переход.

Вторым вариантом действий на вражеских судоходных трассах был прорыв наших крейсеров и пароходов-рейдеров в Тихий океан через пролив Цугару. Этот прорыв был возможен, но имел бы лишь набеговый характер, так как действия нашего флота не могли распространяться много южнее Токийского залива, опять же из-за отсутствия передовых пунктов снабжения, что уже подтвердилось рейдом владивостокских крейсеров в июле 1904 года. Грузить уголь в Тихом океане с борта другого судна было не реально по погодным условиям. Несмотря на большой международный резонанс, это все же было кратковременное и не достаточно эффективное воздействие.

Вопрос увеличения времени нахождения наших рейдеров у вражеского Тихоокеанского побережья можно было решить вахтовой службой в тех водах наших больших пароходов-крейсеров. Обладая гораздо большей автономностью и сменяя друг друга для необходимого ремонта и бункеровки хоть во Владивостоке, хоть на островах Рюкю, они могли организовать постоянные дозоры на основных судоходных трассах.

В качестве угольной станции для подобной, фактически автономной экспедиции, предлагалось использовать Порт Лойда на островах Бонин, к югу от Токийского залива, куда можно было отправить несколько пароходов с углем и прочими видами снабжения из того же Сайгона. Однако в этом случае признавалось, что действия одних вспомогательных крейсеров на восточных подходах к внутреннему японскому морю и Токийскому заливу были слишком рискованны.

К тому же крейсерство у Тихоокеанского побережья, из-за огромной протяженности коммуникаций не могло перекрыть полностью движение судов этими маршрутами. К тому же оно не оказывало почти никакого влияния на снабжение японских армий в Маньчжурии и на подвоз сырья и промышленной продукции из Европы через порты острова Кюсю и Симоносекский пролив, где шел основной грузопоток, а следовательно, и на ход войны в целом влияло не слишком сильно, при значительном риске всей операции и огромных затратах. Поэтому этот вариант признавался менее целесообразным.

Существенно усилить давление на японские войсковые коммуникации между метрополией и портами Кореи и Китая было возможно лишь при резком сокращении расстояния до них, то есть при оккупации Цусимы. При всей, кажущейся невероятности этой идеи, её реализация сулила колоссальные преимущества. Одновременно прерывалась прямая телеграфная связь японских армий в Корее и Маньчжурии с метрополией, осуществлявшаяся по кабелям, шедшим через этот остров, а пути подвоза снабжения оказывались под ударом не только крейсеров, но также и наших легких сил, в том числе миноносцев и даже возможно подводных лодок. Более того, при базировании передовых отрядов флота на Цусиму становились досягаемыми даже такие крупные пункты снабжения армии маршала Оямы, как Чемульпо, Порт-Артур и Дальний.

В то же время сразу возникала проблема снабжения столь удаленного гарнизона. Однако в этом случае безопасность наших коммуникаций довольно надежно могла быть обеспечена при контролировании северо-восточного корейского побережья вплоть до Гензана, что теперь было вполне реально, и при нейтрализации японской базы Майдзуру в заливе Вакаса.

Ни в Корее, ни в заливе Вакаса крупных сил японского флота никогда раньше постоянно не базировалось, поэтому нейтрализация этих пунктов внезапным ударом или даже овладение ими (как предлагалось в случае с Гензаном) было вполне выполнимо. Однако требовалась основательная разведка и подготовка.

Даже в случае, если Цусиму в итоге придется оставить, подобный рейд нанесет непоправимый ущерб имиджу Японской империи. Но при этом необходимо провести полноценную организованную эвакуацию, чтобы это не было похоже на бегство и разгром.

Отложив штабные выкладки, Рожественский начал раскладывать на столе большую карту, прилагавшуюся к записке и склеенную из нескольких, так как ни одной подходящей, охватывавшей весь предполагаемый театр боевых действий, просто не было. Но на столе она не поместилась, и ее пришлось расстилать на полу. Масштаб мысли штабных стратегов и охватываемые войной территории впечатляли! Снова взявшись за записи и вооружившись линейкой, Зиновий Петрович продолжил изучение, порой отходя от карты подальше, чтобы окинуть взглядом всю картину.

Так продолжалось еще около часа, после чего, немного поразмыслив, командующий занялся составлением приказа для капитана первого ранга Ливена, мичмана Ростамовича и предварительного плана мероприятий, по разведке и блокированию Майдзуру и оккупации Гензана, с последующей атакой Цусимы. Закончив работу с документами уже далеко за полночь и сразу отправив их в штаб с нарочным с приказом немедленно принять к исполнению, Рожественский наконец лег отдыхать. Но в отличие от похода, не в легкое парусиновое кресло на мостике броненосца, а в постель в своей каюте, что обеспечивало, хотя и краткий, но все же полноценный отдых.

Подводники появились у Рожественского уже через день после его визита, представив на рассмотрение обширный список необходимых запчастей и оборудования. В ходе дальнейшего обсуждения пришли к выводу, что самым надежным и быстрым способом получить все это является закупка в САСШ. Нашему атташе в Сан-Франциско тут же отбили телеграмму со списком, а госпитальное судно «Орел» получило приказ готовиться к срочному переходу через океан. Спустя трое суток «Белый Орел» покинул бухту Золотой Рог и через Курильские острова ушел на восток.

Не менее насыщенным для нового наместника, да и для всех в крепости, выдался и следующий день, и вся неделя, и еще несколько следующих. Город быстро привык жить на осадном положении, которое было введено вскоре после прибытия второй эскадры. Некоторые неудобства вполне компенсировались существенным осложнением работы японским шпионам. Об их арестах по городу ходили настоящие легенды, вплоть до откровенных небылиц.

Кроме того, осадное положение позволило существенно упростить некоторые юридические процедуры, связанные с угрозой обороноспособности крепости. Так, всего за неделю было арестовано и отправлено на исправительные работы в Сучанские угольные копи четверо интендантов, пойманных на воровстве, и двое купцов, желавших нажиться на поставках гнилого провианта и материалов для ремонта кораблей флоту. Кроме них набралось еще два вагона прочей «шпаны», кормившейся в мутной воде и мешавшейся под ногами.

После этих арестов цены на продукты упали аж на треть, а необходимые для гарнизона и флота взрыватели, котельные трубки и даже листовая сталь, правда в ограниченном количестве, нашлись на складах порта и железнодорожных складах Никольск-Уссурийска. К тому же совершенно неожиданно выяснилось, что почти все недостающее оборудование для ввода в строй второй электростанции уже доставлено, так же как и электрические лебедки для снарядных мастерских.

Также отыскались дополнительные комплекты армейской и морской формы и сапоги, что позволило наконец полностью обмундировать личный состав флота, изрядно истаскавший в угольных авралах и боях свою одежду и обувь. Медикаменты, шанцевый инструмент, взрывчатка для горных работ и переснаряжения снарядов и прочие полезные вещи находились порой в самых неожиданных местах, так что отпала надобность в их срочной доставке по железной дороге из европейской части страны.

Весь Владивосток жил теперь только для флота. На работы в порт нанимали все новые и новые бригады, формируемые вокруг опытных мастеровых, постоянно прибывавших из Питера, Севастополя и Нижнего Новгорода. С ремонтировавшихся кораблей круглые сутки доносился грохот кувалд и клепальников, визг лебедок и перестук чеканщиков. Броненосцы и крейсера стояли облепленные баржами, кранами и понтонами со всех сторон. Буксиры и катера сновали между всем этим как муравьи.

Резко и основательно перетряхнули «береговое болото», отправив в отставку часть комендантов сигнальных постов, явно не справлявшихся со своими обязанностями. Времени на раскачку и поучения не было. Вновь назначенных и тех, что остались, всемерно стимулировали к расширению контролируемой территории и обеспечению надежной и быстрой связи. Увеличивались гарнизоны вдоль всего русского Дальневосточного побережья.

Обнаглевших в последние месяцы хунхузов, орудовавших восточнее Сучана вплоть до залива Владимира и далее по побережью, начали усиленно гонять по тайге и горам полицейские команды и казачьи эскадроны, что требовало постоянной подпитки людьми и припасами из гарнизона крепости. Все это стало возможным лишь благодаря резко возросшей интенсивности прибрежного каботажа.

Кроме того, постоянно требовались люди на земляные и другие работы при сооружении новых батарей и прочих военных объектов на берегах залива Петра Великого, куда брали в основном китайцев и корейцев, как более дешевую рабочую силу. Возводились так же дополнительные линии сухопутных укреплений, некоторые береговые батареи переносились на более подходящие места. Причем все перестраиваемые батареи, также как и возводимые вновь, комплектовались исключительно патронными пушками, выделяемыми флотом.

Вся старая береговая артиллерия сдавалась на хранение или отправлялась в отдаленные бухты для вооружения второстепенных батарей или противодесантных укреплений, так же строившихся в больших количествах. При их возведении часто использовали деревянные основания под орудия, что существенно сокращало затраты средств и времени.

Опытные бригады ухитрялись подготовить площадки под пушки всего за сутки. Конечно, после этого требовалось еще построить брустверы, укрытия и жилье для расчетов. Вырыть и оборудовать погреба, пути подачи боезапаса и командные пункты, но, при необходимости, даже без всего этого батарея уже могла стрелять, что было не маловажно в той тревожной обстановке, что царила в крепости, пока флот стоял на вынужденном приколе.

С максимальным соблюдением секретности силами экипажей разбираемых на запчасти кораблей и штрафников расширялась сеть сигнальных постов, покрывавших все дальние подступы к Владивостоку на островах и побережье, часть из которых (все новые островные) соединили с крепостью телеграфом. Из-за недостатка минеров, для обслуживания этих станций привлекались служащие почтового ведомства, мобилизованные на службу во флот.

В течение всего двух недель общее число сигнальных постов на побережье увеличилось с 32, бывших до прихода эскадры, до более чем полутора сотен. Причем между всеми постами на берегах Амурского, Уссурийского, Посьетского заливов, бухты Америка и далее на восток была проложена телефонная и телеграфная связь, оборудованы коммутаторы, соединенные проводами со штабом.

Интенсивные тренировки минеров, обслуживавших станции беспроволочного телеграфа, не прекращались с приходом в базу ни на один день. Введенные еще в походе на Второй тихоокеанской эскадре дни радио теперь распространились на всю крепость Владивосток и даже на залив Посьет и бухту Ольги, где также было начато сооружение береговых укреплений, организованы новые угольные склады, расширены старые и развернуты довольно мощные радиостанции, доставленные с Балтики и Черного моря.

Поскольку не прекращавшиеся в бухте Новик ни днем, ни ночью ремонтные работы не позволяли организовать нормальный отдых для экипажей, на берегу острова Русский был разбит временный лагерь, а штаб разместился на борту «Урала». На этом крейсере также были оборудованы учебные классы для занятий моряков с эскадры и мобилизованных связистов из береговой обороны крепости.

Все занятия радио-телеграфистов, как ветеранов, так и вновь набранных уже в базе, проводились с соблюдением максимальной секретности. Отрабатывались операции как приема и передачи телеграмм, с определением примерного пеленга на передатчик, так и их быстрой шифровки и дешифровки. Разрабатывались новые шифры и коды. Для ускорения обработки телеграмм упрощались уже имевшиеся.

Активные строительные работы, направленные на укрепление крепости с моря, проводились при широком использовании армейских частей, отправлявшихся целыми батальонами и даже полками в отдаленные бухты для саперных работ на длительное время. Это позволило незаметно для японской агентуры организовать учебные лагеря в бухтах Стрелок и Восток, где войска обучались высадке с судов на необорудованный берег и в портах, взаимодействию с корабельной артиллерией и сооружению временных пристаней. Разрабатывались оптимальные варианты погрузки-разгрузки снаряжения и снабжения на пароходы. Для этих целей использовались 2 трофейных судна и вооруженный двумя 75-миллиметровками транспорт «Алеут», являвшийся одновременно судном снабжения учебных частей.

По распоряжению Рожественского, вооружение получили все транспорты Владивостокского порта и даже оба буксира, пришедшие с эскадрой. При этом калибр 47 мм был минимальным и являлся не более чем второстепенным, а пароходы более 3500 тонн имели уже от двух до трех шестидюймовок или стодвадцаток.

Причем командующий лично контролировал эти работы, выполняемые самими экипажами судов. Орудия брали с выведенных пока из боевого состава больших броненосных крейсеров и «Суворова» с «Ослябей», но частично комплектовали береговыми или вновь прибывшими расчетами, так как опытные комендоры были нужны для восполнения потерь на действующей эскадре.

Возражения некоторых офицеров по поводу фактического вынужденного разграбления этих четырех кораблей Рожественский отмел категорическим распоряжением обеспечить ремонт и перевооружение действующего состава флота и судов обеспечения в кратчайшие сроки и любыми способами. А поскольку прибывающих по железной дороге пополнений и материалов было для этого явно недостаточно, вопрос был закрыт. Хотя в столицу ушло несколько «кляуз» на самодурство нового наместника императора, слишком много о себе возомнившего.

Не оставил Рожественский без внимания и еще один, только зарождавшийся вид оружия. Посетив Владивостокскую крепостную воздухороту, он долго беседовал с ее командиром капитаном военного ведомства Постниковым, а также его заместителями лейтенантами Алексеевым и Большовым, пообещав содействие со своей стороны в любых вопросах.

При этом Зиновий Петрович восхитился способности русского человека делать из неподходящих и негодных вещей вполне работоспособные и отвечающие своему назначению приборы и конструкции. На неотложные нужды воздухоплавателей было выделено 25 000 рублей из «призовых денег». Кроме того, по его приказу изысканы необходимые для производства газа 780 пудов кислоты и 4 ведра кюновского лака для ремонта оболочек шаров.

На вооружении роты на тот момент состояли три сферических шара в 400–500 кубов, изготовленные во Владивостоке, еще два таких же шара были доставлены из Севастополя летом 1904 года, а к осени прибыли еще три германских аэростата объемом по 700 кубических метров. Для обслуживания шаров рота была укомплектована приборами и газоделательным заводом, доставленными также из севастопольского парка.

Самым свежим пополнением были 4 немецких змейковых аэростата системы «Персиваль-Зигсфельд», прозванные обслугой за свою специфическую форму «колбасой», со всем необходимым оборудованием и приборами с крейсера «Русь» и еще 2 шара, не успевшие в Порт-Артур.

Вооружение и оснащение содержалось в образцовом порядке, что было очень не просто из-за нехватки помещений. Кроме того, приписанные к роте пароходы «Колыма» и «Камчадал» были недостаточно оборудованы для базирования аэростатов. На них не было никаких механических приспособлений для подъема и спуска шаров. Все выполнялось с помощью ручных лебедок, а потому очень медленно. Не хватало людей.

После визита командующего воздухорота начала быстро расширяться, вскоре переформировавшись в воздухоплавательный парк, который обосновался на острове Русском. Рядом с береговой батареей у мыса Вятлина оборудовали полигон с ангарами и мастерскими, где постоянно проводили учения и тренировки палубных команд, поднимавших аэростаты без экипажей.

Регулярные учения, проводимые как заместителем командира роты Большовым, безусловно, одним из самых подготовленных русских морских воздухоплавателей, так и лейтенантом Алексеевым и мичманом Дорожинским, в тесном взаимодействии с флотским командованием, позволили значительно повысить уровень подготовки аэронаблюдателей – старослужащих роты, вполне освоившихся со спецификой местных погодных условий. А также обучить несколько новых квалифицированных экипажей аэронаблюдателей.

Это позволило выделить часть сил для обеспечения наблюдения за подходами к заливу Петра Великого с моря. Был развернут передовой сигнальный пост, оснащенный аэростатом, газоделательным заводом и запасом газа в баллонах, а также станцией беспроволочного телеграфа, на острове Рикорда. А флот аэростатоносцев пополнился крейсером второго ранга «Урал», поставленным к стенке завода вне графика для проведения необходимых работ. Все носители аэростатов оснащались газоделательным оборудованием и запасом газа в баллонах, достаточным для наполнения шара.

Кроме того, по рекомендации воздухоплавателей поддержанной Рожественским, все аэростатоносцы в обязательном порядке должны были иметь обширные парусиновые тенты в корме. Эти легкие сооружения предназначались для укрытия готовых к подъему шаров от искр из дымовых труб, ветра и волн.

Для ускорения подъема и опускания шара устанавливались паровые или электрические лебедки и прочие приспособления для обслуживания аэростатов. Многие из них изготавливались впервые. Носители шаров должны были иметь также один запасной шар со всем положенным оснащением и достаточным запасом химикалий для заполнения его оболочки в случае потери основного аэростата.

Также началась серьезная разработка тактики применения пароходов-аэростатоносцев в составе эскадры при ведении морского боя, блокаде побережья или атаке на хорошо укрепленную береговую позицию. Кроме того, прорабатывались способы управления отрядами кораблей, действующих вне зоны видимости друг друга через аэростат-ретранслятор при невозможности радиосвязи в условиях активного противодействия противника.

Быстрому и успешному развитию воздухоплавания во Владивостоке очень способствовали специалисты, присланные из Маньчжурской армии от полковника Кованько и меценатская деятельность графа С. А. Строганова. Еще до прихода 2-й эскадры и Цусимской победы, он перечислил флоту 1 850 000 рублей золотом, из них 1 500 000 на крейсер «Русь», так и не добравшийся до театра боевых действий. После Цусимы он взял на себя все расходы по оснащению дальневосточных воздухоплавателей и отправил во Владивосток своего полномочного представителя, включенного в штаб Рожественского в качестве советника. На его средства в дальнейшем был закуплен новый газоделательный завод и дополнительное оборудование для организации воздухоплавательной базы Цусимских островов.

Каждый день проводились учения и тренировки части экипажей ремонтировавшихся броненосцев и крейсеров, ходивших в море на борту «Богатыря». Такая ротация сигнальных, минных и артиллерийских команд, на единственном тренирующемся крейсере и двух дежурных кораблях, позволила поддерживать высокую боеготовность экипажей. Комендоры с «Николая» тренировались на «Наварине» и «Ушакове», имевших такую же артиллерию среднего калибра.

Для учебных целей, подальше от города и лишних глаз, был организован еще один артиллерийский полигон на мысе Ахлестышева, где был сооружен макет береговой батареи с орудиями из сосновых бревен и их прислугой из соломенных чучел, одетых в списанные армейские мундиры. Стрельбы по буксируемым щитам сменялись учебными атаками береговых батарей с отработкой ведения огня новыми шрапнельными 75-мм снарядами. Боеприпасов не жалели, людей и пушек тоже.

Новые шрапнельные снаряды оказались чрезвычайно эффективными против открытых артиллерийских позиций. Уже при первых опытах выяснилось, что даже на максимальной дальности в 6,4 километра, которую обеспечивала 22-секундная трубка, при ведении огня в сравнительно безопасных условиях, позиции противника возможно, буквально засыпать шрапнельными пулями пятилинейного калибра.

Первые практические стрельбы шрапнелью состоялись 27 мая. «Богатырь», после двух пристрелочных галсов, уточнил дистанцию, используя свой главный калибр. После чего поставил «вражескую батарею» себе на траверз и открыл огонь из трехдюймовок с максимальной скорострельностью.

При этом крейсер держал высокую скорость хода, что в теории позволяло уклониться от ответного огня резким маневрированием. На скорости в 20 узлов, его хорошо натренированные расчеты достигли боевой скорострельности в 10 выстрелов в минуту на каждый трехдюймовый ствол, обеспечивая постоянное уверенное поражение мишени.

Проведенные перед стрельбами расчеты показывали, что при таком положении цели относительно крейсера дистанция до нее изменялась всего на 40 метров в минуту, что в течение трех минут не выходило за пределы эллипса рассеивания 75-мм Канэ размером примерно 105 на 120 метров на такой дальности. К тому же эти границы дополнительно расширялись рассеиванием самой шрапнели.

Все это позволяло, теоретически, не менять прицела орудий и установки трубки на снарядах, приготовленных заранее, еще при пристрелочных галсах, в течение двух-трех минут, стреляя с максимальной частотой. Благодаря чему на «вражеские позиции» с одного только бронепалубного крейсера обрушивалось по 60 шрапнельных снарядов в минуту, каждый из которых высыпал на головы орудийных расчетов по 184 пули диаметром в 12,7 мм. Все вместе это давало более 11 000 пуль в минуту. То есть снова теоретически приравнивалось к огню 18 пулеметов по одной батарее, причем сверху, откуда ее не могли защитить никакие брустверы. Но до первой стрельбы это все оставалось лишь невероятно привлекательной теорией.

После пятнадцати минут обстрела огонь прекратили и двинулись к берегу, где офицеры и комендоры своими глазами увидели результат. На позициях осталось чуть менее трети целых «японцев», а бревна-стволы были изрублены круглыми стальными пулями. Получалось, что в реальных боевых условиях за те пятнадцать минут, что велся огонь, орудийную прислугу буквально смело бы с позиций. Уцелевшие вряд ли смогли бы под таким ливнем пуль обслуживать пушки и, скорее всего, ушли бы в укрытия.

Результаты стрельб тут же засекретили, а Рожественский лично взял с каждого, кто был в тот день на полигоне, слово чести, что он никогда и никому до окончания войны не расскажет о том, что здесь увидел. Столь впечатляющий результат давал нам в руки серьезный козырь, о котором противнику знать пока не полагалось.

С этого дня тренировочную береговую батарею обслуживала постоянная специальная команда, получавшая двойное жалованье, но зато не имевшая выхода в город. А на старых броненосцах, по распоряжению штаба флота, начали готовить дополнительные позиции для установки трехдюймовок и уплотнять погреба для увеличения боезапаса этого калибра. В Петербург была отправлена телеграмма с запросом на дополнительные шрапнельные снаряды в больших количествах.

Орудия в бухте Парис и у мыса Ахлестышева грохотали теперь с утра до вечера. Стрельбы шрапнелью дополнились тренировочными стрельбами сегментными снарядами из тяжелых орудий. При условии предварительной пристрелки и с использованием половинного заряда для экономии ресурса стволов и получения более крутой траектории, восьми– и двенадцатидюймовые сегментные боеприпасы с шестнадцатисекундной трубкой, также считались теоретически довольно эффективными против открытых орудийных двориков на дистанциях до 25 кабельтовых.

Но из-за неточного срабатывания трубок подрывы зарядов происходили с большим разбросом по дальности, что резко снижало реальную эффективность. Попытки доработать взрыватели пока успехом не увенчались, так что сегментные снаряды решено было оставить на «черный день».

Увеличить дальность применения таких снарядов было возможно увеличением задержки по трубке, но это еще больше увеличивало разброс срабатывания по времени. А капитальные доработки, предложенные артиллеристами, оказались довольно трудоемкими и затратными, из-за чего их отложили на потом. В итоге эти боеприпасы считались лишь ограниченно пригодными для стрельбы по береговым целям, так как, помимо собственных изъянов, для их применения требовалось сблизиться с целью, что было возможно лишь при почти полном отсутствии противодействия со стороны противника.

Для определения эффективности десятидюймовых боеприпасов была задействована саперная батарея. Стоявшие на ее вооружении пушки были идентичны по баллистике тем, что стояли в башнях броненосцев береговой обороны. Ее опытные стрельбы показали значительное разрушительное действие фугасных снарядов, заметно превосходивших по производимому эффекту даже двенадцатидюймовые. Сегментные и чугунные снаряды также были признаны лишь ограниченно годными к использованию против берега, причем только с использованием уменьшенного заряда.

Помимо тренировочных стрельб «Богатыря», «Нахимова» и «Наварина» на полигонных пушках испытывались новые переснаряженные снаряды с начинкой из аммонала, пороха и пироксилина. Взрыватели применялись только старого типа, слегка доработанные в артиллерийских мастерских, что давало почти гарантированный разрыв даже при падении в воду. Перешли на заряды из бездымного пороха для всех моделей орудий, как на кораблях, так и на берегу.

Предполагавшееся в начале использование для новых скорострельных шестидюймовок начавших поступать тонкостенных мощных бомб Рудницкого осуществить не удалось, так как они не были рассчитаны на такие начальные скорости, и потому стрельба ими была не безопасна. При шестом испытательном выстреле бомба взорвалась на выходе из ствола, полностью выведя орудие из строя. Находившийся в этот момент в укрытии расчет не пострадал.

Использование подобных снарядов в орудиях старых моделей с зарядом из бездымного пороха признали возможным и даже весьма желательным. Благодаря высокому процентному содержания взрывчатки, эти боеприпасы обладали гораздо более мощным разрушающим действием.

В итоге всех опытов пришли к мнению, что на данный момент наиболее подходящим вариантом для скорострельных орудий являются «новые» переснаряженные порохом бронебойные снаряды с модернизированными донными взрывателями системы Бринка, в которых замена бойка и еще кое-какие доработки принципиально повысили надежность срабатывания после пробития даже тонкой брони. Все фугасные боеприпасы получили гораздо более чувствительные старые донные взрыватели Барановского и также пороховой разрывной заряд. Проверка оставшихся старых взрывателей с Черного моря показала брак примерно в тридцать процентов, вероятно, из-за ненадлежащего хранения.

От пироксилиновых снарядов вынуждены были отказаться совсем, так как в них изначально мощная, но очень чувствительная и химически активная взрывчатка, даже флегматизированная до влажности 12–20 %, хотя и давала силу взрыва, большую чем пороховой заряд, но, вступая в реакцию с металлом корпуса снаряда, уже не обеспечивала приемлемую безопасность, грозя самопроизвольной детонацией, а контактируя с атмосферным воздухом, наоборот, быстро разлагалась и теряла свою разрывную силу.

Однако отмечалось, что оба типа имеющихся снарядов для скорострельной артиллерии являются скорее двумя вариантами бронепробивающих боеприпасов с прочным корпусом и недостаточным бризантным действием для фугасов. В этой связи считалось, что при бомбардировке береговых объектов снаряды скорострельных пушек будут недостаточно эффективны.

Бомбы завода Рудницкого подходили для разрушения укреплений и поражения небронированных целей гораздо лучше. Все поступавшие в крепость такие снаряды не медленно отправлялись в погреба кораблей, имевших старую нескорострельную артиллерию. Но их было еще чрезвычайно мало. К тому же часть привезенного «извели» на опытных и тренировочных стрельбах.

Через плутонги «Богатыря», а частично «Наварина» и «Нахимова», прошли все комендоры действующего флота. При столь интенсивном использовании к 4 июня все шестидюймовки крейсера уже были расстреляны до упора, и его вывели в резерв для замены артиллерии. Из-за задержек поставок, пришлось использовать пушки «Александра», уже частично раскомплектованного сначала для ремонта приводов его башен, а потом для восстановления боеспособности «Орла» и «Бородино».

Несмотря на широкое применение «Богатыря» в учебных целях, на нем успели испытать также и два способа подкрепления палубных фундаментов шестидюймовых орудий. Так как при контрольных стрельбах на большие дистанции выяснилось, что механизмы вертикальной наводки выходят из строя не только из-за слабости подъемных дуг, а большей частью от проседания палубы при выстреле с большим возвышением ствола, теперь для всех кораблей, имеющих на вооружении палубные 152-мм пушки Канэ, был разработан стандартный тип усиленного фундамента. Чертежи его деталей отправили на завод, а также в депо и на вагонный завод, активно работавшие теперь на нужды флота.

Следом за «Богатырем» были вынуждены заменить расстрелянные стволы своих шестидюймовок «Наварин» и «Адмирал Нахимов». Старые шестидюймовки с длинной ствола в тридцать пять калибров имелись в крепости в достаточном количестве, но замену проводили поэтапно, снимая не более половины пушек одного борта за раз, чтобы не лишать корабли, все так же несшие боевое дежурство, боеспособности вовсе.

В работах по ремонту эскадры были заняты все экипажи. Лишь комендоры, сигнальщики и минеры часто отвлекались на учебные стрельбы и практические занятия. Казалось, при такой загруженности ни о каких дополнительных работах не может быть и речи, но однажды вечером Рожественский обнаружил в очередных бумагах у себя на столе заявки от командиров крейсеров «Светлана» и «Аврора» на дополнительные орудия для усиления вооружения кораблей. Схемы и расчеты, составленные судовыми механиками и уже проверенные Политовским, прилагались, так же как и положительное заключение инженерного корпуса эскадры.

Согласно докладной записке командира «Авроры» капитана первого ранга Е. Р. Егорьева, на его крейсере было можно разместить еще два 6-дюймовых орудия в диаметральной плоскости. Одно позади погонной пушки на баке, стволом в корму. А второе на юте, позади уже имеющегося там орудия, которое разворачивалось стволом вперед и переставлялось немного дальше в нос. Для обеспечения поворота орудия нужно было срезать часть кормовой противоосколочной защиты, но её для компенсации веса предлагалось снять вообще. Прикрытые новыми увеличенными щитами пушки в ней уже не так нуждались.

Правда, при этом нужно было расширить слишком узкую палубу юта, для свободы действий расчета дополнительной пушки. Это расширение предлагалось изготовить из легких решеток. Зато после планируемого довооружения бортовой залп «Авроры» достигал 9 стволов. Даже больше чем на башенных «Олеге» и «Богатыре». А, учитывая некоторую медлительность башенных установок новейших русских бронепалубников, суммарный вес минутного залпа «Авроры» после довооружения превосходил бы таковой у любого из легких крейсеров.

Капитан первого ранга Шеин, командир «Светланы» докладывал, что силами экипажа крейсера разобран кормовой адмиральский салон и, таким образом, освободилось место для дополнительной шестидюймовки, которую можно установить на его месте, несколько дальше в нос от ретирадного орудия такого же калибра.

Все внутренние адмиральские помещения крейсера-яхты также разобраны и сданы на склад в порту. Кроме того, подготовлены места для установки дополнительных 75 мм пушек, что не требует больших доработок по корпусу и подкрепления палубы. Их общее число было возможно довести до 12 стволов. А для устройства дополнительной постоянной защиты артиллерии и подач боезапаса нужно около 140 пудов тонкой брони.

Благодаря избавлению крейсера от тяжелых «адмиральских апартаментов», после запланированного довооружения и добронирования, имевшаяся строительная перегрузка не увеличивалась. Чертежи, выполненные старшим судовым механиком крейсера А. П. Петровым 2-м, прилагаются. Эти записки командующий одобрил, тут же распорядившись выделить все необходимые материалы и оборудование, приказав Берсеньеву проверить их реализацию в ближайшее время. А командирам крейсеров объявил благодарность в приказе по флоту.

Еще одним приятным моментом стала встреча с полковником Скерским, прибывшим добровольцем для дальнейшего прохождения службы в подчинении наместника императора. Этот офицер, с момента окончания боевых действий на Памире против китайцев в 1901 году состоял в распоряжении Главного Штаба. Однако, узнав об активизации действий на Дальнем Востоке, отправился во Владивосток, заручившись рекомендательным письмом от своего бывшего сослуживца в отряде Ионова по Памирскому походу полковника Юденича, недавно произведенного за заслуги в генерал-майоры и находящегося на излечении после ранения в шею в одном из госпиталей Маньчжурской армии.

Этот инициативный офицер в личной беседе предложил использовать хорошо зарекомендовавшие себя в персидских походах ракеты Константинова, теперь уже снятые с вооружения, но все еще хранившиеся на складах. Для демонстрации возможностей этого необычного оружия он предлагал использовать привезенные им, закупленные на собственные средства на Николаевском заводе десяток четырехдюймовых ракет с тремя станками.

По его словам, на складах завода до сих пор хранилось некоторое количество таких боеприпасов, не выкупленных военным ведомством, калибром в 2, 2,5 и 4 дюйма со станками. Все в боеспособном состоянии. Имелась возможность быстро наладить массовый выпуск всех этих ракет снова.

Испытания, проведенные буквально на следующий день на артиллерийском полигоне, произвели на Рожественского сильное впечатление. Он никак не ожидал, что ракета, разработанная еще в середине прошлого века способна лететь на дальность более 4000 метров, при этом достаточно точно поражать цель.

Столь выдающиеся баллистические характеристики обеспечивались вращением ракеты вокруг своей оси благодаря специальным соплам. При этом разброс залпа по ширине едва превышал два десятка метров от оси прицеливания, в то время как ближайшие иностранные аналоги, как сказали штабные артиллеристы, давали минимум 170! По этой причине этот вид оружия и не прижился нигде. А безупречное срабатывание гранаты, весом больше четырех килограммов, обеспечивало серьезные разрушения легких полевых укреплений со значительным осколочным поражением.

Вес самой ракеты не превышал двух пудов в самом тяжелом варианте, а станка всего 60 килограммов. При этом к таким ракетам имелись еще и картечные, зажигательные и осветительные боевые части, что сильно расширяло спектр возможного применения нового (старого) оружия.

Результаты ракетных стрельб снова засекретили, а самого полковника Скерского назначили начальником вновь созданного секретного ракетного отдела при штабе наместника. В ближайшее время он должен был организовать учебные классы по использованию ракетного оружия и разработать тактику его массированного применения в обороне и наступлении, а также использование с палуб небольших кораблей или подводных лодок, по образцу применения ракет с подводной лодки Шильдера в 1835 году.

Из призового фонда Скерскому выплатили 45 000 рублей в качестве компенсации, за расходы по приобретению и доставке опытной партии ракет, и снова отправили его в Николаев, для скорейшего проведения переговоров о срочном начале выпуска и поставок ракет для нужд Дальнего Востока.

Оплата всех этих работ, в том числе и авансовый платеж для немедленного возобновления производства, должна была производиться все из того же призового фонда. Но из-за некоторых задержек, вызванных бухгалтерской бюрократией, компенсацию и авансовые платежи для заводов Рожественский был вынужден выплатить из собственных средств.

После активных телеграфных переговоров как Скерского, так и самого наместника, удалось запустить производство в Николаеве и на Шосткинском пороховом заводе уже во второй декаде июня. Первую партию ракет и станков с заводов ожидали получить к концу июля. Поставки с армейских складов должны были начаться раньше, но там были только осветительные ракеты. Все остальные оказались непригодными из-за несоблюдения условий хранения.

К концу мая благополучно вернулись все четыре разведочные парусные экспедиции, доставившие важные сведения. В районе Гензана было выявлено наличие патрульных судов противника у входа в Броутонов залив и у порта Шестакова. Но большинство из них обычные парусные шхуны, вооруженные пехотными пушками или пулеметами. Судов с паровым двигателем у берегов Кореи почти нет.

В заливе Вакаса боевых кораблей не было обнаружено вовсе. Только многочисленные рыбацкие суда и каботажники, преимущественно парусные шхуны. Навигационные огни горят как в мирное время. К самой базе Майдзуру разведчики приближаться не рискнули, из-за наличия там дозорных миноносцев, но у порта Цуруга, в западном углу залива, японских патрулей не видели. Правда и интенсивного судоходства тоже. Только прибрежный каботаж, преимущественно парусный.

У пролива Цугару также дозоров не было. Лишь в глубине пролива замечен пароход, стоявший под берегом и запрашивавший что-то с входящих судов сигнальным фонарем. Вполне возможно это была брандвахта. Проверять это не стали, так как не знали, как реагировать на ее запрос. Маяки включаются только для прохождения судов.

Последней вернулась шхуна, ходившая к Цусиме. Ей удалось выявить две линии дозоров севернее Цусимских проливов, состоящих из каботажных пароходов, шхун и вспомогательных крейсеров. Проникнуть в район Симоносеки не удалось, так как подходы к нему плотно перекрыты патрулями. Зато вдоль западного побережья Кореи от Фузана до Гензана встречаются лишь рыбаки да небольшие корейские грузовые шхуны, снующие вдоль берега. Но на берегу в нескольких местах отмечена световая сигнализация, возможно с сигнальных постов.

Глава 4

Штаб Рожественского в течение двух недель со дня прихода эскадры сильно расширился и размещался в основном на крейсере «Урал». Только когда этот крейсер ушел из бухты Новик в порт на оснащение воздухоплавательным оборудованием, штаб и все учебные классы с него съехали на берег, расположившись в штабных помещениях и казармах форта Русских. Но это был штаб действующей эскадры флота, так сказать походный штаб командующего, который, несмотря на новые обязанности, по-прежнему был намерен лично руководить основными операциями на море.

Для управления военно-морскими делами на всем обширном театре боевых действий параллельно в самом Владивостоке шло формирование основного штаба флота, для размещения которого подыскивалось подходящее здание, поскольку старые помещения оказались теперь тесноваты.

По замыслу наместника, он должен был состоять из разведывательно-аналитического, технического, тактического и стратегического отделов. Кроме того, в него обязательно должна была войти артиллерийская комиссия, продолжавшая опыты со снарядами и пушками и способами управления огнем. Причем теперь внимание обращалось и на береговые пушки, в том числе и старых не скорострельных моделей, с разработкой новых методик их применения и доработкой боекомплектов. Также в составе штаба должен был работать и комитет перспективных вооружений, занимавшийся в основном аэростатами и подлодками.

Комплектовались оба штаба преимущественно из офицеров, имевших боевой опыт, в том числе и из тех, что раньше были на штабной работе во Владивостоке или даже в Порт-Артуре. Так в тактическом отделе работал капитан второго ранга Кладо, бывший начальником военно-морского отдела в штабе Скрыдлова. А разведывательно-аналитический отдел возглавил капитан второго ранга Русин. Общая численность штабных офицеров перевалила за сто человек, и работы хватало всем. Все ответственные должности комплектовались добровольцами и только после личной беседы с командующим. Самым строжайшим образом соблюдалась секретность.

Разведывательная деятельность резко усилилась. Расширялась сеть агентов в Китае, Корее и Шанхае, а к Японским и Корейским берегам снарядили и отправили вторую разведочную экспедицию из шхун. Кроме того, из Петербурга русские военные атташе в Англии, Франции, Германии и САСШ получили списки наиболее активно сотрудничающих с Японцами фирм и начали наблюдение за ними.

От многочисленной агентуры на местах все время поступали свежие сведения о противнике. Крупинки информации от агентов среди портовых рабочих и грузчиков стекались к русским резидентам, и уже обработанные и проверенные отправлялись во Владивосток, где все это анализировалось, еще раз проверялось и складывалась в общую картину. К началу июня уже было известно, что броненосные крейсера японцев «Токива» и «Адзума» ремонтируются в Сасебо, а «Якумо» в Нагасаки.

Эти сведения были получены от капитана немецкого парохода «Рейн», пришедшего во Владивосток буквально на днях. По словам немца, ему об этом рассказал один знакомый шкипер – австриец, встреченный им в Шанхае при последней бункеровке. Тот возвращался из Японии и видел эти крейсера сам. «Рейн» доставил груз паровых электрических машин, лебедок с паровым и электрическим приводом, радиостанции большой дальности (аналогичную стоявшей на «Урале»), а также кузнечное и прочее оборудование для портовых мастерских.

Значение доставленного оборудования было трудно переоценить. Из разговора со шкипером выяснилось, что изначально это все предназначалось для немецкой базы Циндао, но было перекуплено уже в море Главным управлением торгового мореплавания и портов, возглавляемым великим князем Александром Михайловичем. Уже после войны выяснилось, что сведения о грузе тот получил напрямую от принца Генриха, и через него же затем распоряжение самого Кайзера Вильгельма II, разрешающее заключение сделки. Факт перекупки груза держался в тайне, чтобы не привлекать к судну лишнего внимания. Это позволило, воспользовавшись дождливой погодой и ночной темнотой, благополучно проскочить контролируемые японцами Цусимские проливы.

Но кроме груза, Рожественского заинтересовал и сам пароход. Это было крупное судно с максимальным ходом в 15 узлов и водоизмещением за 10 000 тонн. Капитан не скрывал, что его владелец, фирма Норд Дойче Ллойд планировала продать «Рейн». Телеграмму о желательности срочного приобретения этого парохода для нужд флота отправили в столицу уже в день его прибытия. Однако из-за бюрократических проволочек окончательно вопрос решился гораздо позже.

Про «Касаги» знали, что он встал в док для исправления повреждений в Йокосуке, но насколько серьезны эти повреждения, известно не было. Разведкой отмечалось нахождение в Мозампо и Сасебо большого числа поврежденных миноносцев. На стоянках японского флота в Озаки и Такесики на Цусиме, вероятно, также ведутся ремонтные работы на крупных кораблях. Но на каких именно установить не удалось. Известно лишь, что туда отправлена плавмастерская «Куанто-Мару» и два больших парохода, в том числе база миноносцев «Карасаки-Мару» с оборудованием и снабжением. Возможно, именно там и стоят теперь «Асахи» и два японских броненосных крейсера «Касуга» и «Асама».

Исходя из предположения, что они не поставлены в док, а ремонтируются на плаву при помощи плавмастерской, считалось, что их повреждения не столь значительны и они могут выйти в море в ближайшее время. Об остальных японских броненосцах и крейсерах никаких новых сведений не было до сих пор.

Виденный затонувшим на отмели у острова Окиносима, «Микаса» вполне мог быть уже поднят японцами и введен в док для ремонта. Следовательно, можно ожидать его скорого появления в море. А гибель «Сикисимы», о которой стало известно после публикаций интервью бывшего на нем в бою американского морского офицера, ничем более не подтверждалась.

Из столицы пришла долгожданная телеграмма, сообщавшая, что 1 июня с Балтики вышла третья эскадра для усиления Тихоокеанского флота под командованием вице-адмирала Дубасова. Она состоит из броненосцев «Слава» (пятого корабля серии «Бородино»), «Александр II», (аналога «Николая I»). Крейсеров «Память Азова» и «Адмирал Корнилов», десяти эсминцев, из которых шесть – новейшие минные крейсера, построенные уже по военному проекту с усиленной артиллерией.

На последнем этапе их достройки были учтены рекомендации, отправленные штабом Рожественского, и корабли получили по три трехдюймовки (одна на баке, две на юте) и обычный комплект в четыре 47-миллиметровки. Вся артиллерия была прикрыта противоосколочными щитами. Правда, для компенсации веса пришлось снять один минный аппарат, но это того стоило. С эскадрой идет плавмастерская «Либава» и пять пароходов.

Очень большую роль в столь своевременной сдаче флоту минных крейсеров сыграл великий князь Александр Михайлович. Он, кроме Главного управления руководства мореплавания и портов, руководил еще деятельностью особого комитета по усилению флота и организовал в свое время сбор средств на строительство этой серии миноносцев, а затем контролировал их постройку.

После получения им телеграммы Рожественского, об острейшей потребности Тихоокеанского флота в подобных кораблях и желаемых улучшениях в них, он буквально жил на заводах, чтобы успеть к отправке третьей эскадры. Используя свое положение и знание дела, смог быстро организовать круглосуточную работу заводов и высокое качество постройки. Часть работ предстояло закончить уже в походе, но главное было сделано.

Кроме того, он организовал перевооружение отправленных с эскадрой минных крейсеров «Воевода» и «Посадник» на стандартный трех-орудийный трехдюймовый калибр, а эсминцев «Гремящий» и «Видный» 75-мм орудиями вместо кормовых 47-мм. Совместно с великим князем Михаилом, из личных средств оплатил срочную закупку и оборудование в Германии плавмастерской «Либава» для обеспечения перехода эскадры на театр боевых действий. Одновременно на Черном море под его руководством велась подготовка к отправке дополнительного каравана транспортов для нужд третьей эскадры и Владивостокского порта с литейным и кузнечным оборудованием, боеприпасами и необходимым снабжением.

Благодаря его настойчивости, в Петербурге и в Туле организовывалось серийное производство мощных фугасных тонкостенных снарядов крупных калибров по проекту инженера Рудницкого, так как мощностей завода в Варшаве, только еще выходящего на полную мощность после получения срочного заказа от флота, было явно недостаточно. Первая партия таких боеприпасов калибром 152, 203, 229, и 305 мм, изготовленная в Петербурге, была отправлена на Дальний Восток уже во второй половине июля. К сожалению, быстро организовать производство подобных снарядов для современной скорострельной артиллерии не удалось.

Даже немецкие и французские предприятия брались немедленно начать выпуск только снарядов старого чертежа с малым зарядом взрывчатого вещества. При этом цена таких снарядов получалась даже выше чем произведенных на казенных заводах, при худшем качестве, из-за чего от этой идеи пришлось отказаться.

Однако, из-за нерадивости артиллерийского комитета, никаких срочных мер для расширения производства тяжелых снарядов в России принято не было, что быстро привело к их дефициту в стране. В результате уже в сентябре для пополнения боекомплекта воюющих броненосцев выгребали буквально все, что попадалось под руку.

Тем временем во Владивостоке к 6 июня стало ясно, что ремонт кораблей как в бухте Новик, так и в заводе явно затягивается. Несмотря на круглосуточную работу в течение всего времени пребывания в базе, ни один из ремонтирующихся кораблей еще не был готов.

«Орел», только что вывели из дока, но до сих пор перебирали паропроводы и запорную арматуру. К переборке правой машины вообще еще не приступали, в то время как левая, разобранная еще в доке, до сих пор не была собрана. Требовали притирки клапана донок и паровых магистралей. Установку новой станции беспроволочного телеграфа дальнего действия специалисты фирмы «Телефункен» уже закончили, но продолжались работы с антеннами. Для ремонта котлов не хватало трубок.

«Бородино» занял место своего собрата в доке и ремонтировал забортную арматуру. Трехлопастные винты на нем уже заменили на стандартные для броненосцев этой серии четырехлопастные. Были разобраны 2 шестидюймовые башни, а в кормовой башне главного калибра переделывали электропроводку. По электрической части также были недоделки в рулевом приводе. Срок ввода в строй этого броненосца оценивался Политовским еще в 4–5 дней минимум, после чего массу мелочевки придется доделывать на ходу.

Гораздо хуже обстояли дела с «Александром III». Он закончил ремонт главных механизмов и башен с заменой части поврежденных или изъятых для ремонта других броненосцев броневых плит, норий, электромоторов и станков снятыми с «Суворова». Но для него теперь не было шестидюймовок, использованных для замены пушек «Богатыря». Впрочем, пушки, собранные с «Богатыря» и «Громобоя», на него все же поставили, и он даже вполне прилично отстрелялся из четырех восстановленных списанных шестидюймовок на полигоне. Но из-за загруженности завода и мастерских к ремонту надводного борта и надстроек, буквально разлохмаченных японскими снарядами, даже не приступали, просто заколотив их досками с парусиной. Так же как к устранению повреждений от торпедного попадания в нос. Для выправления погнутых взрывом шпангоутов и ремонта обшивки подводной части корабль готовится к постановке в док. Срок выполнения основных работ был не менее 6 недель, а скорее еще больше, учитывая недостаток материалов и мощностей.

На заводе оказалось крайне мало тонколистовой стали, и её приходилось снимать с выведенных пока из состава флота разбитых кораблей. От чего те постепенно превращались в ржавеющие стальные скелеты. Но даже несмотря на такой, казалось бы, гарантированный источник запчастей для «Бородинцев», как их близнец «Князь Суворов», проблема русской нестандартности изделий одного назначения и типа, но производства разных заводов превращала его использование в проблему.

К примеру, внешне одинаковые 6-дюймовые башни «Суворова» и «Бородино» имели разную конструкцию. Если установки на «Суворове» и «Александре», изготовленные Путиловским заводом, центрировались в вертикальной плоскости верхней и нижней системами катков и имели станки орудий как у системы Кане на центральном штыре, то на «Орле» и «Бородино» в тех же башнях, но уже Металлического завода, была только верхняя система катков, а внизу центровка осуществлялась нижним штыром, и совсем другие станки. И так во всем. Даже листы наружной обшивки у одинаковых кораблей изготавливались и крепились по-разному.

К повреждениям от японских снарядов добавлялись еще и те, что наши корабли причинили себе сами. Больше всего от собственной артиллерии пострадали новейшие броненосцы. Снятие шлюпбалок и некоторых легких конструкций расширило сектора обстрела башен, но вызвало деформации тонкой обшивки фальшборта и надстроек, а также разрушение настила палуб при ведении огня по носовым секторам.

Поэтому теперь на оставшихся в строю «Бородинцах» по единому проекту устранялись повреждения от дульных газов собственных орудий, при стрельбе на острых курсовых углах. Разбитые иллюминаторы заделывались наглухо, горловины угольных ям, потерявшие герметичность, закрывались специальными боевыми колпаками, а деформированная обшивка бортов и фальшборта подкреплялась дополнительными полушпангоутами и накладками. Причем подобные работы проводились и с учетом возможности ведения огня в корму.

Порты батарейной палубы заделывались наглухо броневыми листами внахлест, позаимствованными с «Суворова». А в самой батарее, используя материал траверзного прикрытия, ставший не нужным после снятия пушек, планировалось установить продольную переборку из тонкой брони, для защиты шахт котельных и машинных вентиляторов от осколков и уменьшения объемов вероятного затопления. Но эти планы пока оставались невыполнимыми. Даже первоочередные работы серьезно отставали от графика.

«Сисой Великий» ограничился переборкой главных механизмов, артиллерийской части и бетонированием переборок, примыкающих к затопленным в корме отсекам. Приступить к его нормальному ремонту в данный момент возможности не было.

Осмотр водолазами выявил обширные деформации корпуса в корме. Объем работ оказался неожиданно большим. По прикидкам Политовского, для восстановления обводов кормовой части, а также прочности и герметичности корпуса, нужно было менять несколько листов обшивки и выправить два шпангоута. Учитывая имеющиеся ремонтные возможности, броненосец сможет выйти в море не раньше чем через два месяца.

Уже собранный кессон требовал еще больших подгоночных работ из-за сложных обводов кормовой части, пострадавшей при взрыве, из-за чего от этого отказались, ожидая возможности постановки в док, а кессон использовали для ремонта забортной арматуры «Николая», а затем «Наварина» и «Нахимова».

Для сокращения сроков работ по кораблям «первой очереди» пришлось отказаться от замены мачт на «Ушаковцах». Но даже после этого, уложиться в сроки не удалось. До сих пор на них ведутся работы по артиллерийской части. Незакончен монтаж дополнительных стодвадцаток и их кольцевых барбетов. Разобраны главные паропроводы и запорная арматура. Для завершения работ необходимо еще не менее 6 дней.

Возникли сложности и с «Князьями». Помимо задержек с монтажом банкетов под размещаемые в диаметральной плоскости орудия, вызванных необходимостью заделки некоторых палубных световых люков, переносом кормового резервного рулевого поста и нехваткой листовой и профильной стали, доставленные из Никольск-Уссурийска орудийные щиты, склепанные железнодорожниками, не подошли по месту. Оказалось, что все они были изготовлены с грубейшим несоблюдением чертежа.

Их пришлось отправить на переделку, оставив пушки, перекочевавшие из батарейных палуб и с других кораблей, совершенно открытыми. На исправление брака депо и вагонным мастерским потребуется еще не менее двух недель. Это вместе с необходимостью составления дополнительного комплекта чертежей и со всеми бестолковыми перевозками, неизбежно возникающими при этом. Так что, скорее всего, в море ветеранам учебного отряда придется идти без них.

Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, на снятых с «Донского» и «Мономаха» для замены щитах палубных установок сейчас собирались приклепать на боковые плоскости дополнительную защиту из котельного железа и ставить их на свои прежние места. Правда, времени даже на это уже не хватало. Список невыполненных работ по обоим старым броненосным крейсерам был самым длинным. Для завершения перевооружения нужно не менее недели.

В свете всех этих затруднений, а также из-за отсутствия патронных орудий, вариант, предложенный Костенко, с заменой старой шестидюймовой артиллерии на современную скорострельную на «Наварине», «Николае» и «Нахимове» пришлось отложить до лучших времен. Державшиеся в готовности выйти в море и проводившие учебные стрельбы «Наварин» и «Нахимов» полностью заменили расстрелянные пушки из батарей среднего калибра, выполнив все работы без помощи завода и порта. Они также провели силами машинных команд профилактический ремонт механизмов и котлов, поочередно выводя из действия по одному отделению.

Сначала перебрали первую кочегарку и левую машину, не прекращая выходов на учебные стрельбы, а потом второе котельное и правую машину. Сейчас оба бессменных дозорных последних двух недель встали к стенке завода для переборки запорной арматуры и чистки подводной части, после чего планируется провести ходовые испытания.

В соответствии с приказом командующего, после завершения ремонта, ожидаемого через 5–6 дней, они должны держать эскадренный ход в 13 узлов и не превышать нормальный для своих механизмов расход угля и прочих материалов в переходах. На этот пункт технических характеристик командующий и все офицеры из его штаба обращали теперь самое пристальное внимание, касаемо всех кораблей, выходящих с ремонта.

«Николай I», после Цусимы прозванный на эскадре «крейсеробойцем», благодаря заботам своего нового командира, уже закончил ремонт по механической части и сейчас успешно довооружался 75-мм артиллерией. Проектом предусматривалось доведение ее численности до 16 стволов, полное удаление всей навесной палубы между носовым и командирским мостиками, а также переделка фальшборта в корме для улучшения защищенности и секторов обстрела ютового орудия и кормовых трехдюймовок.

При этом в работах с артиллерией от помощи портовых мастерских и флотских плавмастерских «Николай» отказался, делая все своими силами. По этой части никакого отставания не было. Зато со стороны завода сразу после окончания разборки спардека работы прекратились. Не хватало людей. Пришлось ограничиться простым срубанием части фальшборта в корме, ограничивавшего сектора стрельбы, и устройством импровизированной противоосколочной защиты из бухт троса и колосников.

Дополнительные трехдюймовки, учитывая появление шрапнельных снарядов для них, резко повышали возможности флота в борьбе с береговыми батареями, где и предполагалось использовать ветерана в дальнейшем. Судовыми средствами оборудовались дополнительные погреба для противоминного калибра и уплотнялись жилые помещения для размещения новых расчетов.

При такой занятости на своем корабле капитан второго ранга Шульц, утвержденный в должности командира броненосца, просто не успевал бывать на берегу. Учитывая это, он был освобожден от обязанностей командира Сибирского флотского экипажа. В Петербург на него, в числе многих было отправлено прошение о предоставлении внеочередного звания, но ответа пока не было.

Обязанности командира корабля первого ранга Шульц совмещал с работой в походном штабе, где за хорошее знание театра боевых действий был включен в состав Тактического отдела. С раннего утра он был в штабе, до ночи распоряжался на броненосце, так что многим было непонятно, когда же он все таки спит.

Вся артиллерия старых кораблей получила новые, более совершенные замки, позволяющие увеличить скорострельность. Эти замки, а также запасные части для патронных орудий и бригада квалифицированных рабочих с Обуховского завода были доставлены из Петербурга специальным литерным поездом неожиданно быстро.

После чего в артиллерийских мастерских Владивостока, куда заранее доставили все нуждавшиеся в доработке орудия, в кратчайшие сроки были проведены необходимые работы. После замены замков пушки уже успели установить на свои места, после чего «антиквары» отстрелялись на полигоне с вполне удовлетворительными результатами.

Теперь их расчеты, практически круглыми сутками, тренировались без боевой стрельбы, в огромных количествах расходуя патроны для стволиковых стрельб. Были отработаны (в теории) методы отражения ночных атак и нападения минных сил противника в тумане артиллерией старых систем.

Несмотря на множество трудностей технического и организационного характера, был полностью завершен ремонт механизмов и артиллерии на всех крейсерах 1-го отряда, за исключением «Богатыря», еще не успевшего полностью поменять свои расстрелянные орудия, и «Олега», на котором, помимо затянувшейся переборки и ремонта котельного оборудования, монтировали новую мощную радиостанцию, такую же как на «Орле».

«Аврора» и «Светлана» успешно отстреляли дополнительно установленные своими силами орудия. При этом работы были выполнены настолько хорошо, что после пробных стрельб на всех дистанциях повреждений палуб и фундаментов не выявлено. При помощи водолазов максимально хорошо очистили от «бороды» подводные части всех крейсеров, что в сочетании с проведенными работами в кочегарках и машинных отделениях заметно прибавило им резвости и экономичности.

Бронепалубные крейсера второго ранга заменили поврежденную артиллерию, перебрали механизмы и провели значительный объем работ по совершенствованию защиты своей новой трехдюймовой артиллерии и путей подачи ее боезапаса. На их грот-мачтах мачтах также появились артиллерийские посты, хотя и полностью лишенные какой-либо защиты.

Но, как показал первый же пробный выход «Жемчуга», тонкие мачты оказались слишком подвержены вибрации на ходу, что серьезно снижало точность целеуказаний сверху. К тому же наблюдатели в этих рубках сильно страдали от дыма из труб, поэтому их сняли почти сразу, оставив лишь наблюдательные посты.

Истребители прошли доковый и заводской ремонт, и даже ходовые испытания. На них появились 37-мм автоматические пушки «Максима». К моменту окончания ремонта во Владивосток были доставлены абсолютно все такие орудия, бывшие в пределах Российской империи на тот момент.

Их оказалось недостаточно даже для скромных легких сил Тихоокеанского флота. Всего 8 таких орудий были доставлены с Черного моря, и одно с Балтики. Еще одно стояло на мостике «Николая I», а потом на одном из паровых катеров. Где и прошло «боевое крещение».

В итоге набралось десять 37-мм автоматических пушек. Это позволило на 5 истребителях заменить ими по две 47-миллиметровки, стоявшие под мостиком. По окончательному проекту перевооружения на всех «Невках» три кормовых 47-мм ствола заменили одной трехдюймовкой на ютовой позиции. Были расширены, еще чуть приподняты и более удобно перестроены навесные ходовые мостики позади боевой рубки.

Разбитый прямым попаданием кормовой минный аппарат на «Бодром» заняла третья 75-мм пушка, что делало его самым мощным по артиллерии кораблем в обоих отрядах. Даже у японцев не было такого! Все трехдюймовки на истребителях закрыли объемными щитами, склепанными железнодорожниками. На этот раз с монтажом проблем не возникло.

Экипажи и командиры владивостокских миноносцев прошли ускоренный курс подготовки по новым способам ведения боя и совместного маневрирования ночью в сомкнутом строю. В ходе интенсивных учений, к большому сожалению, был потерян миноносец № 201, выскочивший на камни у острова Шкота. От столкновений пострадали 4 миноноски, 3 из которых настолько серьезно, что не подлежат ремонту, но зато теперь все остальные 7 миноносцев можно считать готовыми к ведению ночного и дневного боя по новым правилам, а также к групповым минным атакам.

Все номерные миноносцы в данный момент ремонтируются на заводе и оснащаются новыми станциями беспроволочного телеграфа, закупленными в САСШ великим князем Александром и уже доставленными быстроходным пароходом вместе со станками для портовых мастерских. В ходе ремонта особое внимание уделяется главным механизмам и улучшению управляемости и обитаемости мостиков, чтобы обеспечить возможность дальних переходов вместе с флотом. К окончанию ремонта они будут довооружены по проекту инженера Костенко. Для выполнения этих работ уже заготовлены материалы и вооружение.

На № 202 взамен 2 неподвижных носовых минных аппаратов и малокалиберных пушек установят 75 мм орудие позади трубы, а пулемет на крыше рубки заменят на вторую 47-миллиметровку. Миноносцы № 205 и 206 так же лишатся своих минных аппаратов и малокалиберных пушек, но получат стандартный набор из одной 75– и двух 47-мм, № 203 обменяет неподвижный аппарат в форштевне на 75-мм пушку, в дополнение к уже имевшимся двум 47-мм, но сохранит оба поворотных аппарата, благодаря своим размерам. А вот троица типа «Пернов», №№ 209, 210 и 211, для довооружения под стандарт лишатся не только штевневых, но и носовых поворотных аппаратов и после ремонта будет иметь одну 75-мм; две 47-мм и один поворотный минный аппарат в корме. Все вооружение на отремонтированных миноносцах будет размещено в диаметральной плоскости, что даст бортовой артиллерийский залп как у истребителей типа «Сокол»[46].

Одновременно с резким усилением артиллерии это повысит и мореходность, поскольку демонтаж носовых минных аппаратов разгрузит носовую оконечность. Для улучшения управляемости миноносцы оснастят легкими мостиками с парусиновыми обвесами, поднятыми выше боевой рубки.

Из-за опасений за остойчивость от объемных щитов для трехдюймовок пришлось отказаться, и миноносцы комплектовались 75-миллиметровыми пушками на станках Меллера с обычными плоскими щитами. После разоружения двух броненосцев, «России» и «Громобоя», такие пушки имелись на складах в больших количествах. Сроки окончания работ пока не определены и зависят от технического состояния кораблей, которые изрядно изношены.

Таким образом, в итоге получалось, что против возможных 2–3 японских броненосцев и 3–5 броненосных крейсеров, теоретически готовых выйти в море из Сасебо, Мозампо и с Цусимы, отряда крейсеров контр-адмирала Уриу с двумя или тремя отрядами истребителей и не менее двух десятков миноносцев мы могли выставить сейчас лишь 3 бронепалубника первого ранга и 2 второго, в сопровождении 6 истребителей. Силы, совершенно несопоставимые, но уже пришла пора для активных действий.

Глава 5

Дело в том, что 3 июня из Шанхая была получена телеграмма от наших вспомогательных крейсеров, доставленная ходившим к ним пароходом «Граф Строганов». В ней сообщалось, что они благополучно собрались все вместе в условленном районе и в данный момент движутся к Владивостоку. От встреченного американского судна им стало известно, что японцы развернули сеть дозоров из вооруженных пароходов у проливов Курильской гряды, усиливая морскую блокаду нашего побережья.

В этой связи принято решение прорываться проливом Цугару, так как при следовании этим маршрутом при той же вероятности обнаружения, зависимость от погоды много ниже. Кроме того, выйдя в Японское море можно затеряться, изменив курс, в то время как прорвавшись через Курилы, где избежать обнаружения просто невозможно, так как кроме дозоров там, скорее всего, имеются еще и японские береговые сигнальные посты, нужно будет форсировать пролив Лаперуза, где японцы легко смогут организовать перехват.

Идти Курильскими проливами было рискованно еще и потому, что на трофейных пароходах угля было в обрез, из-за чего любая задержка, вызванная, к примеру, туманом, вполне обычным в тех местах в это время года, могла привести к почти гарантированной потере судна по причине невозможности приемки топлива в море. Приближаться к побережью для бункеровки также считалось опасным, из-за отсутствия точных сведений о силах флота противника в северных водах Японской империи.

Капитан второго ранга Троян, командир «Риона» и старший в отряде, учитывая возросшую из-за трофеев численность своего соединения, рассчитывал днем 9 июня пройти проливом мимо Хакодате. «Наглый» дневной прорыв, по его мнению, позволит гарантированно избежать навигационных опасностей. Но ввиду тихоходности призов и немецкого судна, в телеграмме высказывалось опасение, что в проливе могут возникнуть осложнения от действий дозорных сил противника. Избежать боя в таких обстоятельствах весьма желательно, но маловероятно.

План прорыва строился на внезапности и решительности действий. Троян предполагал, первым напасть на японские дозорные суда и обстрелять их. В этом случае был шанс, что обнаружив сразу столько «вооруженных» пароходов, японцы не будут активно атаковать, ограничившись лишь наблюдением. А после наступления темноты, оказавшись уже в Японском море, можно будет снова атаковать японских наблюдателей скоростными вспомогательными крейсерами и уйти в отрыв на тихоходных судах.

Риск был, конечно, достаточно велик, но, по мнению Трояна и других командиров крейсеров, все же шансов на успех было больше, чем при следовании через Курильские острова в сложившейся ситуации. Значительная ценность груза на трофейных пароходах и хлебном немце делала этот риск оправданным.

В случае же если флот сможет прикрыть прорыв, вероятность сохранности призов резко возрастала. Даже в самом крайнем случае, при встрече с крупными силами японцев, избавившись от тихоходов, быстроходные пароходы-крейсеры и полноценные крейсера имели достаточно шансов прорваться мимо Хакодате.

По предположению аналитического отдела штаба, наш конвой могут ждать в проливе не только вооруженные пароходы, но и японские крейсера, так как имелись сведения, что отряд Уриу ушел на север для наблюдения за передвижениями нашей эскадры и базируется в Хакодате или прилегающих к проливу Цугару водах.

Информация о японском отряде крейсеров косвенно подтверждалась и данными, имевшимися у начальника разведки Тихоокеанского флота капитана второго ранга Русина, об отправке во второй половине мая из Нагасаки в район Хакодате трех флотских угольщиков с боевым кардифским углем. Конечный пункт их маршрута узнать не удалось, но что они ушли именно в северные воды, было известно наверняка.

Такое перебазирование считалось вполне логичным, так как позволяло перекрыть пути подвоза снабжения для нашего флота через Курильские проливы и пролив Лаперуза. В этом случае шансов оторваться от преследования даже у огромных пароходов-крейсеров практически не было. Троян об этом знать, конечно же, не мог, так же как и о неготовности флота к действиям, иначе не пошел бы на такую авантюру. Способов его предупредить за остававшееся время не было.

В связи с этим было принято решение о выходе наших крейсеров, чтобы встретить возвращающийся конвой. Для обеспечения дальней радиосвязи с крейсерами должен был отправиться также крейсер второго ранга «Урал», на котором уже закончили работы по оборудованию газоделательного завода для аэростатов. Каркас для ангара в кормовой части также был готов, осталось только натянуть парусину. С началом подготовки крейсера к выходу в море на него переехала одна из воздухоплавательных рот Владивостокской крепости.

Штаб к этому времени уже окончательно перебрался из его просторных салонов в город, где был подготовлен особняк с обширным парком для резиденции наместника. Поскольку сам Рожественский с частью офицеров – ветеранов похода никуда с эскадры съезжать не собирался, перебравшись обратно на свой флагман «Орел», резиденцию отдали под штаб флота. В одном из флигелей разместили станцию беспроволочного телеграфа, одну из доставленных «Рейном», а с городским телеграфом особняк соединялся теперь новым кабелем, так что посыльных для отправки депеш не требовалось.

Имевшуюся ранее во Владивостоке достаточно мощную станцию радиосвязи разобрали для перевозки в Корсаковский пост, что планировалось осуществить в ближайшее время, вместе с доставкой туда артиллерии для укрепления береговой обороны и батальона сибирских стрелков, для формирования полноценного гарнизона.

В ближайшее время планировалось превратить Корсаков в передовой пункт базирования флота со всем соответствующим оснащением. Но для этого катастрофически не хватало малых портовых плавсредств для обслуживания судов на рейде. Взять их во Владивостоке, также испытывавшем в подобных судах острую нужду, было невозможно. Выданные местным подрядчикам заказы могли быть исполнены не раньше чем через два-три месяца, а то и позже. Эта проблема сильно сдерживала начатое создание сети пунктов снабжения легких сил флота. Ее еще предстояло решить.

Станции с «Громобоя», «России» и «Осляби» отремонтировали и отправили пароходами в бухту Владимира, залив Ольги и Императорскую гавань. Вместе с радио на транспорты загрузили телеграфный парк с запасом провода для прокладки дополнительных линий связи с сигнальными постами, четыре батальона пехоты из состава гарнизона крепости Владивосток, артиллерийскую бригаду из состава третьего батальона крепостной артиллерии и батарею осадных пушек в двести пудов.

Набиравшее обороты усиление отдаленных береговых гарнизонов и улучшение связи между ними обеспечивало более надежное прикрытие наших тыловых коммуникаций. Но это важное дело шло пока медленнее, чем хотелось бы. Войска из крепости на отдаленные посты выделялись с большой неохотой.

В самый разгар работ 7 июня прибыл командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Бирилев. На введение его в курс дела и разделение полномочий времени не было, поэтому Рожественский с Бирилевым просто договорились, что оперативные и тактические вопросы остаются за наместником, а все тыловое обеспечение переходит к ком-флота. Поскольку так будет лучше для дела.

Окончательно перебравшиеся в резиденцию еще к 29 мая разведывательно-аналитический, технический и стратегический отделы штаба вместе со специальными комитетами образовали главный штаб Тихоокеанского флота. Его возглавил капитан первого ранга Кладо, отвечавший за планирование операций еще при Скрыдлове.

А оставшийся на борту флагмана тактический отдел, как стал называться несколько расширившийся за счет пополнения офицерами с выведенных из состава флота подбитых кораблей бывший штаб второй эскадры, теперь являлся оперативным, или походным штабом наместника Императора на Дальнем Востоке. Его все так же возглавлял капитан первого ранга Клапье де Колонг. Этим оперативным штабом в кратчайшие сроки и была разработана первая операция Тихоокеанского флота, опирающегося на базу Владивосток.

В ходе детальной проработки этой вылазки возникла мысль использовать выход крейсеров в море еще и для набеговой операции против порта Наойецу и железнодорожных тоннелей в районе этого города. Учитывая элемент внезапности, так как все крейсера по документам еще не закончили ремонт, что, скорее всего, было известно японцам, операция имела шансы на успех, учитывая слабость береговой обороны противника на западном побережье японских островов.

В случае успешного нападения на тоннели это позволило бы перекрыть сообщение с расположенным севернее портом Ниигата по суше и одновременно пополнить за счет японцев парк портовых плавсредств. Поскольку в Наойецу погрузка и разгрузка судов осуществлялась только при помощи лихтеров, по словам тех, кто видел их в деле, очень подходящих также для перевозки десантников и даже лошадей и артиллерии, их там было достаточно много. Оставалось убедить японцев поделиться.

Конечно, такая выходка не останется незамеченной, но это было нам только на руку. Кроме нарушения японского железнодорожного сообщения и решения интендантских задач, атака этого порта позволит также оттянуть японские силы, базирующиеся на Хакодате, к югу, открыв пролив.

Учитывая важность этой акции, для прикрытия крейсеров сначала даже выделялся «Николай I», который должен был продолжить работы со своей артиллерией уже в походе. Но затем от этого прикрытия вообще отказались, так как один старый тихоходный броненосец только задерживал бы наши легкие силы, будучи не в силах их защитить при встрече с японскими тяжелыми кораблями.

Вместо него в отряд, атакующий Наойецу, включили пароходы «Иртыш» и «Корея», которые должны были заняться сбором трофеев, освободив от этого крейсера, имеющие свои задачи. Закончив с трофеями, пароходы должны были отделиться от отряда и самостоятельно следовать кружными путями в залив Посьет, с таким расчетом, чтобы приблизиться к нашим берегам уже в темноте. Это существенно снизит риск их возможного перехвата японцами. На рейде Паллада их будут ждать наши миноноски и катера, которые проведут их на рейд Посьет, гораздо лучше закрытый со стороны моря. В случае благоприятного развития ситуации крейсера нагонят транспорты и проводят их сразу во Владивосток.

Для проведения рейда к Наойецу с ремонта выводились «Олег» и «Богатырь». На «Олеге» радиостанция уже была смонтирована, а наладочные работы можно было выполнить и в море с заводской бригадой от фирмы «Телефункен» на борту. «Богатырю» же предстояло идти в рейд частью с пустыми орудийными позициями, так как казематные пушки взамен снятых еще не поставили.

Риск считался оправданным, так как от тяжелых японских кораблей эта пара могла легко оторваться, обладая преимуществом в ходе. А контр-адмиралу Уриу с его крейсерами было не выгодно ввязываться в бой с двумя нашими шеститысячниками по причине тихоходности двух из четырех его крейсеров. Обладавшие самой мощной артиллерией из восьми шестидюймовок «Нанива» и Такачихо» могли держать боевой ход не более 16 узлов. А двадцатиузловые «Цусима» и «Акаси» наши башенные бронепалубники превосходили по всем показателям.

В то же время сведенные в один отряд «Светлана», «Аврора», «Жемчуг» и «Изумруд», которые должны были действовать непосредственно в проливе Цугару, также могли уйти от броненосцев и броненосных крейсеров, а уцелевших японских бронепалубников серьезно превосходили по числу орудий и скорости, что позволяло либо избежать боя, либо навязать его на выгодных для нас условиях.

Заседание оперативного штаба, специально посвященное этому вопросу, началось рано утром 6 июня и продолжалось более 4 часов. Окончательным планом операции предусматривалась атака Наойецу «Олегом» и «Богатырем» с пароходами «Иртыш» и «Корея» под общим командованием командира «Олега» капитана первого ранга Добротворского около полудня 8 июня. Это должно было отвлечь силы японского флота от пролива Цугару на север, для облегчения прорыва конвоя. После чего остальные крейсера, под командованием капитана первого ранга Егорьева командира «Авроры» встречали вспомогательные крейсера и пароходы в самом проливе.

Крейсера Добротворского, по плану, высаживали в порту десантные роты из своих экипажей и штурмовую группу из штрафников-добровольцев, которые должны захватить и взорвать вокзал и железнодорожную станцию. Затем десант на трофейных десантных плавсредствах возвращался на крейсера и повторно высаживался у тоннелей на участке железной дороги, идущей вдоль морского побережья севернее порта.

Действуя таким образом, десантники должны были захватить как можно больше тоннелей, подорвать их и вернуться на корабли еще до заката. Все это время пароходы, также высаживающие на берег десантные партии одновременно с крейсерами, будут заниматься сбором всего, что можно использовать в наших портах.

Для приемки на борт как можно большего числа шлюпок, для быстрой высадки крейсера уже вернули на прежние места снятые шлюпбалки и разобранные ростры. Хотя по новому боевому расписанию на них должен был быть только один катер и два баркаса для сообщения с берегом и высадки досмотровых партий, в этот поход они отправлялись с полным шлюпочным вооружением.

Первая часть операции сильно зависела от состояния моря. В случае невозможности высадки порт следовало только обстрелять с крейсеров, а атаку тоннелей вообще отменить. Новую шрапнель и переделанные снаряды при обстреле использовать запрещалось категорически.

Во-первых, их было еще недостаточно, и в боекомплекте крейсеров они составляли пока всего треть от общего числа, а на броненосцах и того меньше.

Во-вторых, считалось не желательным открывать раньше времени возросшую за счет замены взрывателей и начинки снарядов огневую мощь.

После Наойецу пароходы, имевшие теперь по паре стодвадцаток и довесок из мелких калибров, должны были бегло осмотреть залив Тояма, с целью разрушения навигационных сооружений, нарушения судоходства и промысла, после чего полным ходом следовать на запад-северо-запад. А «Олег» и «Богатырь», двигаясь всю ночь вдоль берега на север до порта Ниигата, должны были перехватывать все встречные суда и разрушать береговые навигационные объекты.

Достигнув Ниигата, крейсерам следовало уничтожить все суда в гавани, после чего атаковать заливы Рёцу и Мано у острова Садо, где предполагалось наличие большого количества мелких каботажных и рыболовных судов, и возвращаться домой. В случае встречи со значительными силами противника полным ходом отходить к западу и далее следовать во Владивосток.

С пароходами планировалось встретиться в ста милях к югу от залива Посьет до заката 10 июня. Если до истечения этого срока крейсера так и не появятся, «Иртыш» и «Корея» дальше идут самостоятельно. Таким образом, основными задачами двух лучших русских бронепалубных крейсеров и приданных им пароходов были чисто отвлекающие действия, обеспечивавшие относительную свободу основной группе.

Одновременно с выходом в море отряда Добротворского оставшиеся 4 наших крейсера и «Урал» должны были скрытно выдвигаться к острову Окусири, лежащему в 45 милях к северу от пролива Цугару. Луна еще только нарождалась, и света от нее было мало, а вторая половина ночи вообще должна была быть темной. Так что, несмотря на близость берега, эта позиция была достаточно безопасна и позволяла избегнуть встречи с японцами, если те выйдут из Хакодате на перехват «Богатыря» и «Олега». Достигнув острова к наступлению темноты 8 июня, Егорьев должен был спуститься к югу и, пройдя между островами Косима и Осима, к рассвету 9 июня быть западнее пролива и передать станцией «Урала» приказ на прорыв для конвоя со своими позывными.

Согласно предварительному плану капитана второго ранга Трояна, изложенному в шанхайской телеграмме, к ночи с 8 на 9 июня наши корабли в Тихом океане должны будут собраться в 40 милях к юго-западу от мыса Эримасаки, в стороне от судоходных трасс, и быть готовы к форсированию пролива.

Учитывая большую дальность действия станции беспроволочного телеграфа «Урала» считалось, что телеграмма будет наверняка получена на вспомогательных крейсерах. При некотором везении возможно даже получение ответа, так как по паспортным данным станции «Кубани» и «Риона» должны доставать на полторы сотни миль. Правда, на практике это еще не проверяли. Опыты на Балтике были только до 80 миль, а в походе проверить их на предельную дальность не было возможности.

Далее наш второй отряд, в зависимости от обстановки, идет навстречу конвою или ждет у западного устья, прикрывая прорыв от возможных атак из Японского моря. После встречи крейсера обеспечивают охрану конвоя и ведут его в залив Ольги, где встречаются с «Николаем» и истребителями.

Возвращающиеся от японского побережья «Олег» и «Богатырь» тем временем проводят разведку в районе Владивостока и восточнее и обеспечивают дальнее прикрытие конечного участка перехода из залива Ольги во Владивосток. Связь между собой Добротворский и Егорьев должны были установить по радио уже у наших берегов. В открытом море вести переговоры разрешалось только Добротворскому.

После окончательного согласования плана операции с командирами отрядов и всех задействованных в ней кораблей заседание закончилось, и офицеров отпустили по «домам», готовиться к походу. Времени для этого оставалось совсем мало. Впрочем, все виды снабжения были уже на борту, люди тоже, так что нужно было лишь развести пары в котлах да получить «добро» на выход от трального дивизиона.

«Николай I» с истребителями вышли в море еще ночью. Чтобы не «светиться» на виду у города, броненосец со своим эскортом проследовал за тральным караваном из миноносок Амурским заливом до островов Римского-Корсакова, после чего повернул на северо-восток. На борту имелся особый груз для гарнизона залива Ольги, состоящий из шести скорострельных шестидюймовых орудий с «Осляби», которые должны были в ближайшее время установить на уже готовившихся там позициях береговой батареи.

Рано утром, тем же протраленным фарватером, покинули бухту Новик и крейсера, следуя в кильватер за пароходами. С самого начала шли в тумане малым ходом. В 08:15 с правого борта неожиданно близко показался мыс Брюса. Определившись по нему, встали на якорь, ожидая улучшения видимости и известив о задержке штаб по радио. Однако туман только уплотнялся. Спустя полчаса пришли два миноносца, с приказом провести караван между островами немедленно. Далее шли уже с туманными буями и довольно скоро обогнули острова Римского-Корсакова, не видя их в дымке.

Дальше, уже расставшись с миноносцами, тоже шли осторожно, все так же в одной колонне, держа интервалы. Несмотря на сразу обозначившееся отставание от графика, хода не добавляли. Проверяли работу всех механизмов и рулевых приводов. Все же ремонт был очень спешным. Могли и недоглядеть. Однако все работало исправно. Обороты винтов соответствовали скорости хода, перерасхода ни по углю, ни по воде тоже пока не было.

К полудню туман стал реже. Получив к этому времени оптимистичные доклады от командиров подчиненных им кораблей и от своих механиков, Добротворский и Егорьев стали чувствовать себя увереннее. Скорость сразу увеличили, и отряды разделились. «Олег» с «Богатырем» ушли вперед, подняв ход сначала до 10, а потом и до предельных для транспортов 13 узлов, и быстро пропали из вида. А Егорьев, не спеша, повернул на восток.

* * *

Отделившись от главного отряда, башенные крейсера и транспорты-трофейщики развернулись в завесу, держась на пределе видимости друг от друга, чтобы перекрыть бо́льшую площадь моря. Погода все время улучшалась, но горизонт был пуст. До вечера видели лишь один парус на западе, но поскольку уже смеркалось, от сближения с ним отказались.

Ночь также прошла спокойно. До полуночи крейсера и пароходы шли при луне строем фронта с интервалом в 3 мили – дальность уверенного чтения световых сигналов, так как радио пользоваться пока было нельзя. При этом транспорты держались в середине строя, прикрытые с обоих бортов крейсерами. Ущербная луна в первой четверти временами скрывалась за облаками, так что несколько раз теряли из вида друг друга. Поэтому после полуночи, когда она закатилась за горизонт, встали рядом, держа интервал в три – пять кабельтовых и шли так до рассвета. Но утром снова разбежались на предел видимости.

В 07:40 с шедшего правым в строю «Богатыря» обнаружили двухмачтовую шхуну, продвигавшуюся на юг. Быстро приблизившись, с крейсера высадили призовую партию и сразу выяснили, что шхуна идет из Аомори в Майдзуру с грузом риса. Японский экипаж свезли на «Богатырь», а шхуну укомплектовали перегонной командой, которая повела трофейное судно во Владивосток.

Почти все японцы пробыли на борту крейсера недолго и были высажены уже через несколько часов в виду японского берега в буксируемую до тех пор свою же шлюпку. Только капитан и, по совместительству, владелец судна был оставлен в плену, так как уже неоднократно ходил по этому маршруту и мог многое рассказать о майдзурском фарватере и вообще о заливе Вакаса.

Закончив с призом, «Богатырь» дал полный ход и пошел догонять отряд. К этому времени «Корея» также остановила шхуну. Быстро выяснилось, что это рыбаки, и их также перевезли сначала на пароход, а потом пересадили в шлюпку, указав направление на шлюпку с экипажем первой шхуны. Само судно потопили подрывными патронами, так как оно было старое и ценности как приз не представляло.

В начале десятого из дымки справа показались вершины гор на острове Садо и паруса еще двух судов. Сближаться с ними не стали из-за нехватки времени, отпустив шлюпки с экипажами. Здесь им уже ничего не угрожало, и добраться до берега или ближайших судов погода вполне позволяла. Вскоре впереди открылся и сам японский берег. Определившись по характерным вершинам впереди и по маячившему за кормой острову Садо, выяснили, что вышли несколько севернее расчетной точки и довернули вправо, добавив хода.

К половине первого часа дня отряд был уже в виду порта. Погода стояла тихая, поэтому начали готовить шлюпки и разводить пары на катерах. Десантные партии были уже на палубах. Подойдя к берегу, насколько позволяли глубины, встали на якорь и начали спускать плавсредства. Рейд Наойецу был пуст, только несколько небольших судов пытались скрыться в устье реки Секи. С обезлюдевшего, при виде наших кораблей, берега никто не стрелял. Мы тоже огня пока не открывали, но орудия держали в готовности.

Условия для высадки были вполне благоприятными, поэтому тянуть с этим не стали. С транспортов планировали катерами высаживать по 120 человек добровольцев из экипажей выведенных из боевого состава кораблей. Каждый крейсер высаживал по 40 человек из своих команд, плюс по 60–70 штрафников-добровольцев.

Однако сразу все силы десанта бросать в бой не стали, предприняв разведку боем. Едва успели спустить пустые катера с «Иртыша» и «Кореи», по сигналу с «Олега» их приказали порожняком перегнать к борту флагмана отряда. Там они сразу взяли на буксир гребные суда с крейсеров. В первой волне шли только штрафники, и лишь резервные гребцы на веслах были из экипажей «Богатыря» и «Олега».

На побережье, между тем, началось какое-то движение. Перебегали люди, группами и по одному. Когда катера и ведомые ими на буксире баркасы почти достигли полосы несильного прибоя, из-за шаланд, лихтеров и сайпанов, в большом количестве стоявших на якорях у самого уреза воды и лежавших на пляже вверх дном, грянул ружейный залп, затем сразу еще один.

С наших катеров в ответ грохнули десантные пушки и открыли огонь пулеметы. Их снаряды и очереди ложились с большим разбросом, так как шлюпки изрядно качало прибоем, но, даже несмотря на это, следующие японские залпы были уже не такими дружными и почти не прицельными. А когда в гущу деревянной портовой мелочи легли 8 шестидюймовых снарядов бортового залпа «Олега», взметнув столбы грязи воды и щепок, стрельба пошла вразнобой и стала чисто демонстративной.

Этим десант было уже не остановить. Занявшие оборону японцы, угодив под обстрел с крейсера, оказались полностью деморализованы. Поняв, что высадки им не предотвратить, они пытались отступить к постройкам, но были вскоре смяты стремительной атакой добравшихся наконец до берега штрафников.

Ружейная перестрелка с коротких дистанций быстро перешла в рукопашную, после чего оборона была окончательно сломлена. Некоторая часть обороняющихся успела скрыться среди разбросанных по берегу сараев и складов, но более тридцати человек были взяты в плен.

Из оказавшихся на берегу десантников по-японски никто не знал ни слова, но из внешнего вида пленных и убитых противников был сделан вывод, что гарнизон порта состоит из полицейских и ополченцев. Вооружены они были плохо, в основном старыми ружьями «Мурата». Никакой артиллерии или пулеметов не было.

Преодолев сопротивление на берегу, первая волна быстро захватила портовые склады и товарную станцию, обезоружив и заперев полностью сломленных ополченцев из станционной охраны в каменном складе. О неожиданно большом успехе разведки сразу доложили флажным семафором, получив приказ закрепиться. Подходы к порту и железной дороге прикрыли пулеметами, на берегу начали готовить позиции для батареи из десантных пушек, а катера тут же ушли к крейсерам за вторым эшелоном десанта.

Когда они вернулись с моряками и взрывчаткой для минирования станционного оборудования, в порту уже стояли около двух десятков трофейных повозок, а на станции дымил готовый к отправке железнодорожный состав, стоящий на путях, ведущих в Ниигата.

Командовавший штрафниками бывший комендор с «Орла» Иван Расторгуев предложил оригинальный план, серьезно упрощавший все мероприятие. Учитывая, что удалось с ходу взять и порт и станцию со всеми её стрелками и разъездами, да к тому же целый, почти разгруженный эшелон, он предлагал прокатиться до тоннелей по железной дороге, а не терять время на амборкацию и последующие высадки у тоннелей.

Поскольку после разгрома местного гарнизона подвоз подкреплений к японцам был возможен лишь по рельсам, то на юг можно было отправить один из имевшихся на станции маневровых паровозов и, взорвав его на путях, блокировать дорогу. А на север, к следующим целям, двинуться на поезде, сократив до предела число вагонов и пустив вперед в качестве разведки еще один маневровый паровоз, найденный здесь же на станции.

Это позволяло избежать перетаскивания взрывчатки с берега к железнодорожному полотну, с комфортом доставив ее прямо из порта к месту диверсии. Экономия по времени получалась огромной, особенно учитывая, что единственным подходящим местом для высадки подрывников, известным нам, был пляж Агева, милях в десяти к северу. Он находился между двумя тоннелями (первым и вторым от порта). Где свозить на берег людей и динамит дальше, еще только предстояло решить, обследуя вражеское побережье.

Выехав со станции на поезде, можно было быстрее добраться до гораздо большего числа тоннелей. После чего останется только разгрузить взрывчатку из вагонов прямо в тоннелях и, подорвав в одном из них паровоз-разведчик, обезопасить себе обратную дорогу. Не опасаясь погони со стороны Ниигата, остальные тоннели можно будет заминировать гораздо более основательно.

Добротворский тут же одобрил эту идею, приказав немедленно свозить на берег весь имевшийся пироксилин и динамит. «Богатырю» теперь предписывалось охранять порт и начавшие сбор добычи транспорты, а начальник отряда на «Олеге» двинулся вдоль берега на север, чтобы попытаться перехватить возможные японские встречные поезда, идущие в зоне досягаемости орудий крейсера.

Это было вполне выполнимо. Навигационных опасностей вдоль берега не было, а участок железной дороги, выходящий севернее Наойецу на побережье, с моря просматривался достаточно хорошо. Именно на этом приморском участке и располагались нужные нам восемь тоннелей.

От трофейного эшелона отцепили девять еще не до конца разгруженных вагонов, тут же заминировав их прямо на путях, а все оставшиеся штрафники тут же загрузили ящиками с взрывчаткой, постоянно подвозимой из порта, и сразу двинулись на север.

Последние два ящика пироксилиновых шашек минеры с «Богатыря» уложили в паровоз, над которым уже успели поднять Андреевский флаг. Сразу после этого он отправился в противоположном направлении в сопровождении восьмерых матросов, ехавших верхами и ведущих еще двух лошадей в поводу.

Станция и прилегающие к ней улицы после появления моряков совершенно опустели. А завидев флаг на паровозе, местные жители в панике начали покидать свои дома и бежали из города. Спустя час с юга докатился глухой рокот мощного взрыва, а вскоре показались десять всадников, лихо пронесшихся по шпалам к станции. Отогнав паровоз на 20 верст, моряки подорвали его, так же как и пути под ним, после чего быстро вернулись на станцию, доложив о толпах народа, бегущих с окраин.

Груженный взрывчаткой поезд, тем временем, двигался на север, вслед за паровозом с несколькими стрелками на нем, являвшимися передовым дозором. Вскоре достигли приморского отрезка пути и расположенных на нем тоннелей. В каждом тоннеле поезд останавливался, отгружая часть взрывчатки и высаживая группу прикрытия из нескольких бойцов, и шел дальше. Встречных поездов не было, а слева все время маячил трехтрубный силуэт «Олега», с которым поддерживалась постоянная связь фонарем.

Однако, только выйдя из третьего тоннеля, головной паровоз угодил под ружейный огонь из засады и едва смог заползти обратно в его тень. Соскочившие с него разведчики организовали заслон у входа, где уже рвались снаряды шестидюймовок «Олега» открывшего заградительный огонь.

С остановившегося эшелона штрафники быстро сгрузили несколько ящиков взрывчатки, сложив ее под колеса парившего пробитым котлом паровоза-разведчика, и запалили шнуры, после чего сняли заслон и дали задний ход. Когда уже отъехали на полверсты от черного зева тоннеля, рвануло так, что показалось будто поезд подпрыгнул на рельсах. С «Олега» хорошо видели, как взрывом вышибло огромные тучи пыли с обеих сторон тоннеля и обрушило свод его северного входа, что полностью исключало вероятность погони.

Крейсер, выпустив еще несколько снарядов, развернулся и лег на обратный курс, а десантники, пятясь по рельсам назад, уже в спокойной обстановке заминировали и подорвали оба оставшихся тоннеля и вернулись в город, но на этот раз уже угодив под ружейный огонь на окраинах. Пробитый пулями паровоз едва дотащил свои опустевшие вагоны до станции. Трое штрафников из прикрытия подрывной команды были ранены, один убит.

Ожидавшихся атак остатков японского гарнизона на занимавших круговую оборону на железной дороге и в порту моряков так и не было. Со станции на тех же трофейных повозках подрывная команда вместе с охранными отрядами и пулеметами вернулась в порт, взорвав паровозы, вагоны на рельсах, склады и стрелки. Сразу начали свозить людей на крейсера и транспорты. Обратно на корабли десант вывезли уже за один раз. Катера тащили по паре кинугасов, а баркасы шли на веслах.

За время «круиза» по рельсам к тоннелям, на рейде Наойецу перегнали к «Иртышу» и «Корее»» и даже к «Богатырю» все, что могло быть полезно при перевозке грузов с берега на корабль и обратно, и что было можно поднять на палубы пароходов и крейсеров их грузовыми стрелами. Это все постоянно принимали на борт и сразу раскрепляли по-штормовому, на всякий случай. Вернувшийся флагман отряда также приступил к приему трофеев.

Довольно быстро на обоих крейсерах ростры и палубы на шканцах были дополнительно завалены плоскодонными кинугасами. Они были неказисты на вид, но прекрасно построены и хорошо держались на волне, обладая приличной вместимостью до 50 человек. При необходимости они могли использоваться даже для перевозки лошадей и прочих грузов. Более крупные лихтеры опускались в трюмы и поднимались на палубы транспортов, также уже забитые уложенными в два ряда суденышками.

Все, что не могли взять с собой из порта сразу после возвращения подрывников подожгли, так же как и портовые склады, предварительно выпустив пленных. К дыму пожаров на станции добавился еще и густой шлейф с берега. Несмотря на то, что пожары начали тушить сразу после отхода последних русских шлюпок и с крейсеров этому никак не препятствовали, они только набирали силу.

К наступлению темноты все уже были на борту. Пароходы и крейсера дали ход. Аккуратно выйдя на большие глубины, отряд разделился. Добротворский приказал транспортам следовать сразу к русскому побережью, отказавшись от осмотра залива Тояма, поскольку толку от ночного рейда было мало, а он опасался скорого появления японских крейсеров, которые, по его мнению, непременно караулили где-то поблизости. Воспользовавшись тем, что тучами совершенно закрыло луну, пароходы должны были за ночь как можно дальше уйти в море.

Крейсера, тем временем, повернули на север, идя вдоль, едва видимого в темноте справа по борту, берега. Где-то слева, милях в двенадцати – пятнадцати был остров Садо. Зарево пожаров в японском порту уходило за корму, но его отсветы, отражавшиеся в тучах, еще долго были видны. Беспроволочный телеграф принимал сигналы японского телеграфирования, из чего был сделан вывод о близком присутствии японского флота, хотя они и были слабыми.

Почти сразу после отхода от Наойецу наткнулись на большую трехмачтовую шхуну, груженную рыбой, жмыхом и циновками. Остановивший ее «Олег» спешно ссадил японцев в шлюпку, а шхуну потопил огнем из 75-мм орудия. Пленных с нее не брали, спеша быстрее покинуть этот район.

В течение часа пытались связаться по радио с Владивостоком, чтобы запросить дальнейших инструкций, но безуспешно, несмотря на то, что до него было гораздо меньше обещанных немцами 600–700 миль гарантированной связи. Имевшуюся на борту сдаточную команду радиотелеграфа вызвали к Добротвоскому, где они получили серьезное внушение, после которого ковырялись со своей техникой всю ночь и половину следующего дня, пока не удалось, наконец, отправить в штаб депешу и получить квитанцию о ее приеме. Но к этому времени крейсера уже шли к родным берегам.

Пока специалисты исправляли радио, Добротворский, не имея четких приказов сверху, собрал из офицеров крейсера военный совет. На нем обсудили сложившуюся ситуацию, и в итоге, уже после полуночи, было принято решение все же продолжить рейд и действовать далее по первоначальному плану. Даже если японцы и были близко, не связанные ничем, крейсера имели все шансы оторваться от погони.

Всю ночь шли ввиду берега экономическим ходом. Сигнальные вахты были усилены, но кроме двух гирлянд из слабых огней, являвшихся видимо рыбацкими флотилиями, никого больше не видели. Никаких навигационных и других огней на берегу также не заметили.

С рассветом ввели в действие все котлы, чтобы иметь возможность дать полный ход. К этому времени уже открылся входной маяк Ниигата. Пока приближались к порту, достаточно развиднелось, чтобы разглядеть на его совершенно открытом рейде три небольших парусных судна, стоявших на якорях, два парохода тонн по 300–350 и множество рыбацкой мелочи.

Вероятно, о возможном появлении крейсеров местные власти были предупреждены, так как каботажники были уже под парами и сразу начали движение к устью реки Агано, явно намереваясь там спастись от наших снарядов, а на большей части небольших судов начали ставить паруса и выбирать якоря.

Подойдя на 30 кабельтовых, «Олег» и «Богатырь» открыли огонь из 152– и 75-мм орудий. Рейд быстро пустел. Мелкая парусная мелочевка расползалась вдоль берега и втягивалась вверх по реке Агано, а также более мелководной Шинано, впадавшей в море менее чем в двух милях к юго-западу от порта. Ответного огня не было, поэтому вскоре крейсера подошли ближе и застопорили машины, чтобы иметь оптимальные условия работы для расчетов.

Стреляли не часто, но максимально прицельно. Старались не задеть городских кварталов, поэтому большая часть снарядов ложилась с недолетами на рейде. Из-за утренней дымки результатов огня толком не видели, хотя по докладам артиллерийских офицеров из рубок на мачтах всплески были все время где-то у бортов разбегавшихся суденышек. Три из них, стоявшие в порту, возможно даже затонули, так как их мачты быстро пропали из вида. За 40 минут выпустили в общей сложности 172 снаряда и начали отходить, взяв северный курс. На отходе обстреляли маяк, добившись даже прямого попадания, после чего его верхняя площадка обрушилась.

Море было спокойным. Видимость около 80–90 кабельтовых. Считая свой отряд достоверно обнаруженным противником еще вчера и в любой момент ожидая появления японских броненосных крейсеров, могущих отрезать его от Владивостока, Добротворский решил не терять время на осмотр острова Садо, а направился полным ходом строго на северо-запад, прочь от берега.

Вскоре слева по курсу из легкой дымки, все еще державшейся над водой, стали видны вершины остроконечных гор острова Садо, а немного погодя справа открылись много уступавшие им по высоте вершины возвышенностей острова Авасимура.

Встреченную спустя час шхуну, шедшую судя по курсу из залива Рецу, потопили артиллерией, после того как ее покинул экипаж. Возиться с досмотром и захватом пленных не стали, так как считалось, что все передвижения отряда уже давно отслеживаются противником с все еще видимого за кормой японского берега и обоих островов слева и справа по курсу, а потому возможно скорое появление противника.

Хотя слышанного вчера японского радиотелеграфирования сегодня не было, многие думали, что береговые посты могут быстро навести японцев на нас и без этого. И радио они не пользуются, чтобы не выдать своего присутствия. По горизонту никаких дымов или парусов, принадлежащих каботажникам, не видели. Вероятно, после набега на Наойецу японцы задержали все промысловые суда в портах и приостановили прибрежное судоходство.

Перед обедом, когда уже прошли между островами Садо и Авасимура, наконец-то удалось известить штаб о результатах рейда и получить приказ о возвращении. Крейсера начали склоняться еще больше к западу, продолжая отход к Владивостоку. К этому времени на «Олеге», несмотря на проведенный уже дома основательный ремонт главных механизмов, буквально пожиравших уголь на большом ходу, топлива оставалось в обрез лишь на обратную дорогу и резервные 300 тонн на случай боя.

Это вынудило снизить ход до экономического, едва пропали из вида вершины гор острова Садо, и отказаться от планировавшегося сопровождения своих транспортов на заключительном этапе их перехода, так как прийти до истечения контрольного срока в точку рандеву отряд уже не успевал.

На этом активная фаза операции для этой пары крейсеров закончилась. Если не считать небольшой заминки со связью, то все прошло даже лучше, чем ожидалось. После снижения хода «Олег» и «Богатырь» все же разделились и занялись поиском судов западнее японских берегов, но более никого не встретили и вернулись во Владивосток вечером 11 июня, переждав 8 часов у острова Аскольд, пока не разошелся туман.

Поскольку, опасаясь возможного перехвата крейсеров японцами, на последнем участке перехода и во время вынужденной стоянки у Аскольда во всех котлах держали пар на марке, чтобы иметь возможность немедленно дать полный ход в случае появления неприятеля, то в бухту Новик «Олег» вошел уже на последних лопатах, буквально под метелку вычистив все свои угольные ямы. Причина такого перерасхода топлива была в низком качестве изготовления котлов, два из которых потекли за время рейда.

А группа встречи конвоя к этому времени уже привела вспомогательные крейсера и пароходы в залив Ольги, но в отличие от Добротворского, у Егорьева и его подопечных возникли серьезные трудности, несмотря на то, что с крейсерами Уриу так и не встретились. Был момент, когда казалось, что потери всех призов и «хлебного» немца не избежать. Буквально на волоске все висело.

Глава 6

Предварительный план возвращения вспомогательных крейсеров во Владивосток был разработан еще до их отделения от эскадры на переходе из Индокитая к Цусиме. Каждый пароход-крейсер получил свой район поиска и инструкции. В конце мая они должны были собраться вместе в заранее назначенной точке юго-восточнее острова Сикоку и идти к своей новой базе через Цугарский пролив или Курильские острова.

Но при этом, попутно, планировалось атаковать тихоокеанские коммуникации противника и восточное побережье Японии. Крейсеру «Терек» отводился район поиска, примыкавший к Осакскому заливу, «Рион» должен был уничтожить железнодорожные мосты в лагуне Хамано, чуть южнее входа в Токийский залив. Остальные 2 крейсера скрытно выдвигались для поиска японских судов и контрабандистов к северо-востоку от Токийского залива, где должны были начать действовать одновременно с атакой на мосты Хамано, чтобы не встревожить раньше времени японскую береговую оборону.

Первым в точку рандеву 30 мая прибыл «Кубань». Он покинул эскадру раньше всех еще 8 мая, оставшись с перехваченным пароходом «Ольдгамия», для охраны и перегрузки угля. Но из-за погоды провести бункеровку удалось лишь на следующий день, после чего крейсер отпустил своего подопечного в самостоятельное плавание и приступил к поиску, двинувшись в Тихий океан.

С 14 мая он действовал на торговых путях Йокагама – Гонолулу. Но все время держалась отвратительная погода. Видимость не превышала 2–3 мили, а шторм достигал 7 баллов. Единственный встреченный пароход даже не стали преследовать, из-за невозможности высадки досмотровой партии.

Только 27 мая около двух часов пополудни, уже двинувшись к месту встречи, в проливе Биллингтон обнаружили дым на горизонте, оказавшийся германским пароходом «Сурабайя», шедшим из Гамбурга с грузом муки для Владивостока. Капитан парохода с радостью согласился проделать остаток пути под охраной русского вооруженного парохода. Далее оба судна следовали уже вместе.

На следующий день появился «Терек». Он был более удачлив. Утром 23 мая он встретил британский пароход «Икона», везший 70 000 мешков рангунского риса, а также 22–120-мм и 16–57-мм орудия. После досмотра и снятия экипажа пароход был потоплен подрывными патронами. Обременять себя опекой тихоходного транспорта капитан второго ранга Панфероев не решился, рассчитывая на новые более значимые трофеи.

Однако следующим остановленным судном оказался американский пароход «Ямайка», встреченный только через несколько дней. Правда, контрабанды там не оказалось. Зато его капитан рассказал, что у Курильских островов, откуда он сейчас идет, появились дозорные японские суда, блокирующие проливы. Более до истечения времени крейсерства контактов не было.

После встречи все три корабля разошлись веером, держась в 6–7 милях друг от друга, чтобы перекрыть больший сектор моря, для скорейшей встречи с остальными двумя нашими крейсерами, и двинулись на восток. На встречу с пароходами, везущими запрещенные грузы, никто уже не рассчитывал. Наоборот. Опасались, что японцы предпримут активные поиски, и потому спешили убраться подальше.

К рассвету 1 июня станции беспроволочного телеграфа начали принимать обрывки чьих-то телеграмм. Они шли с неравными промежутками времени и походили на обмен информацией между отдельными судами. Хотя станции, работавшие в эфире, были подобны тем, что стояли на «Тереке» и «Кубани», была объявлена боевая тревога, и оба вооруженных парохода держались рядом с «Сурабайей». Но вскоре все разрешилось.

Минный квартирмейстер Чугунов с «Кубани» в трескотне атмосферных помех разобрал позывные «Днепра» и «Риона». А вскоре удалось полностью принять и сами телеграммы, в которых указывалось их место по счислению, всего примерно в 35 милях восточнее. Уже к обеду удалось установить надежную радиосвязь, и к вечеру все крейсера собрались вместе.

За те два дня, что ушли на сбор всего отряда, экипаж «Кубани», измотанный затяжным штормом, успел, хотя бы немного отдохнуть. Теперь можно было сказать, что отряд вспомогательных кораблей полностью боеспособен, и даже пополнился численно. Вновь прибывшие корабли привели с собой два трофейных парохода.

«Днепр», оперировавший в Желтом море, после того как проводил в Шанхай наши разгруженные пароходы от эскадры, 22 мая перехватил пароход «Сент-Кулдо» с грузом контрабанды, а действовавший южнее «Рион» привел пароход «Силурним», взятый им в качестве приза еще 21 мая.

По результатам подведения итогов «Рион» оказался самым удачливым из всех. Кроме трофея, он 16 мая перехватил еще и германский пароход «Тетартос», потопленный после осмотра. Его груз, преимущественно из запрещенных к ввозу в Японию грузов, и почти пустые угольные ямы не оставляли выбора. Экипаж перевезли на борт крейсера и теперь ждали удобного момента для переправки его на берег.

С последними двумя крейсерами в точку рандеву пришел также наш пароход «Граф Строганов», доставивший свежие продукты, почту из Шанхая и достоверные сведения о цусимском бое. До этого приходилось довольствоваться устаревшими и противоречивыми сведениями из иностранной прессы. Уже на подходе к району сосредоточения пароход обнаружили с «Кубани» и проводили до точки сбора.

Его появление в этом районе было совершенно неожиданным. Никакого дополнительного снабжения или новых инструкций изначальным планом не предусматривалось. Но вскоре выяснилось, что его капитану прибывшим из Владивостока посыльным офицером от Рожественского был доставлен пакет с приказом следовать в точку рандеву и сообщить командирам крейсеров последние новости о сложившейся ситуации и предварительные итоги боев в Цусимских проливах и их окрестностях.

Также капитану парохода было приказано передать приказ о скорейшем возвращении вспомогательных крейсеров во Владивосток, для чего запрещалось задерживаться в ранее назначенных районах поиска, ограничившись лишь запланированным набегом на коммуникации и побережье.

В полученном приказе говорилось, что атака железнодорожных мостов и дамб в лагуне Хамано является приоритетной и, в случае наличия возможности проникновения в лагуну, должна быть выполнена в любом случае. Считалось, что в ходе продолжения кампании такой возможности больше не представится, из-за чего упускать ее было нельзя.

Встретившись, все семь судов легли в дрейф, а на борту ставшего теперь флагманом отряда «Риона» состоялось совещание командиров, на котором был доработан изначальный план возвращения. Диспозиция в принципе на менялась. Но теперь, сразу после атаки Хамано, намеченной на утро 24 мая, все корабли должны были в течение суток покинуть район поиска, произведя там как можно больше шума, и следовать сразу к Цугарскому проливу.

По новому плану, с «Кубанью» и «Днепром» шли все тихоходные призы и «хлебный немец», поэтому их главной задачей была их охрана, а не рейдерство. Действия на вражеских коммуникациях сводились к их простому пересечению в северном направлении с осмотром моря лишь на ширину видимости. К западному устью пролива эта часть отряда должна была прибыть к 9 июня.

К этому времени туда уже должны будут подойти остальные корабли отряда, закончившие выполнение своих задач. Там предполагалось провести разведку или, воспользовавшись сведениями, полученными от возможных пленных, приступить к форсированию пролива, либо двинуться к Курильским островам. Но это было нежелательно, поскольку неминуемо вело к потерям.

В случае невозможности форсирования пролива из-за противодействия противника или погодных условий после 10 июня пришлось бы избавиться от, имевших малый запас угля призов и налегке уходить к проливам Кунасири или Буссоль и уже через Охотское море идти во Владивосток.

Немецкий пароход в этом случае, следовал уже самостоятельно, по усмотрению его капитана, чтобы не сковывать своей медлительностью остальных. На этом настоял сам его капитан, считая, что это будет для него безопаснее. Он предполагал проскочить в стороне от схватки наших крейсеров с японскими дозорами.

Спустя два часа, тепло простившись с «Графом Строгановым», который должен был из Шанхая отправить телеграмму во Владивосток с намеченным планом действий рейдерского отряда и высказанным пожеланием об организации встречи силами флота в районе средней части пролива Цугару, дали ход, двинувшись на северо-восток.

«Терек» вскоре отделился, отправившись к проливу Кии, а главный отряд довернул восточнее, избегая встреч и уходя от любого дыма на горизонте. Свою позицию вполне удалось сохранить в тайне. По радио также не было отмечено никаких признаков беспокойства со стороны противника.

На следующий день, так же тихо ушел и «Рион». После ухода обоих крейсеров все так же не было отмечено никаких всплесков активности со стороны японцев. Мелкие каботажные суда все так же изредка попадались на глаза и уничтожались, после снятия их экипажей. К ночи 2 июня был остановлен почтово-пассажирский пароход «Югири-мару», шедший с островов Рюкю. Исходя из этого, решили, что развертывание прошло скрытно и, соответственно, успешно. На него перевезли всех пленных и готовились отпустить, как только позволит обстановка.

К рассвету 4 июня, все так же скрытно, удалось занять исходные позиции. Первым в контакт с противником вступил «Терек», еще накануне перехвативший английский пароход «Джина» у пролива Кии. Англичане настолько не ожидали встретить в этих водах русские крейсера, что в ответ на требование остановиться лишь ответили, что следуют в Осаку со срочным грузом для арсенала.

Когда же приблизившийся «Терек» лег на параллельный курс, показав свой кормовой флаг, и повторил требование остановиться, «Джина» прибавила хода, разогнавшись до 13,5 узлов, но оторваться от нашего трехтрубного парохода – крейсера не смогла. После двух выстрелов под нос англичанин все же застопорил ход, однако, начал передавать по радио свои координаты и описание остановившего его русского крейсера. Поскольку в радиорубке «Терека» на тот момент еще не несли постоянной вахты минеры, это заметили лишь поднявшись на борт, когда «Джиной» уже был получен ответ с одного из японских дозорных судов.

Осмотр выявил на борту наличие контрабандного груза в виде селитры, стальных отливок и пикриновой кислоты. Спустя два часа «Джина» под управлением русского экипажа уже шла в кильватер «Тереку» на северо-восток вдоль японского побережья. До ночи видели несколько дымов под берегом, но приближаться не рискнули, опасаясь выскочить на мель, не имея точных навигационных карт. Встречные рыбацкие джонки и шхуны не останавливали, и они отворачивали прочь, едва разглядев Андреевские флаги.

Уже с утра 4 июня радиотелеграф начал принимать непонятные, но регулярно повторяющиеся передачи, исходящие от станции английского образца. Видимо, это был сигнал тревоги. Горизонт вскоре стал совершенно пуст, несмотря на то, что крейсера находились на оживленных морских путях, и командир «Терека» капитан второго ранга Панферов принял решение прервать поиск и идти на соединение с основной группой, чтобы не рисковать новым призом.

Тем временем «Рион» незаметно приблизился к своей цели. Он появился у лагуны Хамано перед самым рассветом. Шторм, преследовавший «Кубань» немного восточнее этого района полторы недели назад, стих. Лишь тяжелая океанская зыбь раскачивала пароход. Высадке ничто не мешало. Берег молчал. Не было даже ожидаемого запроса о национальной принадлежности судна. Японцы явно не ожидали нападения. Хотя вполне возможно, все это было лишь ловушкой.

Приблизившись, сколько позволяли глубины, с крейсера спустили 5 шлюпок, двинувшихся на веслах к ближайшему мосту. На гафеле был поднят американский флаг, но на эту уловку особо не надеялись, ожидая либо семафора с берега, либо сразу залпа из чего-нибудь серьезного. Однако баркасы на веслах спокойно продвигались вперед.

На берегу десант сразу встретил японский патруль. Но подошедшие к кромке прибоя пятеро солдат и офицер, оказавшиеся вплотную к шлюпке, с которой по-английски спрашивали: «Где можно набрать пресной воды?», были быстро обезоружены и скручены нашими моряками, одетыми в грязные рабочие робы, по которым невозможно было определить национальную принадлежность.

Далее пришлось побегать. Японцы сразу поняли, что флаг на пароходе «липовый», и попытались отбить нападение. Но наши действовали быстрее. Часть десантников блокировала ближайшую казарму охраны, пресекая попытки покинуть ее дружными винтовочными залпами, а две оставшиеся шлюпки, не задерживаясь, двинулись к опорам моста закладывать подрывные патроны.

Яростная перестрелка у казармы продолжалась более получаса, пока не закончилось минирование, после чего десант начал отходить к шлюпкам, подав сигнал ракетами на крейсер. По этому сигналу стодвадцатки «Риона» дали залп, пытаясь прикрыть отступление штурмовой группы, но снаряды легли с большим перелетом. Второй залп накрыл наши же шлюпки, до которых еще не успели добраться десантники. Осколками снарядов и камнями две шлюпки сильно побило, но из людей никто не пострадал. Под этим «дружественным огнем» моряки были вынуждены залечь, отстреливаясь от наседавших японцев, затем продолжили отход перебежками.

После второго залпа крейсер прекратил стрельбу, так как из-за качки точное прицеливание оказалось невозможным, и с него теперь просто наблюдали, как под ружейным огнем баркасы медленно отгребали от берега. В этот момент сработали подрывные заряды.

Поскольку взрывчатки на это дело было отпущено с запасом и всю ее пустили в дело, разрушения оказались серьезными. Одна опора была полностью разрушена, вторая, хотя и устояла, но была сильно повреждена, а один из опиравшихся на нее пролетов моста все же рухнул в воду. В итоге в лагуну упали три пролета моста, полностью прервав сообщение по суше с южными районами империи.

Наши же пробитые шлюпки едва дошли до борта «Риона». Получасовая перестрелка не осталась без последствий. Хотя всех пострадавших и удалось вытащить к баркасам, к моменту отхода в них оказалось семеро раненых, причем трое тяжело. Пока добирались до судна, японцы подстрелили еще четверых, один из которых умер почти сразу.

Подняв с воды свои шлюпки, «Рион» дал полный ход, взяв курс на юг-юго-восток. Капитан второго ранга Троян был намерен как можно скорее пересечь пути подвоза грузов к Токийскому заливу в непосредственной близости от входа в пролив Урага. Он считал, что там наверняка еще продолжается движение судов.

Его предположения вполне оправдались. Перед обедом встретили и потопили большую шхуну, вскоре еще одну. Экипажи приняли на борт, предполагая провести их тщательный допрос при первой же возможности. Сделать это сразу было невозможно, поскольку языка нашего врага никто на крейсере не знал. На этом успехи закончились.

Уже вечером открылся остров Косима, а южнее его дым парохода. Немедленно начали сближение. Пароход, как ни странно, тоже повернул навстречу. Видимость была неважной, поэтому разглядеть его не удавалось. Когда до него оставалось примерно две мили, он вдруг отвернул немного влево и открыл огонь из двух орудий правым бортом. Теперь стало видно, что на его корме был поднят японский военно-морской флаг.

«Рион» принял вызов. Он так же положил руля влево и начал отвечать. Противники сближались на встречных курсах, явно собираясь разойтись правыми бортами. Японец был однотрубным двухмачтовым судном примерно в 3500–4000 тонн. Имел по одному среднекалиберному орудию в носу и корме и две пушки меньшего калибра на надстройке в середине корпуса. Он, видимо, уступал «Риону» в скорости, но старался удерживать дистанцию, стреляя залпами. Причем стрелял он очень хорошо.

Если наши снаряды, выпускаемые на глазок и вразнобой, ложились где попало, то его двухснарядные залпы почти все время давали накрытия. Несмотря на превосходство в количестве пушек над японцем, русский трехтрубный красавец-крейсер явно проигрывал этот поединок. Вскоре «Рион» получил первое попадание в надстройку позади мостика. Затем были еще два в борт за полубаком и в шлюпочную палубу.

Когда японский вспомогательный крейсер, уже проскочил наш траверз и начал смещаться за корму, в «Рион» попал четвертый снаряд, вызвавший пожар между второй и третьей трубами.

«Рион» не предпринимал попыток лечь на параллельный курс со своим противником, намереваясь уже выйти из этого, складывающегося явно не в нашу пользу, боя. Однако японец, не желая упускать свою цель, начал ворочать через правый борт и сокращать дистанцию, двинувшись наперерез. Только когда до него стало менее двадцати кабельтовых, наш ответный огонь стал более точным, хотя попаданий по-прежнему не было видно.

Вскоре с запада, на фоне садящегося солнца, показался дым еще одного судна, явно идущего в нашу сторону. Огромный корпус русского парохода представлял собой очень хорошую цель, и, вероятно, попадания на этом не закончились бы. Но вскоре японец потерял «Рион» из вида в вечерних сумерках, продолжая стрелять, видимо, только по отсветам пожара. Но теперь все его снаряды проходили мимо.

Не став искушать судьбу, Троян приказал изменить курс. Благодаря этому встречи со вторым обнаруженным судном удалось избежать. И без того на крейсере не успевали исправлять повреждения. Пожар на шлюпочной палубе тушили больше часа. Справиться с огнем удалось лишь когда снизили ход до малого и набегавший воздушный поток перестал его раздувать.

За ночь никого более не встретили, а на следующий день нагнали основную группу на параллели Мито. Чуть позднее подошел и «Терек» со свежим трофеем. Здесь провели совещание на борту «Риона», неожиданно серьезно пострадавшего при встрече с единственным японским дозорным судном на подступах к Токийскому заливу, к тому же сильно уступавшим ему по всем статьям. Из этой встречи можно было сделать только один вывод, и его сделали. Двинувшись дальше на север, начали интенсивные артиллерийские учения. Для тренировки комендоров в качестве щитов использовали две сильно пробитые в Хамано шлюпки, спущенные идущим впереди «Рионом».

Сдрейфовав мимо всего конвоя, они были поочередно и почти безрезультатно обстреляны всеми калибрами со всех четырех крейсеров. Множество всплесков вокруг мишеней не привели к их потоплению. Разрывов снарядов на воде почти не было. Только у армстронговских и шнейдеровских 120-мм фугасов «Кубани» и «Терека» взрыватели срабатывали как надо. Прямых попаданий в баркасы при стрельбе всего с 3–5 кабельтовых ни с одного из крейсеров так и не добились, и они благополучно сдрейфовали за корму отряда не разбитыми.

После неудачных стрельб, возникшие сомнения в боеспособности отряда заметно окрепли. Тем не менее, Троян решил атаковать залив Сендай, так как считалось, что там нет никакой береговой обороны, и это поднимет боевой дух команд. Тревога у ворот Токийского залива вполне могла и не затронуть здешнее прибрежное и промысловое судоходство. К гавани расположенного в нем порта Сиогама приближаться было опасно, так как там могли быть мины, но пощипать малый каботаж и рыбацкие флотилии возможность имелась.

Для большей безопасности снова разделились. «Рион» и «Терек» остались при пароходах для их охраны, а «Кубань» и «Днепр» двинулись к порту. Договорились встретиться с конвоем на сороковой широте в пятидесяти милях от берега к полудню 7 июня.

Однако планировавшийся набег не состоялся, так как еще на подходах к заливу Сендай юго-восточнее острова Аджисима наши вспомогательные крейсера наткнулись на корабль береговой обороны «Такао», явно несший дозорную службу. При попытке его обойти он начал преследование и открыл очень точный огонь из своих скорострельных шестидюймовок, чем вынудил их отойти.

Не встретив более никого, незадачливые рейдеры прибыли в точку рандеву, где уже полным ходом шла погрузка угля на «Джину». Несмотря на свежую погоду, с огромными трудностями за ночь с каждого парохода-крейсера отправили на англичанку почти по 20 тонн угля, потеряв при этом один баркас, разбитый волнами. Людей с него удалось спасти благодаря пробковым жилетам, удержавшим их на воде.

С рассветом 8 июня отряд продолжил движение. Поскольку теперь опасались того, что японцы начнут поиски, «Кубань» и «Днепр» ушли вперед на 15 миль, ведя разведку на маршруте следования. К обеду «Кубань» наконец-то, открыла счет, потопив артиллерией японский барк в 1400 тонн водоизмещения, шедший из Мурорана в Йокагаму с углем. Экипаж снова свезли на крейсер.

К вечеру встретили голландский пароход «Гоген», шедший в Йокосуку в балласте. На него пересадили всех пленных гражданских японцев, оставив на борту только капитанов и штурманов. Шкипер с «Гогена» подтвердил уже имевшиеся сведения о присутствии японских вспомогательных крейсеров у Курильских островов. Голландец видел один из них, когда разгружался в Хакодате. Тот заходил на бункеровку и для кое-какого мелкого ремонта. В порту говорили, что он пришел с севера.

К полуночи были в точке, примерно в 40 милях восточнее мыса Сириязаки, намеченной как исходная позиция для прорыва. Здесь легли в дрейф, проведя осмотр механизмов и собрав военный совет. После двух часов обсуждения всех вариантов план прорыва изменили. Всем скопом в пролив решили не лезть, поскольку напугать противника численностью, после последних конфузов было уже невозможно. Теперь было решено выделить два крейсера в головную группу, которая должна постараться отвлечь или оттеснить японские дозорные суда от основной части конвоя, после чего отрываться на полном ходу и догонять остальных.

Распределив обязанности и согласовав действия, перед рассветом пошли к проливу. Неожиданности начались сразу же. Еще только начало светать, когда головной дозор из тех же «Кубани» и «Днепра» наткнулся на два японских вспомогательных крейсера и ввязался с ними в бой, надеясь отжать их от входа в пролив к северу, чтобы дать возможность проскочить остальным, воспользовавшись неважной видимостью. На флагманский «Рион» отправили телеграмму о контакте с противником и своем предполагаемом курсе.

Услышав эту перестрелку и получив депешу с «Кубани», основной отряд начал склоняться к югу, но вскоре связь с разведкой была потеряна. При этом постоянно принималось японское телеграфирование. В это время возник довольно густой туман, еще больше сузивший горизонт. Он держался до 8 часов.

Когда туман начал редеть, совершенно неожиданно с основного отряда обнаружили справа от себя оба крейсера разведки. Приблизившись к «Риону», командир «Кубани» капитан второго ранга Маньковский доложил, что был вынужден отступить под огнем противника. Связаться со своими разведка не могла, так как на «Кубани» почти сразу осколками сбило растяжку радиоантенны, а на «Днепре» станция беспроволочного телеграфа вышла из строя, вероятно от сотрясений, вызванных попавшими в крейсер двумя снарядами, разорвавшимися в надстройках недалеко от радиорубки. Оторваться от японцев удалось лишь благодаря мглистой погоде. Где они сейчас, никто не знал.

До половины девятого все было спокойно. К этому времени радио на «Днепре» починили, и разведка снова начала выдвигаться вперед. Однако она сразу наткнулась на тех же японцев. Правда, на этот раз в шедшем полосами тумане их обнаружили уже только когда они открыли огонь. Громадины наших коммерческих крейсеров были заметны даже при таких условиях видимости издалека. Перестрелка снова была короткой, так как противники быстро потеряли друг друга в дымке.

После нескольких изменений курса наши суда вышли из зоны плохой видимости, оказавшись уже примерно в десяти милях к востоку от открывшегося на несколько минут, мыса Сириязаки. По нему успели точно определиться с местом, прежде чем его снова затянуло мглой.

Понимая, что восточный вход в пролив плотно перекрыт японскими дозорами, взять которые на испуг нет никаких шансов, а в случае боя можно легко потерять все трофейные суда, командир отряда капитан второго ранга Троян приказал отходить к проливам Итуруп или Буссоль, чтобы попытаться пройти ими в Охотское море. Но в этот момент была получена шифрованная телеграмма с позывными крейсера «Урал», сообщавшая, что отряд наших бронепалубных крейсеров начал форсирование пролива Цугару с запада с целью обеспечить охрану пароходам и их эскорту.

На нее немедленно ответили, сообщив, что не могут прорваться через сильные японские заслоны, следовательно, встречающей делегации придется пройти весь пролив насквозь. Но, вероятно, до адресата ответ не дошел. Спустя полчаса точно такая же, как и первая, депеша «Урала» была получена еще раз, после чего радиотелеграфирование стало невозможным из-за сильных помех. Видимо, японские патрульные суда или береговые станции начали забивать эфир, чтобы не дать установить связь нашим отрядам друг с другом.

Видимость продолжала улучшаться и достигала в просветах уже 70 кабельтовых, что резко снижало шансы на успешный прорыв при столь решительном противодействии противника. Но с запада быстро приближался дождевой фронт и снова шла мгла. Похоже, погода сегодня была на нашей стороне.

В этих условиях командир отряда капитан второго ранга Троян решил снова попытаться прорваться, надеясь проскочить под прикрытием дождя и тумана. Перестроились в 3 колонны с транспортами в середине. Но едва конвой двинулся к входу в пролив, как туман начал снова быстро редеть и слева опять показался мыс Сириязаки, на этот раз уже в 8 милях.

Немедленно отвернули к востоку, чтобы избежать обнаружения, и снова скрылись в дымке. Вскоре повернули на север, и к десяти часам были примерно против середины восточного устья пролива, начав разворот на запад. Лучше вооруженные «Рион» и «Днепр» ушли вперед, держась милях в пяти от ползущей на максимально возможных 9 узлах основной группы, временами пропадавшей из вида, когда туман сгущался.

В 10:25 с «Риона» сообщили фонарем, что видят противника, приказав ворочать влево, в то время как сам флагман и шедший рядом «Днепр» начали склоняться вправо. Вскоре разведка пропала из вида на севере, и оттуда загрохотали выстрелы. Сместившись к югу, конвой снова лег на западный курс, втягиваясь в пролив, а звуки боя постепенно смещались за корму. «Кубань» и «Терек» держались правее пароходов, шедших теперь прямо на мыс Омо, показавшийся впереди. Вскоре пошел дождь, резко уменьшивший видимость.

Огибая мыс Омо, держались в полутора милях от едва видимых сквозь дождь береговых рифов, окружавших его, все больше углубляясь в пролив и преодолевая сильное встречное течение. Из-за водоворотов вокруг подводных скал, вызванных этим течением, наши суда плохо держали курс, а о соблюдении строя даже говорить не приходилось. В конце концов решили держаться дальше от берега и отвернули к середине пролива.

Когда мыс уже остался за кормой с левого борта, над ним заметили столб дыма, вероятно от сигнального костра. Сигнальщики утверждали, что видели в той стороне еще и световую сигнализацию, но если она и была, то не долго, так как кроме двух человек с мостика ее больше никто не успел разглядеть. Вскоре скалы мыса совсем пропали из вида. Другие берега пролива было не видно за мглой.

В 11:00 дождь внезапно кончился, и сразу правее курса наших пароходов открылись дымы нескольких кораблей, шедших наперерез. Самих кораблей, которым принадлежали эти дымы, еще не было видно из-за ползущего над водой тумана. Эскорт пароходов приготовился к бою.

К этому времени перестрелку «Риона» и «Днепра» с японцами уже не было слышно, и никто не знал, где они и что с ними. От владивостокских крейсеров тоже не было никаких известий. По радио все так же был сплошной фон помех. Вскоре обнаружили за кормой, за оставшимся позади мысом, еще один дым, догонявший нас.

С «Кубани» передали фонарем на транспорты приказ при появлении противника следовать полным ходом на запад навстречу бронепалубным крейсерам и приготовить суда к уничтожению, на всякий случай. Напряжение росло с каждой минутой. В 11:10 в приближавшихся справа дымах опознали двухтрубный пароход и два небольших паровых судна. Возможно миноносцы. Это были явно японцы, так как наших миноносцев в проливе точно не было. До противника было около шести с половиной миль.

Завидев наш отряд, японцы довернули вправо и увеличили скорость, начав обрезать нам нос. Оба вспомогательных крейсера продолжали сближаться с японцами, намереваясь отжать их от пароходов, пользуясь численным превосходством. Теперь уже было хорошо видно, что нас атакует вспомогательный крейсер и 2 номерных восьмидесятитонных миноносца. Они держали строй, словно мощный сулой их совершенно не беспокоил, в то время как наши суда все время виляли на курсе, активно работая рулем.

В 11:25 большой японец открыл огонь двухорудийными залпами, а миноносцы повернули влево, собираясь проскочить под кормой шедшего вторым в строю «Терека» и прорваться к транспортам. Обстреливая «Кубань» с трех миль, противник почти сразу добился накрытия, в то время как миноносцы быстро приближались.

Наши пушки ответили незамедлительно, но часто бившие две стодвадцатки правых бортов наших вооруженных пароходов[47] вздымали всплески вокруг японского вспомогательного крейсера то с перелетом, то с недолетом. При этом корректировать стрельбу было невозможно, так как было непонятно, чей снаряд куда упал.

В итоге с «Кубани» приказали «Тереку» бить по миноносцам, уже приблизившимся на полторы мили, а единственная стодвадцатка «Кубани», могущая стрелять на правый борт, продолжила обстрел японца, но так же безрезультатно. «Терек», гвоздивший по миноносцам из всех стволов, тоже не добился попаданий.

Дождь начался снова, ухудшив условия видимости. Наши прицелы стало невозможно использовать, так что стрелять приходилось на глазок, что еще больше снизило эффективность огня, поэтому противник его просто игнорировал. Японские однотрубные миноносцы, не меняя курса, прошли за кормой «Терека» всего в 6 кабельтовых, открыв ответный огонь из своих мелкашек. Их сильно раскачивало, поэтому они тоже не попали ни разу, хотя их цель буквально закрывала им полгоризонта.

Когда миноносцы прошли на левый борт наших вспомогательных крейсеров, они оба открыли по ним ураганный огонь из всего, что могло быть наведено в те сектора, но японцы, окруженные всплесками, шли как заговоренные, паля в ответ. Прорвись они к пароходам, все кончилось бы в считанные минуты, поэтому «Кубань», а следом и «Терек» положили лево руля, чтобы оказаться между этой вредной мелюзгой и призами.

Теперь оба наши парохода-крейсера вели бой на оба борта, отбивая миноносцы левым бортом, а правым не позволяя слишком приблизиться вспомогательному крейсеру. Правда, ни в том, ни в другом они особо не преуспели. Условия для ведения огня были отвратительными.

Хотя высокие палубы и не захлестывало волнами, но о точном прицеливании или пристрелке можно было забыть, так как кроме дождя корабли еще и сильно раскачивало. Похожие проблемы видимо были и у японцев, так как они тоже не могли попасть, хотя осколочные повреждения и потери в экипажах у нас уже были.

В 11:46 японский пароход перенес огонь на оказавшийся к нему ближе всех «Силурним», сразу добившись попадания в полубак. На транспорте начался пожар, и японец начал бить с максимальной частотой, попав вскоре и в «Джину», но снаряд пробил фальшборт на юте и разорвался уже над морем, так что повреждения оказались минимальными. Пароходы начали беспорядочно маневрировать, окончательно сломав строй и не реагируя на сигналы с наших вспомогательных крейсеров.

Этот обстрел необходимо было срочно прекращать, так как сейчас транспорты, сбившиеся в кучу, представляли собой отличную мишень. К счастью миноносцы удалось отогнать к востоку, так и не дав им выпустить мины. Наша частая и малоуправляемая пальба, по-видимому, не производила на единственного крупного противника никакого впечатления, что и не удивительно, учитывая отсутствие попаданий.

В 11:52 и без того критическая ситуация вообще стала безнадежной. С востока из-за мыса Омо показался старый знакомый «Такао». Это его дым был виден уже какое-то время над туманом. Его, видимо, заметили и опознали и с японских миноносцев, так как они, описав дугу, снова начали заходить с кормы, игнорируя интенсивный, но не точный обстрел с обоих пароходов-крейсеров. Нас явно пытались загнать в залив Мутсу.

Для отражения атаки миноносцев «Терек» двинулся им наперерез, а «Кубань» пытался своим корпусом закрыть пароходы, чтобы прекратить их расстрел. В этот момент мы наконец всадили снаряд под мостик обнаглевшему японцу. Но это попадание было совершенно случайным, и японец на него никак не отреагировал. На наших огромных коммерческих крейсерах пушек было явно недостаточно, а те, что были, обслуживались неопытными, плохо обученными расчетами. К тому же никаких дальномеров и прочих средств для управления огнем не имелось.

Казалось, еще чуть-чуть и все! Но тут, совершенно неожиданно, под носом у большого японца лег четырехснарядный залп. Следом еще один, давший небольшой перелет. Это вынудило противника начать резко маневрировать рулем и добавить хода, что сразу сказалось на результативности его огня. Два его залпа легли далеко в стороне.

Но с судов конвоя этого явно не замечали, развивая панику, вызванную предыдущими попаданиями. На сигналы с вспомогательных крейсеров они никак не реагировали. Только после четвертого распоряжения о смене курса, переданного боевым прожектором, они двинулись наконец в нужную сторону, но снова не обошлось без эксцессов.

По-прежнему обстреливаемые, хотя уже и не точно, они отвернули к середине пролива, ложась всей толпой на контркурс японцу, едва не столкнувшись между собой, а «Сент-Кулдо» и «Суробайя» вообще навалились друг на друга. Это было хорошо видно как с «Кубани» и «Терека», так и японцу, начавшему отходить в залив Мутсу под плотным огнем с невидимых пока, но явно наших кораблей. На отходе он еще раз отметился по «Джине», разбив шлюпку и радиорубку, но это было уже все. Больше попаданий не было.

Японские миноносцы тем временем быстро приближались, несмотря на интенсивный обстрел. Вскоре головной начал травить пар, но не сворачивал с курса. В 12:04 он выстрелил торпедой с трех кабельтовых по «Кубани», но промахнулся, так как наш крейсер резко положил лево руля, уклоняясь от ее белого следа. Следом за головным выпустил мину и второй, также целясь в «Кубань», оказавшуюся ближе, но его торпеда тоже прошла мимо.

Выстрелив торпеды, верткие миноносцы развернулись через левый борт, пройдя под кормой наших судов всего в пяти кабельтовых и часто стреляя, после чего ушли в залив, провожаемые частым, но безрезультатным огнем. Их сильно раскачивало с борта на борт и швыряло течением, но оба уверенно удалялись, явно не имея серьезных повреждений от нашего обстрела. Какое-то время пушки еще остервенело били им вслед, но вскоре огонь прекратили. Конвой уже ворочал навстречу показавшимся с запада силуэтам.

В 12:30 в них были опознаны «Аврора» и «Жемчуг». На всех судах конвоя кричали «Ура!!!», радуясь чудесному спасению. Опоздай бронепалубники минут на двадцать, максимум полчаса, и пришлось бы им только экипажи купцов из воды вылавливать. Пароходы-крейсеры скорее всего выскочили бы, а вот транспорты точно нет.

В этот момент на севере началась перестрелка, впрочем, быстро стихшая. Кто и в кого стрелял, с конвоя видно не было. «Силурним» тушил пожар. С подошедшей ближе «Авроры» запросили о повреждениях и обстановке. После ответа, что все суда на ходу, приказали следовать на запад, к выходу из пролива, под защитой «Жемчуга», а «Аврора» двинулась сквозь дождь на север, где только что стреляли. С «Такао» наши бронепалубные крейсера тоже видели, и не приближались. Радио пользоваться все еще было невозможно из-за помех.

* * *

«Рион» и «Днепр», державшиеся в голове конвоя, когда было начато форсирование пролива, наткнулись на уже знакомые два вспомогательных крейсера, шедших на северо-восток. Конвоя с них еще явно не видели, иначе уже попытались бы сблизиться для уточнения нашей диспозиции.

Приказав конвою уходить, крейсера довернули вправо, начав сближение, намереваясь связать противника боем. Японцы так же начали не спеша приближаться, открыв огонь, когда дистанция сократилась примерно до трех миль. Наши корабли отвечали. С обеих сторон под огнем были оба крейсера. Наши стреляли четырехорудийными залпами, а японцы из двух стволов с каждого, но добиться попаданий первым удалось японцам.

Довольно быстро сначала «Днепр», а потом и «Рион» получили по снаряду в надстройку. Имелись осколочные пробоины от близких разрывов. Обе стороны стреляли не часто, и спустя примерно полчаса такой вялой перестрелки японцы прекратили огонь, начав разворачиваться через левый борт обратно в пролив.

Заметив это, наши также развернулись и быстро нагнали противника, так как существенно превосходили его в скорости, после чего перестрелка возобновилась. Но теперь бой приближался к конвою, а заставить японцев отвернуть не удавалось. Между тем снова начались попадания в наши корабли, в то время как мы все еще мазали. Вдвое превосходя противника по числу стволов в бортовом залпе и почти в три раза по водоизмещению, наши коммерческие крейсера ничего не могли сделать.

В этой ситуации командир «Риона» Троян пошел на хитрость. Стар-меху приказали по сигналу с мостика начать травить пар из одного котла и снизить скорость. После очередного попадания в середину уже горевшей надстройки из второй трубы парохода повалил пар, и «Рион», прекратив огонь, начал быстро сбавлять ход, отвернув в сторону моря. За ним последовал и «Днепр», теперь уже в одиночку отстреливаясь от бросившихся в атаку двоих японцев.

Но вскоре противник прекратил преследование, снова начав ворочать к проливу. Тогда Троян приказал вообще застопорить ход, подняв сигнал «не имею хода» и передав фонарем на «Днепр» приказ взять «Рион» на буксир. Это сработало. Едва «Рион» совсем остановился, а «Днепр» начал маневрировать, чтобы подать буксирный конец, оба вспомогательных крейсера противника начали быстро приближаться, открыв частый огонь.

Наши энергично отвечали, заставив японцев держать дистанцию около двух миль. Когда буксир был подан, нашего ложного подранка потянули на восток, постепенно набирая ход. «Рион» тоже подрабатывал машиной. В этот период боя было получено около десятка снарядов в оба наши парохода. Начались сильные пожары. На «Днепре» была разбита трехдюймовка, а на «Рионе» стодвадцатка нестреляющего борта.

Но и в японцев с такой дистанции наши снаряды тоже попадали. Причем после одного из них второй японец начал парить и отставать. Это вынудило противника прекратить преследование, и они снова повернули в пролив. Но теперь уже наши крейсера сели им на хвост, почуяв запах вражеской крови. Однако японский огонь был гораздо точнее, что вынудило все же прекратить бой, отвернув влево от державших курс на Хакодате японцев.

В общей сложности все маневры и перестрелки заняли более двух часов, что было достаточно для того, чтобы конвой проскочил в пролив. К тому же удалось существенно оттянуть дозорные суда к северо-востоку, что увеличивало шансы на прорыв, так что теперь нужно было догонять пароходы. Однако сначала следовало справиться с огнем, поэтому в течение получаса шли всего на 7 узлах, вскоре потеряв в дождевом фронте японцев. Потушив пожары, начали наконец-то разгоняться. Но едва набрали 18 узлов, как услышали стрельбу впереди справа и почти сразу увидели неясные силуэты в той стороне, двигавшиеся навстречу.

От них повернули влево, сразу уткнувшись в еще один, опознанный вскоре как «Такао». Решив оторваться от него под прикрытием дождя на полном ходу, снова приняли вправо, где маячили подозрительные суда, и в этот момент сигнальщики «Риона» разглядели, что это наши крейсера «Светлана» и «Изумруд», шедшие нам навстречу.

От крейсеров узнали, что они встретили и загнали под берег дежурную пару миноносцев. Более никого в проливе не видели. И что вдоль южного берега движутся «Аврора» и «Жемчуг». Немного погодя обнаружили и «Аврору», приближавшуюся слева. С нее передали фонарем, что конвой под прикрытием «Жемчуга» отходит на запад. Потерь нет. Встреча состоялась.

Оба сильно обгоревших парохода-крейсера под эскортом полноценных крейсеров благополучно форсировали пролив. «Такао» так и не появился больше в поле зрения сигнальщиков русских кораблей. Пароходы нагнали уже у мыса Таппи у западного устья пролива. К 19:00 вышли, наконец в Японское море.

Теперь можно было, хотя и с трудом, пользоваться радио. С «Авроры» вызвали «Урал», который должен был дежурить в 25 милях южнее пролива. Он отозвался сразу же. Его командир капитан второго ранга Истомин сообщил, что видел подозрительные дымы под берегом и, не имея связи с Егорьевым, был вынужден начать отход на запад. На запрос о принадлежности дымов с «Урала» ответили, что разведку не проводили, опасаясь появления крупных сил противника.

Егорьев приказал Истомину немедленно идти к конвою и установить связь с отрядом Добротворского, для выяснения их местонахождения, а по возможности и получения сведений о ситуации южнее пролива Цугару. Ответа или квитанции о получении ждали более получаса, после чего отправили депешу повторно, и опять тишина. Временами был слышен треск атмосферных помех и все.

В начале восьмого часа вечера дождь кончился. Вскоре развиднелось настолько, что стал виден мыс Таппи, оставшийся в 10 милях за кормой. Рядом с ним были обнаружены несколько дымов, возможно принадлежавших преследующим нас японским кораблям. Но они были еще далеко, и самих судов видно не было.

К ним для разведки отправили «Жемчуг» и «Изумруд», в то время как все остальные продолжали движение на запад в 3 колоннах с транспортами в середине и по одному из вспомогательных крейсеров в голове и хвосте строя. Вперед по курсу на 7 миль выслали «Рион» и «Днепр». Связь с ними и с «Камушками» уверенно держали по радио, но с «Уралом» связаться более не удавалось.

С наступлением темноты, когда крейсера второго ранга уже вернулись, загнав обратно в пролив шедшие за конвоем три японских вооруженных парохода, повернули к заливу Ольги. Коммерческие крейсера отозвали из разведки и поставили позади бронепалубных крейсеров, которые парами шли на обоих скулах конвоя, на всякий случай, чтобы легче было отражать возможные атаки сосредоточенным огнем.

«Урал» показался слева от конвоя в 22:15. Его обнаружили в лунном свете сигнальщики со «Светланы» в 35 кабельтовых на траверзе крейсера, после чего оповестили об этом все суда в ордере и по радио передали пароходу-крейсеру рекомендованный для сближения курс.

Уже в 22:50 «Урал» шел вплотную к борту флагмана – «Авроры», и с него через мегафон доложили, что связаться с крейсерами Добротворского не удалось, но из крепости Владивосток пришла телеграмма с сообщением, что «Олег» и «Богатырь» успешно атаковали Наойецу и Ниигата и сейчас возвращаются на базу.

Ни на одной из станций беспроволочного телеграфа в конвое не слышали этих телеграмм. Виной тому были, вероятно, становившиеся все сильнее атмосферные помехи, из-за которых эфир теперь временами разливался многоголосым треском. На работу чьих-то передатчиков это совершенно не было похоже, но на всех кораблях прислуга всю ночь дежурила у орудий, а офицеры отдыхали посменно.

Ночь прошла спокойно, и к рассвету 10 июня русские корабли были уже достаточно далеко от вражеских берегов. Видимость достигала 150–160 кабельтовых. Волнение не более 4 баллов, ветер попутный. Вокруг не было видно ни одного дымка. Егорьев приказал «Уралу» поднять аэростат, чтобы осмотреть горизонт, но тут выяснилось, что на крейсере нет нужных для производства водорода химикалий, хотя газоделательный завод, два аэростата и все прочее имущество имелось и находилось в исправности. Капитан второго ранга Истомин просто не озаботился вовремя приемкой этих новых видов снабжения.

На всякий случай снова выслали вспомогательные крейсера в разведку. Когда они, обойдя конвой с обоих бортов, заняли позицию впереди по курсу и сообщили по радио, что вокруг никого нет, сыграли отбой тревоги. Экипажам разрешили обедать, выдав по двойной винной порции.

Погони не было. Это было даже несколько неожиданно. Вскоре вошли в полосу тумана, становившегося все гуще. К вечеру, из-за этого тумана, сбавили ход до малого, а потом были вынуждены повернуть в бухту Владимира, так как к северу туман редел.

На подходе к бухте изготовились к бою, так как считалось, что японцы могут бросить на перехват крейсера и миноносцы. Головным шел «Изумруд». Оба крейсера первого ранга на флангах, а «Жемчуг замыкал строй. В середине этой «коробочки» держались пароходы, с «Рионом» и «Днепром» в голове, «Кубанью» и «Тереком» по бокам.

Достигнув бухты, отправили «Изумруд» вперед, на разведку. Он благополучно миновал входные мысы Ватовского и Баглозена, едва различимые во мгле, и двинулся дальше. Постоянно бросали лоты с обоих бортов. Карты этой местности с отметками глубин ни на одном из кораблей сборного отряда не оказалось.

Держа 4 узла хода, «Изумруд» повернул в середину трехкабельтового прохода, ведущего в южную часть бухты, но вскоре выскочил на отходящий от мыса Орехова риф. Сели на мель плавно, без толчка в полную воду, отлив только начинался. Фонарем сообщили об аварии на идущие следом корабли, которые застопорили ход во входном канале, втянувшись затем в северную часть бухты, где и встали на якорь все пароходы.

«Изумруд», дав «полный назад», пытался сняться самостоятельно, но ничего не получилось. Тогда со шлюпки завезли за корму стоп-анкер, помогая тягой за якорь. И снова ничего. Вода убывала. Осмотр показал, что крейсер сидит на очень отлогой отмели примерно на две трети длины корпуса. Течей нигде нет.

Как только Егорьеву доложили об аварии «Изумруда», он приказал «Кубани», шедшей последней в строю и еще не вошедшей в северную бухту, попытаться стянуть аварийный крейсер с отмели. «Жемчуг», «Аврора» и «Светлана» тем временем маневрировали на внешнем рейде.

Когда завели буксир с «Кубани» и дали ход, вода уже понизилась почти на фут, так что стянуть «Изумруд» на глубокую воду не удалось. Начали разгрузку корабля, с тем, чтобы снять его с мели в следующую большую воду. В это время с берега замигал фонарь, запрашивая, чем могут помочь.

Оказывается, приближение конвоя уже давно было замечено с сигнальных постов, но опознать корабли сразу не удалось из-за погоды. Считали, что это японский десант, и готовились к обороне. Поэтому не были задействованы и береговые навигационные огни. О появившихся судах сразу же сообщили по новой телеграфной линии в бухту Ольги, являвшуюся опорным пунктом, а уже оттуда во Владивосток.

Несмотря на то, что изначально планом операции предусматривалось возвращение крейсеров и конвоя именно в бухту Ольги или Владимира, местный гарнизон о возможном появлении наших кораблей так и не был извещен до их прихода. Хотя в Ольге об этом знали. Сначала этому помешало повреждение телеграфной линии, а потом вероятно, просто забыли.

Установив связь с берегом, запросили людей и плавсредства, для ускорения разгрузочных работ. Уже к следующей большой воде свезли на берег провизию, уголь из носовых ям и боезапас. Дождавшись пика прилива, снова дали ход машинам, и совместными с «Кубанью» усилиями сошли на глубокую воду.

К этому времени стало ясно, почему крейсер оказался ближе к левому берегу, а не на середине фарватера, как рассчитывали. Дело в том, что справа скалы отвесно уходят в воду и покрыты светлой растительностью, поэтому они кажутся ближе. А слева наоборот, берег отлогий и переходит в возвышенность вдалеке. К тому же покрыт темными растениями, что визуально да в темноте его отдаляет. Отсюда и ошибка в определении фарватера.

Командование конвоя тем временем отправило телеграмму с докладом в штаб. Оттуда вскоре пришел ответ: «Дождавшись ослабления тумана, выдвигаться во Владивосток, предварительно свезя в бухте Ольги со вспомогательных крейсеров по 250 тонн боевого угля на организованные в гавани склады. «Изумруду» принять уголь с пароходов. Тот уголь, что свезли на берег с крейсера в бухте Владимира, оставить там».

Днем конвой перешел в бухту Ольга и начал разгрузку. Из-за малочисленности портовых баркасов и угольных барж эта операция заняла остаток дня и почти всю ночь, даже с использованием всех шлюпок крейсеров. Зато была выполнена полностью силами местных грузчиков из числа солдат и рабочих, строящих батареи и береговые укрепления. Находившийся в бухте «Николай» уже закончил отгрузку доставленных им орудий и боеприпасов к ним и теперь также делился углем.

Пока пароходы и вспомогательные крейсера находились в бухте, «Аврора» и «Светлана» дежурили на внешнем рейде. «Жемчуг» остался в бухте Владимира, помогая «Изумруду» принимать обратно боезапас, затем они перешли в бухту Ольги и встали на бункеровку.

Покинув залив Ольги на рассвете 12 июня, конвой двинулся к конечной точке своего маршрута, достигнув бухты Золотой Рог утром 13-го. Его встречали с оркестрами, гремевшими маршами с палуб броненосцев «Александр III» и «Сисой Великий», стоявших на входе в бухту Новик. Выгоревшие пассажирские салоны коммерческих крейсеров и закопченный полубак «Силурнима» произвели сильное впечатление на всех, кто это видел.

Едва корабли заняли предписанные им места, от борта «Александра» отвалил адмиральский катер, обошедший все вспомогательные крейсера и трофейные суда. Командующий лично встречал конвой. Поздравив командиров, офицеров и матросов с возвращением домой, Рожественский объявил двое суток выходных для экипажей, а офицеров пригласил отобедать на флагман к 4 часам пополудни. После чего его катер вернулся к борту «Александра» и адмирал поднялся на борт броненосца, тут же начавшего выбирать якоря.

Но для офицеров конвоя и обоих отрядов встречавших их крейсеров выходных не получилось. Они либо занимались техническими вопросами, либо сутками напролет находились в штабе, где вместе со штабными и с офицерами с бронепалубных крейсеров разбирали и анализировали свои действия в рейде и в бою. Флот продолжал учиться воевать. Учиться усердно, чтобы не повторять своих ошибок.

По итогам рейда к японскому побережью капитану первого ранга Добротворскому было указано на недостаточную решительность в действиях, а также на упущенную возможность получения дополнительных, весьма важных сведений о системе навигационных знаков, береговой обороне и судоходстве противника от возможных пленных с перехваченных судов и из состава гарнизона Наойецу.

Отказ от осмотра транспортами залива Тояма был признан верным в сложившейся ситуации, а отмена рейда к бывшему совсем рядом острову Садо неоправданной, так как крейсерам нужно было лишь незначительно отклониться от курса для стремительной атаки хотя бы только расположенного на северо-восточном берегу острова залива Рёцу, несомненно, активно использующегося японскими судами.

Эту атаку вполне мог провести один из крейсеров, пока другой прикрывал бы его со стороны моря. Обладая превосходством в скорости, они всегда имели возможность уйти от противника в случае появления реальной опасности.

Егорьеву рекомендовалось более осторожно действовать в условиях ограниченной видимости у незнакомого побережья. Серьезных последствий для «Изумруда» удалось избежать буквально чудом. В остальном его действия оценивались хорошо. Он верно оценил тактические возможности своего соединения и решительными действиями спас конвой от разгрома.

Командиру крейсера «Урал» вынесли выговор за неудовлетворительную подготовку корабля к походу, в результате чего оказалась неработоспособной очень важная часть его вооружения. Также указывалось на чрезмерную поспешность в покидании назначенной позиции без уведомления начальника отряда и при отсутствии явной угрозы со стороны противника, учитывая быстроходность крейсера.

Капитану второго ранга Трояну и всем командирам вспомогательных крейсеров было настоятельно рекомендовано обратить внимание на неудовлетворительную подготовку комендоров. Их заявку на комплектование вновь устанавливаемой артиллерии опытными расчетами с разоружаемых кораблей удовлетворили, обеспечив пароходы-крейсера еще и дальномерами, переданными с ремонтирующихся кораблей.

Также рекомендовалось более взвешенно подходить к прогнозированию возможного развития ситуации. В частности встреча с «Такао» или кем-то подобным у залива Сендай была вполне предсказуема после действий у Осаки и Токио и атаки лагуны Хамано. Все это наверняка заставило противника принять все возможные меры по защите своего побережья.

Береговые службы связи флота испытали на себе действие «адмиральского фитиля», вставленного всем за организацию оповещения, едва не закончившуюся катастрофой «Изумруда» уже у родных берегов. Отвечавшие за связь офицеры из крепости и комендатуры залива Ольги были сняты со своих постов и понижены в званиях с переводом для дальнейшего несения службы на строившиеся новые сигнальные посты севернее устья Амура, в самую глухомань.

Туда же отправился и пристав с Сучанского поста, несмотря на всю проведенную предварительную разъяснительную работу не потрудившийся доложить во Владивосток о прохождении отряда мимо его участка. Хотя сообщение об этом он получил от местного крестьянина Тарбеева, бывшего моряка Добровольного флота.

Когда по графику движения конвой уже миновал Сучан, а сигнала о его прохождении получено не было, в базе объявили боевую тревогу, решив, что его перехватили. «Нахимов» и «Наварин» вынужденно прекратили ремонт и готовились выйти в море со всеми эсминцами. Нерадивость в создании службы наблюдения и оповещения за этим приставом уже отмечалась ранее, и это стало последней каплей. А Тар-беев был назначен старшиной сигнальной вахты Сучанского района.

Были также сделаны выводы и о необходимости обязательного присутствия на уходящих во вражеские воды кораблях переводчиков, пусть даже не военных. Это позволит оперативно получать информацию путем опроса пленных, или даже местных жителей, и даст возможность принимать решения, опираясь на самые свежие сведения. Для решения этого вопроса начался отбор и тщательнейшая проверка добровольцев из числа местных жителей, владеющих японским языком с назначением приличного жалованья.

Аналитические выкладки по итогам первого боевого похода от родных берегов были доведены до всех офицеров Тихоокеанского флота и разобраны на офицерских собраниях в экипажах. В столицу ушли телеграммы о первых успехах и новые запросы на крайне необходимые материалы и оборудование для обеспечения ремонта и поддержания боеспособности флота. Расчетливый царедворец Рожественский задействовал уже все свои связи в окружении императора в ГМШ, но пока добился не многого.

Глава 7

После того, как вторая эскадра достигла Владивостока, часть офицеров штаба Рожественского постоянно занималась анализом всего того, что имело место в ходе похода и последовавших затем боев в районе Цусимских проливов. Вскоре эта группа была реорганизована в аналитический отдел штаба, увеличившийся до 48 человек.

В числе прочих вопросов этот отдел прорабатывал также и обнаруженное после активных артиллерийских боев явление резкого и весьма значительного изменения девиации магнитных компасов броненосцев, до нуля на некоторых румбах. Причем это наблюдалось лишь на броненосцах.

Причину этого явления пока не могли определить. Считалось, что оно вызвано вибрациями от множественных попаданий и от собственной стрельбы. Кроме того, залпы тяжелых орудий вызывали значительные и долго не стихавшие колебания картушки магнитных компасов, что серьезно осложняло управление кораблем.

Опыты со стрельбой из всех стволов с максимальной частотой, проведенные на «Богатыре», показали, что отклонения при этом не значительны. Вызванные же сотрясением корпуса и надстроек качания картушки быстро затухали. А стрельб из тяжелых орудий больших кораблей пока не проводили.

На 13 июня были назначены учебно-боевые стрельбы для двенадцатидюймовой артиллерии, на которых планировалось провести и необходимые замеры с компасами. Для сбережения ресурса стволов главного калибра на кораблях действующего флота для стрельб выбрали «Александра III», небоеспособного, но с исправной крупнокалиберной артиллерией.

Кроме того, в порядке личной инициативы его командира, на нем в обоих носовых башнях вместо планировавшихся изношенных пушек «Богатыря» установили отремонтированные и еще вполне пригодные пушки с «Громобоя». Так что этот «временно учебный» броненосец теперь мог обеспечивать не только стволиковые, но и боевые практические стрельбы всех своих наличных калибров.

Экономить на учебных стрельбах Рожественский был категорически не намерен. Планировалось к моменту полного ввода в строй этого броненосца установить в его главные башни, взамен родных орудий, которые неизбежно будут вконец расстреляны на учениях, пушки черноморского броненосца «Князь Потемкин Таврический». Их уже снимали с «проштрафившегося» корабля и готовили к перевозке на Дальний Восток, о чем на днях была получена соответствующая телеграмма.

Башенные расчеты и артиллерийских офицеров «Александра» заменили на «бородинцев» и «орловцев» которые, сменяя друг друга, должны были отстреляться с идущего 12-узловым ходом броненосца по самому старому из трофейных пароходов, посаженному на мель во избежание преждевременного потопления цели, а затем по макетам береговых укреплений у мыса Ахлестышева. На стрельбах планировалось также изучить воздействие «переснаряженных» аммоналом двенадцатидюймовых фугасов. При этом должен был присутствовать и командующий.

После встречи конвоя броненосец снялся с якоря и двинулся к артиллерийскому полигону. Погода была ясная. В ходе пятичасовых учений отрабатывались, а фактически разрабатывались, приемы пристрелки и ведения огня из тяжелых орудий на больших дистанциях, пристрелка шестидюймовыми башнями на дальностях до 50 кабельтовых и более с последующим поражением цели главным калибром, используя таблицы совместимости, и многое другое.

Общая оценка по итогам стрельб была не выше «удовлетворительно». Пристреливались на больших и средних дальностях слишком медленно и с большим расходом боезапаса, так как корректировка огня на больших дальностях, особенно по береговым целям, была весьма затруднительна даже из артиллерийских рубок. Кроме того, определить точное расположение позиции батареи по вспышкам дульного пламени и дыму выстрелов (имитируемому пиротехническими средствами) с пятидесяти кабельтовых было сложно, так же как и различать место падения снарядов среднего калибра, даже если они исправно взрывались. Трудно было точно определить величину недолета или перелета. В итоге получался слишком большой разброс по дальности.

Не хватало сноровки в работе с новыми доработанными артиллерийскими таблицами шестидюймовых пушек. К тому же выяснилось, что при стрельбе на большую дальность при предельных углах возвышения орудий главного калибра отклонение полета снарядов заметно превышало табличные значения, полученные, видимо, путем вычислений, а не практическим способом. Так, при ведении огня из 305-миллиметровых пушек на дальность в 60 кабельтовых отклонение табличного значения от реальности составляло целых 6 кабельтовых!!! Соответственно обнаружились большие неточности и в таблицах согласования.

При возобновлении огня после разворота на очередной боевой галс порой брали неверные поправки, опять же из-за недостаточной практики. По этой же причине не всегда удавалось развить высокий темп стрельбы, особенно главным калибром. Но, в общем и целом, для первых подобных стрельб вышло не так уж и плохо. Морскую и береговую цели в итоге все же уничтожили с безопасной для корабля дистанции. Отказов техники не было.

Подтвердилось, что при частых даже двухорудийных залпах главным калибром все магнитные компасы практически выходили из строя. Причем на них серьезно влиял лишь огонь тяжелых орудий. Комиссии аналитического отдела штаба было поручено выработать меры по сохранению работоспособности штурманского оборудования при ведении артиллерийского боя.

Результаты стрельб осмотрели, сойдя на берег, и все остались ими довольны. Не жалея мундиров, офицеры и сам наместник императора лазили по искореженным железякам и снарядным воронкам, щупая дыры и заглядывая под завалы из бревен, земли и камней на полигоне.

Пароход был полностью разрушен восемью прямыми попаданиями тяжелых снарядов. Трубу забросило на берег в 10 метрах от судна. Пробоины в обшивке борта, в который попадали пороховые снаряды, достигали метра и более в диаметре, а разрушения внутренних помещений от осколков и взрывной волны были ужасающими.

Но более всего произвели впечатление снаряды с начинкой из аммонала, полученного в ходе опытов на крейсере «Россия». После взрыва одного из них под палубой ее вспучило, разорвав по швам и подняв на полметра. Все бимсы под ней оборвало или перебило, а переборки смяло и спрессовало взрывной волной и изрубило осколками.

Обращенный к берегу борт проломило в одном месте поздно разорвавшимся аммоналовым фугасом, который прошел через весь корпус судна насквозь, при этом, проделав в обшивке ворота шириной больше чем в три метра и высотой во все междупалубное пространство, то есть около двух с половиной метров. Причем шпангоуты тоже смело силой взрыва. Разрывами снарядов в воде при близких недолетах была разворочена даже подводная часть. Конечно, пароходик был гниловат, но и снаряды наши стали куда лучше.

Макет батареи также пострадал очень серьезно. Один орудийный дворик буквально завалило землей, вместе с орудием и расчетом. Найти хотя бы одно уцелевшее соломенное чучело из 45, изображавших расчеты, не удалось. Все они были пробиты, повалены или раскрошены в труху. Угол подземного снарядного погреба с деревянным многослойным перекрытием разворотило, подняв все балки и бревна ежом.

Итогом осмотра стал срочный заказ аммонала, необходимого для нужд флота в кратчайшие сроки и в серьезных количествах. Телеграмму об этом в ГМШ с нарочным отправили прямо с полигона. Одним из вариантов доставки взрывчатки предлагался маршрут быстроходным судном до Сайгона, откуда можно было, перегрузив на один из вспомогательных крейсеров, специально высланный для этого, быстро доставить груз во Владивосток. Либо закупка в САСШ с доставкой через северные проливы. Вместо аммонала мог быть использован новый немецкий тол, но это организовать было уже сложнее.

Прямо с полигона Рожественский отправился на завод, а затем вернулся на флагман, вяло дымивший в бухте Новик, где уже все было готово к торжественному ужину в честь возвращения наших рейдеров с призами. Собрались все командиры кораблей и отрядов, а также большая часть походного штаба и журналисты.

Прибывшие к назначенному времени командиры вспомогательных крейсеров чувствовали себя достаточно неуютно, так как считали, что чуть не провалили все дело. В боях с японскими дозорными судами ни одному из них не удалось добиться заметных результатов, даже обладая преимуществом в силах. Их огромные пароходы нахватались японских снарядов, не обеспечив безопасность охраняемых транспортов и призов и сумев лишь однажды нанести видимый ущерб противнику.

Исходя из этого, все ждали серьезной головомойки, но вышло наоборот. Адмирал, переодевшийся в парадный мундир, встал и произнес первый тост «За славу русского оружия», сказав также, что наш флот снова доказал японцам и всему миру, что у наших противников нет безопасных вод и земель, пока они находится в состоянии войны с Россией.

«Даже на своем берегу японцы не могут быть уверены в своей безопасности. Один, даже не боевой корабль, а всего лишь вооруженный пароход, но под Андреевским флагом, смог уничтожить железнодорожные мосты в двух шагах от японской столицы и атаковал дозоры у входа в Токийский залив.

А отряд из четырех таких пароходов парализовал судоходство у всего восточного побережья Японии и доказал всем, что не только прилегающие к Японии воды, но и японские проливы, защищенные мощными крепостями и флотом, вполне доступны для нас. Эти четыре кое-как вооруженных судна не только с боем прорвались через Цугару, но и провели через него трофейные пароходы с военной контрабандой и транспорт снабжения для крепости.

Кроме того, русский флот успешно атаковал западное побережье Японии, потопив несколько судов в море и в портах Ниигата и Наойецу и разрушив железнодорожные тоннели. Таким образом, после атаки лагуны Хамано и тоннелей в Наойецу наш флот блокировал дороги, связывавшие Токио с южной частью Японии и западным побережьем, не имея потерь в людях и корабельном составе».

Далее новый наместник императора на Дальнем Востоке ответил на несколько вопросов журналистов, после чего предложил им после окончания фуршета совершить экскурсию на один из броненосцев, чтобы сразу снять все вопросы о боеспособности русского флота.

На протяжении всего банкета командиры вспомогательных крейсеров сидели совершенно ошарашенные, абсолютно не понимая, за что их так возносят. С момента прибытия и до самого торжественного обеда они не имели ни одной свободной минуты, решая всевозможные проблемы, связанные с неотложным ремонтом своих кораблей и составляя срочные подробные рапорты для штаба флота о своем плавании и боях.

К тому же это все осложнялось постоянно поступавшими распоряжениями по срочному усилению и стандартизации артиллерийского вооружения больших вспомогательных крейсеров и приведению этого всего в соответствие с новыми требованиями, изложенными в специальной записке, составленной штабом флота. Причем саму эту записку, изданную в местной типографии очень малым тиражом, долго не могли предоставить для изучения. Поэтому последних новостей никто из них не знал.

Лишь когда обед закончился и все дружно двинулись на верхнюю палубу, к ним подошел капитан второго ранга Русин и дал просмотреть свежие английские и немецкие газеты, в которых описывался тот переполох, что они устроили у Токийского и Осакского заливов. На словах он добавил, что ставки страховок на перевозки грузов и цена фрахта на этом направлении сразу заметно подорожали, а количество коммерсантов и капитанов судов, желающих отправиться в рискованное путешествие к далеким японским берегам, резко сократилось.

Очень способствовала этой панике телеграмма с «Джины», которую случайно не заглушили, а точнее говоря – прошляпили. В одной из шанхайских газет она была напечатана полностью. В ней сообщалось, что пароход находится под обстрелом с русского трехтрубного крейсера. Именно крейсера, а не того несуразного создания размерами с броненосец и вооружением с миноносец, какими являлись наши коммерческие крейсера.

А в другой газете сообщалось, что русский крейсер второго ранга «Рион» потоплен севернее Токийского залива японским кораблем береговой обороны «Такао». И был напечатан снимок искромсанной осколками шлюпки, якобы поднятой из воды на месте его гибели. Русин пояснил, что японцы действительно так считали и потому сняли с дозорных линий сразу четыре вооруженных парохода, что, несомненно, облегчило прорыв конвою. Выходило, что и те шлюпки, которые так и не смогли разбить на учебных стрельбах, тоже пригодились. Теперь было понятно, что всего одни сутки активного крейсерства у восточного японского побережья со всеми сопутствовавшими этому движениями перекрывали все остальные промашки.

К тому же после обеда Рожественский лично подошел к капитану второго ранга Трояну и пожал ему руку, сказав, что решение прорываться было очень верным и своевременным. Даже в случае потери призов моральный эффект от такого прорыва был бы огромным. А смелым, как видите, и удача помогает. А потом добавил, что ждет его и остальных командиров пароходов-крейсеров у себя завтра. Обсудим, что и как можно исправить касательно живучести и пожароопасности ваших крейсеров, чтобы в дальнейшем не выполнять роль снарядоулавливателей, а представлять уже реальную угрозу для противника.

Когда банкет закончился, у борта «Орла» журналистов ждал транспорт «Эльдорадо». Как только все перебрались на его палубу, он отдал швартовы и двинулся к выходу из бухты Новик, а затем повернул к северу, где виднелась громадина дымившего под берегом броненосца. При этом пароход шел всего в 2–3 кабельтовых от побережья, так что с его палубы было хорошо видно строящуюся четырехорудийную тяжелую батарею на мысу, разделяющем бухты Новик и пролив Босфор Восточный.

Не дойдя до броненосца примерно полмили, пароход встал на якорь, а один из штабных офицеров тоном профессионального лектора начал объяснять журналистам, что они сейчас будут свидетелями проведения учебных стрельб броненосца «Александр III». Подходить ближе к нему пароход не будет, чтобы не оглушить грохотом пушек господ журналистов.

В этот момент носовая башня на броненосце начала разворачиваться на правый борт, в сторону видневшегося вдалеке противоположного берега Амурского залива. Журналистам раздали бинокли и зрительные трубы и объяснили, что сейчас броненосец обстреляет главным калибром учебную цель на полуострове Песчаном, который виден слева. В бинокли они могут ее рассмотреть.

Однако большинство биноклей, розданных публике, оказались направлены не на предполагаемую цель, а на сам броненосец, изготовившийся к стрельбе. Также на него смотрели и обе фотокамеры.

Грянул выстрел из левого орудия башни, и снаряд ушел через пролив. Часть биноклей развернулись влево, но не все. Через минуту выстрелило второе орудие башни, его снаряд также проводили, но снова не все. Спустя еще почти две минуты башня дала уже двухорудийный залп, через две минуты еще, а затем еще четыре залпа с такими же или чуть большими интервалами.

После шестого залпа с мостика броненосца флажным семафором что-то передали на пароход. Тот же штабной офицер объяснил репортерам, что с «Александра» только что сообщили на флагман: «Цель поражена».

Действительно. На противоположном берегу залива, там, где ветер сносил в сторону облака дыма и пыли от разрывов снарядов, парусиновое полотнище, растянутое на бревнах, уже не было видно. А офицер продолжал тем же уверенным тоном разъяснять газетчикам, что они только что видели, как русский броненосец, стоящий на защищенной бонами позиции, в течение нескольких минут уничтожил мишень на противоположном берегу. А значит, его пушки могут простреливать все воды этого залива, не позволяя вражеским кораблям приблизиться к Владивостоку. Кроме того, подобная позиция уже почти закончена недалеко от устья реки Монгуай, куда в ближайшее время перейдут «Наварин» и «Николай I».

Точно такие же защищенные позиции имеются и в Уссурийском заливе, и в ближайшее время они будут заняты броненосцами «Орел», «Бородино» и «Сисой Великий», благодаря чему он будет так же надежно перекрыт. Таким образом, русский флот полностью исключает любую возможность атаки на крепость Владивосток с моря. Насколько этот флот боеспособен, все только что видели.

Демонстрация действительно получилась весьма убедительной. Для неспециалиста. Зато специалист непременно отметил бы необычно большой разброс снарядов в залпе, а также промежутки между выстрелами. Кроме того, в хороший бинокль с такого расстояния, но опять же только специалист, мог разглядеть, что часть борта броненосца, особенно у ватерлинии, прикрыта парусиной, выкрашенной в цвет корпуса. Что борт в носу, даже прикрытый броней, а поверх нее все той же крашеной парусиной, заметно вдавлен внутрь и корабль сидит в воде чуть не на метр глубже своей нормальной осадки, из-за чего носовой минный аппарат почти полностью скрылся под водой. И еще несколько подобных мелочей. Ну так на это и был расчет.

Вся эта акция и затевалась изначально как большая дезинформация противника. Пришедший от мыса Ахлестышева после учений на действительно оборудованную защищенную артиллерийскую позицию под батареями Саперная из четырех 254-мм орудий и Инокентьевская из шести 152-мм, «Александр III» был сильно перегружен углем и, кроме того, для увеличения осадки принял воду в бортовые коридоры и некоторые небольшие отсеки. Он должен был отстреляться по едва держащейся мишени из носовой башни некондиционными снарядами.

Сами снаряды были специально подготовлены и имели запредельный разброс по массе благодаря свинцовым грузилам, уложенным вместе с порохом в нутро половины из них, и потому гарантированно давали большее рассеивание в залпе. Это должно было показать тем, кто способен это оценить, высокую степень износа артиллерии.

А тот факт, что подходы с моря к Владивостоку простреливаются главным калибром броненосцев, которые для этого в ближайшее время покинут места своих стоянок, должен был отбить у японцев желание повторить свой прошлогодний набег на город. Кроме того, это должно было объяснить предстоящий выход из гаваней крепости всех больших кораблей.

К постоянным выходам крейсеров уже привыкли, а вот исчезновение броненосцев могло раньше времени встревожить противника. Для большей убедительности даже запасы провизии со складов крепости теперь отпускали не на броненосцы, а на полуостров Ломоносова, остров Шкота, мыс Седловидный и так далее, что указывалось во всех накладных и в прочих бумагах.

Кроме того, по крепости пустили слух о жестком топливном голоде, приковавшем флот к берегу. Это вполне подтверждалось опустевшими угольными складами, после того как половину запасов боевого угля развезли на новые точки снабжения, развернутые вдоль всего побережья, а изрядную часть из оставшегося приняли на броненосцы и крейсера, до полных ям и даже по 150–200 тонн в перегруз.

Пришедшие два американских судна с углем, не заходя в базу, были отправлены в залив Америка, где перегрузили все 11 000 тонн на «Анадырь», еще до того загруженный всем, имевшимся в крепости, а также дополнительно и достаточно нещадно изысканным на батареях, запасным боекомплектом для эскадры. Флот готовился к серьезному делу, и исход этого дела в немалой степени зависел от фактора внезапности. А еще от надежности тылов.

В ночь с 14 на 15 июня с Корсаковского поста пришла телеграмма от лейтенанта Максимова, в которой сообщалось, что к ним прибыл парусно-весельный бот с прапорщиком Лейманом и пятью моряками разбившегося на камнях у острова Уруп парохода «Ольдгамия». Это судно было перехвачено второй эскадрой незадолго до Цусимы и шло вокруг Японии. На Урупе оставались еще тридцать два человека призовой команды парохода. Максимов сообщал, что намерен 25 июня забрать их с острова своими силами.

Ему дали «добро» на эту вылазку, приказав одновременно начать подготовку позиций для развертывания береговых батарей из орудий, снятых с затонувшего там крейсера «Новик», и для продолжения расширения сети береговых сигнальных станций. Пушки, боеприпасы к ним и людей для усиления обороны планировали выслать в ближайшее время.

Также планировалось организовать береговые батареи с сильным гарнизоном на Александровском посту, чтобы создать узел обороны и на северном Сахалине и прикрыть пути вывоза сахалинского угля, жизненно необходимого для обеспечения всех перевозок, интенсивность которых должна была резко возрасти в ближайшее время. Один из трофейных пароходов уже стоял под погрузкой, принимая на борт все необходимое для нужд сахалинского гарнизона.

Комендант крепости и прочее береговое начальство были вынуждены согласиться с Рожественским в том, что гарнизон Сахалина слишком слаб, и иного способа его быстрого усиления, кроме изъятия войск из крепости, нет. Однако готовых частей все же выделено не было. Вместо этого на острове Русском срочно сформировали стрелковые отряды из надерганных из тыловых и интендантских рот унтеров и нижних чинов, усиленные пулеметами и крепостной артиллерией. После чего их перевезли в город для скорейшей переброски на ключевые позиции на Сахалине.

Этот компромисс устроил всех, поскольку крепость оставалась с прежним гарнизоном, а в отдаленные уголки Приморья отправлялись вполне подготовленные и обученные бойцы. Несмотря на столь оригинальный состав, боеспособность таких отрядов была все же много выше формируемых из запасников и новобранцев.

Радовало, что со складов без проблем выдавались все имевшиеся мины и прочее инженерное оборудование для организации надежной обороны в заливах Петра Великого, Посьет и Анива на Сахалине. Изыскивались средства для расширения сети проводной и прочей связи, с созданием изрядного резерва для продления линий, в случае возможного скорого расширения контролируемой территории.

Активно продолжалось строительство береговых укреплений по всему побережью. Но катастрофически не хватало пушек. Срочные запросы на них шли один за одним. Поскольку флот был намерен вести исключительно наступательные действия, а планировавшаяся крупная операция требовала участия в ней всего боеспособного плавсостава, нужно было максимально укрепить и обезопасить в плане пассивной обороны свое побережье.

Кроме того, укрепление Корсакова и Александровского позволяло получить промежуточные опорные пункты при налаживании снабжения Владивостока и Николаевска-на-Амуре через проливы Курильских островов и создании условий для более эффективной защиты промыслов от постоянных набегов совершенно обнаглевших браконьеров.

Глава 8

Повторные тренировочные стрельбы провели на следующий день, но уже с использованием аэростата для корректировки огня. При этом покинувший свою стоянку «Александр» получал целеуказания с шара, поднятого над аэростатоносцем «Колыма», идущим неподалеку от броненосца, а сам броненосец стрелял уже стандартными снарядами, имевшими пороховой заряд и взрыватель Барановского (в соответствии с окончательным решением артиллерийской комиссии штаба Тихоокеанского флота по итогам практических стрельб).

Стреляли весь день. После опробования нескольких вариантов взаимодействия воздухоплавателей и корабельных артиллеристов выбрали наиболее простой и эффективный, для дальнейшей отработки. Огонь вели с дальностей в 4 мили и более, так как именно эти дистанции считались наиболее безопасными при борьбе с японскими батареями. Подходить ближе считалось возможным лишь после того, как ответный огонь будет ослаблен и дезорганизован. Только тогда, так сказать на «добивание», изначально планировалось вводить в дело трехдюймовки с их шрапнелью.

Для отработки методики ведения сосредоточенного огня в стрельбах задействовали крейсера «Аврора» и «Светлана», двигавшиеся в кильватер броненосцу и доукомплектованные тренировочными командами артиллеристов, сигнальщиков и связистов с «Князей». Правда, крейсера прибыли к мысу Ахлестышева только во второй половине дня, после того, как закончили бункеровку. Временами находил туман, державшийся плотной шапкой над водой, но с шара «цели» на возвышенном берегу были видны даже тогда, и стрельба не прекращалась.

К вечеру артиллерийский комитет пришел к единому мнению, что на дальностях более 50 кабельтовых уверенно корректировать огонь можно лишь с шара, поднятого на 400–500 метров. При этом нужно проводить пристрелку не шестидюймовками, а из тяжелых орудий, и как минимум, двухорудийными залпами, так как разрывы больших снарядов гораздо лучше видно и, соответственно, проще определять поправки. А уже после пристрелки можно вводить в дело скорострелки, используя уточненные, но все еще не достаточно точные таблицы согласования.

В то же время поднимать шар с самого стреляющего корабля довольно рискованно, так как он может находиться под огнем. К тому же возможности для маневрирования с шаром на привязи весьма ограничены. Обеспечивать корректировку огня должен аэростатоносец, держащийся вне боевой линии, но поблизости от нее. Однако техника передачи данных для стрельбы с шара, держащегося за линией стреляющих кораблей, артиллеристам еще нуждалась в доработке.

Также отмечалось, что для успешной пристрелки на больших дальностях по морским маневрирующим целям четырех тяжелых орудий на корабле при имеющейся подготовке артиллеристов и способах ведения огня недостаточно, поскольку броненосец может обеспечить максимум два двухорудийных залпа в полторы минуты. Учитывая возрастающее подлетное время снарядов и гораздо большую величину рассеивания и погрешность в наводке, гарантированного накрытия могло не быть вовсе. При стрельбе же четырехорудийными залпами слишком сильно увеличивались промежутки между падениями снарядов, что позволяло цели уйти из-под обстрела после накрытия.

На следующий день стрельбы повторили, но уже с участием «Николая», «Наварина» и «Нахимова», которые вели за собой не крейсера, а три броненосца береговой обороны, еще не закончившие ходовые испытания после заводского ремонта и перестройки, вызванной усилением вооружения. Работы на них продолжались и на полигоне, из-за чего на каждом было в действии не более половины силовой установки. Стреляли весь день, используя корректировку с воздушного шара. Это были последние учебные стрельбы флота. Дальше пришлось доучиваться уже в боевых условиях.

Конечно, одной практической стрельбы было явно недостаточно, но это было хотя бы что-то. Ждать дальше было уже нельзя. После стрельб все корабли догрузили боезапас и прочие виды снабжения до полных запасов и по одному покинули бухты Золотой Рог и Новик, двинувшись в Уссурийский или Амурский заливы. Флот теперь считался условно готовым к бою. Многочисленные недоделки и мелкие дефекты все еще устранялись как заводскими бригадами, так и самими экипажами, но главное внимание с этого дня снова уделялось боевой подготовке.

Организационно, согласно плану предстоящей операции, флот делился на четыре боевые группы, имевшие собственные тактические задачи. На начальном этапе многоходовой комбинации, разработанной штабом, непосредственного боевого взаимодействия не предусматривалось, но фактически действия каждой из групп обеспечивали условия для выполнения задачи соседа.

Первая боевая группа состояла из крейсера «Адмирал Нахимов» и двух номерных миноносцев № 205 и № 206, прикрывавших вооруженные суда с десантом, который должен был высадиться в течение двух-трех дней во всех портах северо-восточного Корейского побережья вплоть до Гензана. Командовал этой группой контр-адмирал Энквист.

В его задачу, помимо охраны десантов на переходах и обеспечения их доставки на берег, входило также всемерное содействие войскам с моря, включая использование корабельной артиллерии и десантной роты с крейсера. Это должно было сковать японские резервы, нарушить снабжение и связь и, в конечном итоге, обеспечить успех наступлению наших войск от Пурьенга, которое предполагалось начать спустя несколько часов после начала первой высадки.

С началом активных боевых действий командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Бирилев должен был обеспечить безопасность тылов и флангов, развернув разведочные завесы из мобилизованных китобойных и промысловых шхун у Сахалина и на подходах к заливу Петра Великого. А также организовать дозорную службу вдоль всего северо-восточного Корейского побережья и наладить регулярное снабжение действующих в Корее войск морским путем.

Для этого, в первую очередь, необходимо было заняться созданием дополнительных опорных пунктов с серьезной береговой обороной в районах порта Шестакова и Гензана немедленно после их захвата, с выделением всего необходимого из имевшихся во Владивостоке средств. С крепостным начальством этот вопрос был уже согласован, и из арсеналов выделялись три батареи осадных пушек с артиллерийскими парками, а с фортов снимались орудия, для вооружения береговых батарей.

Вторая боевая группа состояла из старых эскадренных броненосцев «Николай I», «Наварин» и трех броненосцев береговой обороны. Ей придавался отряд быстроходных транспортов с тридцатым Ингерманландским драгунским полком, двумя батальонами из состава Владивостокской крепостной бригады, дивизионом 120-пудовых шестидюймовых пушек и дивизионом 87-миллиметровых полевых пушек на борту. Для прикрытия конвоя группе отдали все истребители, имевшиеся в распоряжении. Командовал этой группой контр-адмирал Небогатов. Контр-адмирал Йессен, после вывода из состава флота своих крейсеров возглавивший отряд малых броненосцев, подчинялся Небогатову.

Задачей второй боевой группы было атаковать залив Вакаса через день после начала боевых действий в Корее с высадкой тактических и демонстрационных десантов в порту Цуруга и ближайших окрестностях Майдзуру, а также решительная атака самой военно-морской базы Майдзуру с бомбардировкой береговых укреплений, доков казенного адмиралтейства и мастерских морского арсенала.

Для обеспечения этой части операции с группой должен был идти аэростатоносец «Колыма».

Как удалось выяснить второй разведочной экспедиции, оборонительные минные заграждения у Майдзуру были только у самого входного канала, так что обстрелу они помешать не могли. Это подтверждалось и показаниями экипажей перехваченных судов и другими источниками. Однако была вероятность, что японцы выставили новые минные поля, хотя при имевшихся в этой базе силах они не могли покрывать большие площади и, соответственно, не могли всерьез помешать бомбардировке.

В возможность полного захвата или разрушения базы никто не верил, поэтому Небогатову и Йессену рекомендовалось кораблями без явной необходимости не рисковать. Однако требовалось доказать уязвимость военного порта Майдзуру от нападения с моря, а при удачном стечении обстоятельств сделать эту японскую базу непригодной для базирования крупных кораблей, хотя бы на ближайшее время, и произвести как можно больше шума.

Это должно было заставить японцев перебросить все имеющиеся у них силы в направлении залива Вакаса, в том числе и из Корейских проливов. Поэтому для действий у Майдзуру и у Цуруги Небогатову отводилось время до полуночи, после чего он должен был в любом случае, независимо от достигнутых результатов, покинуть залив Вакаса.

Однако вместо вполне ожидаемого отхода к Владивостоку после нападения на японское побережье ему предписывалось незамедлительно и максимально скрытно следовать к острову Цусима, для соединения с основными силами флота, если не будет других распоряжений.

Третья группа состояла из крейсеров «Олег», «Богатырь», «Аврора» и «Светлана». Командовал крейсерами капитан первого ранга Добротворский. Они делились на две группы. Западная, прорывавшаяся через западный Корейский пролив и состоящая из «Авроры» и «Светланы» под командованием Егорьева. И восточная: «Богатырь» и «Олег», идущая через Цусимский пролив.

Миновав проливы, крейсера, так же парами, начинали действовать на японских коммуникациях в районе острова Квельпарта и западнее его, прерывая снабжение по морю японских армий в Маньчжурии и перекрывая основные пути подвоза военной контрабанды из Европы. Действовать они должны были исходя из обстановки до израсходования запасов топлива, или получения дальнейших инструкций от штаба флота.

На переходе от Владивостока до проливов Добротворский с Егорьевым должны были произвести разведку по маршруту следования главных сил, а затем с боем прорваться через Корейские проливы в ту ночь, когда Небогатов покинет залив Вакаса. Учитывая неготовность противника к ночным артиллерийским боям, это было хотя и рискованно, но выполнимо, даже несмотря на значительные легкие минные силы японцев, базирующиеся в этом районе.

Действия третьей боевой группы должны будут вынудить противника бросить все оставшиеся корабли уже на защиту своих коммуникаций южнее Цусимы, даже за счет резкого сокращения числа дозорных судов в самих проливах, так как прорыв, для предотвращения которого они и развернуты, к тому времени уже состоится. Кроме того, после ухода наших кораблей из залива Вакаса, и, соответственно, снятия угрозы для Майдзуру даже развернуть, возможно, уже направленные туда, несомненно значительные, силы флота на юг.

Этим должна будет воспользоваться четвертая боевая группа, ради которой все и затевалось. Она состояла из броненосцев «Орел», «Бородино» и крейсеров «Жемчуг», «Изумруд», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». С ними идут все пять довооруженных коммерческих крейсеров с десантом на борту, пришедшие с эскадрой черноморские быстроходные пароходы «Днестр» и «Березань», груженный углем, боеприпасами «под пробку», и догруженный сверху еще и пехотой «Анадырь», и «Джина», загруженная артиллерией, продовольствием и снабжением для флота и войск. Все оставшиеся пять номерных миноносцев также покидали свою базу, войдя в состав четвертой ударной группы. Возглавил её сам Рожественский со своим походным штабом.

Ее задачей было атаковать Цусиму на следующее утро после Майдзуру и высадить десанты прямо в порту Такесики и гавани Озаки. Причем атаковать планировалось одновременно через Цусима-зунд с запада и через протоку Косухо с востока.

Хотя, по данным разведки, береговая оборона островов была довольно слабой, а гарнизон малочисленным, операция могла быть успешной только при условии отсутствия вблизи Цусимы в момент атаки главных сил флота противника. Многочисленный, неповоротливый, уязвимый и очень ценный обоз, следовавший с четвертой группой, надежно защитить от атак превосходящего противника даже всем имевшимся в данный момент Тихоокеанским флотом было не реально.

Для обеспечения воздушной разведки в состав четвертой боевой группы включили «Урал». На нем проверили работоспособность размещенного оборудования для базирования привязных аэростатов и газоделательного завода, проведя несколько учебных подъемов шара. В трюмы загрузили дополнительные запасы газа в баллонах.

Однако из-за недосмотра экипажа крейсера случилась авария с заводом, и восстановить его оборудование до начала операции не удалось. Поэтому в состав отряда вынужденно включили еще и аэростатоносец «Уссури», также максимально «уплотненный» войсками. Командира «Урала» за халатное отношение к служебным обязанностям планировалось снять с командования кораблем, но из-за спешки до начала операции сделать этого не успели, предоставив ему, таким образом, шанс реабилитироваться в бою.

Чтобы иметь возможность ремонта боевых повреждений, неизбежных в столь рискованном предприятии, и поддержания в работоспособном состоянии механизмов всех судов действующего флота вдали от базы, в состав отряда ввели и плавмастерскую «Камчатка», на которой также разместили войска.

Планировалось, что благодаря постепенному введению в дело трех предыдущих групп японские силы будут раскиданы по большой площади моря, а дозорные линии заметно ослаблены. В этих условиях стремительным ночным броском, буквально на плечах преследующих наши прорвавшиеся бронепалубные крейсера японцев, четвертая боевая группа к рассвету достигает Цусимы, подавляет береговую оборону у входа в Цусима-зунд и высаживает десанты.

Броненосцы, по мощи своей артиллерией, управляемой с шара, теоретически многократно превосходят возможные японские береговые батареи у входа во внутреннюю акваторию Цусимы и у Озаки, что давало достаточно шансов на быстрый успех высадки первых штурмовых групп с западного направления. А миноносцы, внезапной атакой через протоку, должны будут обеспечить захват Такесики. После чего транспорты входят в гавани и начинают высадку основной части войск, которые занимают ключевые позиции вокруг Цусима-зунда, тесня противника.

На транспортах четвертой ударной группы на острова направлялись по одному батальону от каждого полка 8-й Восточно-Сибирской дивизии, а также 7-й и 1-й отдельные Восточно-Сибирские полки, сведенные в Цусимский экспедиционный корпус под командованием бывшего коменданта крепости Владивосток генерал-лейтенанта Воронца.

Для получения этого назначения Дмитрий Николаевич оставил службу в Генеральном штабе и приехал во Владивосток, записавшись добровольцем в десантные части. Его, по имевшимся вакансиям, сначала поставили командовать одним из полков, но позже, учитывая имевшийся опыт службы на Дальнем Востоке и авторитет среди офицеров и войск гарнизона, из которых набирался экспедиционный корпус, назначили его командиром[48].

Корпусу для усиления придавались три горные и четыре полевые батареи 87-миллиметровых пушек, две батареи крепостной артиллерии, укомплектованные шестидюймовыми пушками модели 1877 года, Закаспийская мортирная батарея, 1-й осадный парк из 12 легких 229-миллиметровых осадных мортир и специальный дивизион тяжелых крепостных пушек, сформированный из старых 152-миллиметровых мортир, снятых с фортов Владивостока. А также шесть крепостных пулеметных команд и три флотских.

Столь мощное артиллерийско-пулеметное усиление должно было в случае успеха высадки обеспечивать в дальнейшем противодесантную оборону, совместно с флотскими береговыми батареями, пушки для которых частью сняли с поврежденных кораблей, частью с перевооружаемых под общефлотские стандарты вспомогательных крейсеров или взяли из постоянно пополнявшихся теперь по железной дороге флотских запасов и также везли с собой. Всего для береговых батарей набиралось двенадцать 152-мм пушек Кане, две 120-мм Шнейдера, две такого же калибра Армстронга. Кроме того, 75– и 76-мм Кане и Армстронга более двух десятков, не считая более мелких стволов, в том числе старых.

Высадку этих войск должны были обеспечить передовые десанты, высаженные в районе протоки Кусухо, а уже пройдя через нее, и в порту Такесики. Эти десанты набирались из добровольцев гарнизона крепости и экипажей небоеспособных кораблей.

Овладение самой протокой было поручено морскому штрафному батальону. Войска первой волны, атакующей Цусиму с востока, размещались на крейсере «Рион» и номерных миноносцах, остальная десантная группа, атакующая с запада, – преимущественно на больших пароходах-крейсерах при главных силах.

С приходом Небогатова, после завершения операции в заливе Вакаса, группировка дополнительно усиливалась шестью батальонами, высаживаемыми в гавани Окочи, фактически в тылу у японского гарнизона, что гарантировало превосходство над противником и теоретически позволяло быстро взять под контроль всю северную часть Цусимы.

Минных заграждений у гавани Озаки и у восточного побережья Цусимы не опасались, так как было достоверно известно, что управляемых крепостных минных полей там нет, а границы двух минных заграждений, прикрывавших вход в пролив между двумя островами, образовывавшими Цусиму с севера и юга, удалось установить нашим подлодкам, побывавшим в этих водах. Наиболее приметные береговые ориентиры были известны уже давно, так что с навигационной точки зрения недоразумения практически полностью исключались, хотя оставались неизбежные на море случайности.

* * *

Еще до возвращения первой разведочной экспедиции из шхун, ходивших к японским берегам, к Рожественскому пришли командиры уже боеспособных подводных лодок лейтенанты барон Трубецкой, командир «Сома», Плотто, командир «Касатки», Тьедерер, командир «Ската», Заботкин, командир «Фельдмаршала графа Шереметева» и Завойко, командир «Дельфина». Они предложили провести глубокую разведку вод, прилегающих к главным морским базам противника в Японском море, с использованием подлодок. Предлагалось, в частности, отправить по две подлодки к Цусиме и Майдзуру.

Обладая большей скрытностью, чем любое другое судно, подводная лодка может выяснить расположение судоходных фарватеров, сигнальных постов и скрытых навигационных знаков, просто наблюдая за движением судов в перископ днем и из позиционного положения ночью.

Достичь района проведения разведки предлагалось, следуя на буксире за пароходами, после чего пароходы оставались в море в стороне от судоходных трасс, ожидая окончания разведки. Обеспечение топливом и другими видами снабжения можно было поручить одной из разведочных шхун, которая доставляла бы припасы в назначенную точку побережья. Через нее же можно будет поддерживать связь между пароходом-поводырем и лодками.

План командующему понравился, но он сразу высказался против использования лодок в заливе Вакаса, по причине его удаленности и возможных сложностей со снабжением у густонаселенных вражеских берегов. Вместо этого предложил сформировать только одну разведывательную группу, действующую в районе Цусима – Симоносеки, но из трех единиц. Причем все лодки должны были быть однотипными, чтобы упростить снабжение, и наиболее подготовленными.

Далее обсудили возможные маршруты выдвижения в район патрулирования и способы поддержания связи как лодок между собой, так и с судами обеспечения. После чего лейтенанты отправились в тактический отдел штаба для детальной проработки операции, а Русину было поручено подобрать наиболее надежных шкиперов и команды для шхун обеспечения.

В ночь на 28 мая специальная разведочная экспедиция вышла в море. Никаких навигационных огней не зажигали, сами корабли также шли в полной темноте, даже полностью отключив освещение внутренних помещений, имевших выход на палубы. Все иллюминаторы были задраены и закрыты боевыми заглушками.

Соблюдению скрытности весьма способствовал проливной дождь, начавшийся еще с вечера. По этому поводу провожавший подводников капитан второго ранга Русин даже пошутил, сказав, что отправляться в дальнюю дорогу в дождь хорошая примета. Это было первое дальнее плавание русских подводников. До них такого еще никто не делал.

Благополучно покинув залив Петра Великого, подлодки, ведомые на буксире «Алеутом», «Монгуаем» и «Шилкой», двое суток продвигались на юг, избегая судоходных путей и шарахаясь от любого дыма или паруса на горизонте. На борту субмарин находились лишь сокращенные до минимума вахты. Но по мере приближения к вражеским берегам все экипажи перебрались на свои корабли.

Вечером 30 мая состоялась встреча со шхунами-снабженцами, на которой окончательно утвердили точки и контрольное время выхода на связь. По запасам топлива и других видов снабжения они должны были обеспечить действия подлодок в районах разведки в течение десяти суток, но по плану уже через восемь дней нужно было отходить, чтобы гарантированно успеть добраться до базы в оговоренные сроки и доставить добытые сведения.

Пароходы все это время должны были болтаться где-то между корейским и японским берегом, выходя в условленные точки встречи у западного побережья Японии раз в две ночи по одному, чтобы не рисковать всем отрядом. Для обеспечения максимальной скрытности все суда снабдили первоклассным боевым углем, а для самообороны вооружили 120– и 75-мм артиллерией, укомплектованной опытными расчетами.

Самым мощным из отряда была «Шилка», получившая целых четыре стодвадцатки и шесть трехдюймовок, «Алеут» и «Монгуай» имели лишь по шесть 75-мм Кане. Такое вооружение превращало бывшие транспорты во вспомогательные крейсера, чем они и воспользовались, когда, достигнув точки расставания с подводниками, натолкнулись на большую двухмачтовую шхуну.

В условиях густого тумана, когда уклониться от контакта не было никакой возможности, так как экипажи подлодок как раз переходили на борт своих кораблей, выкатившуюся на отряд с севера шхуну остановили сигналом с «Шилки», подкрепленным наведенными в упор орудиями. Японцы тут же убрали паруса и приняли призовую партию. После чего в течение часа японский экипаж перебрался на «Шилку», а на шхуну перешла перегонная команда.

Как выяснилось, судно шло с грузом вяленой рыбы из Отару в Симоносеки. Несмотря на незначительность груза, его отправили во Владивосток, ввиду его отличного состояния. Шхуна была построена лишь прошлой осенью. Вся возня с призом заняла больше часа, так что подлодки чуть запоздали с выдвижением в район патрулирования. Но эта накладка оказалась не последней в той операции.

Расставшись со своими пароходами, лодки самостоятельно двинулись дальше на юг. «Шереметев» и «Касатка» должны были занять позиции севернее и южнее входа в Цусима-зунд, а «Скат» отправился к Симоносеки, попутно осмотрев подходы к протоке Кусухо и гавани Миура-ван.

Лодки, державшиеся у Цусима-зунда, благополучно избежали нескольких встреч с японскими дозорными судами и смогли зафиксировать границы оборонительного минного поля у входа в пролив, когда в Озаки пришел караван транспортов и угольщиков. Для обеспечения его входа в гавань японцы выставили по контуру заграждения вехи и патрулировали минное поле катерами.

Подводникам в немалой степени повезло, так как в момент подхода конвоя обе лодки оказались на своих местах и с двух сторон смогли зафиксировать пеленги на береговые ориентиры и японские навигационные знаки. Именно благодаря такому двойному пеленгованию удалось определить точное место минного поля и прохода в нем, и между ним и обоими входными мысами. Кроме того, было установлено место расположения сигнальных постов у входа во внутреннюю гавань Цусимы.

Действовавшему в одиночку «Скату» повезло гораздо меньше. Хотя он смог благополучно зафиксировать навигационные знаки у протоки, когда в нее втягивался дежурный отряд миноносцев, попытка рассмотреть крупный корабль, чьи трубы и мачты виднелись в Миураван, обернулась столкновением с подводным камнем, вызвавшим течь в носу. Отойдя восточнее, «Скат» всплыл в позиционное положение и в таком виде маневрировал до заката, уходя от любого судна, появлявшегося на горизонте, пытаясь заделать течи.

Ночью всплыли в надводное положение и продолжили устранять повреждения, двинувшись к Симоносеки. Однако из-за возни с ремонтом и уклонения от нескольких встреченных, вероятно дозорных, пароходов достичь входного фарватера до рассвета не успели, и весь следующий день лодка вертелась на оживленной судоходной трассе, то ныряя, то вновь всплывая. В результате полностью зарядить батарею не удалось, и, когда стемнело, к проливу пошли в надводном положении под бензомоторами, продолжая зарядку и заполняя опустевшие воздухохранители[49]. Внутренние помещения лодки активно проветривали, чтобы в случае вынужденного погружения обеспечить максимально долгое пребывание под водой.

Держась в виду берега всю ночь, благополучно избегали обнаружения со множества пароходов, входивших и выходивших по главному фарватеру, выводящему из пролива почти строго на север[50]. При этом все положенные навигационные знаки на берегу и островах горели постоянно. Несколько севернее фарватера видели сигнализацию прожектором, видимо с одного из дозоров, но непосредственно у канала вооруженных или дозорных судов не заметили.

В то же время с лодки на протяжении всей ночи наблюдали оживленное судоходство и южнее, под самым берегом острова Кюсю в районе залива Явата. При этом на берегу постоянно горели навигационные огни, что позволяло разглядеть некоторые суда, входящие в залив. Среди них были не только парусники, но и два больших парохода.

Решив уточнить границы судоходного фарватера, ведущего из пролива Симоносеки в залив Явата, командир «Ската», лейтенант Тьедерер на рассвете двинулся к берегу, держась в позиционном положении и идя на электромоторах, чтобы иметь возможность быстро погрузиться. Заряд батарей аккумуляторов и воздухохранителей к тому времени был уже доведен до нормы.

Огибая отмели с запада, он поначалу оказался в стороне от путей движения судов. Вокруг виднелись только рыбацкие парусные суда. Но все они были довольно далеко и лодку заметить не могли. Когда стало ясно, что пароходы, выходящие из Симоносеки, идут много севернее и восточнее, а все, что направляется в залив Явата или из него далеко к югу, всплыли полностью и вновь перешли на бензомоторы, сберегая заряд батарей. Судоходная трасса входного фарватера Симоносеки находилась примерно в трех-четырех милях восточнее и шла от пролива на север, потом поворачивая на запад. Подлодка спускалась вдоль нее малым ходом, постоянно ведя промер глубин.

Когда достигли береговых отмелей, снова погрузились, наблюдая в перископ за прибрежным каботажем. Глубина была незначительной, и лодка едва скрывалась под водой. В таком положении продолжали малым ходом пробираться к входу в залив, держась севернее выявленного прибрежного фарватера, забитого мелкими парусниками и пароходами, снующими в обоих направлениях, и периодически скребя килем по дну.

Уже почти достигнув входа в залив, когда в перископ было видно, как большой пароход проследовал по фарватеру, идущему на северо-восток от входных створов залива, «Скат» снова ударился носом о камни. Развернув перископ прямо по курсу, увидели буруны, отмечавшие небольшой риф.

Ориентируясь по ним, обогнули препятствие. Считая, что находится на малой глубине, лейтенант Тьедерер приказал лечь на грунт и заделать вновь открывшуюся течь, но совершенно неожиданно, лодка провалилась на почти двадцатиметровую глубину. От удара и особенно от значительной глубины, течь резко усилилась. Все заделки выдавило, начав быстро затапливать прочный корпус.

Немедленно начали откачку балластных цистерн и продули уравнительную и дифферентные, чтобы как можно скорее подняться на поверхность, но отяжелевшая от воды лодка всплывала неохотно. Наконец, оказавшись в надводном положении, начали откачку воды всеми средствами из внутренних помещений и развернулись на северо-запад, чтобы покинуть мелководье. С такими повреждениями о продолжении разведки можно было забыть.

Даже в надводном положении вода почти не убывала, несмотря на все предпринятые меры. В таком аварийном состоянии отходили до самой ночи, постоянно меняя курс, а иногда и стопоря ход, чтобы избежать встречи с любыми судами. Поскольку вражеский берег и судоходные пути были рядом, для снижения заметности и шума шли на электромоторах, находясь в готовности моментально нырнуть, если вдруг появится такая необходимость.

К пяти часам вечера аккумуляторы были разряжены полностью, к счастью, лодка уже ушла к тому времени с фарватера, хотя идущие из пролива и в него суда были еще видны за кормой. Запустили бензомотор, начав зарядку батарей. Второй вышел из строя и не заводился. Кроме того, от удара вышел из строя компас, что серьезно осложнило навигацию, так как берег еще до полудня скрылся из вида во мгле, а спустя полчаса пошел дождь, не прекращавшийся до сих пор. Никаких ориентиров видно не было. Течь заделать полностью не удавалось, но почти всю воду откачали за борт. Шли по счислению в ближайшую точку встречи со шхуной-снабженцем, все время промеряя глубину.

Незадолго до полуночи, считая себя в нужном месте, обнаружили прямо по носу японский берег, намного ближе чем рассчитывали. Глубины по лоту были все еще более ста футов, так что встретить препятствие не ожидали. Тут же отработали моторами задний ход, но прежде чем лодка погасила свою инерцию, снова ударились носом о камни, верхушки которых едва торчали из воды и были почти не видны в темноте.

Третьего удара корпус уже не выдержал. Вода хлынула в разошедшийся заклепочный шов, начав быстро затапливать лодку. Командир приказал покинуть корабль и спасаться по возможности, так как вода быстро прибывала. Вскоре замкнуло электропроводку, и лодка заполнилась едким дымом, от чего командир и механик, вместе с еще тремя матросами, не успевшими выскочить в люк, наглотались газов и потеряли сознание. Их вытаскивали уже на руках. Едва успели поднять всех на палубу, как взорвался водород, выделившийся из аккумуляторной батареи, и лодка начала тонуть еще быстрее.

В этот момент заметили справа условный сигнал, переданный фонарем с оказавшейся совсем рядом шхуны. Как позже выяснилось, с нее не видели лодку из-за дождя, но по звуку и вспышке взрыва водорода, выхлестнувшего пламя из рубочных люков[51], углядели ее низкий силуэт и послали шлюпку. К тому моменту, когда она добралась до «Ската», волны уже перекатывались через палубу подлодки. Еще повезло, что приготовленную шлюпку шхуна вела на буксире с самого вечера, что позволило не тратить время на ее спуск.

На подошедший к борту тонущей лодки вельбот первым делом передали пакет с документами и командира, который все еще не пришел в себя. Только после этого в нее забрался почти весь экипаж. Те, кому не хватило места, плыли рядом, держась за брошенные концы или обвязавшись ими. Никто не видел, как «Скат» ушел под воду, лишь шум вырвавшегося из люков воздуха, как последний вздох, слышали все, даже на шхуне.

Уже к утру шхуна нашла «Алеута», дежурившего у берега в тот день, и передала на него экипаж «Ската» и документы. По данным, полученным подлодкой, довольно точно отметили основные фарватеры у Симоносекского пролива и южнее его, главные навигационные знаки на берегу, а также подходы к протоке Кусухо и бухте Миура. Спустя четыре дня вернулись обе лодки от Цусимы. Более происшествий не было, и все три парохода и две оставшиеся лодки к 14 июня скрытно прибыли во Владивосток.

Лейтенант Тьедерер так и не оправился полностью от отравления и на подлодках более не ходил. Однако, будучи назначенным командовать отрядом подлодок Тихоокеанского флота, он принял активнейшее участие в разработке тактических приемов применения подводных лодок и доработке методов залповой стрельбы торпедами из надводного и подводного положения. Во многом благодаря его энергии, настойчивости и глубоким теоретическим разработкам, воплощенным на практике, русские подводники смогли добиться столь впечатляющих результатов менее чем за полгода, остававшихся до окончания боевых действий.

Сведения, доставленные подводными лодками, были ценнее золота. Даже гибель «Ската» была оправдана той информацией, что удалось раздобыть. Но самое главное, что удалось соблюсти полную секретность наших приготовлений к активным действиям. Как позже выяснилось, японцы были абсолютно уверены, что Российский флот встал в глухую оборону. Даже начало наступления в Корее не сразу встревожило японскую Главную Квартиру, пока не стали ясны его масштабы. Но к этому времени ситуация уже полностью вышла из-под контроля.

Глава 9

После рейда русских крейсеров к западному побережью Японии и успешной проводки конвоя из Тихого океана снова возникла пауза в боевых действиях на море. Японцы, поняв, что с позиции своего флота, действующего с баз Мозампо и Озаки, никого перехватить уже не успевают, развернули свои крейсерские отряды, двинувшиеся было на север, и вернулись к охране армейских перевозок между Японией и материком.

Ремонт на всех кораблях остатков объединенного флота был уже закончен. Шла напряженная работа по планированию операций против залива Петра Великого и русского прибрежного судоходства. В Главной Квартире были весьма встревожены полученными от разведки сведениями о начале русскими активных работ по укреплению своего побережья.

Критика, высказывавшаяся в адрес флота армейским и политическим руководством страны, после акций у западного и восточного побережья империи и в проливе Цугару резко усилилась. Это подталкивало ГМШ к активным действиям. Но опыт Цусимы подсказывал, что без серьезной подготовки крупных операций предпринимать не стоит. Велась разведка русского побережья. Высаживались диверсионные отряды и лазутчики.

До утра восемнадцатого июня все было тихо и спокойно. Японцы не слишком настойчиво пытались перехватывать русский прибрежный каботаж и провести разведку у побережья Приморья, а русские, как обычно, ковырялись в своем заливе Петра Великого и у нескольких других бухт дальше к северу и югу, не пуская туда японцев.

Вспомогательный крейсер «Гонконг-мару» пытался атаковать шедший из залива Ольги пароход «Алеут» у мыса Поворотный, но встреченный огнем его трехдюймовок был вынужден маневрировать и не смог воспрепятствовать его уходу в залив Америка. При попытке преследования японца уже встретили новые береговые батареи (хотя и из старых пушек, зато с опытными расчетами), и он ушел не солоно хлебавши. Другой японский вооруженный пароход осмотрел залив Анива, не рискнув приблизиться к Корсаковскому посту. О том, что возле него поставлены мины, японцы знали от своих агентов.

Несколько стычек наших дозорных миноносцев у острова Аскольда и мыса Гамова с японскими собратьями также окончились безрезультатными перестрелками, а ночная разведывательная вылазка эсминцев к Гензану осталась незамеченной японцами. На обратном пути у залива Посьета были перехвачены три подозрительные шхуны корейских контрабандистов. Но они шли без груза, так что кроме подозрений предъявить им было нечего, и их отпустили. Шла обычная позиционная возня, когда стороны осторожно прощупывают друг друга, боясь вспугнуть. Зато с рассветом восемнадцатого началось!

Сначала, с использованием трофейных лихтеров, были высажены десанты в портах Начжин и Чхончжин, расположенных к югу от залива Посьет. Там высаживалось по одному батальону пехоты из состава 6-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, усиленного корабельными десантными орудиями и пулеметными командами. Прикрывали высадку пушки вооруженных пароходов «Шилка», «Монгуай» и «Алеут». «Нахимов» и два миноносца держались чуть южнее, в районе мыса Дюпети-Туар, обеспечивая защиту от вероятного появления японских кораблей со стороны Гензана.

Сопротивление японцев, совершенно не ожидавших такого развития событий, было сломлено очень быстро, ввиду большого превосходства в силах. Их гарнизоны отошли к приморскому тракту, бросив склады с припасами. Это позволило десантам закрепиться и заняться сооружением пристаней.

Если в Чхончжине деревянная пристань уже была, видимо построенная японцами при мартовской высадке войск в этом порту, то в Начжине имелись только причалы для рыбачьих лодок, не пригодные для выгрузки тяжелого вооружения. Используя трофейные телеграфные столбы, в изобилии имевшиеся в порту, и привезенные с собой материалы, уже к следующему утру удалось соорудить пристань, к которой могли швартоваться суда с четырехметровой осадкой.

Почти одновременно с этим началось общее наступление на юг от Пурьенга и перевалов Шегуньенг и Капильенг силами остальных частей 6-го Восточно-Сибирского, 41-го Сибирского стрелковых полков, а также 9-го Сибирского и 1-го Нерчинского казачьих полков, поддержанных пулеметными командами и корабельными десантными пушками. Это наступление стало возможным после восстановления переправ у Хериена и Чунчена, разрушенных паводком.

Атакованные с нескольких направлений превосходящими силами японцы начали поспешное отступление от верховьев реки Тюмень-Ула, а из Гензана на север выдвинулись резервные и тыловые части 8-й пехотной и 2-й резервной дивизий. Но на следующий день, едва достигнув окрестностей города Хамхын, они уже ввязались в бой с передовыми русскими разъездами. Японская разведка доносила, что русским десантом, высаживавшимся в Порту Шестакова, захвачены армейские склады и уничтожен гарнизон.

Доставленные туда на семи пароходах к рассвету 19 июня 29-й Одесский стрелковый полк с пулеметной командой, пять сотен Нерчинского казачьего полка и 2-я Восточно-Сибирская горная батарея беспрепятственно начали сходить на берег, так как японцев в самом порту не оказалось. Но почти сразу десант был атакован не менее чем двумя ротами пехоты. Однако пулеметами и артиллерией атакующие порядки противника были буквально сметены. Немногих уцелевших взяли в плен.

От них узнали, что гарнизон был отправлен на строительство укреплений на сухопутных подступах к порту. А когда капитан Футида, начальник гарнизона, узнал о десанте, решил выбить его, пока тот не закрепился. В проливе Симпо были захвачены две шхуны и небольшой каботажный пароход с армейскими грузами. Еще один пароход, пытавшийся уйти в сторону Гензана, был быстро настигнут и потоплен «Нахимовым», прикрывавшим десант.

Сразу после этого «Нахимов и миноносцы высадили сводную десантную роту и пулеметную команду в бухте Раквон, перерезав приморский тракт и потопив несколько небольших японских вооруженных парусников. Все японские атаки со стороны подходивших от Гензана войск были отбиты при активной поддержке корабельной артиллерии с большими потерями для противника.

Пытавшийся с ходу сбить моряков с позиций 2-й батальон 32-го полка 8-й дивизии был полностью разгромлен, угодив под фланговый огонь пулеметной засады. Остальные штурмовые колонны полка накрыли шрапнелью артиллеристы «Нахимова», рассеяв и обратив в бегство. При этом огонь крейсера корректировался артиллерийским офицером, свезенным на берег вместе с несколькими сигнальщиками, связывавшимся со своим кораблем при помощи флажного семафора.

Получив сообщение о высадке русских в Порту Шестакова, а потом и в бухте Раквон, японцы развернули свои колонны и атаковали крупными силами пехоты наши позиции, одновременно начав наступление на Порт Шестакова и от Хам-Хенга. Но, несмотря на поддержку своей артиллерии, были отбиты с большими потерями. Немедленно после чего, русская пехота и казаки перешли в контрнаступление, перерезав телеграфную линию и лишив связи с командованием всю северную японскую группировку.

А уже вечером 19 июня русские транспорты высаживали 31-й полк из состава 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, Хабаровский резервный полк, две батареи крепостной артиллерии и конный разведывательный отряд прямо на причалы в гавани Гензана, после того, как оборонявшие его малочисленные и плохо оборудованные батареи были разрушены шести– и восьмидюймовыми снарядами с «Нахимова».

При бомбардировке берега огонь кораблей корректировался с воздушного шара, поднятого над одним из пароходов конвоя, державшегося в отдалении. Это обеспечило самые благоприятные условия для быстрого подавления береговой обороны японцев. Под обстрелом из тяжелых орудий и градом трехдюймовой шрапнели, управляемым с воздуха, гарнизон Гензана был вынужден отступить. В порту всю ночь горели склады, подожженные отступавшими японцами.

Потеряв Гензан, противник окончательно потерял управление всеми оставшимися войсками в северо-западной Корее. Даже еще боеспособные части не имели никаких приказов из штаба 6-й армии генерала Хасегавы, оборонявшей северо-восточную Корею, и не могли оказать содействия соседям. В итоге все они были быстро разбиты по отдельности русскими. При этом широко использовались летучие кавалерийские отряды, сбивавшие японские заслоны с немногочисленных дорог и ключевых позиций, нарушавшие связь.

Причем для этих мобильных передовых отрядов главным было не удержание занятых рубежей, а скорейшее продвижение в глубь вражеской территории. Багажа с собой брали самый минимум, рассчитывая пополнять необходимые запасы за счет противника. Такая тактика позволяла использовать для быстрого передвижения даже труднопроходимые вьючные тропы, обходя серьезные, хорошо укрепленные позиции.

После взятия селения отряд имел короткую передышку, в ходе которой разрушался телеграф, захватывались пленные, имевшие отношение к связному делу, все доступные документы, провиант и фураж. Оккупировав какую-либо деревню, фураж и провизию для себя и коней брали только принадлежащую японцам, раздавая то, что не могли увезти с собой населению. После чего казаки снова садились на коней и продолжали движение, высылая с донесением в штаб связного из надежных местных, которых заметно прибавилось с приходом эскадры Рожественского.

Во многом именно благодаря столь стремительным действиям передовых русских частей и десантов, японские войска потеряли свою обычную организованность и не смогли оказать серьезного сопротивления. Грубо говоря, каждое их подразделение, оказавшееся между двумя, удобными для высадки, бухтами, быстро оказывалось в окружении. А так как русские войска в дальнейшем высаживались везде, где только было возможно, избегая, таким образом, возможных задержек из-за плохих дорог и немедленно начиная движение в глубь Кореи, вскоре все японские войска севернее Гензана были разделены на множество изолированных мелких отрядов.

Не имея связи, эти отряды быстро теряли боеспособность под русским натиском. К тому же все корейские вооруженные дружины, стоявшие на японской службе, перешли под русские знамена и активно участвовали в очистке территории, вскоре полностью перевооружившись со старого разношерстного стрелкового оружия новым трофейным.

Таким образом, фактически, всего за два дня оборонявшая северо-западную Корею 6-я армия полностью утратила контроль над всеми своими соединениями восточнее Гензана, и впоследствии, сосредоточенная там группировка была окончательно разгромлена. Остатки 2-й резервной дивизии, без всякого подобия организации, отступали к Пхеньяну, продолжая нести потери убитыми и ранеными, но большей частью пленными. В итоге, преодолеть восточные корейские перевалы удалось лишь десятой части ее личного состава, без обозов и тяжелого вооружения, к тому же в крайне истощенном состоянии. В то время как, буквально у них на плечах на западные склоны восточных корейских хребтов начали спускаться русские эскадроны и батальоны. Казалось полного уничтожения не избежать. Но русские, заняв удобные для обороны позиции и закрепившись там, преследование прекратили.

Части 8-й дивизии отходили в относительном порядке но, отступая к мысу Пещурова и Сеулу, потеряли большую часть своих обозов и почти всю артиллерию и также не избежали тяжелых потерь в личном составе. Пропал без вести и командующий армией, прибывший для наведения порядка, вместе со всем своим штабом и армейской казной.

Остановиться японцы смогли только у Анпьенга, усиленные 12-й пехотной бригадой из 12-й дивизии. При этом два батальона оказались отрезанными и прижатыми к берегу. Их вывозили шаландами из Жен-сана ночами после двух суток нахождения под непрекращавшимся артиллерийским обстрелом на совершенно неподготовленных позициях, поэтому потери в них были очень большими.

Выдавив японцев за хребет Хам-Киенг-То и овладев окрестностями городов Сам-су и Хутсиу в верхнем течении реки Яллу, наступление прекратили, заняв удобные для обороны позиции на всех перевалах и надежно их блокировав. Знакомые со службой в горах казаки из Нерченского казачьего полка занялись организацией обороны на этом направлении, обеспечивая одновременно возможность для вылазок на контролируемую японцами территорию. Подбирались проводники из местных, прорабатывались и разведывались маршруты.

* * *

Встревоженные русскими десантами в Начжине и Чхончжине японцы отправили туда на разведку вспомогательный крейсер «Явата-Мару» и первый отряд истребителей, сняв их из резерва второй линии дозоров на подступах к Цусимским проливам.

Но, едва миновав остров Дажелет, к утру 19 июня отряд уже получил новый приказ осмотреть Порт Шестакова и повернул на северо-запад. Однако уже вечером, станцией беспроволочного телеграфа на «Явата-Мару» было принято новое распоряжение, переданное через сигнальную станцию на мысе Пещурова и радиотелеграф стоящего там дозорного парохода «Яхаги-Мару».

Теперь отряду следовало разделиться. Вспомогательный крейсер должен был продолжать движение к Порту Шестакова, чтобы с рассветом произвести разведку пролива Симпо, а истребители отправлялись к Гензану, для атаки появившихся там русских кораблей, в том числе крейсера.

Истребители первого отряда под командованием капитана первого ранга Фудзимото вошли в Броутонов залив уже поздно вечером. Шли в строе кильватера, в готовности немедленно открыть огонь. Когда в сумерках огибали остров Анненкова, видя впереди багровые отсветы и огромный столб дыма, радиостанции японских кораблей перехватили короткую телеграмму, передававшуюся явно русским передатчиком.

Причем он был где-то рядом, и ему почти сразу ответила другая станция, чей сигнал был несколько слабее. Обе передачи были очень короткими и кодированными, так что разобрать их смысл не удалось. Истребители приготовились к бою, но никто не появлялся, и телеграмм больше не было. Поскольку Гензан был уже рядом, а других депеш не было, решили, что это обычные переговоры русских судов, атакующих гавань.

Так как явных признаков тревоги так и не появилось, продолжили движение, идя на зарево пожаров Гензана. В том, что это горит именно порт, сомнений уже не оставалось. В акватории залива, прилегавшей к самой Гензанской бухте, достаточно освещенной пожарами, никого видно не было. Вероятно, все русские корабли, участвующие в нападении, уже вошли в бухту.

Решив напасть на них, Фудзимото снизил ход до малого, изготовив к бою минные аппараты. Крадучись пробирались средним фарватером к порту, ведя постоянное наблюдение по всему горизонту, однако пока никого не видели. Но, несмотря на все предосторожности, очень скоро истребители были обнаружены русскими патрульными катерами, обозначившими их место ракетами, поэтому внезапной атаки не получилось.

Миноносец № 205 из состава сил контр-адмирала Энквиста заканчивал осмотр острова Анненкова и высадку наблюдателей, когда его сигнальщики на фоне вечерней зари обнаружили 4 низких силуэта, удалявшихся на запад. Командир миноносца лейтенант Пелль приказал срочно дать телеграмму в Гензан о появлении противника. Сразу же был получен приказ миноносцу провести разведку подходов к заливу. Всю ночь, передвигаясь малыми ходами для большей скрытности, осматривали входы во все три гензанских фарватера, но более никого не встретили и перед рассветом вернулись к острову Анненкова, так как в Гензан пока идти было опасно. Там все еще стреляли, а новых распоряжений от начальства не было.

После обнаружения японцы дали полный ход, открыв огонь по катерам, но сразу же потеряли их из вида. Продолжая атаку, Фудзимото сразу же приказал прекратить стрельбу и не открывать прожектора, надеясь, что после быстрого выхода из светового пятна ракет его отряд будет снова потерян из вида русскими наблюдателями. Но противник оказался готов к попытке вторжения с моря.

Попытавшись войти в гавань, японцы были сразу освещены прожектором и тут же обстреляны с берега. А когда из-за мыса открылась часть бухты, ярко освещенной горящими складами, то к огню полевых орудий добавился и свет прожекторов еще с двух небольших кораблей под берегом и очень точный огонь из гавани.

Уходя из-под обстрела, Фудзимото снова приказал дать полный ход, а в осветившие японцев корабли его флагман выпустил обе свои торпеды и открыл по ним артиллерийский огонь. Результатов атаки японцы не видели. (Торпеды прошли мимо, а незначительные повреждения от 4 снарядов, попавших в «Якута», никак не отразились на его боеспособности. Потерь в экипаже не было.)

Всю оставшуюся ночь японцы кружили в западной части залива, пытаясь проскочить в гавань Гензана. Им удалось разглядеть в бухте несколько пароходов, а севернее большой однотрубный двухмачтовый военный корабль, которым мог быть только русский крейсер «Нахимов». Подойти к нему вдоль берега не давали отмели, а все попытки атаковать с других направлений не увенчались успехом. В отсветах пожаров истребители обнаруживали еще задолго до выхода на дистанцию выстрела торпедой и встречали хорошо организованным огнем.

Наконец, когда уже начало светать, Фудзимото отказался от бесплодных атак и повел свои корабли, имевшие повреждения, к порту Лазарева. Там русских не было. Связавшись с берегом, попытались отправить телеграмму на Цусиму с сообщением о результатах разведки, однако телеграфной связи с Озаки и Такесики не было. От местного гарнизона узнали, что, кроме того, нет телеграфной связи уже со всей северо-восточной Кореей. Но известно, что русские большими силами при поддержке флота высаживаются везде, где только можно. С большим трудом, из-за перегрузки линии, по телеграфу удалось связаться с Пхеньяном. Но и оттуда сообщили, что с Цусимой связи нет, а депешу передали дальше в штаб морского района Сасебо.

Только после полудня удалось связаться напрямую с Сасебо по новой, проложенной в самом начале войны, телеграфной линии от Чемульпо. Оттуда приказали срочно возвращаться в Фузан, проведя попутно поиск русских судов у северо-корейского берега. Поскольку угля на истребителях оставалось только на обратный путь, первый отряд отправился в Корейский пролив, отказавшись от дальнейшей разведки побережья Броутонова залива.

На подходах к Фузану нагнали свой вспомогательный крейсер, ходивший в разведку к Порту Шестакова. Запросив его о результатах, Фудзимото узнал, что «Явата-Мару» тоже ничего не добился, так как на подступах к проливу Симпо был встречен тремя русскими вооруженными пароходами, не позволившими приблизиться к берегу.

Связаться по радио с истребителями не удалось, поэтому, опасаясь появления более крупных русских сил, командир «Явата-Мару» капитан второго ранга Каваи приказал возвращаться.

Входя в гавань, увидели разбитый патрульный пароход из состава ближних дозоров Цусимы с закопченными после пожара надстройками. Он явно побывал в бою и слишком глубоко сидел в воде кормой, стоя под бортом одной из плавмастерских. Никаких приказов, распоряжений или извещений от командования с Цусимы по-прежнему не было. Радио не действовало.

От встреченных судов и брандвахты толком ничего узнать не удалось. Только то, что дозоры были атакованы в течение ночи то ли русскими крейсерами, то ли их большими вооруженными быстроходными пароходами. Уже сойдя на берег и отправившись на доклад к коменданту, Фудзимото узнал, что пока его отряд безрезультатно жег уголь у восточных берегов Кореи, случилось то, во что невозможно было поверить.

Глава 10

Небогатов вывел вторую ударную группу из залива Петра Великого в густом тумане. Около четырех часов утра 17 июня все его корабли тремя группами покинули свои стоянки и вышли в море, следуя за тральными партиями. Пройдя проливом Аскольд и повернув сразу на юг, миновали линию большого японского заграждения между островами Аскольда и Римского-Корсакова. Дойдя до безопасных глубин, тральщики повернули домой, просемафорив: «Счастливого плавания!»

Туман скрыл от возможных соглядатаев уход броненосцев и транспортов, но из-за него собраться вместе всей группе удалось только в одиннадцатом часу, когда чуть развиднелось. До тех пор две группы броненосцев и охраняемые только эсминцами пароходы двигались малым ходом предписанным курсом, не видя друг друга.

Построившись наконец в походный ордер, дали расчетные 10 узлов хода. В голове отряда шли малые броненосцы Йессена в строе клина. За ними, в двух колоннах, «Калхас», «Иртыш», «Воронеж» и «Корея» с четырьмя батальонами 3-го Ингерманландского драгунского полка и двумя усиленными батальонами из состава Владивостокской крепостной бригады на борту. За ними шли «Колыма» и оба больших броненосца. Истребители по двое-трое, держались на флангах, а «Безупречный» начал выдвигаться вперед для разведки.

Но туман снова сгустился, и ход пришлось снизить до 7 узлов, вернув разведку и сократив интервалы. Чтобы сохранить строй, выбросили туманные буи и зажгли кормовые ходовые огни. Так шли до самого вечера, затем туман начал редеть и к ночи пропал совсем. Поднявшийся встречный ветер развел приличную волну, на которой миноносцы сильно раскачивало.

Чтобы сократить отставание от графика, ход увеличили до 12 узлов и шли так всю ночь. Истребители котлов не гасили и шли своим ходом, чтобы не задерживать группу и постоянно быть готовыми к бою. Их дозоры были все время развернуты впереди и на флангах эскадры, вне зоны видимости с главных сил, для страховки от всякого рода неожиданностей. Но за ночь никого так и не обнаружили.

К рассвету снова снизили скорость до 10 узлов, чтобы дать передышку кочегарам. Ветер стих, но встречная зыбь продолжала раскачивать корабли. На «Колыме» начали готовить к подъему аэростат, а миноносцы выслали вперед широким веером, оставив один в качестве корабля связи у борта флагманского броненосца «Николай I», так как пользоваться радио на переходе было строжайше запрещено.

Перед обедом с шара обнаружили на юго-западе парусное судно и навели на него связной миноносец. Этим судном оказалась большая шхуна, шедшая с углем из Мурорана в Гензан. С нее быстро сняли экипаж и потопили артиллерией, ввиду ветхости корпуса и неважного качества угля. Это был первый случай обнаружения вражеского корабля с воздуха. Шхуна уже разминулась с эскадрой, и, если бы не воздушный наблюдатель, благополучно прошла бы мимо.

Ближе к вечеру, снова с воздуха, обнаружили еще одну шхуну. Выдвинутые на перехват миноносцы остановили и досмотрели ее. Эта шхуна оказалась небольшой рыбацкой посудиной. С нее также сняли людей и потопили огнем малокалиберной артиллерии эсминцев. Оба экипажа доставили на борт флагмана для опроса.

На ночь снова встали в плотный строй с транспортами посередине и миноносцами в голове и на флангах. Начали принимать, пока еще неразборчиво, японские кодированные телеграммы. Около полуночи с шедшего головным «Безупречного» обнаружили неизвестный ходовой огонь, который вскоре исчез. Телеграфирование тоже прекратилось.

На всех кораблях сыграли боевую тревогу, отправив один миноносец в разведку в направлении пропавшего огня. Он вскоре вернулся ни с чем. С других кораблей вообще ничего не видели. Комендоры продежурили до рассвета у заряженных орудий. Сигнальные вахты были усилены. Из офицеров никто не спал.

Рассвет был туманным и холодным. Над водой держалась серая мгла, сгущавшаяся временами настолько, что с концевых русских кораблей не было видно головы эскадры. За ночь строй несколько потерял свою стройность, но все корабли сохранили место в ордере и не угрожали столкновением соседу.

Около шести часов утра с «Колымы» снова подняли шар. Вскоре с него увидели впереди японский берег, возвышавшийся над туманным маревом. Были даже хорошо видны приметные вершины гор Таико на юго-западе и Аоба, чуть правее курса, позволившие определиться с местом и приступить к боевому развертыванию. Поскольку наш дым поднимался вверх, его, вероятно, уже могли видеть с берега. Других дымов вокруг видно не было. Никаких переговоров по радио также не слышали.

В начале седьмого часа утра начали углубляться в залив Вакаса. Туман, прогреваемый солнцем, редел и поднимался вверх, но видимость все еще была неважной. Эскадра перестраивалась для атаки. Справа по курсу под живописным берегом, заросшим густым лесом, аэронаблюдателям было видно множество парусных судов, вероятно рыбацких, но на них приказали не обращать внимания.

Видимость, хотя и улучшалась, но у воды еще не превышала 3–4 миль из-за дымки. Зато с шара, поднятого на 800 метров, все просматривалось до горизонта. Около девяти утра с воздуха точно опознали мысы Нариу и Васи, входные мысы Майдзурской бухты. По ним повторно определили свое место, с удовлетворением отметив, что идя по счислению, в районе с сильными течениями, отклонились от расчетной точки всего на шесть миль к юго-западу.

Дымка быстро редела, и вскоре с «колбасы» удалось хорошо разглядеть обе бухты самой гавани военно-морской базы Майдзуру поверх возвышенного гористого полуострова, закрывавшего ее с моря. В бухтах тумана не было вообще, так же как и на берегу. С мостиков и марсов кораблей входа в японскую базу все еще не наблюдали, но красивый скалистый берег справа, сплошь покрытый густой зеленой растительностью, был уже различим.

По докладам с шара крупных кораблей в военной (восточной) гавани не было, а в западной у причалов стояли два парохода. До Майдзурского входного канала оставалось около 13 миль. К этому времени уже развиднелось настолько, что штурманы смогли повторно определиться по мысам Нии и Васи, открывшимся в 5–6 милях к юго-западу. Скоро впереди, справа по курсу, была обнаружена скала Куджима, а за ней островок Канмуриджима. Их планировалось обойти с востока, повернув затем к гавани.

В этот момент с шара сообщили, что из Майдзуру выходят четыре небольших паровых судна и направляются к нам. Их дымы были видны с воздуха, в то время как с кораблей ни берега впереди, ни самих приближавшихся судов все еще не видели даже с марсов.

Небогатов приказал трем нашим миноносцам прижаться к западному берегу залива и попытаться скрытно произвести охват идущих к эскадре японских кораблей, чтобы отрезать их от базы. Качественный боевой уголь и отличная выучка машинных команд позволяли эсминцам двигаться некоторое время почти без дыма. Над трубами была видна лишь легкая дымка, как пар, быстро рассеивавшаяся после их ухода. Одновременно с этим все броненосцы, густо дымя, начали выстраиваться в широкий фронт, оставив сбавившие ход транспорты за кормой.

Пароходам было приказано занять позицию в трех милях за броненосцами, а «Колыме» держать в кильватер флагманскому «Николаю», занявшему позицию на правом фланге, на расстоянии уверенного чтения любых сигналов. Аэростатоносцу разрешалось маневрировать в пределах этой позиции для улучшения условий наблюдения по его усмотрению.

Когда ушедшие вперед на полном ходу истребители почти достигли мыса Васи, выйдя во фланг приближавшимся японцам, с «Безупречного» и «Бодрого» их удалось опознать из «вороньих гнезд» как однотрубные девяностотонные миноносцы. В этот момент кочегары подкинули угля в топки, и хлопья густого дыма выдали место наших эсминцев.

Судя по всему, противник сразу понял, с кем имеет дело. Даже не попытавшись сблизиться и разглядеть наши главные силы, японцы, резко развернувшись, понеслись обратно в Майдзуру, делая более 20 узлов. Погнавшиеся было за ними русские истребители были отозваны назад к эскадре по радио. «Безупречному» просигналили приблизиться к флагману для получения боевого приказа.

Поскольку серьезных сил японского флота пока не обнаружили, Небогатов решил, не теряя времени и темпа, отправить оставшиеся миноносцы к порту Цуруга, уже видимому с шара в восточном углу залива, для поиска противника, а при возможности и атаки гавани. Второй отряд, возвратившийся к своим броненосцам, отправлялся туда же.

С миноносцами должны были идти транспорты «Иртыш и «Воронеж», для высадки двух владивостокских крепостных батальонов прямо на причалы порта, в случае если это окажется возможным. Учитывая внезапность нашего появления, были шансы застать врасплох тамошнюю береговую оборону и не позволить ускользнуть стоящим в порту судам, сэкономив массу времени. Оба парохода, получив приказ, отвернули к востоку еще до подхода миноносцев и дали самый полный ход.

После разделения сил основная часть эскадры сбавила ход до 7 узлов. Оставшиеся с главными силами транспорты двинулись на юго-запад, обходя Каджиму. На них снаряжали высадочные средства. На всех катерах разводили пары и готовили их к спуску. В баркасы грузили вооружение.

Броненосцы, тем временем, двинулись почти строго на юг, а миновав Канмуриджиму, легли на юго-запад, оказавшись в строе левого пеленга и изготовившись к бою. Туман редел, открывая берег впереди по курсу, и соответственно нашу эскадру имевшимся на мысе Нариу наблюдателям. Были уже хорошо видны световые сигналы с мыса, передаваемые вероятно японскими постами.

В начале одиннадцатого, когда с броненосцев был виден уже сам вход в Майдзурский залив, по сигналу с «Николая» «Калхас» и «Корея» застопорили машины между мысом Нии и островом Канмуриджима, в то время как броненосцы продолжали приближаться к входному каналу. «Колыма» все так же держала позицию в миле за кормой флагмана. С берега, который был всего в миле с небольшим слева от левофлангового «Наварина», никто не стрелял. По сообщениям с шара, в гаванях также не было никакого движения. На входных мысах видели какие-то укрепления, но разглядеть их как следует не позволяла мгла, все еще держащаяся под самым берегом.

Японские миноносцы укрылись за мысом Бакути в самом проходе. Их дымы было хорошо видно со всех наших кораблей, а с воздуха видели и их самих под восточным берегом в проходе, западнее горы на полуострове, отделявшем вход в гавань от залива.

Наконец в 10:52, когда до мыса Бакути оставалось менее двух миль, японцы открыли огонь. Причем после первого пристрелочного залпа стрелять начали почти одновременно сразу четыре батарей с обоих берегов входного канала. Они дали залп немедленно после падения рядом с «Апраксиным» четырех снарядов сравнительно небольшого калибра. Возможно, все подходы к гавани были пристреляны заранее, и японцам было нужно лишь уточнить дистанцию. В результате, с первых же минут боя, без обычной в таких случаях пристрелки, были сразу накрыты «Сенявин» и «Апраксин», шедшие в середине строя.

Небогатов немедленно приказал ворочать вправо «Всем вдруг» на шесть румбов, увеличить ход до 12 узлов и встать в колонну. Выполняя этот маневр, русские корабли не могли отвечать на обстрел с берега, зато удалось точно определить места расположения вражеских орудий. К счастью, японцы не могли стрелять часто.

С мыса Бакути вела огонь шестиорудийная тяжелая, вероятно гаубичная, батарея и четырехорудийная среднекалиберная пушечная, размещенная дальше, у самого входа в канал. А с расположенного напротив мыса Канега били две большие пушечные батареи смешанного состава из тяжелых и средних орудий. Одна из них располагалась так же у самого входа в канал и состояла из четырех тяжелых и четырех орудий среднего калибра, а вторая была примерно на милю дальше от уреза воды и насчитывала шесть тяжелых гаубиц и четыре ствола меньшего калибра.

Судя по частоте залпов, скорострельных пушек на этих позициях не было. За те немногие минуты, что заняло перестроение броненосцев из строя уступа в сомкнутую кильватерную колонну и разворот на новый курс, в опасной близости от русских кораблей упало лишь по два залпа с каждой крупнокалиберной батареи, а более мелкие орудия успевали стрелять не чаще чем один-два раза в минуту. По державшимся много дальше от берега транспортам никто стрелять не пытался.

Японские снаряды рвались все ближе и ближе от бортов русских броненосцев. Появились осколочные повреждения. Начав обстрел района в центре нашего строя, японцы продолжали укладывать в это место залп за залпом, в то время как эскадра постепенно смещалась к западу. К концу разворота под обстрелом оказались уже оба концевых броненосца. «Ушаков» – флагман второго отряда группы под флагом Йессена и «Наварин» – младшего флагмана первого отряда капитана первого ранга Фитингофа, являвшегося одновременно командиром этого броненосца. Попаданий пока не было.

Развернувшись почти строго на западный курс, лишь чуть забирая к северу, русские начали набирать ход и отвечать левым бортом. Возглавлял колонну «Николай». Затем шли «Сенявин»», «Апраксин» и «Ушаков», а замыкал «Наварин». «Сенявин» и «Апраксин» стреляли по самой дальней батарее, а трое оставшихся по остальным, так что друг другу не мешали.

Дистанция до мыса Бакути была небольшой, что позволяло хорошо различать падения своих снарядов, а стрельбу по мысу Канега корректировали с воздуха, поэтому удалось быстро добиться накрытий и перейти на беглый огонь со всех кораблей. «Ушаков» и «Наварин» даже ввели в дело трехдюймовки, начав засыпать японцев шрапнелью. Впервые наши моряки видели, на что похож подавляющий огонь целой эскадры по береговым целям. Это было впечатляюще!

Тяжелые шестидюймовые стальные гранаты, выпускаемые вперемешку с мощными бомбами Рудницкого со старых броненосцев, давали хорошо заметные разрывы на японских позициях. Они серьезно отличались от более частых, но не столь эффектных взрывов стодвадцатимиллиметровых снарядов. Зато десятидюймовые пироксилиновые фугасы «ушаковцев» заметно превосходили по силе взрыва все остальное, даже двенадцатидюмовые пороховые бомбы, почти вдвое большего веса, не говоря о девятидюймовках. Вот только ложились они с большим разбросом лишь примерно в районе цели. Сверху над столбами дыма и поднятой взрывами пыли быстро расширялось мерцающее облако пороховой гари от постоянно взрывавшейся над батареями шрапнели. Спустя всего десять минут после открытия огня Небогатовым японцы стреляли уже заметно реже и не из всех стволов.

В 11:14 в миле от мыса Хами русские начали разворот «все вдруг» через правый борт на восток для второго боевого галса. После завершения маневра, снова в строе колонны, эскадра должна была двигаться на восток, теперь уже с «Навариным» во главе. Японские батареи за время разворота и вынужденного молчания русских пушек немного оправились и снова стреляли хорошо. Они как бы рывками передвигали точку прицеливания на голову нашей колонны и продолжали сосредоточенно бить в эту точку, пока через нее не пройдут все броненосцы. Лишь затем снова меняли прицел и целик.

Однако флагманский артиллерист отряда капитан второго ранга Курош сразу отметил, что после разворота у японцев начались недолеты, причем некоторые из них были в три кабельтова и более. Об этом тут же доложили адмиралу. Предположив, что часть батарей перестала доставать до нас, Небогатов приказал передать на «Наварин» приказ взять на два румба левее, чтобы еще больше увеличить дистанцию, держась, однако, в пределах досягаемости нашей шрапнели по мысу Бакути. Поскольку огонь с берега был эффектным, но не достаточно эффективным, ход также было приказано уменьшить, чтобы до следующего нашего разворота «отгрузить» в сторону берега как можно больше стали и взрывчатки, максимально подавив японские пушки.

По сигналу с флагмана «Наварин» начал ворочать влево. Следом за ним «последовательно» повернули и все остальные броненосцы, что на время вообще вывело их из-под обстрела. Японцы далеко не сразу разглядели этот маневр. При следующем переносе точки прицеливания их снаряды легли правее «Наварина», на его прежнем курсе, лишь после этого короткой пристрелкой была уточнена дистанция. К этому моменту все выявленные позиции японских батарей были уже надежно пристреляны и наши орудия работали по ним в максимальном темпе, сильно затрудняя ведение ответного огня.

Каждую минуту в сторону берега уходило не менее шести-семи тяжелых снарядов калибром от 229 до 305 миллиметров, восемнадцать-двадцать стальных шестидюймовых гранат, преимущественно старого образца, чуть менее четырех десятков 120-миллиметровых фугасов и более двухсот шрапнельных трехдюймовых снарядов. То есть взрывы на японских позициях, вокруг них и в воздухе непосредственно над ними не смолкали ни на секунду.

Вскоре входной канал заволокло дымом и пылью от разрывов снарядов и от редких ответных японских залпов. В этом облаке, все время озаряемом изнутри всполохами пламени, уже невозможно было разобрать знаки падения своих снарядов, но огонь не прекращали. Тем более что ответная стрельба противника, ставшая почти совершенно не управляемой и неточной, все еще не прекращалась.

В 11:36, когда мыс Канега уже закрыло возвышенностями Бакути, броненосцы снова начали разворот «все вдруг», снова через правый борт, беря курс на запад и теперь уже, сокращая дистанцию. К этому времени японцам удалось добиться всего двух попаданий средними снарядами в корму «Наварина» и по одному в «Апраксина» и «Сенявина», но серьезных повреждений ни на одном корабле не было.

Зато батареи стреляли все реже и вразнобой, а наш разворот на третий боевой галс, похоже, вообще оставался первое время незамеченным, так как несколько японских залпов легли много восточнее, на нашем старом курсе. Однако, воспользовавшись нашим разворотом и вызванным им неизбежным прекращением обстрела, опомнились японцы довольно быстро, снова начав пристрелку с головы колонны.

В 11:43 с «Николая» попытались связаться по радио с миноносцами, но мешали помехи, вероятно создаваемые береговыми станциями противника, так что от ушедших к Цуруга кораблей вестей пока не было. Скоро с шара сообщили, что японские миноносцы двинулись к выходу из входного канала и набирают ход. Более никакого движения в японской базе и вокруг нее по-прежнему не наблюдалось. Со стороны моря также никаких опасностей не появилось.

Входной канал с мостиков всех броненосцев теперь просматривался достаточно хорошо. Над «Николаем» взвился сигнал: «Приготовиться к отражению минной атаки!» В этот момент тяжелый снаряд ударил в основание массивной фок-мачты броненосца береговой обороны «Адмирал Сенявин», чуть выше крыши боевой рубки. Взрывной волной и осколками выбило почти всю сигнальную вахту, скрывавшуюся за боевой рубкой с нестрелявшего правого борта мостика, но в самой рубке, которую изрядно тряхнуло, никто серьезно не пострадал. Начался пожар. Горели подожженные осколками сигнальные флаги и ракеты, разлетавшиеся во все стороны и разбрасывавшие снопы искр. Из боевой рубки ничего не было видно, но рулевой привод действовал, и окутавшийся дымом броненосец сохранил место в строю. Были перебиты линии связи с артиллерийской рубкой и отказали указатели Гейслера. Из-за этого артиллерия «Сенявина» замолчала, но не надолго.

Положение спас лейтенант Рощаковский. Выбравшись на крышу своей носовой башни, он через мегафон передавал данные для стрельбы от артиллерийских офицеров с мачты в 120-мм батарею башни. Кормовая башня довольно быстро смогла действовать самостоятельно. Это было последнее попадание с погибавших японских батарей, но вскоре показались их миноносцы. До них было около тридцати кабельтовых, и вся противоминная артиллерия открыла по ним огонь.

Японцы поначалу шли наперерез броненосной колонне, но затем отвернули к востоку, решив видимо атаковать наш концевой «Наварин», но когда русские начали разворот на четвертый боевой галс, они совсем отказались от атаки и повернули на северо-восток, явно собираясь прорваться из бухты. Их непрерывно обстреливали из всего, что могло их достать, кроме главных калибров.

От ставшего после очередного разворота снова головным «Наварина» после завершения маневра их отделяло всего 24 кабельтовых. Причем они находились у нас на правом траверзе, и наша колонна шла им наперерез, усиливая плотность огня. Опасаясь, что миноносцы, прорвавшись в открытое море, могут атаковать никем теперь не прикрытые транспорты с пехотой, Небогатов приказал дать самый полный ход, чтобы не допустить их прохода на другую сторону колонны.

Броненосцы сами шли на сближение с миноносцами, а не уклонялись от них. Вся их более-менее скорострельная артиллерия вела частый огонь, но этим только делала этот огонь почти неуправляемым. Среди множества всплесков японцы свободно маневрировали, уходя от накрытий. Дистанция быстро сократилась до 18 кабельтовых, а затем начала увеличиваться, после того как японцы отвернули еще сильнее к востоку, идя вдоль береговых скал.

В погоне за миноносцами, вилявшими под плотным огнем старых шестидюймовок, 120– и 75-миллиметровых скорострелок, броненосцы на большом ходу начали удаляться от японских береговых укреплений и вскоре были вынуждены прекратить обстрел батарей на правом берегу прохода, перенеся весь огонь оставшихся орудий на мыс Бакути.

Обладая едва ли не двойным превосходством в скорости, японцам все же удалось выскочить за мыс Нариу и скрыться в бухте Ушиура под берегом среди отмелей. Несмотря на интенсивный и довольно длительный обстрел, видимых повреждений ни один из них так и не получил, хотя за всплесками все они порой скрывались из вида совершенно. Преследовать их дальше было слишком рискованно.

Хотя прямой угрозы для конвоя теперь не было, для большей безопасности транспортов им было приказано перейти в район между мысами Васи и Хами, держась под берегом на безопасных глубинах. Небогатов с эскадренными броненосцами остался у мыса Нариу, продолжая обстреливать район Бакути и прикрывая пароходы от вероятной атаки как из гаваней Майдзуру, так и от скрывшихся миноносцев, если те попытаются атаковать от мыса Нариу. «Колыма» маневрировал немного севернее, вне зоны возможных шальных перелетов с японских батарей. Наблюдение с шара по всему горизонту велось постоянно, так же как и за скрывшимися миноносцами. С восьмисотметровой высоты они все же были видны.

Йессен же получил приказ на трех своих малых броненосцах перекрыть восточную часть залива, в глубине которого находилась эта бухта, чтобы не допустить там прорыва миноносцев, если они попытаются двинуться в обход и выйти в тыл нашей ударной группе. Точных карт с глубинами этого района не было, но судя по скалистым и крутым восточным и западным берегам залива, мелей на входе в него, где и предполагалось курсировать малым броненосцам, не ожидалось. К видневшимся в глубине залива пляжам его южного берега приближаться необходимости не было.

Одновременно по радио снова вызвали Матусевича. Связаться с истребителями на этот раз удалось, хотя и не сразу, из-за недостаточной мощности имевшихся на броненосцах передатчиков и активных помех со стороны противника. Сообщив о японских миноносцах, Небогатов приказал выслать два эсминца к главным силам, но квитанции о получении распоряжения так и не получили.

Однако уже через полчаса после отправки депеши с шара сообщили о появлении со стороны Цуруга двух быстроходных судов, идущих к эскадре. Вскоре и с «Ушакова» увидели на востоке дымы двух приближавшихся на полном ходу наших эсминцев. Их быстро опознали по вороньим гнездам, на показавшихся над горизонтом мачтах.

Видимо их еще раньше заметили с берега и японцы, сразу известив свой ускользнувший отряд. Вскоре от мыса Шомен, где в клубах собственного дыма и остатках дымки скрывались вырвавшиеся миноносцы, показались 4 низких однотрубных силуэта. Они шли полным ходом к мысу Нариу, явно выходя в атаку на два старых русских броненосца, все так же маневрировавших за ним и бивших по фортам. Один из миноносцев заметно парил, но пока держал место в строю и довольно большой ход.

Еще до того, как с малых броненосцев смогли разглядеть начало японской атаки, с шедшего вторым в колонне «Сенявина» передали на флагман флажный семафор, что вошли в пятно всплывающей со дна мути и ила, как будто «Ушаков» идет по мелководью. И сразу следующий, что за «Сенявиным», все то же самое, только гуще, а потом, что муть уже кончилась. Дна ни флагман, ни сидевший в воде глубже всех троих «Сенявин», ни замыкавший строй «Апраксин» не задели, но оно, судя по всему, было близко.

До ближайшего берега – мыса Накогиро, курсом на который шел сейчас весь отряд, – было еще более двух миль, но видимо отмели или банки, над одной из которых только что благополучно проскочили, в бухте все же имелись и на таком удалении от берега. Йессен распорядился немедленно застопорить ход, а потом и вовсе перевести машины на реверс до полной остановки.

Отряд сбился в кучу, но, благодаря тому, что шли разомкнутым строем, обошлось без столкновений. Сразу начали промерять глубину. Со всех броненосцев бросали лоты, но до дна оказалось более полутора сотен футов. Поняв, что мель уже позади, снова дали ход, опять вытягиваясь в колонну и положив право руля. С головного «Ушакова» постоянно бросали лот. Вытравливая линь на сорок – пятьдесят футов, дна не доставали. Постепенно набирали скорость. Когда она дошла до 8 узлов, уже успели развернуться на обратный курс. Начальник отряда приказал хода больше пока не добавлять и идти обратно след в след.

В момент завершения разворота сигнальным прожектором с «колбасы» было передано сообщение о начале атаки японских миноносцев и курсе противника. Получив доклад сигнальщиков об этом, Йессен все же не отменил своего распоряжения о движении малым ходом. Его отряд уже шел наперерез японцам, но очень медленно. Глубины все еще были большими. Вероятно, давешнее мутное пятно отметило лишь небольшую приподнятую банку или узкую гряду. Теперь она была где-то впереди, причем недалеко.

Хотя отряд просто полз вперед, поддержку главным силам все же оказал. Как только из артиллерийских рубок смогли разглядеть противника, броненосцы береговой обороны открыли огонь из всех орудий. Но из-за значительной дальности, он лишь пугал противника, не нанося ущерба. Когда Йессена обогнали наши истребители, начавшие сразу отжимать японцев от отходящих на северо-запад к транспортам больших броненосцев, стрельбу задробили. Эстафету сразу подхватили эсминцы, окутавшиеся клубами порохового дыма от частых залпов своих скорострелок.

С мостика головного «Ушакова» хорошо видели, как «Николай» и «Наварин» яростно отстреливались правым бортом от японских миноносцев, постепенно нагонявших их, невзирая на ясно различимые попадания и не прекращавшиеся плотные накрытия двух головных. В то время как всеми калибрами левого борта оба «антиквара» не прекращали обстрела берега.

Распределение целей явно положительно сказалось на точности огня, даже несмотря на уменьшение числа стволов артиллерии, задействованных в отражении нападения. Под частым и точным обстрелом противник упорно продолжал свою безнадежную атаку, пока все четыре миноносца, один за одним, не были остановлены прямыми попаданиями задолго до выхода на дистанцию минного залпа.

Вскоре после этого броненосцы Йессена миновали опасное место, глубины на котором были всего в 30–35 футов. Это действительно оказалась крутая и короткая гряда, располагавшаяся, вероятно, поперек направления движения броненосцев береговой обороны. Вышедший на проверенную глубокую воду отряд сразу дал полный ход и возобновил огонь, пройдя в 15–16 кабельтовых правее доблестно погибавшего японского отряда, а подоспевшие эсминцы добили их огнем своих пушек в упор и подобрали остатки экипажей.

Разделавшись с миноносцами, русские отряды броненосцев снова объединились, держась вне зоны досягаемости с японских фортов западного берега входного канала гавани Майдзуру. После чего «Николай» начал выводить всю колонну на очередной боевой галс. С мыса Бакути уже никто не стрелял. «Колыме» было приказано вернуться на позицию в миле за флагманом и снова корректировать огонь.

В половине второго возобновился обстрел наиболее опасных батарей на мысе Канега. Зная их расположение, Небогатов открыл огонь с приличной дистанции, вынудив противника отвечать из тех немногих орудий, что могли стрелять так далеко. Огневое превосходство русской эскадры над ними было подавляющим. Быстро пристрелявшись, снова развили высокий темп стрельбы.

Поскольку ответные залпы казались почти безопасными, от маневрирования отказались вовсе, снизив ход для создания оптимальных условий действия своей артиллерии. При этом с каждым разворотом на очередной галс подходили все ближе и ближе, вскоре вновь задействовав шрапнель.

Малые броненосцы с самого начала боя стреляли из главного калибра половинными зарядами, так как дистанция все время была не слишком большой для современных орудий и имелась возможность экономить ресурс итак сильно расстрелянных стволов. При этом обнаружились вполне ожидаемые расхождения реальной баллистики орудий с таблицами, полученными практической стрельбой таких же береговых пушек уже во Владивостоке, являвшиеся неизбежным следствием сильного износа. Наибольшей точностью из всех троих, как показала практика, обладали башни «Апраксина»

Спустя 40 минут с берега уже не отвечали. Попаданий в русские корабли больше не было. Судя по всему, японцы на мысе Канега так и не смогли толком оправиться от первого обстрела, так как после возобновления дуэли стреляли редко, и им не удалось добиться даже полноценного накрытия.

К этому времени подошли оставшиеся четыре истребителя из Цуруга, и капитан второго ранга Матусевич, подойдя к борту «Николая», доложил через мегафон, что в японском порту и на подходах к нему не было никакой береговой обороны, если не считать вооруженного одной пушкой небольшого сторожевого парохода, быстро потопленного миноносцами. Сопротивление гарнизона удалось быстро подавить огнем орудий с пароходов и истребителей и последовавшей высадкой десанта прямо на причалы. Судя по всему в гарнизоне не было регулярных армейских частей, только тыловики, полицейские формирования и ополченцы, кое-как вооруженные.

Обнаруженные в гавани порта шесть больших шхун и старый каботажный пароход затопили у причальной стенки, так как ни на одном судне не было достаточного количества припасов для перехода во Владивосток. Три буксирных парохода различных размеров и годов спуска на воду, от деревянного колесного тонн в триста до двухтрубного стального с еще не поцарапанными бортами, тонн под пятьсот, вывели на фарватер и там прикончили, взорвав механизмы. Все они стояли с холодными машинами, а разводить пары не стали, опасаясь не успеть.

Все баржи, боты и прочие вспомогательные плавсредства были затоплены или сожжены. Рельсовые пути в порту подорваны, а портовые склады и склады угля также подожжены. Столбы дыма от этих пожаров теперь уже были видны и от Майдзуру. Десант, к моменту выхода эсминцев, заканчивал погрузку трофейных рыбных консервов, риса, конского фуража, кое-какой оснастки из портовых мастерских и машинного масла в бочках на пароходы, которые должны вернуться к эскадре до наступления темноты. Там же прихватили несколько весельных шлюпок в хорошем состоянии и даже два паровых катера, уже размещенных на палубах транспортов.

Столь длинный список добычи для молниеносного набега весьма удивил всех, кто слышал доклад Матусевича. Было совершенно непонятно, когда успели все это найти и стащить оттуда, где оно лежало до нашего прихода. Но, если учесть, что командам пароходов и размещенной на них пехоте в захвате призов и новых трофеев участвовать более не «светит», понять их было можно. Свой пай от «призовых» они теперь уже заработали.

Хотя с берега, со стороны Майдзуру, уже не стреляли, русские броненосцы периодически открывали беспокоящий шрапнельный огонь по японским позициям, маневрируя всего в миле от входного канала. На мысах и в районе города и порта не было видно никакой активности противника. Это поначалу вызвало некоторую растерянность среди командования. Боялись поверить в то, что современные форты Майдзуру, совсем еще недавней постройки, удалось подавить за столь короткое время.

Йессен просил разрешения подойти своим отрядом ближе к входным мысам, чтобы лучше рассмотреть, что же там происходит, но Небогатов решил сделать это лично, двинув к проходу самый защищенный из всех «Николай». Под прикрытием шрапнели удалось беспрепятственно сблизиться с мысом Бакути до трех кабельтовых. Теперь даже без биноклей была хорошо видна гаубичная батарея на его северной оконечности, с торчащими в небо неподвижными стволами тяжелых пушек в трех двухорудийных двориках. Все остальные форты с этой позиции уже можно было прекрасно рассмотреть в бинокль. Они тоже выглядели совершенно брошенными. Отбиваться от нас никто больше не пытался.

Ввиду полного, но явно временного, отсутствия противодействия противника, Небогатов подозвал остальные суда своей группы, распорядившись немедленно приступить к высадке штурмовых отрядов для осмотра разрушенных укреплений на входных мысах. С «Николая» начали спускать обе имевшиеся на нем шлюпки для скорейшей высадки на берег своей штурмовой роты.

Пароходы по сигналу приблизились к броненосцам, но держались в отдалении немного мористее, чтобы не стеснять их маневра, и начали высадку. С них спустили баркасы и катера с передовым десантом, резво двинувшимся к берегу. Море было спокойным, так что катера достаточно уверенно тянули по одному ощетинившемуся штыками пехоты баркасу каждый, довольно скоро миновав линию своих броненосцев, от бортов которых также отваливали шлюпки, наполненные вооруженными людьми.

Флагманские «Ушаков» и «Николай» вскоре сблизились настолько, что почти ошвартовались бортами, и адмиралы совещались, просто переговариваясь с мостиков своих кораблей. Такого быстрого и полного подавления японской береговой обороны не ожидал никто. Это ломало все первоначальные планы и казалось неправдоподобным. Все еще опасались подвоха.

Тем не менее Йессен предлагал развивать успех, для чего, по его мнению, нужно было войти в гавани Майдзуру всеми силами отряда малых броненосцев, с одним или даже двумя транспортами десанта, что позволит быстрее и эффективнее уничтожить береговые объекты базы. С шара пока не видели в море никаких кораблей, так что угрозы со стороны японского флота не было. К тому же, если большие броненосцы будут прикрывать эту вылазку с моря, покинуть порт он всегда успеет.

При всей заманчивости идеи это было достаточно рискованно как с точки зрения минной опасности, так и возможных засад со стороны японцев. Однако решать нужно было быстро, пока противник не оправился от первого удара. На эсминцах и транспортах имелось тральное оборудование, так что реальная возможность быстро сделать проход в заграждениях, используя миноносцы и катера, имелась. Форты молчали. К тому же их уже в ближайшее время должны были захватить наши десанты. Но что ждет тех, кто ворвется в гавани в самом порту, никто сказать не мог.

Боевым приказом Рожественского, имевшимся у Небогатова, однозначно предписывалось: «После РАЗРУШЕНИЯ военных объектов Майдзурской военно-морской базы прибыть в район Цусимы, имея БОЕСПОСОБНЫЕ корабли с достаточными запасами снарядов топлива, котельной воды и других припасов для боя и возможного отхода к Владивостоку». В то же время нанесение МАКСИМАЛЬНОГО УЩЕРБА Майдзурской базе являлось ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ на этом этапе операции. Для чего считалось приемлемым даже использование части своих транспортов в качестве брандеров для перекрытия или максимального загромождения фарватера.

Подавление японских батарей «съело» более четверти боезапаса тяжелых орудий. А по стодвадцаткам малых броненосцев этот показатель вообще переваливал за треть даже усиленного комплекта. Учитывая это, разрушение мастерских, арсенала и казенной верфи в Майдзуру исключительно артиллерией представлялось маловероятным даже при корректировке каждого выстрела с воздуха.

Посылка в акваторию порта только легких сил с подрывными командами, без серьезного прикрытия, была слишком рискованной, так как силы береговой обороны и численность гарнизона базы не были точно известны, и они могли оказать серьезное сопротивление, и даже отбить нападение.

В то же время для перекрытия фарватера затоплением своих же пароходов все равно нужно было войти на этот фарватер, что становилось возможным только после проведения траления. А после этого было бы неправильно не воспользоваться возможностью посетить японскую базу достаточно серьезными для подавления сопротивления силами.

Все японские миноносцы, базировавшиеся на Майдзуру, были гарантированно потоплены. А другие отряды кораблей объединенного флота, достаточно крупные, чтобы представлять опасность, не могли появиться в заливе в ближайшее время, что позволяло целиком сосредоточиться на подавлении остатков береговой обороны противника, действуя изнутри гавани. Высадка штурмовых групп на побережье в районах расположения подавленных батарей уже началась, что окончательно выводило их из игры в ближайшее время и позволяло начать траление немедленно.

Понимая, что, войдя в гавани, броненосцы смогут в полной мере реализовать свою артиллерийскую мощь, а это, вкупе с активными подрывными работами, позволит сберечь боезапас и даже пополнить его с транспортов, на которые во Владивостоке был погружен дополнительный комплект для скорострелок, Небогатов все же решил рискнуть и пошел на полноценный штурм.

К тому же возможности закрытой гавани можно было использовать для догрузки топлива и прочих припасов на эсминцы. Преодолевшие весь путь до залива Вакаса и операцию по разорению Цуруга под своими машинами, да еще частью на больших ходах, они уже нуждались в пополнении запасов угля и воды, причем крайне желательно в условиях базы или хотя бы закрытой бухты. Штормовая погрузка в открытом море могла серьезно сказаться на целостности их хлипких корпусов. В противном случае все шесть миноносцев нужно будет тянуть на буксирах почти до самой Цусимы. А потом и полдороги домой, если придется возвращаться. А это, помимо снижения общей боеспособности соединения у вражеских берегов, еще и дополнительная возня с буксирными концами с соответствующей потерей драгоценного времени.

Пока адмиралы совещались, последние штурмовые группы достигли берега. И тут, совершенно неожиданно, открыла огонь новая японская батарея, располагавшаяся в глубине берега, гораздо южнее уже подавленных фортов, и до этого молчавшая. Ее позиции находились на западном склоне горного массива, лежавшего к востоку от Майдзуру. К тому же ее сразу поддержал вооруженный пароход, выдвинувшийся из глубины гавани и открывший огонь из своего единственного небольшого орудия на баке.

Все броненосцы начали набирать ход, снова становясь в кильватерную колонну и разворачиваясь на северо-запад. А транспорты наоборот, двинулись на север, покидая опасный район. Но ни по пароходам, ни по броненосцам не было сделано ни единого выстрела.

Японцы били прицельно по нашим десантным силам, сразу плотно накрыв шрапнелью и фугасами прибрежную полосу у мыса Канега, с разгружающимися катерами и баркасами. Их батарея находилась примерно в пяти километрах от уреза воды и состояла из четырех не-скорострельных среднекалиберных орудий. Но стреляли они невероятно точно. Первая волна пехоты, уже высаженной на берега входного канала, понесла серьезные потери с первыми же залпами.

Батарею сразу засекли с шара, и хотя уже после второго ее залпа передали точные данные для стрельбы на броненосцы, моментально заставить ее молчать было невозможно. Зато пароходу досталось сразу и с запасом. Небольшая старая посудина тонн в триста была накрыта батареей «Наварина» с прямой наводки, после чего уже не могла ни передвигаться самостоятельно, ни стрелять, быстро заваливаясь на правый борт.

Поскольку броненосцы никто не обстреливал, Небогатов приказал стопорить ход, чтобы стрелять в максимально благоприятных условиях и подавить японские пушки как можно скорее. Одновременно дали несколько профилактических залпов по всем остальным, уже известным артиллерийским позициям, по-прежнему не подававшим признаков жизни.

Тем временем транспорты с максимальной поспешностью удалялись от зоны высадки, совершенно игнорируя все сигналы. Спасавшихся полным ходом «Калхас» и «Корею» удалось вернуть только после второго сигнала с флагмана, продублированного с «Колымы» и подкрепленного его сиреной и холостым выстрелом. Одновременно с «Николая» передали приказ на истребители: «Приступить к тралению».

Накрытые неожиданными и точными японскими залпами наши десантники на мысе Канега залегли, а катера быстро отвалили от берега, захватив баркасы и всех, кто еще не успел высадиться. В течение двадцати минут, пока эта батарея не была полностью подавлена, на мысе Канега и во входном канале рвались японские снаряды, не давая катерам и ботам снова приблизиться к западному берегу.

Но, невзирая на это, три тральные пары эсминцев уже в 15:35 двинулись во входной канал, очищая проход от возможных минных заграждений. За ними следом вскоре двинулись еще три пары катеров с тралами, передавших остатки невысаженного десанта на гребные суда второй волны. Вскоре вытралили первую мину, затем еще одну. Обе их расстреляли из пулеметов катера. Обвехованный проход в заграждении остались охранять катера, а эсминцы, малые броненосцы «Йессена» и возвращенные к эскадре транспорты вошли в канал.

Следом за тральной партией шли пароходы с десантом, прижимавшиеся к левому берегу прохода, уже полностью контролируемому нашей пехотой. За транспортами тянулись «ушаковцы», прекратившие обстрел японских позиций и выискивавшие для себя новые цели. Небогатов на обоих эскадренных броненосцах и «Колыме» остался у входа в канал, продолжая добивание последней, как все думали, японской батареи.

Но тут заговорила еще одна группа орудий, расположенная восточнее военной гавани на значительном удалении от нее. Восемь пушек среднего калибра взяли под обстрел колонну пароходов, втягивавшуюся в военную гавань. Судя по расположению форта, до этого момента, подошедшие к берегу слишком близко, броненосцы и пароходы ему закрывали возвышенности у мыса Бакути, а еще раньше он просто не мог достать их из-за большой дальности. Поэтому, вероятно, эти пушки и молчали. Транспорты только теперь стали видны для японских артиллеристов с этих укреплений.

Ползущие малым ходом в узком канале прямо на орудия, оба наши парохода представляли собой прекрасную цель. К счастью батарея располагалась достаточно далеко от бухты, и ее орудия были снова устаревшими и нескорострельными. Наверняка канал был пристрелян заранее, так как накрытия снова начались сразу, без каких-либо признаков пристрелки.

Угодивший под неожиданно плотный и точный обстрел, шедший головным, «Калхас» застопорил ход и сразу дал «полный назад», пытаясь выпятиться из узкого прохода задним ходом. Но его быстро нагнал шедший следом «Корея», едва разминувшийся с ним правым бортом. Его экипаж и капитан на поддались панике. С него на «Калхас» через мегафон передали приказ Йессена: «Продолжать движение и начать выгрузку пехоты прямо на пристань у верфи! Немедленно!»

Это распоряжение подкреплялось грохотом орудий, бивших через головы пароходов, требовательными гудками, морзянкой прожектора и ревом сирены с шедшего следом «Адмирала Ушакова». Над пароходами с тяжелым успокаивающим шелестом уже прошли первые снаряды ответных залпов наших малых броненосцев, нащупывавших японские укрепления.

Оба транспорта также открыли частый и бестолковый огонь в сторону противника из стодвадцаток, но поскольку ни на одном из пароходов не было дальномеров, а расчеты, переведенные с вспомогательных крейсеров, имели мало опыта, своей стрельбой они только мешали пристрелке броненосцев и вскоре получили приказ: «Прикрыть высадку!»

После чего их комендоры с азартом занялись обстрелом причальной зоны, куда планировалось высаживать пехоту, и прилегающих к берегу строений, находящихся на расстоянии прямого выстрела, стараясь не оставить непростреленным ни одного сарая, в чем весьма преуспели.

Пройдя все еще под плотным обстрелом в глубь военной гавани, оба транспорта быстро ошвартовались прямо к причалам военного порта и верфи. Причем за это время к первой японской батарее добавилась еще одна, расположенная на тех же позициях, но уже меньшего калибра, из шести орудий. Вспышки залпов японских пушек было отчетливо видно, и поэтому корректировка ответного огня трудностей не представляла даже с высоты артиллерийских рубок малых броненосцев. А уж имея дополнительные данные с шара, форт накрыли с третьего залпа, сразу же перейдя на беглый огонь.

Под непрекращающимся, хотя и постепенно слабеющим еще в течение следующих десяти минут огнем из полутора десятков стволов среднего калибра десант сходил на берег, тут же вступая в бой с гарнизоном. Но организованного сопротивления все же не было. После нескольких яростных перестрелок, каждый раз переходящих в штыковые схватки, так как отступать японцы не собирались, а наши перли как на вокзальный буфет с похмелья, русской пехоте удалось овладеть всей территорией верфи и арсеналом, а малые броненосцы, тем временем, привели к молчанию последние японские пушки.

Но до этого японцам все же удалось добиться трех прямых попаданий фугасами в «Калхас» и еще четырех в «Корею». Повреждения были не велики, но высаживавшиеся части понесли ощутимые потери, будучи еще на палубах своих судов, еще больше увеличившиеся от шрапнели с началом высадки и после стремительного штурма базы.

В течение следующего часа после подавления всех японских батарей десанты с пароходов, броненосцев береговой обороны и миноносцев полностью овладели западной торговой гаванью и большей частью восточной военной. Были захвачены два парохода с японским углем, правда не слишком высокого качества, мастерские казенного адмиралтейства, все доки, флотский арсенал и береговой угольный склад объемом более десятка тысяч тонн первоклассного боевого угля.

Высланные из порта и укомплектованные исключительно добровольцами штурмовые группы на реквизированных повозках и лошадях, не встречая никакого сопротивления, довольно быстро выскочили за пределы городских окраин. Проскочив по довольно основательным деревянным мостам через пять речушек, впадавших в южную часть восточной бухты, уткнулись в развилку. Одна дорога уходила через очередной мост за реку, явно собираясь и дальше петлять вдоль бухты, уходя к северу, а другая вела вверх по склону по левому берегу реки, примерно в направлении подавленных позиций, хорошо заметных по вспухавшим над ними шрапнельным разрывам. Пришлось разделиться. Часть двинулась через мост, а остальные пошли вверх по склону.

Однако скоро река начала все больше склоняться к югу, уводя в сторону, в то время как надо было сворачивать на север. Никаких мостов через нее не было, так что, пройдя с полверсты, двинулись обратно, с большим трудом развернув повозки на узкой горной дороге, для чего пришлось выпрягать лошадей.

Зато вторая группа по свернувшей как раз в нужную сторону почти сразу за рекой дороге успешно и достаточно быстро добралась до японских дальних батарей. Подав ракетами сигнал для прекращения обстрела, молча пошли в штыки. Японцы только еще начинали вылезать из укрытий, а наши уже хозяйничали в орудийных двориках.

Но после разделения отряда людей не хватало, поэтому сначала пришлось занять оборону, не давая канонирам высунуть носа. Только после подхода второй половины отряда, последний отрезок пути гнавшей галопом на звуки ружейной стрельбы, удалось полностью взять под свой контроль все позиции. Форт быстро осмотрели, собрали все найденные бумаги и привели его в полную негодность. На позициях, используя японские же снаряды, удалось подорвать как сами орудия, так и командные пункты и погреба боезапаса.

Выжившая после обстрелов прислуга орудий, никак не ожидавшая атаки со своей территории, не смогла удержать своих укреплений, не приспособленных к обороне с суши. По сути говоря, яростно сопротивлялись только офицеры и десятка полтора нижних чинов на КП и возле него. Все остальные, не имевшие никакого оружия, были сбиты с ног, не успев ничего понять.

Уцелевших рядовых пушкарей и вольнонаемных связали и оставили на месте, а весь командный состав едва не прикончили сгоряча. Среди наших добровольцев имелись убитые и раненые, как из офицеров, так и из нижних чинов. Стрелкового оружия у японцев на батареях почти не было, но против стали фамильных катан в руках потомственных самураев армейские палаши, штыки и приклады винтовок оказались малопригодными.

Закончив с фортом, двинулись обратно. Но перед этим связались с нашими кораблями в порту, используя найденный на КП ратьер. Командовавший добровольцами мичман Князев с «Сенявина» опасался, что на пути в порт отряд на дороге ждет засада, поэтому предложил эвакуироваться катерами, спустившись к берегу бухты. Так и сделали, что оказалось быстрее и легче. Вывезли всех своих раненых и убитых. Выживших японских офицеров, довольно сильно помятых в рукопашной, сразу доставили на флагман в качестве военнопленных.

К 17 часам русские уже полностью контролировали обе гавани и подготовили к подрыву и затоплению плавучий док, подтащив его к входным створам гавани у мыса Бакути. На верфи и в районе арсенала гремели взрывы и начались пожары, причем там все время вспыхивали перестрелки между нашими подрывными командами и японцами, появлявшимися совершенно неожиданно в самых неподходящих местах.

Все истребители, под охраной пехоты, принимали трофейный боевой уголь и воду с японских береговых складов. Для ускорения погрузки пришлось задействовать часть десантных сил, что позволило до отхода принять топлива до полного запаса в ямы, и даже в перегруз россыпью и в мешках прямо в кочегарки и на палубы еще по девять-двенадцать тонн на корабль.

После занятия нашей пехотой всех японских батарей броненосцы береговой обороны в авральном порядке пополняли убыль в погребах 120– и 75-миллиметровой артиллерии, ошвартовавшись к транспортам прямо в военной гавани. Для ускорения процесса боеприпасы пока размещали прямо на палубах и во всех помещениях, расположенных рядом, поскольку не успевали укладывать все на место сразу. С «Николая I» все время торопили.

В начале седьмого часа вечера благополучно вернулись «Иртыш» и «Воронеж» из Цуруга. Они встали рядом с большими броненосцами на внешнем рейде к западу от мыса Бакути, напротив входного канала. Сразу после их прихода Небогатов приказал разрушить телеграф, срочно собрать все ценное в порту, особенно навигационные карты и связанные с этим документы, забирать десант и готовиться к выходу.

Хотя с шара вокруг никого не видели, на флагмане опасались скорого появления крупных сил противника, которые могли запереть нас в гавани. Начальник штаба Небогатова капитан первого ранга В. А. Кросс всерьез считал, что неожиданно легкое овладение базой Майдзуру является тщательно подготовленной азиатской ловушкой.

Получив приказ с флагмана, тщательно обыскали портовую контору и мостики всех судов, а в город отправили команду добровольцев, благополучно пробравшихся по опустевшим улицам к телеграфу, который оказался совершенно брошенным персоналом. Здание подожгли и сразу вернулись в порт, где пехота уже вовсю грузилась обратно на свои суда.

Пленных японцев из обслуги батарей и гарнизона доставили катерами на борт «Николая I», а в базе и на рейде с новой силой загрохотали взрывы. Используя запасы Майдзурского арсенала и порта, удалось существенно увеличить число минированных объектов. Подорвали все доковое оборудование и сами доки. Подожгли деревянные эллинги и леса, окружавшие строящиеся на верфи корабли, арсенал, мастерские.

Всю портовую мелочь испортили и притопили вдоль причалов, а достраивавшиеся на плаву истребители взорвали и затопили на фарватерах в гавани и перед взорванными шлюзами доков. Загруженные трофейными боеприпасами почти готовые большие четырехтрубные миноносцы разламывало на части всего от одного пироксилинового патрона, инициировавшего детонацию всего остального. Угольный склад также подожгли.

В сумерках русские корабли покинули горящий Майдзуру, уведя с собой оба трофейных угольных парохода и потопив во входном канале плавучий док, днищевую часть которого буквально разодрало тремя десятками мощных подрывных зарядов, сработавших одновременно, а рядом с ним еще несколько мелких судов и стальных барж, полностью перекрывших фарватер. В дополнение, всю эту баррикаду заминировали, так же как и подходы к ней. Но при этом вокруг набросали больше ложных мин из мешков со шлаком и прочим мусором, чем настоящих, так как места «минных постановок» хорошо просматривались с обоих берегов, на которых уже начиналось какое-то подозрительное движение.

Уже в темноте, покинув залив Вакаса, у мыса Куога расстались с трофейными угольщиками, двинувшимися самостоятельно во Владивосток на своих максимальных 9 узлах, а Небогатов повернул к Корейскому проливу, приказав держать 12 узлов на лаге. Курс проложили с расчетом пройти ночью между островом Оки и Японией. Считалось менее вероятным встретиться с противником у самого побережья, так как по логике японцы должны стараться перехватить нас на отходе к Владивостоку.

Миновав мыс Куога, приблизились к берегу и сначала шли недалеко от него, ориентируясь по едва видимым силуэтам гор на фоне ночного неба и зареву пожаров в заливе Вакаса, отражавшемуся в тучах. Однако Йессен вскоре подвел свой броненосец к борту флагмана Небогатова и через мегафон предложил отойти подальше в море, изложив вкратце историю о взбаламученном иле у бухты Ушиура. Хотя глубины на той банке и были скорее щекотливыми, чем опасными, седых волос контр-адмиралу это событие явно добавило, так сказать «на старые дрожи» после недавней аварии «Богатыря».

Небогатов возражать не стал, и отряды приняли немного вправо, удаляясь от побережья. Своему штабу он приказал срочно изучить добытые трофейные карты. Даже первое знакомство с ними показало, что отряд Йессена вполне мог и выскочить на мель. Оказалось, что в двух с небольшим милях дальше в море от обнаруженной банки имелась еще одна, с вдвое меньшими глубинами. Малые броненосцы прошли всего в двух кабельтовых юго-западнее ее.

С восходом луны осмотрели горизонт, определившись по видимым ориентирам, и продолжили следовать в виду берега, так как погода позволяла надеяться на скрытность. Эскадру надежно укрывала дымка, из которой торчали лишь мачты. Дым из труб стелился по поверхности воды, смешиваясь с туманом, что скрывало отряд от возможных наблюдателей, как с моря, так и с берега. Шли проторенным судоходным маршрутом, так что мелей уже не боялись. Все судоходство японцы, скорее всего, свернули, так что встретить кого-либо было маловероятно.

Поднявшийся в артиллерийскую рубку «Николая» после полуночи флагманский штурман группы подполковник Федотьев повторно определился по береговым ориентирам и открывшимся справа возвышенностям островов Оки, что позволило избежать задержек, связанных с навигацией, поэтому ход не сбавляли, несмотря на неважную видимость над морем. Ночь прошла спокойно. Расчеты дежурили у заряженных орудий, а офицеры спали, где придется, не раздеваясь. Никаких судов, ни торговых, ни военных, встречено не было.

Перед самым рассветом взяли курс на северную оконечность Цусимы. До точки рандеву с флотом оставалось около полутора сотен миль. За прошедшую ночь удалось погасить отставание от графика, образовавшееся в самом начале похода. Шар решили не поднимать, так как в столь густо населенных водах его будет заметно издалека, что, несомненно, выдаст место отряда противнику. В то время как разобрать во множестве снующих здесь во всех направлениях судах, военные они или нет, сразу не удастся.

Ночь, вопреки ожиданиям, прошла спокойно. Но опять почти никто не спал. Воодушевление, вызванное успехом в заливе Вакаса, уже улеглось, и теперь наваливалась жуткая усталость. Адреналин схлынул, и люди буквально валились с ног, засыпая прямо на постах. Чтобы хоть как-то справиться с этим, едва легли на курс к Цусиме, половину расчетов артиллерии и сигнальные вахты отправили отсыпаться, выдав двойную винную порцию. Спустя три часа сменили артиллеристов «отдохнувшими». Второй смене также удалось отдохнуть свои три часа, после чего снова объявили боевую тревогу. На южных румбах были видны дымы и паруса сразу нескольких судов.

Атака Майдзуру являлась, по сути, большой разведкой боем. Поэтому всю вторую половину дня и всю ночь штаб второй боевой группы активно работал над результатами этой разведки. Пленных еще с вечера свезли на борт флагмана. Их было так много, что обеспечить изолированное содержание не было возможности. При этом между ними периодически возникали склоки. Один из студентов-востоковедов, только что принятый на службу в штаб, был приставлен к импровизированной тюрьме, разместившейся в матросском кубрике, и постоянно слушал эти перебранки, записывая все на бумагу.

Пленных офицеров допрашивали в первую очередь. Имевшиеся на эскадре пять переводчиков с японского работали почти без перерывов на еду и отдых. Результаты допросов записывались и сразу передавались для дальнейшей обработки. Анализировались действия, свои и японцев, учитывая новую информацию, поступавшую постоянно. Некоторые из пленных упорно молчали, но были и разговорчивые. Другие только сыпали проклятиями, иногда, в азарте, сами того не желая, открывая что-то новое и ценное для нас. Все полученные сведения сопоставлялись и перепроверялись уже имеющимися данными.

Довольно быстро удалось выяснить, что береговая оборона Майдзуру держалась, в первую очередь, на стационарных крупнокалиберных батареях вооруженных артиллерией исключительно устаревших моделей. Причем две батареи, самые опасные из 210– и 150-миллиметровых орудий были укомплектованы трофейными китайскими пушками производства фирмы Круппа, вывезенными японцами из Порт-Артура после японо-китайской войны.

Низкая боевая скорострельность серьезно снижала общую эффективность батарей, особенно при активном маневрировании и значительных скоростях флота, взламывавшего эту оборону, что в принципе полностью совпадало с результатами теоретических проработок. А скученность японских позиций, незначительно упрощая связь между батареями и общее управление огнем, в то же время существенно облегчала их разрушение.

Осмотр японских укреплений выявил некоторые весьма интересные моменты. Прилегающие к фортам воды были пристреляны каждой батареей, и составлены индивидуальные таблицы стрельбы на каждую позицию, что позволяло открывать огонь сразу на поражение, ориентируясь по всплескам «пробного» залпа. Для измерения дальностей использовались горизонтально-базисные дальномеры с большой базой, до 1000 метров (по образцу широко известных у нас дальномеров системы Петрушевского)[52].

Это позволяло вести сосредоточенный огонь с нескольких батарей по одной цели с использованием электрических средств связи и таблиц согласования, управляемый с командного пункта. Стрельба всех батарей могла уверенно корректироваться с нескольких таких пунктов, имеющих подобные, а также более современные дальномеры и телефонную связь между собой. Всего их было найдено три. Два на мысе Бакути и один на Канега. Но на самих батареях не было обнаружено никаких систем управления огнем.

По показаниям пленных, команды поступали к командиру батареи, а дальше отдавались голосом на каждое орудие, в крайнем случае, посыльным. Все процессы подачи боеприпасов из погребов, заряжания и наводки орудий осуществляются вручную с минимальным уровнем механизации, что также не способствует увеличению темпа стрельбы. Были случаи складирования части боезапаса прямо в орудийных двориках, для экономии сил прислуги пушек при ведении огня. Причем минимум однажды, на шестидюймовой мортирной батарее, это привело к их детонации и выводу из строя всей позиции.

Орудия на японских фортах совсем недавней постройки стоят в просторных каменных или бетонных двориках с защитными брустверами. Причем довольно часто по два орудия в одном дворике без какого-либо прикрытия сверху как самих орудий, так и путей подачи боезапаса. Такие дворики очень уязвимы для шрапнели. Именно плотный огонь трехдюймовок шрапнелью принудил японских артиллеристов покинуть позиции, в то время как воздействие фугасов оказалось недостаточным.

Хотя разлетавшиеся от их разрывов осколки и камни и осложняли обслуживание орудий, вывести их из строя чаще всего могло только прямое попадание крупного снаряда в позицию. Даже разрывы фугасов среднего калибра на бруствере или непосредственно в орудийном дворике не всегда выводили из строя стоявшую там пушку, хотя расчет от этого страдал сильно.

Кроме того, пыль и дым от разрывов снарядов даже на значительном удалении от огневых позиций мешали наблюдению с постов управления, а постоянный грохот полностью парализовал голосовую систему управления огнем. Все это вместе не позволяло своевременно реагировать на изменение курса и скорости кораблей, обстреливавших форты.

В то же время для гарнизона Майдзуру оказалось полной неожиданностью появление наших кораблей внутри прикрытого мощными батареями периметра. Из-за обстрела связи с батареями не было, но в их несокрушимость верили все. Поэтому организовать полноценное сопротивление десанту в порту просто не успели. Большая часть гарнизона не смогла принять участие в боях, будучи срочно брошенной сначала к входному каналу для отражения высадки десантов у батарей, потом назад к порту. Командование гарнизона явно запаздывало с приказами, только запутывая общую ситуацию и вводя имевшиеся силы в бой частями, что позволяло с ними сравнительно легко справляться.

Усугубляло общую сумятицу еще и то, что базировавшиеся в Майдзуру миноносцы и все располагавшиеся поблизости береговые сигнальные станции и посты службы наблюдения и связи были укомплектованы специалистами, офицерами и нижними чинами флота и подчинялись соответственно только главнокомандующему морским округом Майдзуру вице-адмиралу Хидака, имевшему свой штаб только из морских офицеров.

А гарнизон крепости и береговые батареи комплектовались исключительно армией и подчинялись уже коменданту крепости Майдзуру, чей штаб, в свою очередь, состоял исключительно из армейских офицеров. Причем армейцы и флот испытывали друг к другу явную и стойкую неприязнь, что заметно затрудняло совместную организацию обороны, даже несмотря на наличие соответствующих инструкций от вышестоящего командования.

Никаких согласованных действий армии и флота на протяжении всего штурма отмечено не было, а со слов пленных, и никогда не планировалось. На все межведомственные уведомления и согласования уходила масса времени, поэтому никто и не смог оказать организованного сопротивления десанту после столь стремительного и совершенно неожиданного преодоления внешнего оборонительного рубежа.

Среди карт в порту нашлись и карты внутренней акватории Цусимы, с обозначенными навигационными знаками и ориентирами. В том числе и подходов к порту Такесики. Всю эту наиважнейшую информацию нужно было передать на флагманский броненосец флота как можно скорее, так как ожидалось, что батареи Цусимы могут быть даже более мощными, нежели в Майдзуру, хотя сама система организации обороны всей Цусимской крепости вряд ли имеет серьезные отличия. А значит, на этом можно будет сыграть, максимально используя элемент неожиданности и уже появившийся опыт.

Поскольку, до самого начала штурма Цусимы воспользоваться радиотелеграфом было нельзя. А после его начала, скорее всего, будет уже невозможно в условиях противодействия работе радиостанций как с нашей стороны, так и противником, к Рожественскому решили отправить «гонца», в роли которого должен был выступить один из миноносцев, которого согласно плану, предполагалось отправить в разведку к Цусиме еще ночью.

Теперь было решено, что он, отправившись на разведку, в случае если не обнаружит угрозы для отряда Небогатова, уже не будет возвращаться назад к эскадре, а уйдет дальше на соединение с отрядом наместника и доставит ему подготовленный штабной пакет. Конечно, штурм к этому времени будет уже в самом разгаре, если вообще не закончится, но трофейные бумаги и результаты разведки боем могут пригодиться в любом случае. Так что все же всемерно поспешить с их отправкой стоило.

Уже много позже полуночи от второй ударной группы отделился миноносец «Бодрый», которому поручалось эта ответственная миссия. Из всех эсминцев он имел наиболее качественно перебранную и потому более мощную машину, соответственно был резвее собратьев. К тому же угля расходовал меньше, благодаря чему был свободнее в выборе маршрута прорыва. Дав полный ход, он быстро пропал из вида, в то время как эскадра продолжала движение, скоро сбавив ход до 10 узлов.

После «пересменки» экипажей вторая боевая группа, хотя и с явной натяжкой, была снова готова к бою. Но маячившие на юге небольшие суда не проявляли никаких признаков беспокойства.

В 07:30 получили кодовую телеграмму с «Орла», сообщавшую, что четвертая боевая группа благополучно достигла Озаки и начинает атаку в соответствии с планом. А наши крейсера первого ранга успешно прорвались через проливы и вышли на оперативный простор южнее и юго-западнее Цусимы.

Исходя из этого предполагалось, что японцы сейчас стремительно оттягиваются всеми боеспособными силами к югу, юго-западу, освобождая нам дорогу. Небогатов немедленно попытался связаться с Рожественским, чтобы предупредить о посланном к нему гонце, но радио уже не действовало. Оставалось только продолжать движение, в точности следуя первоначальному плану.

Глава 11

Четыре русских крейсера первого ранга – «Богатырь», «Олег», «Аврора» и «Светлана» по плану операции, выдвигались к Корейским проливам двумя парами под общим руководством капитана первого ранга Добротворского, командира «Олега», чьи потекшие котлы успели залатать во Владивостоке.

Первую группу составляли «Олег» и «Богатырь». Они были левым – восточным – флангом завесы. Пара этих однотипных мощных башенных крейсеров должна была проскочить в Желтое море в ночь на 20 июня, выйдя на самые важные японские коммуникации с рассветом. Им предстояло прорываться гораздо более узким и сильнее защищенным проливом между Кореей и Цусимой на два-три часа раньше второй группы, чтобы оттянуть на себя внимание противника.

Вторую крейсерскую группу из менее скоростных крейсеров «Аврора» и «Светлана» вел капитан первого ранга Егорьев, командир «Авроры». Они образовывали правый – западный – фланг крейсерской завесы и прорывались через Цусимский пролив западнее Цусимских островов.

Покинув туманный залив Петра Великого раньше главных сил флота, Добротворский устроил «Олегу» пробный пробег, разогнав его до двадцати узлов. При этом котлы и машины работали без нареканий, хотя избавиться от перерасхода угля все же не удалось. Убедившись в надежности своего флагмана, он отправил кодовую телеграмму во Владивосток и продолжил плавание, развернув свой отряд в боевой порядок.

Держа строй фронта, крейсера разошлись на полсотни миль с запада на восток, едва видя друг друга в светлое время суток. Шедший в середине строя «Олег» часто сближался и обменивался сигналами с «Авророй». Попутной задачей третьей ударной группы было – расчистить дорогу до самой Цусимы для Рожественского, ведущего главные силы флота в шестидесяти милях позади. Учитывая активизацию японских вспомогательных крейсеров в Японском море в последнее время и возможное уплотнение разведывательной сети в связи с началом наступления в Корее, это было весьма актуально.

Чтобы свести вероятность встречи с кем бы то ни было к минимуму, крейсера, а за ними и Рожественский выдвигались к проливам не обычным маршрутом, которым ходили владивостокские крейсера, а чуть восточнее 132-го меридиана, почти до самого японского берега, оставляя острова Оки слева по борту. Лишь немного не доходя до 35-й параллели, планировалось повернуть к Цусиме.

Временами находил туман, тогда строй крейсеров смыкался. С улучшением видимости Добротворский снова разворачивал завесу. Но в течение всего первого дня похода горизонт был пуст. За ночь тоже никого не встретили, хотя уже принимали обрывки японских телеграмм. Если не принимать в расчет наверняка обязанных резко активизироваться японских разведчиков, это было не удивительно. Оживленное судоходство в Японском море всегда наблюдалось только у японских или корейских берегов. Вдоль побережья Кореи ходили в основном рыбаки и немногочисленные торговые шхуны, вдоль японского – их рыбацкие флотилии и прибрежный каботаж, также в основном парусный. Средняя часть Японского моря, где двигались крейсера, обычно была пустынна, и лишь иногда пересекалась нечастыми рейсами из Японии в Корею и обратно. Но эти маршруты были почти заброшены с начала войны.

Наконец-то доведенная до полностью работоспособного состояния новая станция беспроволочного телеграфа «Олега», аналогичная той, что стояла на «Урале», позволяла не только управлять действиями вверенных Добротворскому крейсеров, но и поддерживать устойчивую связь с главными силами флота, и даже с Владивостоком, от самой Цусимы. Но на переходе ей было строжайше запрещено пользоваться без срочной необходимости, из соображений скрытности выдвижения на исходные рубежи.

До полудня 19 июня крейсера шли на юг, пока до японского берега не осталось менее пятидесяти миль, после чего повернули на юго-запад, к Цусиме. Почти сразу «Аврора» наткнулась на небольшой каботажный пароход, быстро потопленный артиллерией без досмотра, после того как его покинул экипаж и пассажиры.

Вскоре «Светлана» перехватила две рыбацкие шхуны, также потопленные без осмотра после снятия экипажей, а в 16:04 с «Богатыря» обнаружили прямо по курсу дымы сразу нескольких крупных кораблей. Это было уже серьезно, и об этом тут же сообщили по радио на все остальные крейсера завесы, продолжая сближение. Сыграли боевую тревогу. Начали поднимать пары до марки во всех котлах, готовясь к бою.

В 16:10 из артиллерийской рубки сообщили, что видят впереди два крейсера на встречном курсе. Опознать не удается, так как трубы створятся, а надстройки разглядеть невозможно. Но почти сразу после этого доклада встречные корабли отвернули влево и были достоверно опознаны как бронепалубные крейсера «Касаги» и «Цусима».

Они продолжали идти большим ходом, стремясь обойти «Богатыря» с запада, а у них за кормой виднелись дымы еще нескольких кораблей. Складывалось впечатление, что японцы хотят прижать наш крейсер к берегу большими силами и там расстрелять, лишив маневра.

Видя это, командир «Богатыря» капитан первого ранга Стемман приказал дать радио по отряду об обнаруженных новых дымах и увеличил ход до 18 узлов, двинувшись навстречу противнику. Справа он видел дымы из труб «Олега», способного прикрыть в случае осложнений, а преимущество в скорости позволяло уклониться от боя в неблагоприятных условиях.

Поскольку на последнем совещании в штабе все командиры и флагманы были ознакомлены в общих чертах с планируемой операцией, Стемман намеревался выяснить состав сил противника, явно выдвигавшихся в район залива Вакаса, где сейчас должен был действовать отряд Небогатова.

В 16:18, видимо обнаружив дымы шедшего в лоб японской разведке «Олега», «Касаги» и «Цусима» резко отвернули вправо, стремясь разойтись с «Богатырем» правыми бортами, находясь правее его курса уже всего в 60 кабельтовых. Стемман тут же сообщил об этом Добротворскому по радио, и «Олег» взял левее, сближаясь с «Богатырем», чтобы попытаться взять японцев в ножницы. Уже были видны его мачты и трубы, а дистанция до него определялась примерно в 12 миль. При согласованных действиях шансы серьезно прижать быстроходные разведчики противника были.

Вероятно разгадав наши намерения, японцы развернулись почти на обратный курс, не желая ввязываться в бой в сложившейся ситуации. Постоянно телеграфируя открытым текстом об обнаружении двух крейсеров, они возвращались к своим главным силам, дымившим на юго-восточных румбах за горизонтом и все еще не обнаруженным и не опознанным. Вполне возможно, что японцы заманивали наших скороходов ближе к берегу, рассчитывая затем отрезать им путь назад. Точный состав сил противника все еще был не известен.

Поскольку справа у Стемана были только русские крейсера, причем не наблюдавшие никаких других дымов по горизонту, что давало гарантированную возможность отрыва в западном направлении при возникновении осложнений, «Богатырь» не отставал и продолжал преследование.

Вскоре с него разглядели впереди отступавшей японской разведки три больших корабля на встречном курсе и несколько дымов небольших судов рядом с ними. Много южнее также просматривались поднимавшиеся к небу столбы дыма, но до них было еще очень далеко. Об этом тут же сообщили по отряду, а с «Олега» передали на броненосцы главных сил, вскоре получив короткий условный сигнал – квитанцию о получении.

Установив примерную численность сил противника и их курс и скорость, Стемман отвернул к юго-востоку, стремясь разминуться с японцами и точно опознать уже обнаруженные их корабли, а также выяснить, кому принадлежат остальные дымы на юге. По прикидкам сигнальщиков до них было миль семнадцать, или чуть меньше. То есть была вероятность в ближайшее время увидеть хотя бы их мачты и верхушки труб.

«Касаги» и «Цусима» сразу повернули на параллельный курс, но не сближались, все также отходя к своим большим кораблям. Дистанция между русской и японской разведкой держалась в пределах пяти-шести миль. Противник явно не хотел рисковать, ввязываясь в бой с большим русским крейсером, к которому кто-то спешил на помощь. Дым «Олега» японцы уже наверняка видели.

Вскоре удалось как следует рассмотреть и опознать тяжелые японские корабли, уже давно маячившие на южных румбах. Ими оказались броненосные крейсера «Якумо», «Адзума» и «Токива», сопровождаемые двумя отрядами истребителей или миноносцев по четыре корабля в каждом. Они продолжали движение большим ходом на северо-восток, не реагируя на маневры русского крейсера, а вот те, кто шел за ними, отвернули дальше к востоку, не желая попадаться на глаза обнаглевшему разведчику.

Их попытались рассмотреть, взяв еще на три румба левее, но «Касаги» и «Цусима» бросились наперерез «Богатырю», начав быстро сокращать дистанцию. Русские не меняли курса, изготовившись к бою левым бортом. Постоянно принимались сигналы с японских станций беспроволочного телеграфа. Судя по их силе, шел активный обмен депешами между обнаруженными отрядами противника.

Наличие двух реальных противников рядом и еще трех потенциальных в поле зрения Стеммана не смущало. С запада приближался «Олег», постепенно сокращавший расстояние. Кроме того, с северо-запада показались дымы и крейсеров Егорьева, спешащих на выручку Добротворскому. Их японцы тоже уже должны были видеть. От подходившей подмоги было известно, что дорога на запад по-прежнему не перекрыта, так что путь для отхода имелся.

Однако, невзирая на ставшее уже совершенно очевидным наше превосходство, японская разведка упорно продолжала сближение, открыв огонь с 35 кабельтовых в 17:40. Русский крейсер молчал, продолжая огибать японскую эскадру с запада, все больше забирая к востоку и сокращая дистанцию с бронепалубниками противника. Избегать боя Стеман явно не собирался, спокойно пытаясь занять более выигрышную позицию, позволявшую быстро разорвать контакт, в случае возникновения угрозы.

Японцы довольно скоро пристрелялись, и их залпы ложились в опасной близости от активно маневрировавшего «Богатыря», но попаданий не было. Русские молчали, экономя снаряды, но были вынуждены вернуться на свой первоначальный курс, так и не разглядев тех, кто шел ближе к берегу. Лишь когда от «Богатыря» до головного «Касаги» было по дальномеру двадцать девять кабельтовых, Стемман приказал дать первый пристрелочный полузалп.

К этому времени приближавшийся с запада «Олег» был всего в пяти милях справа, но в бою пока участвовать не мог. Для уверенной стрельбы его орудий до противника было еще слишком далеко. Дымы же подходивших с северо-запада «Авроры» и «Светланы» перестали приближаться, хотя были уже хорошо видны как с наших, так и с японских крейсеров, ввязавшихся в перестрелку.

Видимо поэтому японцы спешили реализовать свое численное превосходство и продолжали сокращать дистанцию, стреляя всем правым бортом с обоих своих разведчиков, в то время как «Богатырь», по-прежнему не торопясь, отвечал полузалпами и лишь из палубных и казематных орудий. В башни, обладавшие меньшей скорострельностью, пока только постоянно передавались все данные для стрельбы, чтобы после накрытия дать полный бортовой залп.

Вскоре сразу два 120-мм снаряда с «Касаги» попали в крейсер. Первый угодил в корму, разбив 47-мм орудие в кормовом спонсоне, сорвав его со станка и забросив в адмиральский салон. А второй разворотил коечные сетки на шкафуте, убив двоих и ранив пятерых из расчетов орудий и на подаче. Сами пушки не пострадали, и это никак не отразилось на русской размеренной стрельбе.

Когда же «Богатырю» наконец удалось пристреляться, дали залп из всех стволов, кучно легший вокруг головного японца. Затем еще два, давших не менее трех попаданий. В батарее «Касаги» вспыхнул пожар, и он отвернул к берегу, прекратив огонь. Следом повернул и «Цусима», так и не добившийся попаданий. Об этом маневре японцев снова доложили по радио, а «Олег» ретранслировал депешу дальше, после чего радиопереговоры стали невозможны из-за помех, видимо ставившихся японцами, так как наши станции теперь молчали.

В результате всех маневров приблизится к желаемым дымам так и не удалось, зато появилась реальная угроза охвата кормы японскими броненосными крейсерами, уже развернувшимися и быстро приближавшимися с юго-запада. Это вынудило Стеммана отказаться от дальнейшего продвижения к японскому берегу.

В 18:09 бой прекратился. Почти соединившиеся, «Богатырь» и «Олег» разминулись с японской эскадрой. А «Аврора» и «Светлана», так и не выйдя из-за горизонта, начали возвращаться на свои позиции. К этому времени подозрительные дымы ушли еще дальше к востоку, и их преследование было бесполезно из-за приближавшейся ночи.

Уже опознанные японцы, больше не пытаясь перехватить наши крейсера, по-прежнему перли на запад-северо-запад, вдоль своего побережья, держа не менее 15 узлов хода. Помехи в радиоэфире скоро прекратились, и сразу все станции беспроволочного телеграфа на русских кораблях начали снова принимать японские депеши, но на этот раз активно забивать их своей искрой. Японцы в ответ начали всячески препятствовать нашему телеграфированию.

Оставив японцев за кормой, русские крейсера снова развернулись в завесу, приготовившись к предстоящему им ночному бою. Впереди показались дымы передовых дозоров в Цусимских проливах. «Богатырь» и «Олег» повернули на запад, к входу в Корейский пролив, а «Аврора» и «Светлана» довернули немного влево, углубляясь в пролив Цусимский. По приказу с «Олега» с этого момента любые услышанные по радио телеграммы забивались искрой незамедлительно. Действия крейсеров были согласованы заранее, даже на случай вынужденного возвращения кого-либо из них, так что в радиообмене они не нуждались, а позволять японцам обмениваться информацией Добротворский не собирался.

Спустя менее часа с русских бронепалубников уже видели разбегавшиеся в разные стороны небольшие пароходы. Должно быть, из первой линии патрулей. «Богатырь» смог нагнать и потопить один из них до наступления темноты, а «Олег» потерял в сумерках свою жертву, хотя и успел пустить ей пар. В течение ночи еще не один раз крейсера открывали огонь по всем, кого видели возле себя, но из-за темноты и большой скорости хода обычно не имели возможности разглядеть результатов стрельбы.

К утру 20 июня Егорьев уже был между Квельпартом и корейскими шхерами, продолжая быстро продвигаться к западу и топя все, что попадалось на пути и имело отношение к японским промыслам или военным перевозкам. А Добротворский дополнял картину погрома на вражеских коммуникациях такими же решительными действиями сначала восточнее, а немного погодя и южнее Квельпарта.

Выйдя в Желтое море, ставить помехи прекратили. Добротворский запросил Егорьева о повреждениях и, получив отрицательный ответ, распорядился приступить к поиску японских транспортов. Крейсера поддерживали между собой постоянную радиосвязь, обмениваясь информацией. Недостатка в целях не было.

Ни военных кораблей, ни хоть как-то вооруженных пароходов не попадалось вообще. В первое время даже радиоэфир был абсолютно спокоен. Все это весьма удивило многих на мостиках крейсеров. Ожидалось, что японские коммуникации в этом районе имеют более плотное прикрытие, а с получением известий о прорыве цусимских дозорных линий опустеют еще до нашего здесь появления. Возможно, сказалась быстрота прорыва, чем теперь спешили воспользоваться.

По мере возможности использовали подрывные патроны, экономя боекомплект. При этом если судно было японским, не важно, в балласте или с грузом, на досмотр время не тратили, ограничиваясь поиском карт, сигнальных книг и лоций. Просто быстро закладывали заряды в трюмах или машинном отделении, поджигали все, что могло гореть, и уходили. Больше всего работы было у отряда Егорьева. Поскольку почти все суда в его районе были японские, к тому же их было много. Иногда видели одновременно несколько целей. Тогда приходилось открывать огонь, чтобы остановить того, кто пытался скрыться среди прибрежных островов и отмелей. Часто попадавшихся у берега корейских рыбаков сразу же отпускали.

За первую половину дня действиями всех четырех бронепалубных крейсеров на дно отправились в общей сложности пять судов от пятисот до двух тысяч тонн на паровом ходу и еще семь шхун и прочих парусных судов японской принадлежности. Четыре нейтрала, не имевших контрабанды, были отпущены. Два английских судна шли в балласте в Шанхай, Француз вез мануфактуру в Симоносеки, а старый американский пароход «Кентукки», загруженный под завязку корейским лесом, направлялся на Гавайи. После полудня воды вокруг Квельпарта полностью опустели.

* * *

Действующую эскадру – все что осталось от некогда грозного японского объединенного флота после обескураживающего цусимского разгрома возглавил контр-адмирал Номото. Он получил этот чин досрочно по личному представлению адмирала Того. Несмотря на молодость и внеочередное повышение, его кандидатура была признана самой подходящей в данной ситуации. Хотя у Японии еще оставалось немало вполне заслуженных адмиралов, в ГМШ считали, что действующей эскадрой должен командовать офицер, уже побывавший в бою с новым русским флотом.

Хотя вверенный ему броненосец и погиб в Цусимском бою, его командир проявил себя с самой лучшей стороны. Так что утверждение в должности дополнялось еще и Императорским рескриптом о высочайшем доверии, делавшим Номото, несмотря на более позднее чинопроизводство, «высшим среди равных». Благодаря этому он имел полное право командовать всеми остальными контр-адмиралами, возглавлявшими подчиненные ему отряды.

После окончания ремонта боевых повреждений под началом Номото оказалось три броненосных крейсера, сведенных в первую крейсерскую эскадру, пять бронепалубных крейсеров, составлявших разведывательный отряд контр-адмирала Уриу, да несколько отрядов истребителей и миноносцев. Дополняли это подобие флота отряд раритетов контр-адмирала Ямада и довольно многочисленные вспомогательные крейсера, годившиеся лишь для разведки и перехвата пароходов, пытавшихся снабжать русских в их последней базе – Владивостоке.

При таком корабельном составе, по мнению Номото, об активных наступательных действиях следовало забыть, сосредоточившись на блокаде северных проливов, для прекращения снабжения противника по морю, и на охране собственного побережья и судоходства южнее Цусимы от возможных набегов на него русских крейсеров.

В возможность восстановления боеспособности русских броненосцев после такого боя силами судоремонтного завода во Владивостоке раньше чем через два или даже три месяца Номото не верил. Соответственно, по его мнению, к активным наступательным действиям русские могли перейти только к середине осени. До этого времени следовало заняться срочным укреплением собственного побережья. Обо всем этом он сообщил в Главную Квартиру в Токио сразу после вступления в должность.

Оттуда, в ответ, пришло распоряжение, что все его действия теперь должны быть направлены на охрану жизненно важных коммуникаций империи. Для чего, в первую очередь, нужно было обеспечить безопасное судоходство в Корейском проливе и южнее его между портами Сасебо, Нагасаки и Симоносеки на Японских островах и корейскими и китайскими портами, через которые осуществлялось снабжение маньчжурских армий.

Поскольку страна уже не могла позволить себе одновременно усиливать и армию и флот, именно на успешные действия сухопутных войск сейчас возлагались самые большие надежды в высших японских штабах. Флот впал в немилость императора и должен был лишь обеспечивать дальнейшее успешное продвижение маршала Оямы.

Слабым утешением японским адмиралам могло служить то, что по данным разведки, у русских остались в строю лишь бронепалубные крейсера. Все их броненосцы хоть и дошли до Владивостока, но имеют очень серьезные повреждения и нуждаются в капитальном ремонте, невозможном в этом порту, а потому не боеспособны.

Учитывая, с каким трудом были отремонтированы крейсера «Россия» и Громобой» после боя в прошлом году, для противника считалось возможным только поддержание боеспособности легких крейсеров, заметно уступавших в числе и по суммарной силе всем японским. Так что задача по защите своих коммуникаций и плотной блокаде единственной вражеской базы была вполне выполнима, поскольку флота, в нормальном понимании этого слова, у русских тоже не было.

Номото, едва вступив в должность, решил мобилизовать как можно большее число небольших судов прибрежного плавания для несения караульной службы на некотором удалении от берегов и на подступах к проливам. Для повышения эффективности планировалось оснащать все суда, даже парусные, паро-динамо и станциями беспроволочного телеграфа, чтобы иметь возможность развернуть из них автономные линии дозоров вдоль всего побережья метрополии со стороны Японского моря и на путях вероятного движения русских крейсеров от Владивостока к наиболее значимым пунктам на побережье Кореи. Использование таких дозоров позволяло в кратчайшие сроки и при минимальных затратах создать развитую сеть раннего обнаружения, что даст возможность своевременно и правильно реагировать на действия противника.

При штабе нового командующего действующей эскадрой создали специальную комиссию, которая начала мобилизацию прибрежного каботажного парового и парусного флота в портах Фузан, Хакодате, Аомори, Майдзуру, Модзи, Симоносеки, Сасебо, Нагасаки, Такесики для переоборудования и дальнейшего использования его в качестве массированных разведочных сил. Все работы предполагалось вести непосредственно в портах приписки судов силами портовых мастерских. Для этого начали активно заготавливать необходимые материалы и оборудование в Фузане, Майдзуру и Такесики.

Но почти полное отсутствие дополнительного финансирования сильно сдерживало реализацию программы. По этой причине практически завис процесс приобретения сложного и дорогого радиооборудования, из-за чего так и не удалось до конца июня восстановить разоренные противником совершенно новые береговые станции беспроволочного телеграфа, развернутые в Цусимском проливе только перед самым приходом эскадры Рожественского.

В сложившейся после Цусимского боя ситуации, генералы напрямую обвиняли адмиралов в том, что, имея сведения об активной подготовке к бою русской эскадры во время перехода, флотское руководство только и смогло, что соорудить прямо на берегу несколько радиостанций, совершенно не позаботившись об их защите. Что дорогое и дефицитное оборудование было выставлено буквально напоказ и, естественно, легко уничтожено. Напирая на это и используя данные разведки, к началу июня армейцы смогли добиться переориентации выделяемых средств на нужды армии и флота в совершенно дискриминационных для флота пропорциях.

После чего флот мог проводить только малозатратные мероприятия, экономя даже боевой уголь, который тоже был не дешев. Строительство новых береговых батарей у Цусима-зунда и Симоносеки оказалось под угрозой срыва. Пришлось идти на импровизации. Шестидюймовые пушки, снятые для них с «Касуги» и «Микасы», затонувших не мелководье, из-за отсутствия цемента разместили в парных дерево-земляных орудийных двориках, а трехдюймовые вообще в примитивных окопах на самодельных колесных лафетах. Во все возрастающих количествах начали использовать в военных целях парусные суда, комплектуя их экипажи добровольцами и вооружая чем попало. Со складов и из арсеналов Сасебо, Хакодате, Майдзуру и Нагасаки извлекалось все, что хоть когда-то имело боевую ценность.

Начали формироваться отряды «Кокутай» из мелких судов, оснащенных шестовыми или метательными минами, или даже просто зарядами взрывчатки, укомплектовываемые добровольцами-смертниками. Их задачей должна была стать охрана портов и баз, а также дозорная служба в проливах. Недостаточную оснащенность предполагалось компенсировать массовостью.

Но после набега русских крейсеров на Наойецу и Ниигата, атаки дамбы в лагуне Хамано и совершенно невероятного дневного прорыва русского конвоя через пролив Цугару ситуация начала меняться. В столице поняли, что русский змей, заползший в свою нору, еще сохранил яд. Номото получил строжайшее предписание срочно усилить оборону вод метрополии с целью недопущения подобных действий противника в дальнейшем.

А спустя сутки, в Мозампо, где располагался штаб действующей эскадры, на миноносце прибыл офицер МГШ капитан первого ранга Ямасито, который доставил специальную телеграмму, подписанную лично морским министром Ямомото и начальником ГМШ адмиралом Ито. В ней рекомендовалось в кратчайшие сроки разработать план мероприятий по нейтрализации русских крейсеров, действующих в Японском море, используя все имеющиеся средства.

Однако было просто невозможно моментально компенсировать последствия многолетней экономии на обороне в пользу наступательного компонента морских сил. К тому же и без того скудные ресурсы, изрядно истощенной войной Империи, выделяемые на флот, приходилось делить. Большое внимание теперь уделялось развитию сил береговой охраны тихоокеанского побережья, явно недостаточных в свете последних действий русских вспомогательных крейсеров.

Но этот театр военных действий был поручен главнокомандующим военно-морских округов Йокосука и Куре, и потому Номото напрямую не касался. Что же касалось непосредственно Японского моря, то, к моменту прибытия офицера из Главной Квартиры этот вопрос прорабатывался штабом действующей эскадры уже около месяца. Так что Яма-сито отбыл обратно в Токио, имея в руках готовый план организации обороны, который к тому же уже успешно осуществлялся на практике.

Все предложения Номото были одобрены Главной Квартирой и незамедлительно выделены материалы для проведения необходимых работ. Поступило распоряжение ГМШ, наделявшее контр-адмирала Номото полномочиями, позволявшими на месте решать все вопросы, связанные с приобретением нужных судов и необходимых на это кредитов от министерства финансов империи.

Но взамен на Номото возлагалась ответственность за обеспечение безопасности японского судоходства и рыбных промыслов вдоль западного побережья Японских островов, и особенно южнее Цусимы. Были установлены жесткие сроки на завершение развертывания дозорной сети.

В Англии, других европейских странах и Америке японские торговые агенты начали активно закупать нужное оборудование. Причем из-за явно недостаточной осведомленности в этих вопросах большинства агентов год выпуска и эффективная дальность связи аппаратов беспроволочного телеграфа, массово закупаемых для нужд объединенного флота, оказались далеко не на первом месте. Поэтому союзники Японской империи и другие державы весьма охотно и выгодно избавлялись от своего старья, что в то же время весьма сомнительно способствовало повышению боеспособности японского флота.

Кроме того, в десятки раз возросшее число станций связи, появившихся у флота в течение всего одного следующего месяца, потребовало огромного числа подготовленных специалистов для их обслуживания. Среди флотских изыскать нужное количество персонала было нереально, даже если вымести под метелку все учебные классы. Поэтому был начат активный набор среди телеграфных служащих.

Сначала брали только добровольцев, проводя с ними хотя бы, короткую учебу по морской практике. Но по мере поступления техники и быстро нараставшей нехватки профессионалов, это движение переросло вскоре в массовый призыв всех, мало-мальски годных к службе или хотя бы просто знакомых с телеграфным делом, без какой-либо специальной подготовки.

Дозорные силы, несмотря на объективные и субъективные причины и неизбежные в таком масштабном мероприятии прочие трудности, быстро росли числом и вполне успешно комплектовались. Но это все уже было после гибели Номото. Прежде чем японцы успели развернуть их с достаточной эффективностью, хотя бы на ключевых участках, русские снова начали действовать. Причем снова очень агрессивно и стремительно.

После звонкой оплеухи в виде набега на тоннели и мосты с форсированием охраняемого пролива очень скоро последовало продолжение в виде десантов в северокорейских портах. Поскольку связь с атакованными пунктами сразу пропала, для прояснения обстановки туда отправили первый отряд истребителей и вспомогательный крейсер. Но едва ушла разведка к берегам северо-западной Кореи, поступило сообщение о появлении русских кораблей с воздушным шаром уже в заливе Вакаса. Далее поток телеграмм панического содержания оттуда рос как снежный ком.

Причем совершенно неожиданно, уже к полудню 19 июня стало ясно, что против атаки русских не в состоянии держаться не только гарнизон порта Цуруга, который еще не успели усилить после событий в Наойецу и Ниигате, но даже считавшаяся хорошо укрепленной база флота Майдзуру. Это казалось невероятным, и от коменданта крепости и начальника морского района потребовали прекратить истерику и предоставить подробный рапорт.

Начальник морского округа Майдзуру вице-адмирал Хидака вскоре сообщил, что русские высадили десант в порту Цуруга, прямо на причалы, с миноносцев и двух вооруженных пароходов, одновременно атаковав и блокировав саму базу значительными силами флота. Но имеющихся у Хидака сил для отражения этой атаки недостаточно. Гарнизон Цуруга разбит. Все находившиеся в заливе Вакаса миноносцы и сторожевые суда потоплены. Батареи еще ведут бой, но часть из них уже разрушена.

Из штаба Хидака сообщали о двух больших старых и трех малых русских броненосцах, обстреливающих крепость. Они опознаны как эскадренные броненосцы «Николай I», «Наварин» и броненосцы береговой обороны типа «Адмирал Ушаков». С ними пароходы, над одним из которых поднят воздушный шар, и шесть миноносцев. В момент отправки этой телеграммы русские уже высаживали десант у входного канала Майдзуру и тралили подходы к гавани. Требовалась срочная помощь. После падения фортов гарнизон крепости также не сможет оказать достойного сопротивления, ввиду своей недостаточной численности и внезапности нападения.

Это в корне расходилось со сведениями о противнике, полученными Номото буквально накануне от начальника штаба флота капитана первого ранга Симамуры. По самым последним докладам японской разведки выходило, что все русские тяжелые корабли развернуты вдоль побережья залива Петра Великого для его обороны и не могут выйти в море в ближайшее время, что на них провели только самый минимум необходимых работ для удержания на плаву. Ничего больше обеспечить порт Владивостока не в силах. Что все они имеют расстрелянную артиллерию и неисправные главные механизмы. А запасов боевого угля в крепости почти не осталось, так как его подвоз вообще практически прекратился.

В дополнение к известиям из залива Вакаса постоянным потоком шли телеграммы о возрастающей активности русских в Корее, их атаках по всему побережью, большом десанте с конницей и артиллерией в порту Шестакова и подозрительных кораблях, обнаруженных в море, направляющихся в сторону порта Гензан в Броутоновом заливе.

Это вынудило развернуть корейскую разведку на Порт Шестакова, куда направили вспомогательный крейсер, и на Гензан, который должны были осмотреть истребители. Из залива Вакаса к ночи сообщили, что русские грузят уголь на миноносцы прямо в порту Майдзуру. После этого связь пропала.

В ожидании сведений от своих разведчиков Номото вывел основные силы действующей эскадры из Цусимских проливов, где они маневрировали на экономическом ходу еще с вечера 18 июня, к северу. Но после получения последних известий из залива Вакаса, он после полудня 19-го двинулся к Майдзуру, оставив в самих проливах дозорные крейсера «Акаси», «Нанива» и «Такачихо». Им, совместно почти со всеми миноносцами, вспомогательными крейсерами и седьмым боевым отрядом адмирала Ямада поручалось не допустить возможного прорыва русских кораблей на коммуникации у Цусимы и южнее.

Он не знал, что все три оставляемых крейсера нуждаются в угле. Отправив для них телеграмму с борта флагманского «Якумо» и так и не получив ответа, Номото распорядился передать им приказ через штаб в Мозампо и стоянку Озаки. В итоге только к ночи 19 июня, когда «Акаси», «Нанива» и «Такачихо» пришли на бункеровку, их командиры узнали о своих новых задачах.

Штаб командующего действующей эскадрой считал, что весь свой частично боеспособный флот русские наверняка бросили именно против Майдзуру, а высадки в Корее могут быть отвлекающим маневром. Следовательно, сначала нужно атаковать русские силы в заливе Вакаса, уничтожив то, что осталось от русской второй эскадры, а корейские десанты можно будет прикончить после этого, уже на обратном пути. В своем превосходстве над эскадрой из пары кое-как отремонтированных устаревших броненосцев и трех броненосцев береговой обороны Номото не сомневался.

Он рассчитывал напасть на противника утром 20 июня непосредственно у гавани базы, если до того русские не начнут отход. А затем, прижав к берегу всеми своими силами, расстрелять, совместно с крепостными батареями. Зная о новейших мощных фортах, построенных у Майдзуру в последние годы, японский адмирал считал, что они в состоянии выдержать суточную осаду даже крупных сил неприятельского флота. Телеграммы о высадке русской пехоты у входного канала Майдзуру он (и не только он один) считал наглой провокацией. Слишком невероятно все это звучало.

Если не удастся застать противника в заливе Вакаса, то оставалась возможность перехватить отходящие оттуда и уже наверняка серьезно поврежденные огнем батарей русские корабли и добить их в течение дня в артиллерийском бою с больших дистанций. На дальностях от четырех до шести тысяч метров русские бронебойные снаряды будут не опасны для его хорошо защищенных броненосных крейсеров, а превосходство в ходе позволит диктовать условия боя. То, что останется на плаву до темноты, гарантированно прикончат имевшиеся у него два отряда миноносцев последующими ночными минными атаками.

Уже к трем часам пополудни был готов боевой приказ и его отправили на все крейсера главных сил. Ушедшие вперед на разведку «Касаги» и «Цусима» были извещены по радио о планируемой утром атаке на флот противника. Постоянно поддерживалась связь с крепостью Бакан, откуда получали последние известия, передаваемые телеграфом.

Однако, едва набрав полный ход, японцы своей разведкой наткнулись на русский большой трехтрубный башенный крейсер, шедший навстречу. Причем он не уклонялся от контакта, а ввязался в бой, когда пытался выяснить состав японского соединения. Его пытались отогнать корабли разведочного отряда, но особо в этом не преуспели.

Столь уверенное поведение русского объяснялось близким присутствием еще одного такого же крейсера, подошедшего с запада позже. Но, судя по дымам, показавшимся снова с западных румбов спустя еще какое-то время, крейсеров было не менее четырех. При этом непосредственно в стычке разведочных отрядов и их перестрелке участвовали только два больших башенных русских крейсера, из чего был сделан вывод, что за горизонтом все это время держались их пароходы-крейсера, шедшие с «Олегом» и «Богатырем» в качестве быстроходных угольщиков. Благодаря правильным и решительным действиям крейсеров разведывательной завесы, к японским угольщикам, шедшим восточнее под охраной только вспомогательных крейсеров, русские так и не смогли прорваться.

Одной из задач, естественно, кроме прорыва южнее Цусимы, для встреченных крейсеров, по-видимому, было установление численности японского отряда и направления его движения, так как сразу после короткой перестрелки последовала серия телеграмм, и русские вышли из боя, продолжив движение большим ходом в сторону Цусимского пролива.

Их передачи японцы пытались перебивать своей искрой, но вскоре от этого отказались, чтобы иметь возможность известить свои дозорные силы о приближении противника. Однако, едва поняв, что японцы что-то передают, русские сами начали мешать японскому радиотелеграфированию.

Это создавало очень сильные помехи, не позволявшие связаться даже с ближайшими береговыми станциями. Дозорных судов поблизости не было. Это вынудило Номото отправить один из миноносцев в залив Абурадани, для отправки срочных депеш об обнаруженных крейсерах и их курсе.

Но поскольку миноносец шел вдогонку за русскими, сообщения сильно запоздали. Едва получив сведения о противнике, в Абурадани сразу объявили тревогу, отправив через крепость Бакан по проводному телеграфу телеграмму вице-адмиралу Цунада, начальнику морского района Такесики, с приказом Номото немедленно выслать крейсера «Акаси», «Нанива» и «Такатихо» вместе со всеми миноносцами и силами отряда контр-адмирала Ямада в усиление дозорных линий. А все вспомогательные крейсера, не несшие дозорной службы в данный момент, выслать на сбор пароходов южнее Цусимы и конвоирование их в безопасные бухты.

Телеграфировали также в управление порта Бакан (Симоносеки) и далее на юг в Сасебо и Нагасаки распоряжение о немедленной приостановке судоходства в западном направлении.

Разворачивать свои крейсера Номото не стал, считая оставленные в проливах силы вполне достаточными для отражения нападения. Своей первоочередной задачей он видел оказание помощи гарнизону крепости Майдзуру и уничтожение неожиданно активизировавшихся остатков главных сил русского флота.

Между тем в Озаки в авральном темпе грузили уголь на крейсера, чтобы выйти в море как можно быстрее, но распоряжение Номото удалось выполнить только к ночи в основном из-за возникших помех в работе радиотелеграфа. К этому времени уже начали поступать сообщения о перестрелках дозорных сил с русскими крейсерами, быстро рвущимися на юг. В итоге русские оказались южнее Цусимы раньше японцев.

Вскоре в Главной Квартире стало известно, что русские атаковали Гензан крупными силами и высаживают там войска при поддержке артиллерии крупных кораблей, и корректировке огня с воздушного шара. От отправленных туда истребителей известий пока не было, но численность вражеской эскадры исчислялась в полтора десятка вымпелов. Это сообщение было сразу передано на действующую эскадру по радио.

В дополнение ко всему, незадолго до полуночи, Номото получил телеграмму с известием, что русские покинули залив Вакаса на закате и ушли на север. Становилось ясно, что набег на Майдзуру и Цуруга, так же как, скорее всего, и десанты в Корее, были лишь отвлекающими маневрами для прорыва крейсеров через Цусимские проливы и их действий на важнейших на данный момент коммуникациях империи.

Номото приказал немедленно разворачиваться и идти полным ходом вдогонку за русскими крейсерами. Связаться по радио с Цусимой или Сасебо все так же не удавалось. Лишь глубокой ночью, когда японские крейсера вошли в восточный пролив, удалось уточнить обстановку.

Выяснилось, что русские уже миновали узости. Причем, прорвавшись, они обстреляли и повредили дозорные миноносцы «Цубаме» и «Хато», едва дотащившиеся до Такесики. У мыса Коозаки стоит без хода подбитый истребитель «Асасио», также встретившийся с русскими этой ночью. А в гавани Миура заделывал большую пробоину в носу миноносец № 26 из 5-го отряда, наткнувшийся ночью западнее Цусимы на большой трехтрубный крейсер и едва спасшийся от него. Кроме того, не выходят на связь три дозорных парохода, а еще два были вынуждены выброситься на отмель в районе бухты Иокура из-за полученных повреждений.

При этом точную численность и состав прорвавшихся на юг отрядов крейсеров установить не удалось. Достоверно опознан был снова только башенный крейсер с тремя трубами. Но, судя по числу пострадавших в ночных стычках своих кораблей и исходя из рапортов их командиров, отмечавших очень сильный огонь артиллерии, Номото не исключал, что русские задействовали в этой акции абсолютно все, что у них было.

Все эти известия подстегнули его продолжать преследование всеми силами, чтобы, если не перехватить русских, то хотя бы попытаться защитить свои транспорты в море. По его приказу все дозоры из проливов перебрасывались к югу для поиска противника и судов с военными грузами. Вызывались дополнительные силы из Сасебо, Мозампо и Симоносеки. Опоздавшим крейсерам из отряда контр-адмирала Уриу было приказано как можно быстрее произвести разведку к юго-западу от Цусимы.

К утру 20 июня «Якумо», «Адзума» и «Токива» находились почти в ста милях к юго-западу от Озаки, недалеко от восточной оконечности острова Квельпарт. Но преследовать врага возможности уже не было. Угля на крейсерах, после полутора дней погони на полных ходах, оставалось менее чем на сутки хорошего хода[53]. Крейсера «Цусима», «Акаси» и «Касаги» были в разных точках треугольника с вершинами в Вакамацу – Окиносима – Миура и также испытывали недостаток топлива. Многочисленные вспомогательные крейсера, уже неделю мотавшиеся в море, также не могли быть брошены в погоню немедленно. Преследовать прорвавшиеся русские рейдеры было фактически нечем.

Никаких известий о противнике все еще не было.

Понимая, что в такой ситуации нагнать русских ему не удастся, Номото приказал вспомогательным крейсерам, еще способным держаться в море, рассыпаться цепью с севера на юг и разворачивать все пароходы с армейскими грузами обратно в Сасебо, Симоносеки или Нагасаки, а сам повел большие крейсера в Озаки на бункеровку, приказав «Касаги», «Акаси» и «Цусиме» следовать туда же.

Еще до рассвета ему удалось установить связь со всеми своими отрядами, находившимися в море, и отдать необходимые распоряжения. Казалось, что ситуация снова становится управляемой. Смирившись с тем, что его переиграли, Номото решил подготовить горячую встречу русским крейсерам при обратном прорыве.

По его расчетам, угля на них оставалось не так уж и много, с учетом маневрирования на полных ходах при встрече с его эскадрой и прорыве через проливы. Пополнить его запасы они могли бы только в порту или в укромной бухте где-нибудь у островов Рюкю. Но насчет портов он надеялся заручиться поддержкой союзников – англичан, а к островам планировал отправить почти два десятка дозорных судов из проливов, так что спокойной стоянки у русских никак не могло получиться.

По примерным прикидкам получалось, что для действий в японских тылах у них было от двух дней до недели времени, после чего придется либо возвращаться, либо, израсходовав весь уголь, интернироваться в Шанхае, Цындао или Сайгоне. В том, что англичане строго проследят за соблюдением всех норм нейтралитета и не позволят русским отбункероваться нигде ближе Сингапура, Номото не сомневался. В случае же если они осмелятся приблизиться к любому из островов, об этом ему станет известно достаточно быстро, чтобы сорвать их планы.

Отправив в Мозампо с телеграммами для главной квартиры и ГМШ подвернувшийся дозорный авизо «Тацута», Номото со своими броненосными крейсерами, не спеша, двинулся к Озаки в 04:50. А уже к пяти утра ему удалось связаться со всеми легкими крейсерами, действовавшими восточнее Цусимы, и передать им приказ также выдвигаться к Цусима-зунду с севера, собрав все оставшиеся дозорные миноносцы из проливов.

Планировалось, догрузившись углем и собрав все наличные силы в Озаки, перехватить русские крейсера, когда они будут возвращаться из своего набега. А пока продолжать их поиск южнее Цусимы и Кореи имевшимися патрульными силами и вспомогательными крейсерами, уже стягиваемыми в юго-западные воды метрополии из южных и восточных районов.

Исходя из этого, он планировал успеть принять полные запасы топлива и воды на все имевшиеся в его распоряжении крейсера и миноносцы и держать их в готовности выйти на перехват из Озаки для решительного боя, как только появятся сведения от разведки. Ничего большего сейчас сделать было уже нельзя.

Для организации перехвата русских крейсеров предполагалось выставить дополнительные дозорные линии южнее Цусимских проливов из уцелевших разведывательных каботажников и вспомогательных крейсеров, с опорой на угольную станцию в Томиэ, на юго-западе островов Гото, и корейский порт Мокпхо. К семи часам утра он уже успел отправить туда два угольных парохода из гавани Миура и сторожевые суда, снятые с несения дозорной службы севернее Цусимы.

В течение двух ближайших дней планировалось развернуть в общей сложности четыре дозорные линии в районе от западной оконечности Квельпарта и Готских островов до южной оконечности Цусимы, одновременно собрав все войсковые транспорты в защищенных гаванях для последующей проводки в составе хорошо охраняемых конвоев к портам разгрузки. Но получилось совсем не так.

К восьми часам утра японцам удалось организовать начало сосредоточения всех своих ударных сил в районе Озаки. Начавшие движение к этой гавани из мест несения дозора или бухт, где пришлось укрыться для исправления повреждений, отдельные корабли и отряды должны были встретиться уже в ближайшее время.

Но поскольку к моменту начала сбора японские силы оказались разбросаны по большой площади моря, либо уходя от наших крейсеров, либо наоборот, ведя их поиск, к точке рандеву они подходили с разных сторон и не одновременно. При этом точно согласовать их действия не было возможности.

Но даже и в таком варианте, столь быстрое появление значительных сил японского флота на решающем направлении атаки было крайне не желательно для русских. Тщательно спланированная и безупречно осуществленная операция прикрытия атаки Цусимы не предусматривала столь быстрого истощения угольных ям японских крейсеров. Именно это обстоятельство, в первую очередь, и привело к тому столкновению русского и японского флотов, что впоследствии назвали вторым Цусимским сражением, или боем у Цусима-зунда.

Часть вторая

И снова Цусима

Вроде жив! Огляделся, свой бинокль подобрал.

В рубке все перебито, командир застонал,

А рулевой в руках еще сжимал

Уже не нужный, искореженный штурвал!

Новые земли

Глава 1

Окончательно успокоившись, Номото возвращался в свою базу. И тут по беспроволочному телеграфу он получил телеграмму из штаба морского округа Такесики, с совершенно невероятными известиями о том, что Цусиму атакуют со стороны протоки Кусухо. Там высажен сильный русский десант, вступивший в бой с гарнизоном острова. Телеграфное сообщение с бухтой Миура прервано. У бухты Окочи, на самом севере острова, обнаружены русские крейсера второго ранга и воздушный шар, держащийся над одним из больших кораблей, пока не видимых с берега. Крейсера также готовятся высаживать десант на шлюпках.

Кроме того, русские крупными силами, включая даже броненосцы, движутся вдоль западного берега Цусимы, явно направляясь в район пролива между двумя образующими ее островами, Каминосима и Симоносима. Именно в этом проливе, в его западной части, и располагались гавань Озаки, являвшаяся маневренной базой флота в Корейских проливах, а еще глубже к востоку порт Такесики, опорный пункт минных и дозорных сил.

Только теперь поняв, насколько сильно его переиграли, Номото немедленно начал действовать, пытаясь хоть что-то исправить. Никаких эмоций на лице не читалось. Все распоряжения были короткими и четкими.

Почти сразу радиосвязь с Такесики пропала, но вскоре было получено сообщение со станции беспроволочного телеграфа истребителя «Асасио», ремонтировавшегося у сигнального поста на мысе Коозаки о начатой русскими бомбардировке батарей у Озаки и десанте уже непосредственно в порту Такесики, после чего телефонная и радиосвязь с этими базами перестала действовать. Сигнальная станция на мысе Коозаки с радиостанцией истребителя осталась единственным объектом японской обороны Цусимских островов, пока отвечавшим на вызовы.

Связавшись по радио с базой Сасебо, Номото выяснил, что телеграфное сообщение метрополии с Цусимой, а через нее и с Кореей, прервано. Действует только линия, проложенная в первые дни войны напрямую в Чемульпо, но оттуда пока ничего тревожного не передавали. Никакой новой информации не было. В штабе военно-морского района Сасебо даже еще не знали о появлении русских кораблей непосредственно у цусимских берегов и высадке десантов в Окочи и Такесики. Запрос из Сасебо по телеграфу сигнальных станций на острове Оки-носима и на Готских островах также не добавил информации. Русских с них не видели.

Если в восточном направлении радиосвязь была устойчивой, то с базой Мозампо удалось связаться далеко не с первого раза, из-за сильных помех. Телеграммы не проходили вовсе или проходили только обрывками. В итоге от этого вообще отказались. Наконец по проводным линиям через Чемульпо был получен ответ на запрос об обстановке у западного побережья Цусимы, из которого узнали, что телеграфная связь с базой Озаки еще действует. Оттуда сообщали, что батареи Цусима-зунда ведут бой с двумя броненосцами типа «Бородино», а севернее видны еще несколько крупных кораблей, над которыми висит воздушный шар. С возвышенностей у Фузана также наблюдают воздушный шар далеко на юг-юго-востоке.

Через радиостанцию плавучей мастерской «Канто-Мару», находившейся в Мозампо, Номото с огромным трудом, потратив массу времени, удалось выслать в море все минные силы, какие еще оставались в южной Корее, включая еще продолжавшие нести дозорную службу и стоявшие в ремонте корабли. Все они немедленно были направлены к Озаки для доразведки. Поскольку ни один из бронепалубников не отозвался на вызовы с «Якумо» по радио, миноносцам было приказано также предупредить легкие крейсера, идущие к Озаки с севера, о появлении русского флота у Цусимы.

Вскоре с «Асасио» сообщили, что из Такесики в селение Накацусима прибыл конный нарочный, передавший оттуда по телеграфу на мыс Коозаки последние сведения о противнике. Из них следовало, что в порту уже полностью хозяйничают русские, прорвавшиеся туда сначала на катерах, а потом и на малых миноносцах через секретный фарватер в протоке Кусухо на восточном побережье островов. Кроме того, по дороге подошла их армейская колонна от протоки, где десант высаживается с большого вооруженного парохода. Штаб военно-морского района Такесики окружен, а гарнизон разбит превосходящими силами противника, имеющего артиллерию и пулеметы.

Радиосвязь с «Асасио» поддерживали постоянно, но много от него узнать не удалось. У южной оконечности Цусимы русские корабли не появлялись. Связи со штабом морского округа Такесики и со стоянкой Озаки по-прежнему не было. Телеграфные линии на островах действовали только к югу от Такесики и Цусима-зунда. Все остальное перерезано. Численность десантных сил и сил флота противника до сих пор достоверно не установлена.

Атака на Цусиму, тем более такая мощная, казалась совершенно неправдоподобной. А проход Кусухо вообще был известен лишь немногим офицерам японского флота, давно служившим в этих водах. О его углублении, проведенном в 1902 году, позволившем пользоваться им, как судоходным фарватером для миноносцев, не знали даже «добрые друзья» Страны восходящего солнца – англичане, а русские как оказалось, даже знали его пропускную способность, так как им воспользовались лишь их катера и малые миноносцы, обладавшие небольшой осадкой.

Протоку Кусухо описали еще офицеры фрегата «Паллада» в середине девятнадцатого века, охарактеризовав ее как «малопроходимый канал только для гребных судов в большую воду». Но после опроса пленных японских моряков с 17-го и 18-го отрядов миноносцев, активно пользовавшихся этим фарватером при патрулировании цусимских проливов, и данных разведывательного похода подлодок, зафиксировавших входные ориентиры протоки, у русского флота оказалось достаточно информации для внезапного удара с этого направления.

* * *

По задумке штаба Рожественского, утром 20 июня весь японский флот должен был гоняться за нашими крейсерами первого ранга, прорвавшимися через цусимские проливы на судоходные пути между Японией и Кореей и постепенно углублявшимися в Желтое море.

В начале все шло, как и было запланировано. Идя далеко впереди броненосцев, крейсера «уперлись» в японские дозорные суда и даже обнаружили ударную группу противника, отправленную к Майдзуру. О ее передвижениях с «Богатыря» и «Олега» сообщали регулярно и достаточно подробно, что позволило заранее изменить курс и избежать обнаружения. Попавшийся на пути каботажник, был быстро потоплен «Изумрудом», удачно заглушившим его передачу.

Затем большие бронепалубники с боем прошли проливы, о чем сообщалось в последней кодовой телеграмме с «Олега», полученной на «Орле» в 05:40. Это неминуемо должно было оттянуть на юг все японские силы в районе Цусимы для охраны коммуникаций, даже развернуть направленные к Майдзуру крейсера. Косвенно это все подтверждалось активным радиообменом противника, откатывавшимся к югу впереди нашей эскадры.

По расчетам штаба, даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, появление на горизонте значительных сил противника ожидалось не ранее второй половины дня, когда о начале штурма уже станет известно в Корее и Японии и японские большие крейсера отзовут обратно в проливы.

Следовательно, для овладения ключевыми пунктами обороны пролива Цусима-зунд и порта Такесики времени было достаточно, после чего считалось весьма вероятным удержание занятых рубежей силами флота. Так как свой обоз уже можно будет надежно укрыть в Цусима-зунде, за спиной у броненосцев, отпадет необходимость в его защите, и эскадра будет иметь возможность целиком сосредоточиться на отражении японских атак.

К тому же в запасе был свой туз в рукаве в виде отряда подводных лодок, которые открыто, в надводном положении, должны были войти в Корейский пролив в районе полудня и сыграть роль пугала для японского флота. В том, что лодки по-настоящему боеготовы, у всех были очень серьезные сомнения, поэтому бросать их в бой никто не собирался. Рассчитывая на неожиданность появления подлодок на поле боя и неготовность к этому японцев, Рожественский полагал, что одно только появление их на сцене приведет к тому, что северная часть Корейского пролива полностью очистится от кораблей противника.

А к вечеру планировалось прибытие еще и ударной группы Небогатова, что обеспечивало примерное равенство сил на море и подавляющее превосходство на суше. Это давало возможность уже развивать наступление на островах, организовав их блокаду, по крайней мере в светлое время суток. Острейший дефицит легких сил не позволял надеяться на полное прекращение подвоза пополнений и снабжения островному гарнизону, поэтому наступать предстояло стремительно.

Согласно плану операции, боевое развертывание четвертой ударной группы началось с отделения восточного десантного отряда из вспомогательного крейсера «Рион» и всех пяти оставшихся номерных миноносцев. У них было отдельное задание, от успешности выполнения которого в немалой степени зависел успех всей предстоящей операции, а также условий базирования на Цусимских островах в дальнейшем.

Сразу после отделения восточного десантного отряда, три миноносца из его состава увеличили ход, уйдя вперед для высадки у Кусухо специального добровольческого отряда в 56 человек, укомплектованного забайкальскими казаками-пластунами. Удачно уклонившись от встреченного дозорного судна, миноносцы еще в темноте скрытно достигли точки высадки и спустили шлюпки с десантом у небольшого пляжа, зажатого среди скал у западного ската мыса Отазаки, чуть западнее протоки. После чего сразу же отошли от берега к востоку, чтобы избежать обнаружения.

Свежий ветер и приливная волна сильно мешали высадке, но пересадка людей в шлюпки и загрузка снаряжения прошли благополучно Шлюпки на веслах двинулись к пляжу и быстро пропали из вида, а миноносцы, еще даже не успев развернуться во фронт, наскочили на два японских парохода, идущих на юг.

Их черные силуэты совершенно внезапно проступили в пятне с хорошей видимостью, где утренний туман разогнало ветром, в то время как наши корабли еще скрывались в темной и мглистой западной части горизонта. Поскольку имелся строжайший приказ о соблюдении скрытности, миноносцы ушли в сторону, отказавшись от атаки столь соблазнительных целей, которые сами шли прямо на развернутые на них минные аппараты.

Пройдя за кормой у пароходов, от берега сильно удаляться не стали, чтобы снова не наткнуться на дозоры. Ход держали не более 8–9 узлов, очень аккуратно работая в котельных, чтобы не было искр. Все, кто был наверху, вглядывались в серую предрассветную муть вокруг.

Продержавшись в восточном Цусимском проливе до рассвета и никого более не встретив, миноносцы вернулись к пляжу, как раз успев к погрузке десанта на остальные корабли своего отряда с потерпевшего аварию «Риона» и приняли участие в штурме Такесики через Кусухо, высадив вместе со всеми пехоту прямо на причалы порта. Об этом отправили радио на главные силы ударной группы, но квитанции так и не получили. Было много помех.

Специальный добровольческий отряд при высадке столкнулся с сильным прибоем, едва не испортившим все дело. Потеряв из-за него двоих человек утонувшими и все три шлюпки с боеприпасами, перевернутыми волнами и разбитыми о камни, с огромными трудностями все же выбрались на берег. Далее забайкальцам удалось скрытно пройти вдоль берега и найти телеграфные кабели, уходящие в воду (их примерное место было известно давно).

Идя по ним, наткнулись на японские посты, охранявшие коммутационную телеграфную станцию. Стремительной атакой с тыла казаки без единого выстрела взяли в ножи охрану и обслугу телеграфа на месте соединения телеграфных кабелей, уходящих с Цусимы на Японские острова, и линий, идущих с севера на юг и с востока на запад по самим Цусимским островам. Оставив на станции охрану из нескольких человек, серьезно пострадавших при высадке, сразу двинулись дальше.

Скоро казаки вышли во фланг береговым позициям, прикрывавшим уже саму протоку. Воспользовавшись внезапностью своего появления, отряд смог сбить с этих позиций охрану и взять под контроль навигационные знаки, их чисто символические укрепления, мост через протоку и казарму. Из оставшихся 54 человек отряда при этом не погиб ни один, но более половины были ранены.

Быстро закрепившись на захваченных позициях, распределили трофейное оружие и боеприпасы, так как к своим винтовкам и карабинам патронов почти не было с самого начала. После чего перерезали провода телеграфных и телефонных линий, идущие к гавани Миура. Таким образом, противник лишился связи со своими основными пунктами обороны на восточном побережье Цусимы. Кроме того, связь между северным и южным Цусимскими островами, а также телеграфные кабели, связывавшие Цусиму с Японией тоже были под нашим контролем и, естественно, не работали.

В это время «Рион» с остальными миноносцами, идя по счислению всю ночь, так как дымкой закрыло звезды, потеряли друг друга из вида и к рассвету оказались в районе Миура-ван, считая, что находятся несколько южнее. Тут с «Риона» увидели в стороне берега слабые огни. Приняв их за сигнал от наших пластунов, довернули вправо.

Однако почти сразу наблюдатель из бочки на фок-мачте сообщил, что это идущий малым ходом однотрубный японский миноносец. Скоро его было уже видно в бинокль с мостика. Убедившись, что это действительно японец, а не один из наших номерных, командир «Риона» решил, что он отправлен именно на поиски его крейсера и соответственно эффект внезапности потерян. Артиллерия была готова к бою еще с вечера, так что потребовалось только отдать приказ об открытии огня при приближении противника.

Еще до того, как японец показался из предрассветного тумана, в его сторону были наведены все орудия правого борта. Когда же, после быстрого уточнения пеленга на цель с наблюдателями на мачте и мостике, артиллеристам всего в 150 метрах удалось разглядеть размазанные дымкой контуры его силуэта, грянул залп, затем еще один.

Расчеты орудий после прорыва через Цугару были заменены опытными комендорами с «Осляби», так что стрельба «Риона» теперь была не в пример лучше. К тому же снаряды взрывались исправно. Разбитый несколькими прямыми попаданиями, уже подбитый нашими крейсерами, миноносец № 26 затонул очень быстро. «Рион» сразу переложил руль вправо, пройдя над местом его гибели, сбросив круги и концы. Но, несмотря на это, успели спасти лишь шестерых человек. Все они в момент обстрела находились на палубе. Офицеров среди них не было.

Из опроса пленных выяснили, что миноносец шел из гавани Миура к протоке Кусухо, чтобы, пройдя через нее, встать на ремонт в Такесики. В Миура сейчас стоит один небольшой угольщик. Боевых кораблей нет, только затонувший после Цусимского сражения на мелководье под западным берегом острова Коросима броненосный крейсер «Касуга». Он разоружен и оставлен экипажем. О батареях у бухты или протоки матросы с миноносца ничего не знали, но говорили, что пушки с «Касуги» ставили на мысе Камасусаки.

По звукам стрельбы очень быстро «Риона» нашли два остававшихся с ним миноносца, опознанные с парохода-крейсера по синим фонарям, поднятым на их фок-мачтах. Вновь объединившись, группа продолжила движение, готовясь к высадке пехоты. Видимость была не важной, поэтому ближе к берегу выслали миноносец № 202, похожий силуэтом на японский. С него-то и разглядели сигнал наших пластунов.

Уже по этому сигналу с подошедшего «Риона», начал высадку прямо в протоку штрафной батальон под командованием бывшего рулевого кондуктора Прокюса и мичмана Палецкого с «Осляби», усиленный пулеметной командой и двумя батареями десантных пушек. Они сходили на берег едва войдя в канал, на хлипкие пристани небольшого селения на западном берегу.

Высадку сильно осложнял прибой и быстро усиливавшийся ветер с юго-востока. Уже в первой волне на входе в фарватер выбросило на камни один из баркасов. Даже просто спуск шлюпок и их загрузка оказались трудным делом. Баркасы и катера било волной о борт, пока крейсер не перешел к мысу Отозаки, где было немного спокойнее, и не закрыл их собой.

Высокобортный пароход имел большую парусность и плохо слушался руля на малом ходу в условиях сильного течения и попутного ему ветра. Невзирая на это, командир «Риона» капитан второго ранга Троян старался прикрыть корпусом своего крейсера маленький пляж, зажатый среди скальных отрогов мыса Отазаки чуть западнее устья протоки, являвшийся в таких условиях единственным безопасным местом высадки. Это существенно облегчало десантникам задачу, так как иначе под берегом, даже здесь, прибой был весьма опасен.

Постоянно подрабатывая машинами и рулем, «Рион» держался максимально близко к берегу, насколько позволяли глубины. Вдруг в 07:20 пароход задел правым винтом за подводный камень, из-за чего началась сильная вибрация. На правой машине пришлось сбавить обороты, а затем и вовсе остановить ее, так и не выйдя на глубокую воду.

Осторожно подрабатывая правой машиной и положив руль лево на борт, пытались выйти с отмелей. Но ветром и течением крейсер прижало к скалам, и вскоре носом уткнулись в каменистый грунт дна у противоположного берега бухточки немного восточнее мыса. При этом нос заметно задрался, явно засев на отмели.

Тут же дали полный задний ход обеим машинам, несмотря на то, что от вибрации потекли сальники на правом валу. Только благодаря этому, вскоре соскользнули с камней. Но корму сразу прижало к берегу, и правый винт снова коснулся дна. Вибрация резко усилилась.

На этот раз удар был гораздо сильнее. Вероятно, появились новые повреждения, потому что вибрация стала такой сильной, что от неё начало встряхивать весь пароход и десятками срывать заклепки у дейдвуда, а также в районе ахтерштевня и кронштейна вала. В корме появились серьезные течи, хотя правую машину и остановили почти сразу.

Работая только левой машиной на максимальных оборотах и рулем, пытались уйти от скал дальше в пролив, но снова задели камни кормой, от чего вышло из строя еще и рулевое управление. Хотя удара почти не ощутили, только легкий толчок, штурвал перестал действовать. Видимо руль заклинило из-за ослабшего от вибраций крепежа рулевой рамы.

Резко рыскнув вправо, выскочили скулой на мель, лишившись и левого винта, разбитого о подводную скалу. Почти сразу и корма оказалась на камнях. Теперь «Рион» ветром и приливом задвигало на отмель все дальше, и шансов сняться с нее уже не было. В машинном отделении появилась вода. Радовало лишь то, что огромным корпусом почти полностью закрыло пляж, позволив более-менее спокойно принимать все грузы.

Свезенные на берег в составе первой волны десантники из состава штрафбата с ходу вступили в бой с японскими резервами, брошенными к протоке. Яростной контратакой они смогли оттеснить их к северу вдоль приморской дороги, прочно оседлав восточный вход в Кусухо и северные подступы к протоке, обеспечив высадку основной части батальона, передового десантного отряда и тяжелого вооружения.

Воспользовавшись этим, остававшиеся рядом номерные миноносцы подошли к «Риону» с подветренного борта и загрузились пехотой под завязку. Тут как раз вовремя вернулась и первая тройка миноносцев, высаживавшая пластунов. Размещая на палубах людей и грузы, миноносцы постоянно вели огонь по берегу, по указаниям пластунов и уже вступившей в бой первой волны свезенной шлюпками пехоты, не имевшей пока своей артиллерии.

Приняв передовой десантный отряд, все пять миноносцев ринулись по протоке к порту Такесики. На их палубах было не протолкнуться от людей, набранных из добровольцев владивостокского гарнизона и матросов из экипажей «Князя Суворова», «Осляби», «России» и «Громобоя».

Гарнизонная «махра» горела желанием получить свой пай призовых денег от японских пароходов, которые ждали их в Такесики и Озаки. Насмотревшись во Владивостоке на барские жесты моряков, участвовавших в захвате японских транспортов, оказавшихся на пути Рожественского, они желали также «приподняться». А матросы с разбитых броненосцев и крейсеров рвались в бой, чтобы поквитаться за свои корабли и всех тех, кто погиб на них. Так что мотивация, хотя и принципиально разная, у всех была достаточно сильной.

Командовал передовым отрядом десанта лейтенант Колокольцев с «Осляби», шедший на головном «двести пятом». Этот молодой офицер, переведенный на броненосец уже в походе с «Урала» из-за ссоры с командиром, действовал грамотно, смело и решительно. Ворвавшись в гавань и сразу встав к причалам, миноносцы моментально освободились от пехоты, мешавшей использовать оружие. Затем, выйдя на середину бухты, они открыли плотный орудийный и пулеметный огонь, под прикрытием которого был быстро очищен от противника сам порт.

Двинувшись сразу в жилые кварталы, в первую очередь десантники окружили штаб морского района Такесики, перерезав все линии связи. Это полностью дезорганизовало японскую оборону в районе высадки, позволив дальше бить противника по частям. Несмотря на свою малую численность и разношерстный состав, десант буквально смел с территории портовой зоны и из самого селения все японские части, не позволив противнику оказать какое-либо сопротивление высадке основных сил, морского штрафного батальона, подошедшего протокой на катерах и шлюпках чуть позже. Сразу дали условный сигнал ракетами, что Такесики наш. Этот сигнал должны были видеть как у Кусухо, так и у противоположного берега Цусимы.

Урон в порту был минимальным. Горели некоторые склады, подожженные японцами, но мастерские не пострадали. Уцелела и почти вся портовая плавучая мелочь – от водяных ботов до четырех буксиров. А стоявшие на рейде три небольших парохода были просто брошены экипажами, и лишь один из них немного пострадал от начавшегося на нем пожара, почти сразу потушенного новыми хозяевами.

В самый разгар боя у штаба от миноносцев, ушедших после захвата порта к входу в канал, ведущий из Цусима-зунда в Такесики, был передан сигнал ракетами, означавший возможный скорый прорыв японского флота к гавани. Колокольцев тут же распорядился приступить к минированию мастерских, пароходов и прочих плавсредств, а все склады приготовить к поджогу. Одновременно к миноносцам отправили катер для выяснения обстановки.

Все плавающие трофеи начали перетаскивать на входной фарватер западнее входных створов порта, чтобы загородить их подорванными корпусами вход гавань в случае появления противника и не позволить перекрыть путь отхода обратно через протоку. Все это несколько ослабило нажим на берегу на основных направлениях.

Тем не менее, уже к 10:00 наши войска полностью контролировали Кусухо, порт и окрестности, отражая огнем артиллерии и пулеметов все японские атаки. Штаб морского округа Такесики к этому времени полностью сгорел, вместе с телом погибшего при обороне вице-адмирала Цунада и всех его офицеров.

Номерные миноносцы, высадив десант и поддержав его огнем, прошли порт насквозь, сразу уйдя на запад. Но во внутреннюю акваторию Цусима-зунда входить не стали, организовав засаду для японских сил поддержки или разведки, которые уже в ближайшее время должны были быть посланы из Озаки. Сами миноносцы держались у самого входа во входной канал из Цусима-зунда, постоянно пытаясь вызвать на связь основные силы, атакующие с запада, отправив на берег двух офицеров с отрядом матросов и сигнальщиками. Но мешали помехи, должно быть с какой-то японской станции беспроволочного телеграфа в Озаки.

Высаженные с миноносцев на входных мысах прохода группы захватили навигационные знаки, оказавшиеся вовсе без охраны, и вели наблюдение за западной, гораздо более обширной, частью пролива. С них видели наш воздушный шар на западе, но делать из этого какие-либо выводы относительно успехов основной десантной группы Цусимы было еще рано. Вскоре они доложили о появлении неприятельских кораблей, двигавшихся к входному каналу Такесики.

Державшаяся над водой дымка затрудняла опознание появившихся судов. Сначала с берега сообщали, что к порту идут два крейсера и броненосец. Это заставило начальника отряда миноносцев лейтенанта Ломана известить оставленного в Такесики Колокольцева ракетным сигналом о скором появлении в порту больших японских кораблей. Остановить или даже просто задержать столь внушительную поддержку своими скромными силами он не надеялся.

Но когда японцы подошли ближе, наблюдатели разглядели, что это миноносцы и двухтрубный вооруженный пароход. Их теперь было видно довольно хорошо. Даже удалось разглядеть пушку на баке парохода, в то время как японцы могли видеть лишь множество дымов, поднимавшихся из-за поросшего лесом мыса, отделявшего входной канал Такесики от остального пролива Цусима-зунд. Еще несколько дымов поднималось из района портовой гавани.

Когда от входа в проход до японцев осталось всего пять кабельтовых, наши миноносцы дали полный ход и атаковали противника в лоб, рассыпавшись веером. В атаке участвовали пять русских перевооруженных кораблей, и их огневое превосходство было просто подавляющим. К тому же атака оказалась неожиданной, и японцы не успели среагировать, позволив русским выйти на дистанцию уверенного пуска торпед. Уклониться от них из-за стесненности акватории шансов не было.

Оба их миноносца пытались развернуться, начав отход, но были настигнуты у мыса Имозаки и быстро потеряли ход, расстреливаемые в упор из 75– и 47-миллиметровых пушек и пулеметов. А вспомогательный крейсер, отвернувший на север к мысу Хитозаки, был попутно обстрелян из пушек и пулеметов, после чего получил три торпедных попадания в правый борт и затонул на большой глубине, перевернувшись вверх килем, успев лишь три раза выстрелить из бакового орудия. Ни один наш корабль не получил повреждений.

К моменту окончания боя пришел трофейный катер из Такесики с запросом о ситуации. У него на переходе появились неисправности в машине, поэтому связное суденышко несколько запоздало. Выяснив, что угроза миновала, дали ракетами «Отбой тревоги» и занялись ремонтом.

Вспомогательный крейсер «Америка-Мару» и миноносцы № 32 и № 34 из 17-го отряда миноносцев были направлены для уточнения обстановки в Такесики после того как со штабом морского округа была потеряна связь. Слыша стрельбу в порту, японцы приготовились к бою, но все равно атака русских оказалась внезапной. Появления кораблей противника крупнее катеров из бухты Ассо не ожидал никто.

Эта стычка произошла на виду у базы японского флота Озаки и заняла не более пяти минут, после чего русские снова втянулись в извилистый проход, ведущий в Такесики, а перед ним горели и тонули японские корабли. При этом японцы ничего не могли с этим поделать. Добравшиеся вплавь до берега остатки экипажей были взяты в плен русской пехотой ближе к вечеру или на следующее утро.

Весь десант с «Риона» предстояло свезти на берег у мыса Отозаки. Поскольку с пляжа приходилось довольно долго топать пешком, людей и грузы переправляли и через протоку. Это было гораздо быстрее, хотя довольно рискованно, из-за свежей погоды. Но, благодаря использованию катеров, затаскивавших шлюпки в канал, пока обходилось без новых потерь. Только на веслах выгрести против прибоя вряд ли получились бы.

Работы, несмотря на аварию крейсера, шли почти по графику. Примерно к назначенному времени начала штурма входа в Цусима-зунд со стороны западного (Корейского) пролива уже более 150 человек с десантными пушками и пулеметами надежно оседлали очень узкий перешеек между двумя Цусимскими островами у деревни Кусубо, а еще около 300 взяли под полный контроль всю территорию порта и ремзоны Такесики.

Войска с «Риона» постоянно прибывали. Это позволяло продвигаться по основным дорогам, тесня противника. Подавляющее превосходство в артиллерии и пулеметах позволяло легко отражать все попытки штурма подходивших с севера небольшими группами частей японского гарнизона. До сидевшего на камнях вспомогательного крейсера японцы вообще ничем не могли дотянуться, и высадка спокойно продолжалась. С запада, со стороны Цусима-зунда, где все так же маячил аэростат, доносились звуки канонады. Но что конкретно там происходило, никто в Такесики не знал.

В портовой зоне и городке оставили небольшой гарнизон, охранявший минеров, отвечавших за связь, тыловиков и разворачивавшийся госпиталь. Раненых пока было не много, зато у связистов работы хватало. Согласно первоначального плану, в заранее оговоренные часы выпускали в небо комбинации ракет цветного дыма, означавшие, что порт Такесики и восточные подходы к нему под нашим контролем, поскольку других способов связаться с Рожественским пока не было.

Группировку, ушедшую на север от Кусухо, пока не усиливали. Рельеф там был гористый, что делало дальнейшее продвижение опасным. У японцев были возможности для нападения из засад, поэтому от дальнейшего наступления там отказались, укрепляя оборону на перешейке и развернув шлюпочные дозоры вдоль южного берега в бухте Миура, чтобы исключить возможность обхода по воде. Так что перевозимые с «Риона» войска сразу уходили вдоль дорог к югу или на запад, где также развивалось наступление.

Вопреки ожиданиям сильного сопротивления противник пока не оказывал. Видимо, совершенно не располагая полевой артиллерией, он лишь иногда подвергал ружейному обстрелу постоянно шедшие протокой гребные суда и катера. Но это быстро пресекалось огнем десантных пушек с берега и скорострелок и пулеметов с воды. Редкие, хотя и яростные контратаки ополченцев на перешейке были, как правило, плохо подготовлены и проводились незначительными силами, и потому легко отбивались окопавшимися штрафниками. Регулярных войск пока встречено не было.

На южном направлении местность была более равнинной, с многочисленными полями, раскинувшимися в долинах речушек и ручьев. Но там не оказалось даже ополченцев, и десантники поспешили этим воспользоваться для занятия ключевых позиций на командных высотах. Используя трофейные повозки, они быстро смогли достичь селения Накацусима, заняв гору Накаяма к юго-западу от него и начав укрепляться на ней. С этой возвышенности можно было контролировать все подступы к Такесики и Кусухо вдоль восточного берега, а также с запада и со стороны моря.

К западу и северу от горы была выходившая к Цусима-зунду достаточно большая долина с полями, между которыми петляли две дороги из Такесики и из Озаки, сходившиеся у северного склона и идущие далее на восток к Накацусиме. К востоку была еще одна долина, вытянутая вдоль моря. Там также были крестьянские поля, среди которых хорошо просматривалась прибрежная дорога, шедшая от Накацусимы на юг к не видимому пока за поросшими лесом склонами гор скоплению деревень у удобной бухточки, именуемому местным населением Цусима, на восточном берегу Симоносимы.

С юга гора продолжалась горным хребтом, тянущимся вдоль всего острова и заросшим лесом. Сам лес был почти непроходим, но имелись вьючные тропы, хотя и только для пехоты без обозов. Это направление было самым опасным, так как позволяло противнику скрытно накапливать силы.

Предприняв ряд безрезультатных атак незначительными силами вдоль прибрежной дороги через восточную долину, больше похожих на разведку, японцы начали действовать вдоль хребта, продвигаясь небольшими группами по едва заметным тропам, но наткнулись на наши передовые заслоны. Перестрелки в лесу не прекращались до темноты, то немного затихая, то разгораясь с новой силой.

Используя сигнальные ракеты в передовых частях, вступавших в контакт с противником, как маяки для обозначения своих позиций и направления удара, с вершины горы по проложенной телефонной линии удавалось постоянно корректировать огонь двух батарей 87-миллиметровых пушек, развернутых в районе Накацусимы. Их систематический и хорошо управляемый обстрел и наши контратаки до ночи сдерживали японцев, упрямо пытавшихся наступать лесом.

Как потом выяснилось, даже просто беспокоящая стрельба по площадям из этих устаревших пушек с использованием стальных и чугунных осколочных гранат сильно мешала противнику, не позволяя накапливать силы для решительного броска. А уж если удавалось накрыть противника, он неизменно нес тяжелые потери, в то время как шрапнель в лесу и гористой местности с массой естественных укрытий была малоэффективна.

Расход боезапаса в тот день и три последующих в восемь раз превзошел все довоенные нормы. Снарядные парки стремительно пустели. Однако именно благодаря этому удалось добиться столь значительных успехов за короткое время с минимальными потерями.

Когда стемнело, ожидали японского штурма вдоль береговой дороги и через лес, но вместо этого стрельба, сопровождавшаяся сильными взрывами, разразилась в самом порту, в то время как японское ополчение, словно выдохшееся за день, просто продолжало накапливать силы. Имели место лишь несколько стычек дозоров и секретов с японскими лазутчиками, пытавшимися уточнить наши позиции, но перестрелки быстро стихали.

Тем временем у протоки весь день 20 июня, лишь с небольшим перерывом из-за обстрела с моря, свозили на берег пехоту, а из трюмов сидящего на камнях парохода-крейсера выгружали боеприпасы, амуницию и прочие виды снабжения, спеша спасти как можно больше ценного груза до того, как корпус даст серьезную течь. Оказавшись носом и кормой на отмелях, «Рион» начал постепенно переламываться пополам, по мере убывания воды с отливом, и валиться влево.

Пока корпус еще держался, но все понимали, что это не надолго, и выгрузить все просто не успеть, поэтому старались брать только то, что будет нужно в первую очередь. Постоянно качали воду из машинного отделения, но крейсер был явно обречен. Вода прибывала. Осмотр показал, что ветер и волны в большую воду затолкнули судно слишком далеко на камни. Даже полная разгрузка не могла облегчить его настолько, чтобы появился шанс сойти с отмели без своих винтов и с полузатопленными машинами.

На нем еще держали под парами часть котлов в носовой кочегарке, чтобы обеспечить работу пародинамо для освещения, радиостанции, водоотливных систем и прочих вспомогательных нужд, но это становилось все опаснее, так как по мере затопления внутренних помещений увеличивался крен, а корпус прогибался все сильнее. К ночи пришлось гасить котлы и выводить последних людей из нижних отсеков. Крен к этому времени достиг 12 градусов. К рассвету корма соскользнула со скалы, и судно окончательно легло на грунт, уйдя в воду до грот-мачты и сильно накренившись на левый борт. При этом палуба в районе первого трюма и весь полубак возвышались над водой даже в прилив.

Глава 2

Выход в море главных сил Российского тихоокеанского флота прошел тихо и незаметно. Корабли и транспорты по одному и небольшими группами покидали свои стоянки и уходили разными фарватерами, собравшись вместе уже далеко от берегов. К рассвету 20 июня основная часть четвертой ударной группы уже огибала северную оконечность Цусимы, двигаясь с востока на запад и держась всего в пяти милях от мыса Коросаки.

Впереди строем фронта, держа интервал в три кабельтова, шли броненосцы «Орел», под флагом командующего, и «Бородино». Следом за ними держался флагманский корабль связи «Урал», чья станция дальнего действия была пока единственной в своем роде на главных силах флота. Такая же станция, смонтированная перед самым выходом из Владивостока на флагманском «Орле», все еще не была готова к работе.

Пропустивших все сроки сдачи в эксплуатацию своей аппаратуры наладчиков от фирмы-изготовителя «Телефункен» пришлось взять с собой в боевой поход, чему они явно не обрадовались. Рассчитывая, что до начала боя их высадят в Корее, они пытались бастовать, протестуя против произвола русского наместника, но в итоге оказались на борту флагмана эскадры в самом центре серьезного сражения.

Следом за броненосцами в трех коротких колоннах держались вспомогательные крейсера «Днепр», «Терек», «Кубань» и быстроходные транспорты «Днестр», «Джина» и «Березань» с десантом, его снабжением и артиллерией на борту. Эти суда шли в крайних двух колоннах, а между ними заняли место наиболее ценные аэростатоносец «Уссури», плавмастерская «Камчатка» и груженный углем, снарядами и пехотой под завязку «Анадырь». Вокруг маневрировали в поисках противника «Камушки» и «Князья», покинувшие свои места на флангах плотной коробочки, как только чуть посветлело.

Еще до того, как над дымкой показалось солнце, с «Уссури» подняли шар, с которого сразу же обнаружили справа по борту дымы двух неизвестных кораблей, шедших большим ходом наперерез. Уже довольно прилично развиднелось, но над водой держалась плотная мгла, не позволявшая опознать противника. С кораблей эскорта главных сил из-за этой дымки их дымы наверняка еще даже не видели. Пеленг на них и примерный курс тут же передали из корзины аэростата на «Орел» и ближайший к противнику «Изумруд».

Получив приказ с флагмана не ввязываться в бой, а лишь отогнать дозорные суда, «Изумруд» заложил крутую циркуляцию и двинулся на север, набирая ход. Одновременно Рожественский приказал начать забивать японское радиотелеграфирование, не дожидаясь первых тревожных телеграмм.

Вскоре с севера послышались залпы русских скорострелок и частое ответное хлопанье малокалиберных пушек. Спустя всего две минуты все стихло. «Изумруд» быстро вернулся к эскадре, продолжавшей движение вдоль берега на максимальных для «Уссури» и «Анадыря» двенадцати узлах. С него семафором сообщили, что имели перестрелку с двумя миноносцами, ушедшими к западу. Повреждений нет. С шара подтвердили, что дымы быстро удаляются на запад.

К 06:50 броненосцы, все так же шедшие впереди, были уже в шести милях к северу от хорошо видимой с кораблей горы Сендуамакияма, на которой располагалась японская сигнальная станция, имевшая радиопередатчик. О ее точном месте знали еще с прорыва, так что искать ее было не надо. Уже обстреливавшие эту станцию месяц назад наши крейсера второго ранга повернули к берегу, для высадки своих десантных групп.

Десант с четырьмя пулеметами был уже готов. Едва крейсера легли в дрейф, шлюпки двинулись к берегу, высаживая моряков прямо на пляж под западным склоном горы и на хлипкие дощатые пристани двух рыбацких деревень восточнее и западнее ее. Попутно с повторным уничтожением сигнальной станции и ее оборудования, десант должен был доразведать примеченные еще в тот визит места возможной высадки больших сил пехоты и занять оборону на горе, чтобы иметь возможность подать сигнал кораблям Небогатова, когда те появятся, и указать им районы, подходящие для высадки своих войск.

Небогатовские батальоны, по плану, должны были высаживаться также на причалы этих рыбацких деревушек, расположенных в устьях небольших речушек, и на этот же небольшой пляжик, имевший, как позже выяснилось, удобные выходы на проходившую чуть южнее прибрежную дорогу.

Высадка моряков прошла успешно. Пристани оказались хотя и узкими, но достаточно основательными, а на пляже, хорошо закрытом с моря, не было прибоя. Рыбацкие посудины, в изобилии пришвартованные у причалов деревень, интереса не вызывали, но стоявший под берегом у западного склона горы небольшой пароход был быстро занят нашей призовой командой.

Выяснилось, что это старое судно 1886 года постройки, но с новехонькой английской станцией беспроволочного телеграфа, использовалось для дозорной службы. У него была разобрана для ремонта машина, а большая часть команды отсутствовала. Однако ночевавший на мостике капитан сжег все штурманские карты и книги кодов до того, как матросы успели добраться до ходовой рубки. Радиостанция уцелела.

Пока часть десанта осматривала пароход и вязала всех, кого удалось на нем застать, остальные занялись берегом. Гарнизон сигнальной станции был малочисленным и после короткой перестрелки отступил в горы. Но перед этим они успели уничтожить секретные документы. Передатчика на станции не оказалось. Еще не заменили после нашего прошлого визита. Кроме наблюдателей противника обнаружено не было.

Как только десантники овладели станцией и занялись приготовлениями к обороне, крейсера, державшие окрестности под прицелом своих орудий, двинулись полным ходом догонять ушедший к югу флот. Было уже совсем светло. На северо-востоке и на западе виднелись дымы, но кому они принадлежали, разобрать пока еще было невозможно из-за большого расстояния и мглистости горизонта. Наших кораблей там не должно было быть. Нагоняя флот, о дымах сообщили на флагман.

Уже в восемь утра с мостика «Орла» был виден северный мыс входного канала Цусима-зунда. До него было около шести миль. Утренняя дымка быстро редела. Видимость с шара достигала двадцати миль, и из его корзины уже хорошо видели всю внутреннюю акваторию Цусима-зунда и даже Такесики, хотя разобрать, кто именно дымит в его гавани и рядом с ней, все же еще не могли.

Самое главное, с аэростата удалось достоверно выяснить, что крупных военных кораблей на Цусиме и вокруг нее нет. В корзине шара находились лейтенанты Большов и Лавров, самые опытные и подготовленные из всех. И они ручались, что в гавани Озаки стоят только три парохода в четыре или пять тысяч тонн водоизмещения. Еще два судна меньшего размера находятся прямо за возвышенностью открывшегося мыса Камасусаки. Видны еще несколько десятков небольших паровых судов, маневрировавших в проливе или стоящих на якоре, рассмотреть которые мешал дым и туман.

Судя по дымам из труб, под парами сейчас было все, что могло двигаться в Цусима-зунд. Некоторые суда были на ходу, собираясь за мысом, где уже просматривалось около десятка единиц, возможно миноносцев. В Озаки тоже дымили все, от катеров до транспортов.

Это грязно-серое облако сносило ветром практически навстречу нашей эскадре, так что шар все время приходилось то поднимать выше, то наоборот опускать, выискивая просветы в этом слоеном пироге. Но высочайшая квалификация аэронаблюдателей и всего расчета «колбасы» все же позволяла достаточно надежно контролировать все перемещения противника.

Прилегающие к Цусиме воды Корейского пролива были пусты. Лишь на севере показались догоняющие отряд наши крейсера второго ранга. С них передали прожектором, что видели дымы, но они пока достаточно далеко, и даже с шара их не видят. Вероятно, там маячили отогнанные недавно «Изумрудом» миноносцы. Больше вокруг никого не было. Не видно было даже парусов рыбацких джонок.

Пора было начинать. Приказав транспортам держаться не ближе чем в шести милях от мыса Камасусаки, а крейсерам их охранять, Рожественский повел оба свои броненосца к входным створам, изготовившись к бою и распорядившись, чтобы «Уссури» держался рядом, а после начала перестрелки с батареями вне перелетов, но на расстоянии чтения сигналов.

Башни были развернуты к берегу, орудия заряжены. Ждали только появления целей. В 08:15 с мыса Камасусаки наконец открыла огонь японская батарея. Но еще до этого ее позиции были обнаружены с шара, передавшего ориентиры на броненосцы, после чего ее углядели и из артиллерийских рубок. Так что первые залпы с обеих сторон прогремели почти одновременно. Хотя затем русские пушки стреляли чаще, первыми пристрелялись японцы. Противник попался опасный, опытный.

Батарея оказалась шестиорудийной, калибром примерно в 120–150 миллиметров, но, судя по всему, не скорострельной, так как за те пять минут, что русские шестидюймовки нащупывали ее расположение, японцы успели дать только семь залпов, добившись накрытия второго в строю «Бородино» уже четвертым. В 08:20 открыла огонь еще одна батарея со второго входного мыса, занявшаяся «Орлом». Там оказалось четыре тяжелых пушки, тоже стрелявших достаточно точно, хотя тоже не часто.

Как только японские снаряды начали рваться в опасной близости от броненосцев, Рожественский прекратил сближение, повернув по дуге, обходящей вход в пролив. Держа двенадцать узлов хода и удерживая дистанцию в тридцать пять кабельтовых до батарей, он начал обстреливать южный мыс со своего флагмана, а «Бородино» приказал бить по северной батарее.

Пока русские распределяли цели и пристреливались, японцы продолжали точно укладывать свои залпы под высокие борта «Суворовых». Несмотря на приличную дистанцию и резкие маневры, сбить пристрелку не удавалось. Более того, среднекалиберная батарея начала стрелять заметно чаще. Уже в 08: 23 «Бородино» получил первое попадание, пришедшееся в броню средней батареи.

Снарядом вдавило внутрь верхний край плиты позади средней шестидюймовой башни, в результате чего взрывная волна и осколки проникли в батарейную палубу, вызвав там возгорание матросских коек, которыми были обложены вентиляционные шахты кочегарок. Дым от этого пожара, быстро потушенного, все же втянуло через поврежденную вентиляцию к котлам, до крайности осложнив работу котельной команды первого отделения кормовой кочегарки.

Спустя две минуты снова попадание в «Бородино». На этот раз в небронированный борт впереди кормового каземата. Снаряд прошил обшивку и ударился в броню барбета кормовой башни, где и взорвался без особенных разрушений.

Почти сразу за этим тяжелый снаряд разорвался на рострах «Орла», взметнув вверх столб дыма и пламени, но пожара не было.

К половине девятого броненосцы надежно пристрелялись по своим целям и начали разворот на второй боевой галс. По сигналу с «Орла» они оба одновременно развернулись через левый борт, снова открыв огонь. Во время выполнения этого маневра в кормовую башню «Орла», разворачиваемую на другой борт, угодил тяжелый снаряд, заклинивший ее почти в диаметральной плоскости.

После завершения разворота «Орел» и «Бородино» оказались на полмили ближе к берегу и возобновили обстрел. Из-за уменьшения дистанции теперь уже смогли открыть огонь и шрапнелью на пределе дальности по трубке. Но и форты, уже через три минуты почти скрывшиеся из вида за столбами вздымаемой взрывами снарядов земли и каменной крошки, смогли ввести в дело свои более мелкие батареи. С каждого из мысов открыли огонь еще по десятку орудий, большей частью скорострельных.

Море вокруг броненосцев буквально вскипело от всплесков, но попадания наоборот прекратились. Точно определить дальность японцам не удавалось. Более того, явно серьезно страдая от нашего огня, наиболее опасные японские батареи стреляли теперь реже и не из всех орудий.

Довольно скоро противник смог снова организовать свой огонь, сосредоточив стрельбу больших орудий на ставшем после разворота замыкающим «Орле», а «Бородино» закидывали десятками мелких, в основном 76-миллиметровых снарядов. Их калибр удалось узнать после того, как один из них, прошив навылет коечные сетки и противоосколочную защиту из котельного железа, застрял в наружной обшивке первой трубы, так и не взорвавшись. Попаданий тяжелыми снарядами в этом галсе не было, зато броненосцы очень удачно положили несколько залпов по своим целям, снова сбив японцам прицел и темп стрельбы.

В 08:58, когда броненосцы готовились к развороту на третий боевой галс, с шара сообщили, что видят дымы больших кораблей на юге, примерно в двадцати пяти милях. И они быстро приближаются. С запада и юго-запада тоже показались несколько отрядов небольших судов, а севернее, в районе Окочи, видны четыре быстроходных корабля, предположительно крейсера. До них было около двадцати миль, и они шли к транспортам.

Это было как гром среди ясного неба. Появление сразу стольких японских отрядов, да еще и с разных румбов одновременно, могло означать только то, что нас тут ждали и позволили самим залезть в расставленный заранее капкан, проигнорировав все отвлекающие маневры. Такое было возможно только если знать весь план операции напрямую из нашего штаба. Вычислить возможность нашего появления здесь, да еще и с обозом, было просто не реально.

О штурме Цусимы теперь никто уже не думал. Броненосцы отменили очередной разворот перед батареями и двинулись к конвою, до прояснения обстановки. Весь походный штаб командующего на мостике флагмана обсуждал варианты предстоящего боя и прорыва обратно во Владивосток, а «Орел» и «Бородино», тем временем, продолжали следовать на север, быстро выйдя уже на предельные для шестидюймовок дистанции. Хотя они продолжали стрелять по своим целям на берегу, эффективность этой стрельбы быстро сошла на нет.

От адмирала Небогатова до сих пор не было никаких известий. Но если раньше это никого не тревожило, то теперь сведения о месте, курсе и скорости его отряда были бы очень кстати. Пять его броненосцев и шесть эсминцев могли принципиально изменить ситуацию. Но связаться с ним не было никакой возможности. Мешали японцы. Да и расстояние до второй боевой группы, по прикидкам штурманов, было еще гораздо больше радиуса действия их станций беспроволочного телеграфа.

Судя по тому, что весь, или почти весь, японский флот был здесь, Небогатова оставили в покое, и он, скорее всего, сумел сохранить свои корабли. В случае объединения с ним появлялись шансы отбиться, хотя и не большие. Теперь нужно было думать, как прорваться на соединение с его отрядом с наименьшими потерями. В том, что их уже не избежать, понимали теперь все.

В самый разгар совещания на мостик поднялся лейтенант Гирс, чтобы доложить, что повреждение кормовой башни исправлено. Сообщив об этом командиру, он уже развернулся, чтобы вернуться на свой пост, но Рожественский остановил его, спросив: «Какой вариант действий в данной ситуации вы бы выбрали?»

Лейтенант, уже знавший о приближении японских отрядов со всех мыслимых румбов, сразу ответил, не задумываясь:

– Конечно, атаковать!

Это вызвало поначалу горькую усмешку у многих, кто был на мостике, но то, что было сказано в обоснование этого предложения, заставило задуматься.

Изложенный Гирсом план был прост и потому выполним. Он предлагал развернуть броненосцы и, быстро сблизившись, расстрелять японские батареи скорострельной артиллерией с минимальной дистанции. Одновременно он предлагал бросить крейсера, а следом за ними и транспорты, кстати, теперь неплохо вооруженные, в сам пролив, для его «зачистки» от японских миноносцев и любых других судов, могущих представлять опасность.

Искать их не придется. Сами на нас бросятся. Но в этом случае мы будем иметь атаку десятка миноносцев с одного направления, которую легче отбить сосредоточенным огнем. А уже покончив с японцами в Цусима-зунде, можно спрятать там конвой. Даже если кто-то из пароходов или крейсеров и нарвется на торпеду, то в таком случае его можно будет успеть дотащить до берега.

Зато потом броненосцы и оставшиеся боеспособными крейсера, не связанные по рукам и ногам заботой об обозе, вполне смогут постоять за себя. Не впервой! Если же мы примем бой в широком Корейском проливе, то на нас навалятся со всех сторон и непременно транспорты вырежут, не сразу, так с темнотой.

Выслушав лейтенанта, Зиновий Петрович кивнул, подумал немного, а потом сказал, обращаясь уже к своему штабу: «Как видите, господа, все просто. Конечно, рискованно, но, черт возьми! Как красиво!» После чего поблагодарил Гирса за службу и затребовал с шара последние данные о противнике.

Далее приказы следовали один за другим. Броненосцы развернулись все вдруг, начав набирать ход. Крейсера и транспорты, не терявшие скорость в развороте, обгоняли их, держась правее и перестраиваясь в клин. При этом резвые «Камушки» вышли в голову короткой колонны главных сил, приготовившись открыть огонь по фортам. Русские опомнились, и теперь пришел их черед удивлять.

В 10:30 с тридцати пяти кабельтовых снова открыла огонь батарея с мыса Камасусаки. Дав первый залп по броненосцам, она затем перенесла огонь на вырвавшиеся вперед, наши малые бронепалубники. Однако те шли слишком быстро, и она вновь перенесла огонь, на этот раз уже на «Донского». Вследствие этого метания между целями в этот раз все снаряды прошли мимо. Вторая батарея сразу начала обстрел приближавшихся броненосцев, но успеха также не добилась.

Наши корабли, даже транспорты, активно отвечали. Но, в отличие от медлительных японских пушек, к тому же часто переносивших огонь, стреляли вполне результативно. Огонь их скорострелок, сосредоточенный по сравнительно небольшим площадям японских укреплений, быстро достиг максимально возможной плотности и был просто подавляющим.

В результате малокалиберные батареи противника, несколько замешкавшиеся, начали стрелять, уже почти не видя своих целей за клубами пыли и дыма от разрывов русских фугасов на своих позициях и рядом с ними. К тому же оба форта почти сразу накрыл дождь шрапнели, от которого не спасали бетонные и каменные брустверы вокруг орудийных двориков. Но ответный огонь с берега не прекращался. На Камасусаки оказались явно скорострельные пушки, очень опасные при столь стремительном сокращении дистанции.

Русские быстро приближались. К моменту максимального усиления ответной стрельбы батарей «Камушки» уже на полторы мили обогнали шедшие уступом к берегу броненосцы, а также «Донского» и «Мономаха», державшихся на их правом траверзе. За «Князьями», невзирая на близкие падения дававших случайные перелеты японских залпов, усердно дымили коммерческие крейсера и транспорты. А над всем этим высоко в небе висел кривой колбасой змейковый аэростат.

Благодаря ему, стало известно, что японцы готовятся к встрече. С шара сообщили, что во внутренней акватории усилилось движение. Малые японские суда, опознанные как миноносцы, числом около десятка, строятся во фронт в глубине пролива под северным входным мысом и явно готовятся атаковать.

Получив это известие, Рожественский приказал «Жемчугу» и «Изумруду» взять на два румба вправо, чтобы, обойдя северное оборонительное заграждение с запада, выйти на траверз прохода между мысами и северным и южным оборонительными минными полями. Это позволяло простреливать почти весь внутренний пролив и контратаковать обнаруженные миноносцы, войдя в Цусима-зунд средним фарватером. Остальные корабли, кроме броненосцев и «Уссури», обеспечивавших их стрельбу, должны были следовать за крейсерами второго ранга максимально возможным ходом, чтобы как можно быстрее убраться из секторов обстрела с батарей.

«Орел» и «Бородино» продолжали движение вдоль берега, огибая минные поля с запада и стреляя по носовым секторам из всех башен по обоим фортам. Огонь японских пушек теперь был уже совершенно неуправляемым и не опасным. Их снаряды ложились с большим разбросом и вразнобой. Тем не менее, иногда они рвались и в плотном строю русского конвоя. Один такой шальной снаряд угодил в грот-мачту «Кубани», срезав ее чуть выше надстройки. Оборвав рангоут, а вместе с ним и антенны радиотелеграфа, она рухнула на левый борт.

В 10:43 «Камушки» начали ворочать влево, ложась на курс в Цусима-зунд. Они быстро пересекли курс броненосцев, проскочив у них под носом, приближаясь к проходу. К этому времени с наших крейсеров уже видели в проливе семь японских миноносцев и четырех-трубный истребитель, разворачивающихся в лобовую атаку. Дав еще несколько прощальных залпов по батареям, «Жемчуг» и «Изумруд» приготовились к яростной рубке на встречных курсах. Вехи японского среднего фарватера были теперь хорошо видны, так что навигационных трудностей не возникало. Курс крейсеров откорректировали строго вдоль промежутка между северным и южным минными полями.

«Жемчуг» вышел вперед, а «Изумруд» правил в проход строго за ним. В 10:45 в его левый борт угодил снаряд среднего калибра с северной батареи. Пробив обшивку в одном футе над ватерлинией в корме, он срикошетил от корпусных конструкций вниз и разорвался под жилой палубой. Офицерские жилые помещения сразу заволокло удушливым шимозным дымом, но пожара не было. Хотя защитная палуба и не была пробита, от удара в броню корму изрядно тряхнуло, от чего нарушилась работа рулевого привода, и крейсер резко бросило вправо. Но почти сразу он снова встал на прежний юго-восточный курс, оказавшись лишь немного правее собрата и удержавшись на безопасном фарватере. Хода не сбавляли, и скоро от устья пролива русские крейсера отделяло уже менее мили.

Тем временем закончившие боевое развертывание японцы накатывались на русский авангард лавой с носовых углов левого борта. В 10:51 до них по дальномеру было 32 кабельтова, и «Жемчуг» начал пристрелку. Его почти сразу поддержал справившийся с повреждением «Изумруд». Ход наши по-прежнему не сбавляли, японцы тоже не жалели ни угля, ни машин, так что дистанция сокращалась очень быстро.

Вскоре орудия крейсеров второго ранга перешли на беглый огонь, стремясь выбить ближайшие к ним миноносцы. Остальных пытались отсечь заградительным огнем шедшие следом на пределе возможности машин «Донской» с «Мономахом», также уже повернувшие к проходу, срезавшие угол и прошедшие уже за кормой «Орла» и «Бородино», двигавшихся на юг и часто бивших по берегу.

Суда обоза тянулись за «Князьями», растянувшись в неровную колонну. «Днепр», «Терек», «Кубань» и «Урал» вели довольно точный огонь по мысу Камасусаки, благо до него было совсем недалеко. Начавшая было часто отвечать нам батарея на этом мысу, закидываемая снарядами почти с прямой наводки, явно сбавила темп, и мазала. Японцам сейчас крепко доставалось. С палуб транспортов все имевшиеся пушки тоже часто палили, но они уже стреляли куда придется. Об управлении их огнем никто не задумывался, да и возможности такой не было.

Все держали максимально возможный ход. При этом имевшие гораздо более мощные машины вспомогательные крейсера быстро сокращали расстояние до своего непосредственного прикрытия, в то время как пароходы не поспевали за ними, постепенно оттягиваясь им за корму. Перегруженный и взрывоопасный «Анадырь» вообще шел в самом хвосте, из-за своей огромной массы медленнее всех набирая скорость.

Спустя всего четыре минуты после начала решительного броска от наших головных крейсеров до противника было уже меньше мили. Пяти и трехдюймовки били с максимальной частотой, но целей было слишком много, и приближались они слишком быстро, полностью игнорируя кинжальный огонь. Многочисленные попадания, как многим казалось, бесследно поглощались серыми корпусами накатывавшейся миноносной волны, постоянно стряхивавшей с покатых палуб водопады от близких всплесков.

Только головной двухтрубный миноносец нехотя начал травить пар после нескольких попаданий 75-миллиметровых снарядов, да корма истребителя после удачного накрытия главным калибром «Изумруда» горела, разбрасывая вверх и в стороны взрывающиеся патроны из кранцев первых выстрелов ютового орудия. Остановить, да и то уже в последний момент, удалось только одного миноносца, четвертого в японском строю, полностью скрывшегося в облаке пара от взрыва собственного котла, за несколько секунд до того как остальные вышли на дальность торпедного залпа.

Мешкать со стрельбой японцы, естественно, не стали. В 10:56 два ближайших к «Камушкам» миноносца выпустили одну за одной по две торпеды в наши крейсера. Дальность в момент залпа не превышала двух кабельтовых, углы атаки были оптимальными, так что вероятность поражения целей была достаточно высокой. Но японцам этого показалось мало, и спустя две минуты еще двое также отстрелялись своими минами с еще меньшей дистанции, правда, уже наспех.

Торпедные залпы были хорошо видны, так что после первого же из них шедший головным «Жемчуг» положил лево руля, бросившись на полном ходу в середину японского строя, вынудив противника шарахнуться в разные стороны. А державшийся позади него и чуть правее «Изумруд», наоборот, отвернул вправо, от противника, пытаясь уйти с пути направленных в него мин.

Благодаря этим резким маневрам, крейсера уклонились от первой порции торпед, но теперь они разделились. «Жемчуг», прорезав японский строй, постоянно меняя курс и стреляя на оба борта, смог подстрелить еще один большой двухтрубный миноносец, вогнав ему снаряд из левого шканечного орудия в машину. При этом крейсер благополучно избежал еще нескольких торпед, начав разворачиваться на обратный курс, уже за спиной у японцев, и не прекращая стрелять им вдогонку.

А «Изумруду» не повезло. Едва увернувшись от двух торпед, прошедших вдоль левого борта, на короткое время он снова потерял управление и больше минуты несся прямо на скалы мыса Эбошизаки. Поврежденный недавним попаданием снаряда с береговой батареи привод руля снова отказал и не позволил вовремя отвернуть от оказавшегося после маневра уклонения впереди по курсу берега. Пытались сманеврировать машинами, но не успели, а когда восстановили работу привода и положили наконец руль лево на борт, было уже поздно. Крейсер на большом ходу выскочил на мель северо-восточнее мыса Эбошизаки.

Под днищем заскрежетали камни, а затем последовал резкий удар. Все попадали с ног. Из первой трубы выбросило пар, как позже выяснилось, лопнули трубки в двух котлах, а сами котлы сместились с фундаментов, разорвав паропровод. Нос поднялся из воды больше чем на фут, появился небольшой крен вправо. Едва люди успели встать на ноги, а орудия вновь открыли огонь по проскакивавшим мимо японским миноносцам, крейсер потряс мощнейший сдвоенный взрыв.

В 11:06 в борт сидевшего на камнях крейсера ударила торпеда. Попадание пришлось в район кормового артиллерийского погреба и вызвало детонацию боезапаса. Силой взрыва напрочь оторвало корму, которая тут же затонула. Кормовое машинное отделение было разрушено, машину разбило. Упали две мачты и задняя труба, а бронепалубу завернуло вверх как жестянку. Начался сильный пожар позади второй трубы и в жилой палубе.

Через пробоины от камней быстро заливало носовые погреба и первую кочегарку, а с кормы через поврежденную взрывом переборку вода поступала в третье котельное отделение. Во второй кочегарке и первом машинном отделении тоже имелись серьезные течи. Электричества и пара не было, так как кроме повреждения паропроводов еще и выбило предохранительные клапаны всех уцелевших после аварии и взрыва котлов.

Стодвадцатки, не разбитые взрывной волной и осколками, заклинило от мощнейшего сотрясения, вызванного взрывом, и они не могли действовать. Их пытались ввести в строй, но ремонт был невозможен из-за быстро разраставшегося пожара и начавшейся из-за него детонации беседок с боеприпасами, приготовленных к бою и теперь разбросанных по палубе. Все, кто уцелел, боролись с огнем, пытаясь остановить его продвижение.

Откачивать воду было нечем, пожары тушить тоже. Уже начали рваться снаряды на замершем носовом элеваторе подачи боезапаса, разбрасывая горящий порох из гильз, сыпавшийся и в погреб, который также пришлось затопить. В 11:12, очнувшийся после ранения и контузии, полученных при взрыве, командир крейсера капитан второго ранга Ферзен приказал экипажу покинуть корабль и спасаться по способности.

Вскоре огонь охватил весь остов «Изумруда», сотрясаемый постоянными взрывами. Остатки его экипажа, плававшие в воде на пробковых матрасах и жилетах, были спасены в самый разгар боя шлюпками с «Камчатки» и «Анадыря», маневрировавших рядом и бивших почти в упор по мелькавшим со всех сторон японским миноносцам, рвущимся к другим транспортам. Из 350 членов экипажа крейсера в живых осталось 208 человек. Из них 43 были ранены, в том числе командир, старший офицер капитан второго ранга Паттон-Фантон-де-Веррайон и стармех штабс-капитан Семенюк.

* * *

«Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», возглавлявшие входящий теперь в Цусима-зунд вслед за головной парой крейсеров конвой, перенесли огонь всех способных бить в нос орудий на приближавшиеся миноносцы лишь немногим позже, чем крейсера второго ранга. Частая стрельба их скорострелок была довольно точной, серьезно осложняя японцам атаку. Идя в полутора милях за «Камушками», «Князья» прекрасно видели, как шестерым японцам удалось проскочить сквозь наш авангард.

Хотя один из этих шести заметно парил, а единственный в японском строю истребитель еще дымился в корме, после прямого попадания и последовавшего пожара, сохранившие ход японцы были все еще очень опасны и не думали отворачивать в сторону.

Наши старые крейсера и тянувшиеся им в кильватер на максимальной скорости транспорты с пароходами-крейсерами в голове колонны схлестнулись с противником в самом устье пролива, уже миновав оборонительные заграждения, что позволило судам с десантом начать маневр уклонения в сторону гавани Озаки, выиграв пару кабельтовых дистанции. Со всех кораблей яростно стучали выстрелы скорострелок, посылая почти в упор снаряд за снарядом в низкие и верткие миноносцы.

В азарте попадали и по своим. К счастью, большинство таких попаданий было снарядами калибра 37–47 мм, почти безвредными для крупных кораблей. А 120-миллиметровая граната с «Калхаса», разорвавшись в помещение гальюна кондукторов на «Мономахе», разворотила только канализацию. Чуть позже еще два трехдюймовых снаряда, прилетевших в «Донского» явно тоже с кого-то из конвоя, угодили в броню пояса, так что обошлось без жертв и заметных повреждений.

Огонь «Жемчуга» и «Изумруда» несколько проредил правый фланг японской цепи, чем воспользовались транспорты, начав склоняться к югу в образовавшуюся прореху. Вскоре им удалось выбить еще одного миноносца, потерявшего ход, но почти сразу голова обоза сошлась с противником в упор. Именно в этот напряженнейший момент взорвался выскочивший на мель «Изумруд», а японцы выпустили еще несколько торпед.

Сколько их было, никто сказать не мог. Две из них видели, когда они проскочили между крейсерами, безвредно уйдя к берегу, а одна угодила в нос «Владимира Мономаха» почти сразу за форштевнем. Взрывом сорвало якорь с полки и выбросило его в воду, оборвав цепь, а таранный шпирон свернуло вправо, отчего шедший на полном ходу крейсер резко бросило в правую циркуляцию. В пробоину хлынула вода.

Кроме торпеды в «Мономаха» попало еще несколько мелких снарядов с миноносцев. Нанести серьезного урона они не могли, из-за незначительного калибра, но близким разрывом одного из них был сильно контужен в голову командир крейсера капитан первого ранга Попов, находившийся не в рубке, а прямо на мостике, чтобы лучше видеть, что творится вокруг. Фуражку сбило с его головы и буквально разодрало в клочья. Осколком сильно рассекло лоб, и кровь заливала ему глаза, но он, прижав к ране быстро промокший носовой платок, оставался в сознании и еще какое-то время продолжал командовать кораблем.

Считая свой крейсер уже потопленным, он приказал сбавить обороты, чтобы уменьшить напор воды, и править к берегу, надеясь приткнуться к отмели. «Мономах» плохо слушался руля и быстро садился носом, но продолжал часто стрелять по миноносцам. Несмотря на быстро прибывавшую воду, все же удалось добраться до мыса Эбошизаки и выброситься на его отмели меньше чем в полумиле западнее сильно горящего «Изумруда».

Здесь Попов приказал прекратить огонь и покинуть корабль. Этот приказ вызвал недоумение у старшего артиллериста лейтенанта Нозикова и вахтенного начальника лейтенанта Мордвинова 2-го, бывших в этот момент на мостике. Они считали, что нужно продолжать бой, ведь артиллерия еще действует. К ним сразу присоединился старший штурман лейтенант князь Максутов, заявивший, что крейсер надежно сидит на камнях и скорая гибель ему не грозит, если, конечно, не подорвут миной, как «Изумруд».

Вскоре стало ясно, что командир «не в себе» из-за ранения и контузии. Он едва стоял на ногах и начал явно заговариваться, теряя связь с реальностью. Его отправили в рубку и там основательно перевязали рану на голове, а из низов, где он выяснял серьезность повреждений, вызвали старшего офицера капитана второго ранга Ермакова. Поднявшись на мостик, он принял командование, а командира под присмотром младшего судового врача Лободы и священника отца Аполинария свели вниз.

Трюмные, под руководством поручика Эльтсберга отчаянно боролись с распространением воды. Старые переборки совсем потеряли прочность и просто рушились под напором моря, но после того, как приткнулись к отмели и встали без хода, затопления удалось остановить. Носовая переборка переднего погреба опасно прогибалась, обильно сочась по швам, но вовремя выставленные подпоры не дали ее смять. Воду из погреба успевали откачивать, и дальше она не пошла. В первом котельном отделении от удара о дно приподняло настил вместе с фундаментом первого котла. Хотя паропровод выдержал, котел срочно вывели из действия, перекрыв клапаны и стравив пар. Междудонное пространство под кочегаркой затопило, но течи в настиле оказались незначительными, и их заделывали подручными средствами. Через пробоины от камней в правом борту залило нижнюю угольную яму второй кочегарки, но задраиванием угольных горловин затопление котельного отделения удалось предотвратить. Сама вторая кочегарка и машина вообще не пострадали. Крен и дифферент не увеличивались. Пар был, электричество не пропало. Снарядные элеваторы исправно поднимали наверх беседки со снарядами, немедленно выпускавшиеся по японцам. Бой продолжался, и для «Мономаха» тоже.

Разминувшись на большом ходу с нашими старыми броненосными крейсерами и ворвавшись в строй транспортов, японцы выпустили всего две торпеды, прошедшие перед носом «Терека», в которого они были нацелены. После чего лишь стреляли во все стороны из своих, еще уцелевших мелких пушек, почти не нанося ущерба, но поплатившись за это потерей еще одного корабля, получившего менее чем за минуту четыре попадания среднекалиберных снарядов и начавшего быстро садиться кормой и ходить кругами. Его сразу же закрыло сплошной стеной всплесков, так как артиллеристы почти со всех пароходов начали бить именно по нему.

Кроме этого японца комендоры с транспортов в начавшейся свалке вкатили два 120-миллиметровых снаряда в «Камчатку», пробив вспомогательный котел и один трехдюймовый в «Жемчуг», без последствий для людей и техники. А также более двух десятков трехдюймовых и более мелких в пароходы-крейсера и остальные корабли обоза, убив восьмерых и переранив около тридцати пехотинцев и моряков, чем многократно перекрыли результативность японского обстрела. Заставить их прекратить пальбу даже уже после того, как противник исчез из вида, удалось не сразу.

* * *

Когда конвой вошел в Цусима-зунд, вспомогательный крейсер «Урал» сразу вырвался вперед, двинувшись полным ходом к югу и начав вскоре вилять на курсе, как будто вышло из строя рулевое управление. Он не реагировал на сигналы с флагмана транспортной группы «Камчатки», приказывавшие вернуться и занять позицию западнее мыса Имозаки, под которым была назначена стоянка «Тереку» и «Калхасу», где «Урал» их должен был охранять. Только через десять минут беглец внезапно остановился, почти сразу после этого начав разворачиваться. Но до назначенного ему места до конца боя он добраться так и не успел.

Причина такого поведения выяснилась быстро. У командира крейсера капитана второго ранга Истомина просто сдали нервы. На протяжении всего перехода эскадры с Балтики он был сторонником сдачи корабля японцам без боя. Из-за чего даже возникла серьезная ссора с артиллерийским офицером лейтенантом Колокольцевым, с трудом сглаженная переводом вспыльчивого молодого лейтенанта на «Ослябю».

После этого случая и последовавшей за ним беседы с Рожественским Истомин более не высказывался в подобном духе и даже сумел наладить обучение команды борьбе за живучесть и ведению прицельного артиллерийского огня по быстроходным маневрирующим целям, а также ставшие обязательными на эскадре шлюпочные тренировки с высадкой на берег или на борт другого судна. Но, как выяснилось еще во время рейда к западному побережью Японии, в бою он сразу терялся. Вот и сегодня оказался, мягко говоря, не на высоте.

Решение о его списании на берег «по болезни» уже было принято, но до выхода в море заменить его не успели. И вот теперь, как только японские миноносцы схлестнулись с нашими крейсерами, он впал в истерику и приказал идти полным ходом к берегу прямо по минным полям, чтобы, выбросившись на отмель, спасти людей и сдаться в плен. Возражений офицеров командир «Урала» совершенно не слушал и даже выхватил револьвер, которым угрожал всем, кто пытался приблизиться.

Поскольку в машину он успел приказать дать самый полный вперед и теперь не подпускал никого ни к машинному телеграфу, ни к переговорным трубам, снизить ход не удавалось. Только когда до низов добежал посыльный с приказом старшего офицера, крейсер встал. Но к этому времени на мостике уже навели порядок.

Рулевой квартирмейстер Астахов, видя помешательство своего командира, не стал сразу править к берегу, благополучно введя огромный пароход во внутреннюю акваторию и лишь тогда положив право руля. Обнаружив это, Истомин начал угрожать револьвером и ему, обвиняя в измене и угрожая трибуналом, и, в конце концов, вытолкнул матроса из-за штурвала и даже выстрелил ему в ногу, после чего сам попытался встать к рулю. Но ему не дали.

Воспользовавшись возникшей потасовкой, находившиеся в тот момент на мостике лейтенанты Ширинский-Шихматов и Чеглаков, вместе с мичманом бароном Шиллингом скрутили командира, связав его чем попало. При этом Истомин кричал, бился в истерике и даже кусался. Крейсером управлял в это время штурманский офицер подпоручик Василенко-Иваницкий.

Взяв под контроль свой корабль, офицеры начали выводить его на предписанную позицию, оставив связанного капитана второго ранга лежать на правом крыле мостика, где тот продолжал биться в истерике. Вдруг он неожиданно вскочил на ноги и, как был связанный, прыгнул за борт, моментально скрывшись под водой. Остановить его никто не успел.

* * *

Тем временем, видимо расстреляв все свои торпеды, японские миноносцы не пытались повторить атаку и спешили быстрее выйти из боя, начав огибать мыс Камасусаки, преследуемые «Жемчугом» и огнем с конвоя с юга. Одновременно с запада по ним открыли огонь трехдюймовые орудия броненосцев, только что развернувшихся на обратный курс после первого галса и стрелявших по сильно горящим и почти не отвечавшим батареям на обоих мысах фугасами только на добивание. С берега к этому моменту уже не отвечали.

В итоге «Жемчуг» прикончил еще одного, броненосцы добили уже давно парившего головного, а «Дмитрий Донской» достал шестидюймовым снарядом последнего миноносца, начавшего сбавлять ход после накрытия с «Орла». А пароходы-крейсера с минимальной дистанции добили тех, что стояли без хода в самом проливе. Только оставшийся в одиночестве сильно побитый, лишившийся второй трубы и густо парящий истребитель упрямо тянул на север.

От его дальнейшего преследования отказались, так как нужно было готовиться к встрече с уже показавшимся на горизонте японским флотом. С мостиков кораблей были видны торчавшие над горизонтом мачты и трубы трех больших еще не опознанных кораблей на юге. А с севера быстро приближались «Касаги», «Цусима», «Акаси» и авизо «Яейяма» с несколькими миноносцами. Когда смолкли пушки у Цусима-зунда, они оказались всего в 8 милях от русских эскадренных броненосцев на встречном курсе, и наверняка их уже опознали.

Везунчик «Марусаме», опять оказавшись на острие самоубийственной атаки, получил около трех десятков попаданий. Из них минимум шесть снарядами калибра 120–152 мм. Из экипажа 60 человек в живых осталось только 27, в том числе единственный офицер – командир истребителя капитан-лейтенант Кобаяси. Была сбита вторая труба. Четвертая труба, вся искромсанная снарядами и осколками, не выдержав качки, упала уже на подходе к Фузану. Прямым попаданием разворочен кормовой минный аппарат, уже пустой, после ночной стычки с русскими крейсерами. Перезарядить его просто не успели, устраняя повреждения в механизме наведения. Носовой, с приготовленной к выстрелу торпедой, заклинило осколками намертво. Из артиллерии уцелела лишь одна 57-мм пушка. Руль поврежден, левая машина разбита, правая едва дышит, но ушел! Снова всех вокруг выбили, а он ушел!

К 11:20 стрельба прекратилась. Наши транспорты входили в Озаки, не встречая сопротивления. Ни с трех стоящих там пароходов, ни с берега не стреляли. Угольный склад и несколько строений на берегу в Озаки были подожжены, и этот пожар быстро разгорался. Мелкие портовые плавсредства в большой спешке пытались уничтожить экипажи больших пароходов, оказавшиеся на берегу в момент атаки.

Но успели они не много. Двинувшийся на катерах и шлюпках к берегу десант быстро пресек это безобразие. На все три судна поднялись наши матросы, перекрывшие клапаны затопления и задраившие двери переборок. Капитанов и штурманов трех захваченных больших угольщиков связали и заперли по каютам. Правда, найти какие-либо документы на мостиках и в каютах не удалось. Только кучки еще теплого пепла.

На противоположном берегу Цусима-зунда тоже была невообразимая суета, близкая к панике. Стоявшие под мысом Камасусаки два небольших парохода медленно тонули на мелководье, видимо от рук своих команд, уже почти достигших на баркасах берега. Несколько небольших портовых судов спешили укрыться недалеко от них в складках береговой линии, воспользовавшись сильным задымлением гаваней и общей суматохой. На берегу мельтешили какие-то люди, в группах и по одному.

Все японские батареи молчали. По ним еще вели беспокоящий огонь шрапнелью с броненосцев в ожидании подхода десантных отрядов. Артиллеристы конвоя, по возможности часто, также лупили фугасами по обоим фортам, несмотря на то, что они уже были не видны за возвышенностями входных мысов. Кроме того, они палили по всему, что попадало на глаза, – баржам, пароходам, причалам. Не для того, чтобы отбить возможное нападение или добить уже «мертвые» позиции. Никакой явной или потенциальной угрозы пока не было. Просто им было нужно «стравить пар». Похоже, сдали нервы.

Видя это, начальник конвоя капитан первого ранга Радлов распорядился остановить расстрел потенциальных трофеев, сигналами с мостика «Камчатки» приказывая капитанам транспортов прекратить бестолковую пальбу. Параллельно передавались распоряжения капитана второго ранга Семенова, пытавшегося с ходу организовать оборону рейдов и стоянок. В результате всего этого с «Камчатки» постоянно мигал сигнальный фонарь и сплошным потоком шли флажные семафоры. Причем слог семафоров и светограмм быстро крепчал, поскольку командование начинало выходить из себя, пытаясь восстановить управление. Вскоре эти усилия начали давать результаты.

Первоначальный план вторжения в Цусима-зунд с треском провалился почти после первых же залпов, а многие капитаны судов, так же как и их команды, впервые оказавшись в бою, просто растерялись. Однако постоянно поступавшие распоряжения от старшего начальства быстро привели их в чувство. На палубах удалось навести порядок. Стрельба и паника прекратились.

Довольно скоро тыловики занялись своими прямыми обязанностями, размещая суда конвоя по намеченным им позициям. Только «Камчатка» с «Анадырем» не дошли до своих мест и легли в дрейф недалеко от остова горящего «Изумруда», начав подбирать плавающих в воде людей. О спасении корабля, сплошь объятого пламенем, речи быть уже не могло. Попутно запросили «Мономаха» о состоянии крейсера и нуждается ли он в помощи.

Торпедированный и полузатопленный старый броненосный крейсер оказался развернут поперек пролива и прижат течением к отмели, идущей от мыса Эбошизаки, всем левым бортом. После затопления носовых отсеков дрейф и дальнейшее погружение прекратились. Крейсер сел на мель почти всем днищем с небольшим креном вправо. Передняя переборка носового погреба текла по швам, но держалась. Воду успевали откачивать. После замыкания в цепи носовой электромашины на время была обесточена носовая часть корабля. Но ненадолго. Электричество подключили от кормовой динамо-машины, пар в котлах держался, так что водоотливные средства работали бесперебойно, и дальнейшее затопление внутренних помещений удалось остановить. Артиллерия действовала, и ветеран учебного артиллерийского отряда превратился в прибрежную полуплавучую батарею, снова готовясь к бою.

Еще до того, как пароходы достигли мест своих стоянок, к небольшой пристани за мысом Эбошизаки двинулись четыре катера с «Калхаса», тянувших баркасы со штурмовой группой с «Анадыря» для зачистки южных батарей. Одновременно к северному мысу направился «Днепр», готовя все свои катера и шлюпки к спуску на воду, чтобы «зачистить» форт и захватить не затопленной хотя бы часть мелочи, прятавшейся где-то в дыму под берегом.

В это время оба уцелевших русских крейсера выходили средним фарватером, хорошо видимым, благодаря так и не убранным японцами вехам, на открытую воду западнее минных полей. Объединившись со своими броненосцами, они готовились к бою с приближавшимися с трех сторон японскими отрядами.

С «Орла» тоже все время мигал сигнальный прожектор и мелькали флажки сигнальщиков, передавая приказы для боевого развертывания оставшихся у флота сил. Шел активный радиообмен с «Камчаткой», благодаря чему Рожественский быстро узнал, что творится во внутренней акватории Цусимы, которую все больше закрывало дымом разгоравшихся в Озаки пожаров. Принимались доклады о повреждениях и занятых рубежах.

Потери в людях и корабельном составе, понесенные при штурме, оказались весьма существенными. Крейсерские силы четвертой ударной группы были ополовинены всего за полчаса. Японцы выбивали только боевые корабли, явно атаковав транспорты по остаточному принципу, судя по всему, рассчитывая прикончить их в последнюю очередь или захватить вместе с грузом и людьми.

Тем не менее, в общем и целом ситуация складывалась теперь в нашу пользу. К этому времени уже было известно, что Такесики занят нашим десантом. В восточной части пролива, где располагался этот порт, был виден дым и периодически подаваемый условный сигнал ракетами.

Связаться с «Рионом» по радио во время штурма не удавалось из-за помех, вероятно, ставившихся японскими миноносцами. Но и после их ухода восточная группа на вызовы по радио также не отвечала, несмотря на то, что фон помех заметно ослаб и с «Камчаткой» связь держать удавалось. Других способов связи просто не было, так что о ситуации в районе протоки Кусухо точных данных пока не имелось.

В итоге получалось, что к половине двенадцатого дня 20 июня, несмотря на все неожиданности, вход в Цусима-зунд, стоянку Озаки, порт Такесики и бухту Окочи мы все же отбили у японцев. Теперь нужно было все это удержать, а затем и окончательно выдавить противника с Цусимы.

Глава 3

Подавив батареи и введя конвой в Цусима-зунд, Рожественский мог контролировать внутренние воды между половинками Цусимы, по крайней мере прилегавшие к входному каналу. Получив с «Камчатки» доклад о взятии под контроль стоянки Озаки и ее окрестностей, он приказал «Уссури» с поднятым шаром укрыться там.

К этому времени радио снова действовало. Правда, сначала удавалось вести переговоры только с «Камчаткой». Но после нескольких неудачных попыток удалось наконец-то связаться с потерпевшим аварию «Рионом» и узнать положение дел на восточном плацдарме.

Опасения штабных офицеров, что прежде чем появиться у западного берега Цусимских островов, японцы успели атаковать гораздо более слабый отряд, выделенный для атаки протоки Кусухо, к счастью, не подтвердились. Наоборот, выяснилось, что там никаких объектов береговой обороны, кроме погодных неприятностей, не было.

Конечно, потери тоже были, но намеченные рубежи взять удалось. Причем сопротивление гарнизона на берегу оказалось намного меньше, чем предполагалось при разработке операции. Несмотря на потерю вспомогательного крейсера, действия восточной штурмовой группы признали несомненно удачными, учитывая обнаружившуюся готовность противника к нападению.

Но долго обмениваться депешами не было возможности. Помехи работе беспроволочного телеграфа нужно было начинать ставить снова, по мере приближения противника. Теперь все японские отряды уже были видны даже с мостиков наших кораблей, а вот японцы друг друга пока не видели, и радио, для согласования дальнейших действий, им было гораздо нужнее.

Самым логичным в сложившейся ситуации казалось попытаться разбить японцев по частям, пока они не объединились. С севера полным ходом приближались «Касаги», «Цусима», «Акаси» и «Яейяма», державшиеся в трех милях от берега. До них от мыса Гоосаки было уже всего 43 кабельтовых.

Между ними и берегом шли два отряда миноносцев в колоннах по четыре и три корабля каждый. Три больших двухтрубных миноносца в 150 тонн шли впереди, а четыре однотрубных в 90 тонн – за ними следом немного ближе к берегу. Они уже обогнали свои крейсера и были хорошо видны даже без бинокля.

Позади крейсеров виднелись дымы еще нескольких миноносцев, но сколько их и что это за миноносцы, понять пока было невозможно. Аэронаблюдатели вскоре сообщили со своей высоты, что это еще девять номерных миноносцев в двух отрядах, быстро приближавшихся с северо-запада.

На западе, юге и юго-западе хорошо просматривались несколько групп дымов, но с наших кораблей было пока не видно, кому они принадлежат, поэтому с флагмана послали запрос об обстановке на «Уссури». С шара сразу передали сигнальным фонарем краткий рапорт о том, что видно по горизонту.

Дымы на западе принадлежали еще трем небольшим паровым судам, возможно миноносцам, идущим к Цусиме. До них было примерно 9–10 миль. За ними, много дальше, видны еще дымы. Но они смещаются к северу, в сторону видневшегося на северо-западе корейского берега, и из-за большого расстояния самих судов, которым они принадлежат, было толком не видно даже с 600-метровой высоты, на которой висел аэростат. Но угрозы они, судя по всему, не представляли.

С юга и юго-запада быстро приближались три небольшие группы кораблей. Четыре истребителя поднимались вдоль берега Цусимы, три броненосных крейсера в строе кильватера шли с юга-юго-запада. А еще западнее крейсеров четыре больших двухтрубных миноносца и какой-то еще быстроходный корабль, гораздо большего чем миноносцы размера, шли северо-восточным курсом, явно на соединение с броненосными крейсерами. Но до всех них было еще более десяти миль.

Таким образом, получалось, что если атаковать северную группу противника немедленно, у нас будет примерно полчаса на ее разгром, до того, как подойдут тяжелые японские корабли с юга. В случае если контр-адмирал Уриу решит поддержать атаку своих миноносцев, шансы выбить пару его крейсеров двенадцатидюймовками до начала основного боя были достаточно высокие.

Учитывая большие углы обстрела башенной шестидюймовой артиллерии броненосцев, имелась относительная свобода маневра для уклонения от возможных атак многочисленных японских миноносцев, так же как и их отражения сосредоточенным огнем. Особенно учитывая тот факт, что они шли в двух группах, достаточно далеко друг от друга, и, следовательно, в бой будут вступать по очереди. А наличие при эскадре суперистребителя «Жемчуг» дополнительно должно было осложнить японцам выход на дистанцию прицельного минного выстрела.

В 11:15 сигналом с «Орла» «Жемчугу» и «Донскому» было приказано приблизиться к броненосцам для совместной атаки северной группы противника. Не дожидаясь окончания сосредоточения, русские броненосцы довернули к северу, ложась на встречный японцам курс, и уже спустя три минуты открыли огонь, начав пристрелку по всем четырем японским крейсерам. Наши крейсера нагоняли свои броненосцы, но пока не стреляли.

Японцы бой приняли, но сразу после первого пристрелочного залпа «Орла» головной «Касаги» положил право руля. Следом за ним последовательно отвернули резко вправо и остальные крейсера, сохраняя солидную дистанцию и пытаясь увести нас дальше в Корейский пролив.

А миноносцы, наоборот, начали прижиматься к берегу, сокращая промежутки между отрядами и разворачиваясь в двойной клин, развернутый в нашу сторону, явно собираясь прорваться в Цусима-зунд. До них в этот момент было тридцать семь кабельтовых. Атаковать «подставившегося» Рожественского ни крейсера, ни они явно не собирались.

В такой ситуации на встречных курсах миноносцы имели все шансы быстро проскочить мимо. Задержать их дальше будет уже некому. В то же время, не имея превосходства в ходе, сократить дистанцию до японских легких крейсеров также было не реально, а вероятность нанести серьезные повреждения хотя бы одному из них с 35–40 кабельтовых до их объединения с отрядами, приближавшимися с юга, была слишком мала.

Предположив, что до подхода своих главных сил Уриу вряд ли станет в одиночку атаковать Цусима-зунд, Рожественский приказал своей, еще не выровнявшейся колонне, разворачиваться «всем вдруг» через левый борт на обратный курс и бить, в первую очередь, по миноносцам из всех стволов.

Резко положив лево руля, броненосцы и крейсера заложили крутую циркуляцию, ложась на южный курс, ведущий прямо на мыс Кама-сусаки. Флагманский «Орел» теперь замыкал броненосную колонну, и с него было хорошо видно противника. Разворот на новый курс позволил спустя уже пять минут, когда маневр был завершен, открыть огонь полными бортовыми залпами, включая главный калибр броненосцев, по вырвавшимся вперед семи миноносцам со всех наших кораблей.

Считая их приоритетными целями, броненосцы начали пристрелку шестидюймовым калибром сразу после разворота, стреляя побашенно. Как только удавалось накрыть миноносную колонну какого-либо из отрядов, давали залпы башни главного калибра, поочередно.

Целиком сосредоточившись на японской мелочи, оба броненосца обстреливали удалявшиеся крейсера лишь из оставшихся шестидюймовых орудий правого борта. Причем башни стреляли под местным управлением, без данных дальномера, так как все дальномерные станции смотрели влево. Поэтому их залпы были не частыми и не слишком точными. Нащупать дистанцию до быстро отходивших и резко маневрировавших, бронепалубников не удавалось.

«Жемчуг» и «Донской», также развернувшись, шли в строе уступа к миноносцам, держась ближе к берегу немного левее главных сил, и за высокими бортами и дымом своих броненосцев не видели ни одного из японских легких крейсеров и тоже активно обрабатывали исключительно миноносные отряды.

Распределив цели еще на циркуляции, русские применили тактику массированного артиллерийского огня на решающем направлении. Крейсера и броненосцы стреляли по своим главным целям очень хорошо, и оказавшиеся под точным и частым огнем с 23–25 кабельтовых японцы не выдержали и отвернули почти сразу. Причем один миноносец заметно парил после близкого разрыва 305-миллиметрового фугаса.

Отбив японцев, броненосцы взяли вправо на два румба, собираясь обойти оборонительные минные заграждения с запада и выйти из дымного шлейфа разгулявшихся пожаров на входных мысах и в Озаки, чтобы осмотреться. Как только снова стал виден наш воздушный шар, с него запросили доклад об обстановке. Но и без этого уже было видно, что кольцо японских кораблей окончательно сомкнулось вокруг устья Цусима-зунда.

Броненосцы держали высокую скорость хода, чтобы встретить противника как можно дальше от входа во внутреннюю акваторию Цусимы. Времени на перестроение уже не оставалось, поэтому флагман Рожественского не возглавлял свой отряд, а все так же был замыкающим короткой колонны. К тому же в данный момент такая позиция позволяла видеть все маневры японских крейсеров не только у горизонта слева по курсу, но и за кормой, на северо-западе, а также передвижения минных отрядов противника, давая более полное представление об общей ситуации.

Достигнув траверза мыса Камасусаки, Рожественский приказал крейсерам развернуться на обратный курс, преследовать отступающие миноносцы и прикрывать Цусима-зунд с северных румбов, а сам с обоими броненосцами двинулся на юго-запад, навстречу главным силам японцев. При этом броненосцы продолжали бить себе за корму, провожая откатывавшихся на север японцев и не давая им опомниться. Кормовые двенадцатидюймовки и башни среднего калибра дали еще три залпа, но подбить еще кого-нибудь не удалось.

Проходя мимо прохода на внутренний цусимский рейд, на показавшийся слева, у мыса Эбошизаки, в просвете пелены серой гари «Анадырь» прожектором передали приказ: «Навести порядок на берегу! И приготовиться к отражению атаки!» Тем временем замигал фонарь в корзине аэростата, передавая подробности общей картины окружения.

Получив от аэронаблюдателей точные пеленги на все японские отряды, дальность до них и их численность, все это тут же нанесли на боевой планшет в рубке «Орла». Командующий, поднявшись в артиллерийскую рубку флагмана, к этому времени уже успел вполне сносно осмотреться лично, передав прямо оттуда распоряжения относительно нового боевого курса.

* * *

Японские бронепалубные крейсера, спускавшиеся с севера, оказавшись под обстрелом и видя начало нашего поворота в их сторону, добавили хода и повернули на семь румбов к западу. Сближаться с броненосцами на опасную дистанцию контр-адмирал Уриу не хотел, вполне резонно опасаясь нахвататься тяжелых снарядов еще до того, как сам сможет хоть как-то ответить. Дистанция перестала сокращаться, а когда Рожественский развернулся на обратный курс, начала увеличиваться.

Однако вскоре, сначала разглядев окончание маневра противника, а затем, убедившись, что главный калибр обоих «Суворовых» стреляет на противоположный борт, Уриу понял, что на него обращают мало внимания. Провожаемые только редкими всплесками снарядов среднего калибра, его крейсера довернули также к югу, ложась на юго-западный курс, начав пристрелку по второму в строю «Бородино» с 45 кабельтовых. Подходить ближе он все же не решился.

По сигналу с «Касаги» остановленные было японские миноносцы вскоре прекратили свое отступление. Объединившись с двумя другими миноносными отрядами, шедшими из Фузана, они развернулись снова к Цусима-зунду. Разбегаясь все шире, сразу четыре отряда миноносцев быстро выстроились в ломаную цепь с востока на запад, возобновив прерванную атаку.

Лишь тот, что парил, продолжал ползти вдоль берега на север, все больше сбавляя ход. Видимо, ему здорово досталось. Да где-то у северо-западного горизонта еще угадывался силуэт разбитого «Марусаме», отползавшего в сторону Фузана. Но все остальные японские корабли были исправны, а их экипажи полны решимости поквитаться за все. Теперь русская эскадра оказалась зажата между молотом и наковальней и была вынуждена принять бой в крайне невыгодных условиях.

* * *

В 11:30 «Орел» и «Бородино» прикрывали южные подступы к проливу, оказавшись вдвоем против трех броненосных, трех бронепалубных крейсеров, одного авизо и одиннадцати истребителей и миноносцев, приближавшихся к броненосцам с обоих бортов. А «Жемчуг» и «Дмитрий Донской» должны были остановить пятнадцать миноносцев, атаковавших Цусима-зунд с севера и развернувшихся неровной цепью, больше чем в две мили шириной.

В начальной стадии бой распался на два участка. Северный – наши крейсера против миноносцев, и южный – «Орел» и «Бородино» против шести крейсеров, торпедной канонерки и почти дюжины миноносцев и истребителей. Но поскольку японцы со всех румбов рвались в пролив, а наши сначала пытались их остановить, а потом преследовали, в конечном итоге все закончилось всеобщей свалкой у входа в Цусима-зунд. Причем японцы неоднократно проходили через свое же минное поле, потеряв ориентацию в дыму и не зная об этом, но благополучно избежали подрывов.

В завершающий период боя видимость, особенно севернее мысов Гоосаки и Эбошизаки, до крайности осложнялась дымом из труб десятков кораблей, скучившихся на узком участке моря, а также от разгоравшихся все сильнее и практически не контролируемых пожаров на берегу, устроенных солдатами и матросами японского гарнизона.

Поскольку первоочередными целями первой волны десантов были батареи, пароходы и портовые вспомогательные плавсредства, защитить все остальное они не могли. А из-за начала японской атаки высадку второй волны вообще отменили, приказав катерам и ботам ждать у берега. Так что активно занимавшихся поджигательством японцев отлавливать было сначала некому, а затем стало уже поздно.

В таких условиях флажные и ракетные сигналы были не видны, а работу станций беспроволочного телеграфа старательно глушили как русские, так и японцы. В результате к концу боя обе стороны потеряли из вида почти все свои корабли. Управление отдельными отрядами со стороны командующих было потеряно полностью. Никто не контролировал устье Цусима-зунда, да и сам пролив и его шхеры тоже. Эти воды в течение следующего часа превратились в слоеный пирог из наших и японских отрядов и отдельных кораблей, ведущих свою собственную войну, кто как умел и мог.

Русские, имея перед собой превосходящего противника, как обычно атаковали, ломая все каноны тактики эскадренного боя. Их бросок на врага казался безрассудным, но так они снова смогли полностью реализовать все свои скромные козыри. Изначально уступая численно, они еще и разделили свои силы, и снова выиграли.

Эта короткая, но в то же время, невероятно ожесточенная схватка с самого начала не давала решительного преимущества ни одной из сторон. Но цепь небольших случайностей, совершенно не поддающихся прогнозам, подкрепленная решительными действиями всех отрядов и каждого корабля в отдельности, предопределила ее исход. Несколько позже она получила совершенно неожиданное ночное продолжение. Причем ночной раунд остался явно за японской стороной, в отличие от дневного.

И снова Цусима

Глава 1

В 11:39 «Якумо» дал первый пристрелочный залп из носовой башни по головному «Бородино», легший с большим перелетом. Дистанция по дальномеру была в этот момент 50 кабельтовых. Японские броненосные крейсера шли в строе кильватерной колонны курсом норд-норд-ост 7 градусов, и из них троих только головной «Якумо» сейчас мог стрелять, причем только носовыми залпами. Наши броненосцы были у него почти прямо по курсу, лишь чуть правее, и шли на зюйд-вест. Но одновременно с открытием огня они взяли на два румба вправо, начав явно пересекать курс японцев и получив возможность стрельбы всем своим левым бортом.

Хотя русский и японский отряды сближались на встречных пересекающихся курсах очень быстро, что создавало определенные трудности при стрельбе, управлявший артиллерией барон Гервениц приказал немедленно открыть ответный огонь. Позиция была весьма удачной, и даже за те несколько минут, что противник будет под продольным обстрелом, был шанс добиться заметного результата.

Однако ответить немедленно не получилось. Пока не были вычислены исходные данные для стрельбы, русские пушки молчали. «Бородино» дал первый залп в этом бою из носовой шестидюймовой башни только спустя полторы минуты, когда дальность уменьшилась уже до 35 кабельтовых, а за его кормой встали всплески от второго японского залпа.

Еще до того, как эти два снаряда упали в море с недолетом в два кабельтова до головного японца, дала двухорудийный залп кормовая такая же башня, положившая свои снаряды с небольшим перелетом. И снова, не дожидаясь результата, отстрелялась средняя. Затем все повторилось сначала. Поочередно разрядили свои пушки все три шестидюймовые башни с разными прицелами, причем снаряды средней легли под самым бортом японского флагмана, дав накрытие.

Следующими двумя двухорудийными шестидюймовыми залпами, снова легшими под бортом, уточнили дистанцию и параметры движения цели, после чего грянул полный залп главным и второстепенным калибром. Все снаряды кучно легли вокруг «Якумо», но попаданий отмечено не было. И сразу же, используя данные пристрелки головного, открыл огонь на поражение второй русский броненосец, также по «Якумо». На палубу японского головного броненосного крейсера обрушились тонны воды от близких разрывов, застучали по бортам и надстройкам осколки, а вскоре корпус вздрогнул и от первых попаданий.

Русские продолжали бить залпами, поочередно, что позволяло хорошо видеть всплески от своих снарядов. Пока использовали фугасы для всех калибров, и почти все они теперь рвались от удара о воду, так что всплески были приметные. Стрельба корректировалась с высоты артиллерийских рубок, не подверженных забрызгиванию, и в нее постоянно вносили поправки, так что накрытия не прекращались, не позволяя японскому флагману вести прицельный огонь.

За те три минуты, что потребовались русским для поворота на боевой курс и пристрелки, носовая башня «Якумо» дала только три залпа, легшие большими перелетами, на которые «Орел» и «Бородино» ответили десятью, уже добившись попаданий. Причем японцы снова были под продольным сосредоточенным огнем.

Начатая «Якумо» пристрелка в таких условиях явно затянулась, не позволяя стрелять остальным кораблям в колонне, так как накрытия русских броненосцев все еще не было. Японский флагман серьезно страдал от нашего огня. Никаких видимых сигналов на нем не поднимали. Курс и скорость тоже не меняли, рассчитывая, вероятно, просто перетерпеть этот кратковременный неудобный момент. Было совершенно очевидно, что на таких скоростях это не продлится долго.

Согласно правилам пристрелки японского флота и боевому приказу Номото, «для избежания путаницы при пристрелке корабли отряда могли открыть огонь только после накрытия цели флагманом». Из-за большой скорости взаимного сближения японцы просто не успевали вносить поправки, поэтому стреляли реже, чем обычно. К тому же мешала свежая погода.

В 11:42 «Якумо» открыл огонь и из носовых шестидюймовых казематов и почти сразу получил первое результативное попадание. Снаряд из 152-мм орудия «Бородино» угодил в надстройку левее боевой рубки, в основание 76-миллиметровой пушки. Взрывом уничтожило орудие, разбив приготовленные рядом снаряды. Начался сильный пожар. Горели и взрывались кранцы первых выстрелов.

Хотя повреждения были не слишком большими, на боеспособности крейсера в завязке боя они отразились заметно. Взрывами собственных снарядов и дымом от них закрыло боевую рубку со стороны русской колонны, сделав невозможным измерение дистанции, поэтому два следующих японских залпа были снова неточными. А прислуге носового каземата левого борта на верхней палубе очень скоро пришлось покинуть боевые посты из-за жара и дыма. И это было только начало.

С первых же минут боя русские громили «Якумо» совершенно безнаказанно из всех орудий левого борта. В то время как шестидюймовые башни правого борта начали наводить на быстро приближавшиеся с запада три однотрубных миноносца, навстречу которым сейчас шли броненосцы. Японские бронепалубники, как не представлявшие пока реальной угрозы, вообще игнорировались.

Пристреливавшиеся по «Орлу» с правого борта японские легкие крейсера с началом стрельбы повернули к югу и теперь уверенно шли на пересечку курса броненосцев. «Касаги», «Цусима» и «Акаси» стреляли залпами, но также не добились пока накрытия из-за большой дальности, даже несмотря на полное отсутствие противодействия с нашей стороны.

К 11:45 быстро сближавшиеся русскую и японскую броненосную колонны разделяло уже всего 25 кабельтовых, и главный калибр русских перешел на бронебои. К этому времени крейсера Уриу, все еще не успели сократить дистанцию до приемлемой. А с четырех миль при такой погоде их средние калибры были почти бесполезны.

Во всем его отряде было всего две восьмидюймовки на «Касаги». Из них только та, что стояла на баке, могла стрелять по броненосцам. Но, идя против хоть и не большой, но все же волны, «Касаги» заметно страдал от этого, так же как и остальные крейсера отряда. Брызгами постоянно захлестывало тонкую оптику дальномеров в боевых рубках, что уж говорить о прицелах палубных орудий. Возможно, поэтому они стреляли пока крайне плохо.

Тем временем короткая колонна русских главных сил вышла уже на левую скулу больших японских крейсеров, почти пересекая курс кораблей Уриу. Залпы башен гремели с регулярностью метронома. Оказавшийся под мощным продольным огнем с двух броненосцев «Якумо» не мог вести прицельный огонь, начав обильно получать попадания, в том числе и тяжелыми снарядами. Это было хорошо видно с наших кораблей. Его стрельба стала совершенно неуправляемой и редкой.

Однако те немногие минуты, что были отпущены на обстрел японского флагмана с такой удобной позиции, истекали, а добиться решающего результата так и не удалось. Почти замолчавший и горящий японец немецкой постройки не взрывался и явно не собирался тонуть. Он уверенно держал высокую скорость хода и шел вперед. Между тем, ведомый им отряд уже скоро должен был проскочить мимо броненосцев, чего никак нельзя было допустить.

Закрытые своим флагманом остальные броненосные крейсера были еще почти не видны за его дымом и, вероятно, сами так же плохо нас видели. Их никто не обстреливал. Они также не открывали огня. Но все они были готовы к бою и вполне способны прорваться к почти беззащитным стоянкам пароходов с пехотой и ценными грузами.

Просто разойдясь с ними на встречных курсах левыми бортами, можно было надеяться лишь на несколько попаданий, которые вряд ли их остановят. Зато потом придется терять время на разворот и над-сажать машины в безнадежной попытке их догнать. А где-то дальше за японской броненосной колонной скрывались еще и истребители с миноносцами, о которых знали все, кто был на постах верхней и батарейной палубы, от комендора до командиров броненосцев, офицеров штаба и самого адмирала Рожественского. И их тоже надо было как-то достать.

* * *

После тревожных известий с Цусимы Номото гнал все свои отряды, с которыми только смог связаться, на максимальной скорости. Из машин выжимали все, что могли, а из кочегаров даже больше. Оказавшись в зоне прямой видимости острова, с береговых сигнальных постов получили последние данные о противнике, оказавшиеся весьма противоречивыми. В итоге было совершенно не ясно, удалось отбить атаку на Цусима-зунд или нет.

Впереди висел над горизонтом воздушный шар непривычной формы. Это был вовсе не шар, а что-то гораздо более сложное в геометрическом смысле слова. Подробно разглядеть его с такого расстояния не было возможности, да и желания тоже. Гораздо больше внимания привлекал быстро разраставшийся столб дыма, встававший там, где должен был быть рейд Озаки.

Показавшиеся с востока третий отряд истребителей и девятый отряд миноносцев были призваны сигналом к броненосным крейсерам. Флагманские корабли отрядов подошли к борту «Якумо» для обмена информацией и согласования дальнейших действий. Времени на полноценное совещание с ними и даже со своим штабом у Номото уже не было.

Миноносникам просто приказали держаться с нестреляющего борта и любой ценой прорваться на рейд Озаки. В случае, если там русские, топить их всех, если нет, обеспечить оборону внутренней акватории Цусима-зунда также любой ценой. В возможный бой с крупными русскими кораблями у входа в пролив категорически не ввязываться. Предполагалось, что миноносцы из Мозампо и Фузана смогут также принять участие в атаке, но радио не действовало из-за помех, поэтому согласовать действия возможности не было.

Продолжая бег на север, к половине двенадцатого отряды снова рассредоточились. Броненосные крейсера теперь видели дымы нескольких небольших кораблей, направлявшихся к Цусиме с запада. Скорее всего, это были японские миноносцы, а также появившиеся справа по носу из густого дымного марева, сползавшего к северо-северо-западу от входных мысов внутреннего Цусимского пролива, два больших корабля на встречном пересекающемся курсе. Несколько западнее этих кораблей были видны дымы еще нескольких судов, но те еще скрывались за горизонтом, так что невозможно было даже разобрать – свои это или чужие.

Очень скоро шедшие навстречу корабли были опознаны как русские броненосцы типа «Бородино». Вокруг них не было видно ни крейсеров, ни миноносцев. Они шли вдвоем, прямо навстречу, явно собираясь принять бой. Это вполне устраивало японского командующего, и он приказал продолжать сближение на прежнем курсе NO-7, рассчитывая отжать русских от оборонительных минных полей и вывести миноносцы к самому устью пролива между половинками Цусимы в «тени» броненосных крейсеров, расчищая им путь своей артиллерией.

В 11:39, после недолгих колебаний, начали пристрелку из носовой башни главного калибра по головному броненосцу, хотя адмиральский флаг был поднят на втором корабле в колонне. Дистанция и пеленг на цель изменялись слишком быстро, поэтому часто стрелять не получалось. Противник в этот момент был чуть правее курса и постепенно смещавшимся влево.

Русские в ответ довернули к западу и также открыли огонь. Но в отличие от японцев, они стреляли часто. В начале казалось, что их головной броненосец беспорядочно раскидывает залпы своих средних башен, но очень быстро стало ясно, что это новый, причем неприятно быстрый, способ пристрелки. В итоге, начав пристрелку на полторы минуты позже, оба броненосца уже в 11:42 стреляли на поражение, в то время как японцы так и не пристрелялись.

Причем огонь все время велся залпами и также постоянно корректировался. Стрельба была очень точной и эффективной. Большинство снарядов теперь взрывались даже в воде, ударяя при близких накрытиях веерами разлетавшихся крупных осколков, дополнявших картину разрушений от прямых попаданий, заставлявших часто вздрагивать крейсер всем корпусом.

При этом башни главного калибра броненосцев стреляли поочередно с интервалом всего чуть более полминуты, сначала носовые, а спустя всего 35–40 секунд кормовые. Такая частота стрельбы в этих условиях была невероятно высокой и совершенно подавляющей. Попадания начались почти сразу после накрытия, но и от недолетов тоже доставалось. А отвечать на все это мог только «Якумо», закрывавший пока остальным сектора стрельбы.

Первое же прямое попадание русского броненосного главного калибра в «Якумо» встряхнуло весь корабль. Двенадцатидюймовый снаряд ударил в верхний пояс чуть впереди носового нижнего каземата. Пришедшая с носа под острым углом трехсоттридцатикилограммовая болванка не смогла проломить 127-миллиметровую бортовую плиту, но сильно вдавила ее внутрь, ударив в соседнюю такую же, которая раскололась и сдвинула с места еще одну, срезав почти все болты, которые крепили ее к обшивке.

Идя далее вдоль борта по снижающейся траектории, бронебойный снаряд уткнулся в открывшийся верхний край более толстых и массивных плит главного пояса, уже оттуда срикошетив в море и там взорвавшись. Но от его удара 178-миллиметровая броневая плита просела вниз и ушла внутрь корпуса, нарушив герметичность обшивки за броней и ниже пояса, что вызвало сильные течи в двух смежных угольных ямах левого борта.

Кроме того, рванувший под самым бортом снаряд проделал несколько подводных осколочных пробоин в этих же, уже пустых, бункерах, начавших быстро заполняться водой еще и через открывшиеся течи в заклепочном шве. От сильного сотрясения корпуса погасло электричество в первой кочегарке и отключилась вентиляция, что вызвало быстрое снижение давления пара в носовой группе котлов.

Но это было еще не все! В носовом каземате левого борта на батарейной палубе, расположенной рядом с местом попадания, из-за деформации палубного настила, вызванного ударом все этого же снаряда, намертво заклинило шестидюймовое орудие. Исправить это повреждение удалось только в базе во время ремонта.

Но кроме этого попадания имелись еще и шестидюймовые. К этому времени четырьмя такими снарядами, разорвавшимися в надстройках, повредило кормовую палубную стопятидесятидвухмиллиметровую пушку. Причем починить разбитый осколками накатник было невозможно, а из-за пожара на носовой надстройке пришлось эвакуировать людей из совершенно целого, но сильно задымленного верхнего носового каземата левого борта, на подволоке и внутренней переборке которого начала пузыриться от жара краска.

Таким образом, за первые шесть минут боя японский флагман лишился половины своей шестидюймовой артиллерии стреляющего борта, имел нарастающий крен влево, начал сбавлять ход, но так и не смог пристреляться. И это все при том, что попаданий было пока не много. Полученные от них повреждения оказались неожиданно тяжелыми. Номото, получив доклад о них, был потрясен столь мощным поражающим воздействием русских снарядов.

Нужно было срочно уводить колонну из-под продольного огня. Но повернуть к западу было нельзя, так как тогда Рожественский мог занять позицию между ним и минными отрядами, спокойно расстреливая их башнями и противоминными батареями не занятого в бою с броненосными крейсерами борта. Немного поразмыслив, Номото приказал готовиться к повороту на два румба вправо и ложиться на курс NO-33.

Этот курс вел прямо на южное минное поле входного канала. Но зато позволял ввести в дело всю артиллерию отряда, выводя из-под дыма флагмана шедшие за ним «Адзуму» и «Токива». Это позволяло им тоже вступить в бой и вести огонь самостоятельно. Об этом был поднят соответствующий флажный сигнал. К тому же появлялся шанс, разминувшись с броненосцами на контркурсах, прорваться сразу к входным фарватерам, избежав опасного приближения к русским пушкам.

Дистанция сокращалась очень быстро, и скоро броненосные колонны должны были проскочить траверз друг друга. Номото рассчитывал, что сразу после этого сможет взять левее и обойти свои же мины с запада, отодвигая от пролива русские броненосцы и одновременно прикрывая свои миноносцы.

Однако скоро стало ясно, что Рожественский не собирался пропускать никого к проливу. Уже в 11:47 он начал разворачивать свои броненосцы на обратный курс, ворочая последовательно через левый борт. Его короткая колонна должна была довольно быстро закончить этот маневр. Гораздо раньше, чем японцы пройдут мимо.

Перед самым началом разворота русских броненосцев над «Якумо» взвился исполнительный к повороту. Броненосные крейсера, вслед за своим флагманом, быстро легли на новый курс. Но еще до этого «Адзума» и «Токива» наконец увидели свои цели и спустя менее минуты открыли огонь уже все японские главные силы, в то время как русские пушки наоборот временно замолчали.

Не получая снарядов в ответ с кренящихся в циркуляции «Бородинцев», японцы быстро пристрелялись, благо дистанция была небольшой. Когда «Бородино» снова начал пристрелку, он и шедший следом «Орел» под адмиральским флагом были уже под частым обстрелом.

К тому же у русских появилась новая неприятность в виде атакующих их с северо-запада трех миноносцев. Уходя от начатой торпедной атаки, Рожественский вынужденно вел свои броненосцы на восток, буквально упираясь в японскую колонну. Теперь японцы ставили русским классический кроссинг «Т», пересекая их курс справа налево.

Уйти от этого охвата головы своей колонны поворотом вправо значило для русских пропустить противника к Цусима-зунду, закончить разворот – с большой долей вероятности нарваться на минный выстрел. Оставалось дать полный ход и идти на восток, подставившись под продольный огонь всей главной японской колонне.

Но преимущество в позиции для японцев, так же как незадолго до этого для русских, было коротким. В 11:54 броненосцы начали ворочать на северо-восток, ложась на почти параллельный с японцами курс, закончив растянувшийся маневр разворота уже через три минуты и начав отвечать в полную силу.

Теперь японская колонна была несколько впереди русской, на сходящемся курсе. Но за время вынужденного бега на восток русским удалось резко сократить дистанцию боя, снова выведя броненосцы на выгодную для своих снарядов дальность прямого выстрела. Наметившийся явный охват головы своей колонны Рожественский игнорировал, наседая на хвост японского отряда, и даже после всех резких маневров не отставал.

Было совершенно очевидно, что «загнанные» японские крейсера уступают русским броненосцам в скорости! Номото приказал дать самый полный ход, чтобы увеличить разрыв с противником и иметь возможность обойти мины с запада, не опасаясь подставиться под тараны. Но машины и так работали на пределе. Измотанные последними переходами на полных ходах машинные команды уже не могли обеспечить полной скорости, даже после того, как в кочегарки отправили все расчеты не задействованных в бою орудий. К тому же «Якумо», и так никогда не считавшийся хорошим ходоком, сбавил скорость в самый неподходящий момент из-за повреждений. Оторваться шансов не было. А минные поля быстро приближались.

В надежде заставить противника отвернуть последовало распоряжение дать торпедный залп, так как дистанция позволяла надеяться на попадания дальноходными торпедами. В течение следующих трех минут все крейсера выпустили мины из аппаратов левого борта, но поражения целей отмечено не было. Вероятно, из-за того, что русские после поворота постепенно набирали ход, все мины прошли у них за кормой.

* * *

В 11:45 «Орел» и «Бородино» открыли огонь из противоминных и шестидюймовых орудий противоположного от «Якумо» правого борта по быстро приближавшимся с запада трем миноносцам. Это были небольшие корабли второго класса с одной трубой. Они пока не пытались атаковать, но судя по их курсу, намеревались проскочить за кормой броненосцев к Озаки.

Это было вполне выполнимо, учитывая, что «Бородино» и «Орел» сейчас удалялись от пролива на юго-запад, встречая главные силы японцев как можно дальше от Цусима-зунда, а «Жемчуг» и «Дмитрий Донской» наоборот, на северо-восток, отжимая своих оппонентов, накатывавшихся на них с севера, от Цусимского берега. Таким образом, к 11:47 между мысами Гоосаки и Камасусаки образовалось свободное от русских кораблей пространство, к тому же частично прикрытое дымом.

Видя, что «Якумо» остановить не удалось, несмотря на множество попаданий, и ведомая им колонна имеет все шансы благополучно проскочить мимо броненосцев, к тому же японские миноносцы и легкие крейсера лезут к Озаки буквально из всех щелей, Рожественский приказал начать разворот через левый борт почти на обратный курс немедленно. Его позиция по отношению к броненосным крейсерам уже переставала быть выгодной.

Едва броненосцы начали маневр, вынужденно прекратив огонь и сильно клонясь вправо от резкой перекладки руля, главные силы японцев легли на северо-восточный курс, получив возможность стрелять всем бортом. Они сразу начали пристрелку. «Якумо» и «Адзума» били по «Бородино», все так же бывшему головным, и только «Токива» – по флагманскому «Орлу». Стреляли часто и точно, быстро перейдя на беглый огонь, поскольку оба наши корабля оказались под накрытиями.

С, возглавлявшего отряд легких крейсеров «Касаги» под адмиральским флагом тоже явно разглядели открывающийся вход в Цусима-зунд. Уриу повернул на пять румбов влево, ведя за собой весь свой отряд прямо к проходу между японскими оборонительными минными полями, прикрывавшими вход во входной канал с севера и юга. К тому же этот курс позволял вести огонь правым бортом со всех японских бронепалубных крейсеров, беспрепятственно подрезая корму «Орлу» и «Бородино».

Над «Касаги» взвился какой-то флажный сигнал, а затем с мостика замигал ратьер, передавая что-то, вероятно, трем миноносцам, уходившим сейчас за правый траверз колонны Рожественского. С головного из них что-то сразу отмигали в ответ, и на его мачте поползли вверх сигнальные флаги.

Сразу после этого находившиеся к этому времени всего в 23 кабельтовых к северо-западу от броненосцев японские малые миноносцы бросились в атаку. Их резкий поворот вправо был довольно неожиданным и опасным. На начатой броненосцами циркуляции их могли обстреливать только палубные трехдюймовки, причем с весьма призрачными шансами на успех из-за уходящей из-под ног палубы, перекошенной креном кораблей. А уйти из-под удара, не потеряв огневого контакта с японскими тяжелыми кораблями, было почти невозможно.

В этот момент, в дополнение ко всем предыдущим неприятностям, из-под дыма броненосных крейсеров показались, пропавшие было из вида, четыре истребителя и четыре больших миноносца, рвущиеся вдоль берега к проливу. Они оказались неприятно близко к южному входному мысу, так как серьезно превосходили тяжелые крейсера по скорости и быстро их обгоняли. У броненосцев уже не было почти никаких шансов их перехватить. По радио пытались предупредить всех, кто был в Цусима-зунде, о возможном скором появлении японских миноносцев с юга, но в эфире были сплошные помехи. Визуальной связи с нашими ни во внутренней акватории Цусимы, ни на берегу не было. Даже аэростат закрыло дымом.

* * *

Командир четвертого отряда миноносцев капитан-лейтенант Фукуда, заметив начало разворота двух больших броненосцев типа «Бородино» и получив приказ контр-адмирала Уриу прикрыть прорыв его крейсеров, не раздумывая, бросился в атаку. Он надеялся сблизиться с противником на дистанцию торпедного выстрела, пока тот не может эффективно отстреливаться.

Но его небольшие низкобортные корабли сильно теряли в скорости, повернув против почти встречной волны, а огонь русских трехдюймовок, наоборот, оказался неожиданно точным. Едва головной броненосец выровнялся после разворота, с него засверкали вспышки выстрелов. Миноносец № 30 сразу получил попадание позади трубы, начал сильно парить, теряя ход, и отвернул вправо, выходя из атаки. Из всего отряда спасся только он один.

За те несколько минут, что русские потратили на маневр, Фукуда успел сблизиться только до 9 кабельтовых, оказавшись к тому же на два румба позади левого траверза головного «Орла» на сходящемся с ним курсе. Позиция была, безусловно, не выгодной. Слишком далеко, чтобы надеяться попасть торпедами, но оптимально для современных броненосцев, комендоры которых обрушили на два оставшихся миноносца всю мощь бортовых залпов противоминных батарей и башенных шестидюймовок.

Однако, невзирая на такой плотный обстрел, японцы шли сквозь густо встававшие всплески прежним курсом, разойдясь во фронт и выжимая все из своих механизмов. Постоянно пронзая острыми носами накатывавшиеся волны, обдаваемые брызгами и осколками от близких разрывов, они уходили от накрытий резкими рывками в разные стороны и медленно нагоняли.

Настырность Фукуды в продолжении ставшей явно бесперспективной атаки объяснялась, вероятно, пониманием того, что, вися на пятках у Рожественского, как борзая на медведе, он не давал ему сразу двинуться в погоню за японскими главными силами, угрожая всадить мину в борт.

Ему было видно, как, воспользовавшись начатым противником маневром, необстреливаемые японские большие крейсера смогли пристреляться по русским броненосцам и наконец начались накрытия и частые попадания в русские корабли. Кроме того, добились-таки накрытий и крейсера Уриу, взяв Рожественского в два огня. Это должно было вскоре ослабить обстрел его уменьшившегося отряда.

Однако все попадания с броненосных крейсеров пока приходились в правый борт броненосцев. Возможно, им русские уже и не могли отвечать с прежней силой. В то время как не сильно страдавший от огня мотавшихся на волнении бронепалубников Уриу, левый борт «Орла» и «Бородино» стрелял как на учениях.

В течение следующих четырех минут настырно тянувший на юго-запад № 29 был последовательно накрыт тремя залпами шестидюймовых башен, сопровождавшимися непрекращавшимися попаданиями более мелких снарядов с головного «Бородино». Он попытался снова выйти из-под огня резкими перекладками руля с борта на борт, но поняв, что из-за этого теряет скорость и отстает, двинул по прямой, тут же нарвавшись на прямые попадания средним калибром. От полученных повреждений миноносец сразу остановился и начал тонуть. А чуть поотставший, но упрямо продолжавший атаку № 31 так же методично и быстро расстреляли с «Орла».

* * *

Покончив с миноносцами, шестидюймовки левого борта «Бородино» начали пристрелку по японским бронепалубникам, находившимся в 34 кабельтовых слева, чуть позади траверза. Башни снова стреляли без данных дальномеров, но дистанция быстро уменьшалась, так как японцы шли теперь нам наперерез. В этот момент главные русские силы двигались на восток, уклоняясь от возможных торпед с только что потопленных миноносцев, так и не закончив начатого разворота на обратный курс.

При этом они оказались в крайне невыгодном положении. Японские броненосные крейсера, повернувшие прямо на мыс Камасусаки, уже почти пересекли наш теперешний курс и сейчас три первоклассных броненосных крейсера били полными залпами из современных скорострелок в скулы «Бородинцев» с острых носовых углов, держа оба русских броненосца под частым продольным огнем.

Им активно отвечали, но кормовые башни не могли бить в нос. К тому же «Бородино» своим корпусом вскоре почти полностью закрыл для шедшего вторым в строю «Орла» все три цели. Начиная с 11:49 японцам мог отвечать только головной броненосец, причем только носовыми залпами правого борта, поэтому наш огонь был многократно слабее японского.

Кроме того, нужно было чем-то достать невидимые сейчас за японской колонной под берегом миноносцы и истребители, пока они не ворвались на рейд, где укрылись наши транспорты. Поскольку ожидавшихся японских торпед с левого борта пока так и не было обнаружено, над флагманом взвился сигнал: «Руль лево на борт». И сразу с мостика «Орла» замигал ратьер, передавая на головной броненосец предписанный курс.

В 11:53 Рожественский приказал править почти параллельно противнику, чуть сходясь с ним, держать самый полный ход, чтобы нагнать проскочившие перед носом два головных броненосных крейсера японских главных сил и постараться отжать их на минное поле у входа в пролив. Ход «Якумо» оценивался всего в 15 узлов, или даже меньше, в то время как броненосцы, по заверениям механиков, могли дать более 17, так что шансы успеть были.

Шестидюймовым башням и трехдюймовкам правого борта было приказано бить по миноносцам. На них «работали» все дальномеры. Большие японские крейсера теперь можно было гарантированно «достать», используя только башенные прицелы. Дистанция между броненосными колоннами уже сократилась до 12–15 кабельтовых и продолжала медленно уменьшаться.

Новый курс выводил «Бородинцев» к входу в Цусима-зунд почти одновременно с отрядом контр-адмирала Уриу. Дальность стрельбы для пушек левого борта стала сокращаться еще быстрее, и начались накрытия его крейсеров. Все башни левого борта били с максимальной частотой, но остановить полноценные, хоть и легкие крейсера такой обстрел, конечно, не мог.

Пропавшие где-то на севере в шлейфах дыма «Жемчуг» и «Донской» уже давно совершенно не были видны. Что там творится, никто не знал, и на их помощь рассчитывать не приходилось. Ни одного нашего корабля, укрывшегося в Цусима-зунде, из-за дыма тоже видно не было. Подавленные батареи, видимо, еще не были заняты десантом, так как на продолжавшуюся сигнализацию прожектором никак не отвечали. Радио все так же было бесполезно, так что предупредить Радлова с Семеновым о скором неизбежном прорыве японцев еще и по центральному фарватеру, причем гораздо более сильным отрядом, было невозможно.

Медленно набирая ход после резких маневров, эскадренные броненосцы сначала продолжали медленно оттягиваться за корму японской колонны, оказавшись позади концевого «Токива». Но довольно быстро скорости сравнялись, а затем они начали догонять. При этом японский обстрел все усиливался. Борта и надстройки «Бородино» и «Орла» испятнали свежие снарядные и осколочные пробоины, то и дело сверкали вспышки новых попаданий, но все их башни и палубные орудия стреляли на оба борта с максимальной частотой, отвечая в полную силу.

Но в этот раз результаты этого ответного огня было хорошо видно даже без биноклей. В отличие от Цусимского боя, теперь каждое попадание отмечалось, хотя и едва видимой, похожей на выбитую искру, но все же вспышкой разрыва. Несмотря на слабую зрелищность, такие попадания явно доставали до потрохов хорошо защищенных японских броненосных крейсеров, о чем свидетельствовали клубы пара, валившие из вентиляторов второй кочегарки горевшего «Якумо», и замолчавшая носовая башня «Адзумы». Только «Токива» еще выглядел непострадавшим и мог стрелять из всех пушек.

Едва различимые на фоне берега низкие силуэты японских миноносцев и истребителей все плотнее окружали всплески падавших вокруг снарядов. Но явных попаданий отмечено не было. Всего через три минуты после начала пристрелки их опять закрыло дымом, вынудив расчеты шестидюймовых башен задробить стрельбу и снова переносить огонь. Хорошо, что пристрелка теперь не требовалась. Новые цели уже были накрыты главным калибром, и на приборах Гейслера сразу появились прицел и целик. Оставалось только наводить по ним пушки, заряжать и стрелять.

Японцы били заметно чаще, и у них было намного больше скорострельных орудий. Соответственно они гораздо чаще попадали. К тому же их попадания были более эффектны, в отличие от наших. Но добиться заметного результата им пока не удавалось. «Бородино» и «Орел» тоже горели в нескольких местах, но уверенно обгоняли, опасно огрызаясь огнем.

Глава 2

В это время в нескольких милях к северу от Цусима-зунда «Жемчуг» и «Донской» также закончили разворот на обратный курс, идя теперь на юг-юго-запад. Японские миноносцы, угодившие десять минут назад под сосредоточенный огонь их скорострелок, были вынуждены взять мористее, начав удаляться от побережья. Они приняли резко вправо и поспешили укрыться в полосе стелившегося по воде дыма от пожаров на берегу. Несмотря на то, что до входа во внутреннюю акваторию Цусимы было еще более трех миль, тяжелую жирную угольную и мазутную гарь растянуло уже и до этих вод. Под гористым берегом острова ветер не мог ее разогнать, лишь немного размазав и совсем прижав к воде.

Опасаясь минных атак, наши крейсера не преследовали противника, развернувшись на параллельный курс и держа максимальный ход, надеясь перехватить японцев на подходах к входным мысам и минному полю, где видимость была немного лучше, так как дым разгоняло ветром из пролива и чуть-чуть поднимало над водой. К тому же наличие лишь трех фарватеров между минными полями давало неплохой шанс остановить японцев плотным заградительным огнем.

Поскольку более резвый «Жемчуг», шедший все время полным ходом, в ходе контратаки сильно вырвался вперед, после разворота на южный курс он оказался почти в полутора милях позади «Донского». Не видя целей на северных и северо-западных румбах, где горизонт пока просматривался, крейсер второго ранга двинулся вслед за «Донским», все так же держа максимальные обороты на винтах и быстро сокращая возникшее отставание.

По мере приближения к устью Цусима-зунда миноносцы начали показываться в просветах дыма справа. По ним тут же открывали огонь, но сложные условия видимости делали эту стрельбу практически неуправляемой. Надеяться на ее результативность не приходилось, хотя было видно, что японцы нервничают и начинают метаться под нашими снарядами, старясь укрыться.

В 11:46 «Донской» находился в двух с половиной милях к северу от мыса Камасусаки. Оба крейсера периодически стреляли всем бортом по мелькавшим всего в 8–15 кабельтовых где-то справа от себя в дымных разводах миноносцам. Они открывались совсем ненадолго. Одновременно было видно по два, максимум пять японских кораблей, которые сразу рассыпали строй и уходили в полосы жирной гари, как только рядом начинали рваться русские снаряды.

Ни «Жемчуга», ни «Дмитрия Донского» никто не обстреливал, так что комендоры имели возможность работать в максимально комфортных условиях, и точность их огня ограничивалась только тем фактом, что низкие силуэты миноносцев были сами по себе достаточно неудобной мишенью, что еще больше усугублялось скверной видимостью.

В этой серо-черной мешанине использование наших оптических прицелов было невозможно в принципе, поэтому наводчики, с большим трудом находившие свои цели, стреляли «на глазок и по чутью». Каждое орудие действовало самостоятельно, а постоянно поступавшие в плутонги целеуказания на приборах Гейслера просто не успевали использовать. Комендоры порой замечали мелькнувшего противника раньше, чем с мостика, сразу доворачивая в его сторону орудие и, чаще всего успевали выстрелить лишь однажды, совершенно не видя результатов своей стрельбы, что делало невозможной корректировку.

В 11:47 выжимавший все возможное из своих старых машин «Донской» начал ворочать вправо, обходя стоявшие впереди по курсу мины, и теперь уверенно пер на максимальных 15 узлах примерно наперерез быстро приближавшимся где-то в дыму справа миноносцам. Войдя в дымный шлейф, он пропал из вида для догонявшего его «Жемчуга», и почти сразу оттуда часто застучали его пушки. Одновременно трижды взревела корабельная сирена старого крейсера, что означало угрозу минной атаки для всех, кто был поблизости.

Услышав сирену, «Жемчуг» сейчас также довернул вправо, нырнув в дым следом за ним. Но полоса плохой видимости оказалась совсем узкой, и вскоре он врезался в самую гущу японских миноносцев, прорезая плотный строй их атакующей фаланги с арьергарда ее левого фланга к центру.

Левее, прямо перед головными миноносцами, был хорошо виден «Донской», разворачивающийся на параллельный японцам курс всего в трех-четырех кабельтовых перед ними. Он часто стрелял из всех орудий в корму на оба борта и попадал. С такого расстояния это было хорошо видно.

«Жемчуг» тоже открыл огонь, стараясь вначале бить несколькими орудиями по одной цели, до ее уничтожения. Но его опасное соседство японцы терпеть не собирались, и почти сразу наш крейсер был вынужден начать резко маневрировать, уклоняясь от выпущенных в него торпед. В подобной свалке об управлении огнем пришлось снова забыть, стреляя максимально часто во все, что подворачивалось под выстрел.

При следовании прежним курсом, японцы неминуемо должны были вылететь своим левым флангом на западную оконечность северного минного заграждения. Отсюда совершенно не был виден берег и все прочие ориентиры, из-за дыма. На «Жемчуге» уже решили было, что поэтому японцы, вероятно, потеряли ориентацию и теперь непременно вылетят на свои же мины.

Однако, судя по всему, командиры миноносных отрядов хорошо знали эти воды и фарватеры, так как, не доходя до заграждения, миноносцы резко взяли к берегу, начав втягиваться в прибрежный фарватер под мысом Камасусаки. Это перестроение, несмотря на интенсивный перекрестный обстрел, было выполнено ими быстро, красиво и безупречно. Но оказавшись в узком фарватере, миноносцы уже не могли маневрировать, и это не обошлось без последствий для них.

Увернувшись минимум от трех торпед, в 11:57 «Жемчуг» снова оказался за кормой японцев, быстро обойдя в левом развороте потерявший ход однотрубный миноносец, подстреленный его баковой пушкой всего минуту назад. Гонясь за японцами, крейсер второго ранга несся теперь на восток, к входу на прибрежный фарватер. «Добирать подранка» пришлось уже кормовой стодвадцатке, не имевшей теперь других целей в своих секторах обстрела. Орудие успело выстрелить по нему всего два раза, после чего миноносец пропал из вида. Были ли попадания в него, сказать точно никто не мог. Мешал дым.

«Жемчуг» полным ходом шел за миноносцами, совершенно не видя береговых и прочих ориентиров – только маячившие впереди низкие серые силуэты. В точности повторяя все их маневры, он также нырнул в фарватер под мысом, хорошо видимый благодаря все тем же вешкам, не прекращая стрелять вдогонку. Неожиданно откуда-то слева начали прилетать снаряды небольшого калибра. Решив, что крейсер по ошибке обстреливают наши десантники с мыса, дали три гудка, но почти сразу после этого открылся берег и два дрейфовавших под ним без хода японских миноносца. Они-то и посылали снаряд за снарядом в проносившийся мимо крейсер.

В ответ тут же начали стрелять всем левым бортом. Дистанция была просто пистолетной, так что попадания были частыми, что, вероятно, уберегло от полноценного торпедного залпа в упор. Когда нахватавшиеся снарядов, но все еще не желавшие тонуть миноносцы вновь скрылись в дыму за кормой, с них успели выпустить всего одну мину, проскочившую в нескольких метрах за кормой.

На берегу были видны люди, многие из которых с винтовками. Вероятно, они также обстреливали японцев. С трудом избежав попадания выпущенной в упор торпеды и вновь скорректировав курс по хорошо видимым вехам и навигационным бакенам, продолжили погоню. На берег передали флажный семафор, продублированный ратьером, с запросом обстановки впереди по курсу и в самом проливе Цусима-зунд, но его, видимо, видели только пехотинцы, так как в ответ лишь махали винтовками и фуражками. Хоть не стреляли, и то хорошо.

Из-за мыса заметно тянуло ветром, разгоняя гарь. Но полностью снести ее еще не могло. На несколько секунд открылся вид на схватку наших броненосцев с японскими броненосными крейсерами юго-западнее Цусима-зунда, хотя в самом проходе все еще ничего не было видно.

Огибая открывшийся слева берег, с крейсера на некоторое время потеряли преследуемые миноносцы из вида за дымом. Начавшаяся одновременно с этим стрельба где-то впереди и слева по курсу из малокалиберных скорострелок однозначно говорила о том, что в пролив японцы все же прорвались. Но им сразу начали отвечать из чего-то более серьезного.

«Донской», к тому времени, уже успел уйти к югу вдоль минного поля с пути японской миноносной лавы, благополучно избежав всех выпущенных ему в корму торпед и двинувшись наперерез открывшимся всего в 25 кабельтовых западнее четырем японским бронепалубным крейсерам, также рвущимся на рейд. Он какое-то время вел бой на оба борта. Кормовыми плутонгами главного калибра и всем остальным, что могло бить влево стреляя по миноносцам, а носовыми плутонгами, развернутыми вправо, начав пристрелку по третьему в японском крейсерском отряде «Акаси», не обстреливаемому до этого никем.

С него видели, как «Жемчуг» прорезал скопление вражеских миноносцев с востока на запад до середины их строя, после чего сразу бросился в погоню за резко нырнувшими к прибрежному фарватеру уцелевшими японцами. До того как он и японцы снова скрылись в дыму, комендоры с «Донского» успели выбить два двухтрубных миноносца, окутавшихся паром и замерших без хода под самыми скалами мыса Камасусаки. Остальные так и ушли в пролив, засыпаемые снарядами с двух наших крейсеров.

Хотя с «Донского» и не видели теперь своего напарника, совершенно потеряв его в дыму, но постоянно слышали его стрельбу, а также гудки и звуки сирены с восточной стороны северного минного поля на входе во внутреннюю акваторию Цусимы. Это значило, что, хотя противника так и не удалось остановить, бой продолжается и все-таки нашлось кому встретить японские миноносцы с той стороны дыма.

Наших броненосцев сначала тоже видно не было, хотя стрельба их тяжелых орудий и ответные японские залпы были очень хорошо слышны где-то впереди по курсу. Частые всплески вокруг головных «Касаги» и «Цусимы» также были явно делом их рук. Не имея теперь других целей вокруг, старый крейсер целиком сосредоточился на бронепалубных крейсерах, идя западнее минного поля и преграждая путь отряду контр-адмирала Уриу.

* * *

В 11:54 броненосцы «Орел» и «Бородино» легли на курс, ведущий ко входу в проход между южным и северным минными полями. Фарватер между южным заграждением и мысом Гоосаки был непроходим для тяжелых кораблей из-за отмелей. Оказавшись после поворота чуть позади траверза замыкающего в японской броненосной колонне «Токива», на сходящемся с противником курсе, броненосцы выжимали все из своих машин.

Миноносцы и истребители, рвущиеся к Цусима-зунду, довольно быстро оказались полностью закрыты корпусами и дымом из труб японских главных сил, так что необходимость в разделении огня отпала. Медленно набирая потерянную в развороте скорость, броненосцы все еще отставали, но зато стреляли теперь полными залпами вдогонку по броненосным крейсерам.

Японцы активно отвечали, в то время как невидимые для русских их миноносцы и истребители из южной группы уже почти достигли устья пролива. Их больше никто не обстреливал, а попутная волна под самым берегом вообще не ощущалась, так что все восемь кораблей даже не маневрировали, идя поотрядно с промежутком около мили между колоннами, и держали максимальные обороты на винтах. Причем шедшие впереди истребители стремительно увеличивали разрыв, обладая заметным преимуществом в ходе.

С завершением Рожественским своего маневра, японская и русская колонны главных сил сошлись уже на дистанцию прямого выстрела и стреляли с максимальной частотой. Попадания с обеих сторон резко участились. В 11:54 восьмидюймовый снаряд проломил бронирование батареи перед барбетом средней башни на шедшем головным «Бородино» и взорвался в батарейной палубе. Взрывной волной и осколками разрушило кормовую вентиляционную шахту правого борта первой кочегарки. Сбило защиту путей подачи боезапаса из среднего погреба 75-миллиметровых патронов, разбив и разбросав беседки со снарядами. Часть гильз пробило осколками, и рассыпавшийся порох вспыхнул. Дым тут же втянуло вентиляцией в кочегарку, из-за чего пришлось покинуть на время ее кормовое отделение, а в погреб посыпались горящие обломки, к счастью, быстро потушенные прислугой.

Другой такой же снаряд заклинил носовую башню главного калибра, пропустившую в результате два залпа. Восстановить возможность горизонтального наведения удалось благодаря геройской работе аварийной партии под руководством мичмана князя Горчакова переведенного с «Осляби». Работая ломами и кувалдами, матросы выбили осколки из мамеринца и отогнули фрагмент стального настила палубы полубака, завернутый вверх и прижатый к броне вращающейся части башни. Горящие остатки парусиновых чехлов орудийных амбразур и мамеринца полетели за борт.

Имелись значительные повреждения в небронированных частях корпуса и надстройках. Дважды был пробит даже верхний пояс в носу, но разрывная сила пробивших броню снарядов оказалась небольшой, и повреждения были незначительными. Образовавшиеся пробоины захлестывались волнами, но уже заделывались и угрозы не представляли. Горела разбитая ходовая рубка. Грузовая стрела правого борта у грот-мачты рухнула на палубу, перебитая у основания. Пожары начались по всему кораблю.

Шедший следом флагман выглядел несколько лучше, но оба броненосца продолжали бить с прежней частотой и точностью и набирать ход. Попадания наших снарядов, видимо, достали до внутренностей «Якумо», выбросившего пар из второй трубы и начавшего еще больше сбавлять скорость. Оба шедших следом за ним японца также уже не могли обеспечить полный ход, и мы их догоняли. Дистанция быстро сократилась до 7–8 кабельтовых, а прямо по курсу у японцев было их же минное поле, на которое их неминуемо отжимали.

Стреляя всеми башнями на правый борт по броненосным крейсерам, «Орел» и «Бородино» одновременно пристреливались другим бортом и по бронепалубникам, шедшим поперек нашего курса слева. По ним били из носовых и средних шестидюймовых башен левого борта, не позволяя обстреливать броненосцы в комфортных условиях. Скоро удалось добиться попаданий в «Касаги» и «Цусиму», оказавшихся теперь в четырех румбах слева по носу всего в 18 кабельтовых.

Было видно, что третий в строю японский бронепалубник также находится под частыми накрытиями. Но кто по нему стрелял, поначалу видно не было. Однако вскоре с «Бородино» разглядели в дыму «Донского», вставшего на пути адмиралу Уриу и медленно двигавшегося навстречу. Он-то и бил так часто по третьему из шедших ему в правый борт японских легких крейсеров.

К 12:00 броненосцы почти нагнали головного «Якумо», вынужденного еще больше сбавить ход, чтобы не выскочить на мины. Не успевая обогнуть заграждение, не подставив свой борт под таранный удар, Номото был вынужден почти совсем застопорить машину, собираясь затем принять влево и проскочить у Рожественского под кормой.

Дистанция в этот момент не превышала семи кабельтовых, и все пушки с обеих сторон работали на пределе своих возможностей. Когда «Якумо» оказался на траверзе «Бородино», он наконец начал ворочать на запад, чтобы обойти заграждение. В этот момент японский флагман получил несколько особенно удачных продольных залпов, плотно легших в носовую часть. После яркой вспышки, отлетел в море ствол левого орудия его первой башни, вероятно, перебитый прямым попаданием, после чего она больше не стреляла.

Одновременно с этим с наших и японских главных сил увидели, как после очередного попадания с одного из русских броненосцев на приближавшемся к ним с запада «Касаги», головном в отряде контр-адмирала Уриу, начался мощный пожар в районе командирского мостика. В первые секунды крейсер буквально потонул в дыму, но вскоре показался вновь, истекая паром из первой трубы. С него продолжали стрелять только пара орудий на корме, но явно не прицельно. Почти сразу после этого он резко отвернул на северо-запад, уводя весь свой отряд от Цусимы.

Тем временем, перетерпев несколько неприятных минут, стоя носом к противнику почти без возможности маневра, японская колонна снова начала ускоряться, идя теперь строго на запад и обстреляв оба русских броненосца вдогонку полными бортовыми залпами из орудий непострадавшего в бою правого борта продольным огнем.

Разворот главных японских сил к западу и начатый ими отход открыл скрывавшиеся в их тени истребители третьего отряда и миноносцы из девятого. Вырвавшиеся вперед больше чем на полмили четырех-трубные истребители уже обогнули мыс Гоосаки, быстро нырнув в дым и благополучно избежав обстрела. Под огонь попали только четыре миноносца. Но несколько залпов, в спешке выпушенных по ним, также не дали никакого видимого результата.

С наших броненосцев казалось, что оба эти японских минных отряда благополучно проскочили в пролив, откуда легко теперь могли добраться до рейда Озаки. Дальше их мог задержать только «Мономах», но насколько он сейчас боеспособен, было неизвестно. К тому же эти два отряда были не единственными, кому удалось пройти сквозь русские заслоны. О том, что части миноносцев с севера также удалось прорваться в Цусима-зунд, сообщили фонарем с «Донского».

Поскольку японские крейсера явно отступали, освобождая поле боя своим легким силам, других целей поблизости не оказалось. В то же время из-за дыма доносилась частая стрельба, свидетельствовавшая о накале шедшего там боя, и Рожественский решил оказать поддержку вспомогательным крейсерам, которые должны были охранять стоянки во внутренней акватории. Повинуясь сигналу с флагмана, готовились преследовать прорвавшиеся миноносцы всеми наличными силами.

В 12:06 оба русских эскадренных броненосца, соединившись с подошедшим с севера «Донским», снизили ход, начав маневрировать, чтобы встать на курс, ведущий в средний фарватер, намереваясь идти в Цусима-зунд. Они продолжали часто стрелять на оба борта по отходившим японским крейсерам. К этому времени их уже почти не было видно за дымом.

Но, как почти сразу выяснилось, это еще совершенно не гарантировало безопасность. Попадание, полученное «Бородино» именно в этот момент, едва полностью не лишило броненосец хода. Рыскнув в сторону, он перегородил фарватер, вынудив застопорить ход шедшего следом «Орла». Скучившиеся у среднего прохода между минными полями броненосцы не дали возможности войти в Цусима-зунд и «Донскому».

* * *

Из-за густого шлейфа дыма от горевших фортов с «Мономаха» не видели ничего западнее мыса Гоосаки. Вход в Цусима-зунд также был почти наглухо закрыт дымом с угольных складов. Только иногда в нем открывались небольшие просветы. Зато с приткнувшегося к скалам крейсера прекрасно слышали грохот канонады, накатывавшейся с юго-запада, и частое тукание скорострелок с севера.

Затем где-то на севере, в сплошном дыму, трижды взвыла корабельная сирена, предупреждая об опасности минной атаки, но никого по-прежнему не было видно. Затем оттуда же донеслись три коротких гудка, обозначавшие: «Я свой! По мне не стрелять!» По приказу старшего офицера кормовые плутонги держали под прицелом северные румбы, а все остальные орудия развернули на запад, ожидая появления противника из-за ближайшего мыса.

Когда из серой мути у Гоосаки начали проступать неясные контуры быстро приближавшихся истребителей, оставалось лишь немного довернуть орудия и поймать их в прицелы. Дальнейшее было делом техники. Опытные артиллеристы старого крейсера из учебного артиллерийского отряда кинжальным огнем всего за минуту остановили «Инадзумо» и «Синономе», добившись по нескольку попаданий в каждого, в том числе и шестидюймовыми снарядами. Истребители выбросили пар и лишились хода. Но остальные два на большой скорости проскочили севернее, обстреляв сидевший на отмели крейсер из пушек.

В 12:03 они уже огибали мыс Эбошизаки и какой-то горящий пароход под ним, готовясь выбирать цели для своих торпед среди уже видимых на рейде Озаки русских транспортов. Но в этот момент слева их внезапно атаковали пять владивостокских номерных миноносцев, а восточнее мыса Эбошизаки, прямо из дыма с минимальной дистанции, часто засверкали вспышки скорострелок. Этот огонь из дыма был очень точным. При этом было не видно, кто стреляет. А с рейда Озаки начали бить «Кубань» и «Урал», бывшие ближе всех ко входу.

Оказавшись вновь под кинжальным и перекрестным огнем, японцы растерялись. Головной «Акебоно» сразу получил несколько снарядов и потерял управление, покатившись вправо с боевого курса. Боевая рубка была разбита прямым попаданием, и все, кто там был, вероятно, погибли.

Шедший следом последний истребитель отряда «Усугумо» развернулся под обстрелом со всех сторон и скрылся в дыму, также не избежав новых повреждений. После этого продолжать атаку в одиночку, имея разбитые минные аппараты с так и не израсходованными торпедами, почти все выведенные из строя орудия и большие потери в людях, смысла уже не было.

Поскольку машины не пострадали, он смог выскочить обратно, уклоняясь от любой тени, появлявшейся поблизости. При этом, не имея ни одного целого компаса и не видя берега, он потерял ориентировку и благополучно прошел через минное поле, даже не зная об этом.

Уже после войны, сопоставляя наши и японские документы, выяснилось, что примерно в это время с воздушного шара «Уссури» видели двухтрубный истребитель на северном минном заграждении, отходивший большим ходом на северо-запад. Других кораблей – ни наших, ни японских – поблизости видно не было.

Выкатившиеся из-за Гоосаки следом за истребителями миноносцы девятого отряда слышали стрельбу впереди и приготовили к выстрелу минные аппараты. Но с них все еще не видели за дымом ни своего противника, ни что стало с первой четверкой, ворвавшейся в пролив. Ориентируясь по едва видимому справа берегу, они шли вперед, развернув аппараты на оба борта.

Видимость улучшилась внезапно, и сразу же с миноносцев разглядели дрейфующие в клубах пара «Инадзумо» и «Синономе». С них что-то передавали фонарем, но разобрать семафор, до того, как сами угодили под русские снаряды, с миноносцев не успели. Одновременно с началом обстрела слева, чуть впереди траверза показался и противник, подбивший истребители. Но они, видимо, смогли поквитаться с ним, так как старый казематный броненосный крейсер явно погружался в воду носом и травил пар из труб.

Девятому отряду все же немного повезло, так как «Мономах» еще был занят добиванием подбитых истребителей и потому не сразу обрушился на появившиеся под самыми скалами новые цели всей своей мощью. Это позволило в полном составе прорваться мимо него без потерь, хотя несколько довольно болезненных попаданий все же было.

Однако, неприятности на этом не закончились. Едва проскочив узкий простреливаемый «Мономахом промежуток между дымными шлейфами, японские миноносцы были встречены нашими номерными миноносцами «Камчаткой» и «Анадырем» у мыса Эбошизаки.

Это оказалось полной неожиданностью для японцев. В своих мемуарах контр-адмирал Тидзири, бывший командир миноносца «Цубаме», писал: «К моменту нашего появления русские уже успели развернуть глубоко эшелонированную оборону на входе во внутреннюю акваторию Цусимы».

В короткой схватке на встречных курсах потеряли ход и были затем потоплены огнем пароходов «Аотака» и «Кари». Причем «Кари» взорвался, вероятно, получив попадание в снаряженную торпеду в аппарате. А изрядно побитые во второй раз за последние сутки «Цубаме» и «Хато», полностью лишившиеся боеспособности, были вынуждены выйти из боя.

В 12:06 полностью небоеспособные и едва управляемые остатки девятого отряда, безрезультатно отстрелявшиеся торпедами по «Мономаху», уходили на запад. «Кубань» и «Урал» прикончили беспомощно кружившийся «Акебоно», выслав шлюпки для спасения его экипажа. А наши миноносцы, преследуя уходящие вдоль берега к югу «Цубаме» и «Хато», оказались позади японских броненосных крейсеров, всего в 8 кабельтовых к востоку от них. Обнаружив новые заманчивые цели, только начав набирать ход и почуяв запах вражеской крови, они немедленно положили право руля и пошли на сближение, приготовив все аппараты к выстрелу.

С замыкавшей японскую колонну «Токивы», обнаружив пять атакующих с кормовых углов русских миноносцев, подняли сигнал о минной атаке и открыли по ним ураганный огонь из всех калибров, продолжая удаляться от прохода. Это несколько ослабило давление на броненосцы и укрепило японцев в мысли о необходимости прекращения боя и отхода на безопасное расстояние от Цусима-зунда.

В этот момент кормовая башня концевого японского крейсера, похоже, получила попадание крупного снаряда. С миноносцев хорошо видели яркую вспышку у ее амбразур, после чего в стороны полетели какие-то ошметки и всю корму заволокло густым дымом. Стрельба противника сразу стала неточной. Однако ход японцы набирали быстро. Видя, что нагнать крейсера шансов почти нет, русские отвернули.

Разворачиваясь обратно в южный входной фарватер, миноносцы успели оглядеться, обнаружив в разводах дыма севернее свои броненосцы на северо-восточном курсе. На них передали свой позывной с запросом дальнейших распоряжений, но ответа не получили. Поскольку миноносцам, в первую очередь, ставилась задача по охране пароходных стоянок, они, все так же на полном ходу, снова скрылись в устье пролива, закрытом мутной серой пеленой.

Обходя мыс Гоосаки и заранее показав прожектором еще из дыма свой позывной, они избежали обстрела с «Мономаха». Обойдя крейсер-батарею по глубокой воде и сообщив на него, что японские крейсера отступают к западу, миноносцы снова отмигали прожектором позывной, уже для «Камчатки», направляясь к рейду Озаки.

В этот момент с уже сильно осевших в воде «Инадзумо» и «Синономе» хлопнули по ним несколько выстрелов. С «Мономаха» по этой парочке некоторое время уже не стреляли, водя стволами орудий по всем секторам вокруг в ожидании появления новых противников и давая шанс экипажам покинуть обреченные корабли. На попытку обстрела сразу ответили владивостокцы, полными бортовыми залпами приведя к молчанию последние пушки японцев и вынудив их, наконец, начать спасаться.

Поскольку у мыса Гоосаки не осталось больше японских кораблей, броненосные крейсера отходили к западу, не пытаясь более ворваться в Озаки, атака с юга теперь могла считаться гарантированно отбитой. Однако, бой на входе во внутренний Цусимский пролив еще отнюдь не закончился. Со стороны мыса Камасусаки, не видимого за дымом со всех кораблей, маневрировавших у южного берега Цусима-зунда и стоявших в гавани Озаки, были слышны частые выстрелы, сигнальные гудки и вой сразу нескольких корабельных сирен. Вскоре докатился грохот двух сильных взрывов, прогремевших почти одновременно.

* * *

К двенадцати часам отряд контр-адмирала Уриу сблизился с русскими главными силами почти на расстояние прямого выстрела. Оказавшись на постоянном, быстро сходящемся с русскими, курсе, его комендоры стали наконец попадать по высокобортным броненосцам Рожественского, активно отвечавшим из башен левого борта.

Поскольку дистанция продолжала быстро сокращаться, над «Касаги» был поднят сигнал: «Приготовиться к минной атаке на оба борта!» Уриу рассчитывал выйти на дальность уверенного торпедного выстрела по броненосцам и наседавшему слева старому броненосному крейсеру минуты через две. Тот факт, что пускать мины придется с острых носовых углов, его не смущал. Даже если не удастся попасть, уклоняясь от торпед, броненосцы и крейсера не смогут начать его преследовать сразу, что позволит быстро с ними разминуться и укрыться в полосе дыма в проходе.

После чего он намеревался проскочить под прикрытием дыма средним фарватером к рейду Озаки и навести там порядок, объединившись с уже нырнувшими в пролив южным проходом миноносцами и истребителями. Опасаясь нападения из полосы ползущей над водой гари, русские броненосцы вряд ли сунутся за ним следом, а если все же попробуют, им же хуже. В грязной дымной взвеси, перекрывавшей пролив, легкие и маневренные крейсера и миноносцы имели явное преимущество перед тяжелыми кораблями. Но он не успел.

В 12:01 «Касаги» получил попадание 152-миллиметрового снаряда с «Бородино» под мостик, прямо в правый спонсон стодвадцатки. Над крейсером взметнулся столб яркого белого пламени, и его всего заволокло дымом. С шедшего вторым в строю «Цусимы» сначала даже показалось, что «Касаги» взорвался. Однако спустя несколько секунд он вновь показался из черной клубящейся тучи, сносимой ветром влево.

Между мостиком и первой трубой полыхал сильный пожар, из первой трубы и из всех вентиляционных дефлекторов первой кочегарки густо валил пар, но в остальном флагман казался целым и явно не собирался тонуть. Более того, он сохранил ход и управляемость и даже стрелял, правда, только из нескольких кормовых орудий.

Исправно сработавший взрыватель подорвал русский фугас почти сразу за обшивкой. В результате осколками и взрывной волной повредило орудие, выбив весь расчет, разбило и разбросало кранцы первых выстрелов и поданные к орудию боеприпасы, вызвав возгорание рассыпавшегося пороха в каземате и в районе снарядного элеватора позади мостика.

Там скопилось большое количество 120– и 76-миллиметровых снарядов, которые не успели разнести по орудиям из-за несоответствия максимальной скорости подачи и низкого темпа стрельбы. «Касаги» почти весь бой стрелял редко, большей частью пристреливаясь, только в последние минуты ведя беглый огонь.

От жара рвались снаряды, круша все вокруг. Их осколки через боевые броневые решетки проникли в первую кочегарку, повредив два котла и вынудив покинуть заполнившийся паром отсек. Огонь быстро попал и на сам элеватор, двинувшись вниз. От, неминуемой казалось бы, гибели «Касаги» спасли только самоотверженные действия обслуги носовых погребов и их срочное затопление.

В 12:04, вскоре после отворота «Якумо» на запад, над «Касаги» подняли сигнал к повороту и следом приказ стрелять торпедами по ближайшим целям. Почти сразу сильно горящий «Касаги» резко положил лево руля, выходя из боя и кренясь в циркуляции. При этом с его палубы в море сыпались горящие обломки. Свои торпеды он выстрелил на оба борта, не целясь. Связи с мостиком у минеров уже не было. Почти одновременно с ним, также не особенно выцеливая, дали торпедные залпы и остальные крейсера колонны, после чего нестройным поворотом «все вдруг» отвернули на северо-запад, не став больше испытывать судьбу.

Главные силы японцев к этому времени также отходили из района боя, медленно разгоняясь на западном курсе. О продолжении сражения в данный момент не могло быть и речи. Командующий действующей эскадрой погиб, «Якумо» и «Адзума» получили тяжелые повреждения, в том числе и ниже ватерлинии. На японском флагмане полностью вышла из строя носовая башня, в которой оборвало ствол одного из орудий почти вровень с броней.

Оставалась надежда, что ушедшие в дым миноносцы все же смогут добиться успеха, но и она вскоре рухнула. За кормой были обнаружены два миноносца, опознанные вскоре как «Цубаме» и «Хато». Они шло большим ходом на юго-запад, петляя среди всплесков снарядов. Их явно кто-то преследовал.

С головного «Цубаме» передали семафором, что вход в пролив стерегут русские крейсера и миноносцы. Мимо них не прорваться! Все остальные погибли. Это было совершенно невероятно. Но в подтверждение семафора из дыма выскочили сразу пять миноносцев, немедленно начавших разворачиваться в погоню за броненосными крейсерами.

Шедший в хвосте колонны «Токива» сразу открыл по ним огонь, используя даже главный калибр. Но после первого же залпа его кормовая башня получила прямое попадание в ствол правого орудия у самой амбразуры. Это было даже странно, поскольку оба броненосца били только по двум первым японским крейсерам, а снаряд с миноносца никак не мог разнести пушку и встряхнуть всю башню так, что ее заклинило на катках, а вся гидравлика вышла из строя.

Теперь «Токива» не мог отбиваться от атакующих с кормы миноносцев, так как их на время закрыло дымом, и пушек, способных простреливать кормовые сектора, было не много. Крейсера Уриу были далеко и не могли помочь, своих миноносцев под рукой не было. Оставалось только попытаться оторваться.

Избитая японская колонна дала полный ход, начав было перестраиваться во фронт, чтобы отбивать совместным огнем новую неожиданную угрозу. Но русские вдруг передумали атаковать. Японцы снова начали вытягиваться в кильватер, от чего их движения со стороны походили на развал строя и его последующее восстановление.

А меньше чем в миле к северо-востоку были хорошо видны оба больших броненосца Рожественского, все так же уверенно маневрировавших. Несмотря на множество полученных попаданий, они сохраняли ход и управляемость, а их артиллерия стреляла ничуть не хуже чем в самом начале боя.

Ни с одного из японских кораблей не видели больше своих миноносцев из северной группы, пропавших за дымом и, вероятно, также отбитых или уничтоженных русскими. Флот Микадо явно снова потерпел поражение, хотя, казалось, что с самого начала этого боя преимущество в кораблях и мощи артиллерии было исключительно на его стороне!

В задымленном Цусима-зунде еще слышалась стрельба, но это, вполне возможно, уже была агония немногих, еще уцелевших. Разглядеть там что-либо было совершенно невозможно. Никаких способов оказать им помощь также не было. Оставалось собрать все оставшиеся силы и ударить ими по противнику, когда он двинется домой. В то, что русские пришли сюда надолго, никто в тот момент даже подумать не мог.

* * *

Расставшись с «Дмитрием Донским», «Жемчуг погнался за одиннадцатью оставшимися японскими миноносцами, уже втягивавшимися в пролив и вновь скрывшимися в дыму. Обойдя северное минное поле по его северной кромке, он также втянулся в прибрежный фарватер у мыса Камасусаки, идя максимально возможным ходом и подавая сигнал тревоги сиреной.

Миноносцы пока видно не было, но, когда они огибали мыс, их встретил огнем в лоб с минимальной дистанции вспомогательный крейсер «Днепр», добившийся нескольких прямых попаданий. Но ни одного миноносца ему остановить так и не удалось. Японцы в ответ выпустили две торпеды, но промахнулись, так как пароход стоял к ним кормой. Обе они взорвались у берега, ударившись о скалы.

Проскочив позади «Днепра», также начавшего подавать сигнал сиреной, японцы начали разворачиваться в атаку на гавань Озаки, не утруждая себя заботой о правильном строе. Они просто неслись толпой, начав ворочать вправо. Вспомогательный крейсер часто стрелял им вслед, но безрезультатно. Миноносцы постоянно меняли курсы и имели большой ход, благодаря чему быстро удалялись, избежав новых повреждений.

Поскольку к этому времени они вышли из дымного шлейфа, тянущегося в северо-западном направлении от горящих складов и казарм на берегу, то были сразу обнаружены с «Терека» и «Калхаса», стоявших без хода несколько восточнее гавани, у скалы, торчавшей среди бухты. Оба парохода тут же открыли по ним огонь, сообщив о появлении противника сигналом и сиреной на остальные суда конвоя и дав ход, чтобы развернуться к миноносцам кормой, начав обходить островок с востока.

Оказавшись еще и под встречным, гораздо более эффективным обстрелом, японцы снова попытались скрыться в дыму, но были обнаружены и обстреляны со своего правого фланга занимавшимися спасательными работами у пылающего и взрывающегося остова «Изумруда» «Камчаткой» и «Анадырем». А спустя несколько секунд, из входного канала показался и «Жемчуг», быстро шедший наперерез и также открывший частый и точный огонь справа с тыла.

Навстречу «Жемчугу» тут же развернулись три миноносца, оказавшиеся к нему ближе всех, в то время как остальные добавили хода и продолжили атаку на рейд Озаки. Но со стоявших на рейде и предупрежденных о появлении противника транспортов, всего с пятнадцати кабельтовых, был открыт мощный и хорошо организованный заградительный огонь, так что атаковать пришлось уже под перекрестным обстрелом, быстро набиравшим силу.

В довершение ко всему, из-за дыма у мыса Эбошизаки, где угадывались всполохи мощного пожара, выскочили пять наших миноносцев, быстро приближавшихся с носовых углов правого борта и также открывших неожиданно мощный огонь. Неожиданное нападение с фланга сразу сломало японский строй, превратив его в кучу. Атака захлебнулась, так и не начавшись.

Но внезапный и стремительный бросок русских миноносцев вынудил вскоре замолчать артиллерию всех остальных кораблей, только-только нащупавших противника, так как наши и японские миноносцы быстро смешались друг с другом на пистолетной дистанции. А спустя всего пару минут эту свалку плотно закрыло дымом.

В итоге, добраться до начавших отход к югу в глубь бухты сразу после предупреждения с «Терека» и «Калхаса» пароходов японцам так и не удалось. Чуть меньше чем в миле от них восемь оставшихся японских миноносцев были окончательно остановлены пятью нашими, поддержанными скорострелками «Жемчуга», также бросившегося в рукопашную после того, как разминулся с троицей, атаковавшей его. Ни одного из тех троих попятнать не удалось, но и они все свои торпеды снова потратили зря.

Из этого клубка маневрировавших и отчаянно паливших друг в друга в упор кораблей в сторону рейда Озаки смог выкатиться лишь один японец. Да и тот, к тому времени уже едва двигался и потому был добит раньше, чем смог приблизиться на дистанцию торпедного выстрела. «Жемчуг», проскочив на большом ходу зону боя и начав разворот на второй заход, быстро прикончил его, обойдя по дуге и стреляя всем левым бортом. Куда делись остальные, никто не видел. Они снова пропали где-то в дыму.

Когда чуть развиднелось с транспортов, продолжавших отходить на пяти узлах к югу от Озаки, смогли разглядеть, примерно в миле севернее, неподвижно стоявший и сильно паривший миноносец, имевший одну наклоненную назад трубу и две мачты. Силуэтом он напоминал японский миноносец второго класса в 80 тонн водоизмещения. Еще несколько низких силуэтов едва угадывались чуть дальше к северо-западу.

По подранку немедленно открыли огонь, но тут же его прекратили, так как он показал наш опознавательный сигнал. Вскоре из дыма левее его замигал прожектор, передавший позывные «Жемчуга», а затем показался и сам крейсер, приближавшийся от берега и вскоре попытавшийся взять миноносец на буксир.

Поврежденным кораблем был № 202, получивший торпедное попадание. Его буксировка не удалась, так как он быстро тонул. Взрывом был сильно поврежден корпус в корме, заклинен руль в положении лево на борт, перебит киль и валопровод. Поэтому крейсер просто снял с него экипаж, оставшись маневрировать севернее рейда, пока наши остальные миноносцы безрезультатно осматривали вход в Цусима-зунд и северный берег пролива восточнее мыса Камасусаки, все еще плотно закрытый дымом, в поисках остальных японских кораблей.

К часу дня заметно развиднелось. Броненосцы к этому времени находились против среднего прохода между минными полями, стоя без хода. Рядом маневрировал на малых ходах «Донской», держась несколько мористее. Скоро стало возможным различать сигналы, передаваемые с берега и с мостиков броненосцев и крейсеров. Начался активный обмен информацией, и общая картина стала более-менее проясняться.

В штабе наместника с большим облегчением узнали, что новых потерь в крупных кораблях удалось избежать. Единственной утратой стал миноносец № 202, который, как доложили с «Жемчуга», закрыл их собой от японского торпедного залпа. Однако это вызывало сомнения. Учитывая ту свалку, которая там была, скорее всего, он случайно нарвался на минный выстрел.

Оба крейсера почти не пострадали, а броненосцы, хоть и получили значительные повреждения, вполне способны продолжать бой. Правда, «Бородино» имел повреждение в правой машине, но его, возможно, удастся исправить. С десантным корпусом и доставленными грузами для будущего гарнизона Цусимы тоже все оказалось хорошо. Правда, в штабе наместника не сразу поверили, что даже пароходам на рейде Озаки удалось отбиться от прорвавшихся японцев, причем без потерь.

Ни с фортов, ни с кораблей, ни с аэростата противника в зоне досягаемости оружия больше не видели. С только что развернутых на мысах сигнальных постов и с шара сообщили, что наблюдали отход нескольких миноносцев из внутренней акватории Цусимы на северо-запад и запад группами и по одному. Их также видели с «Анадыря» и «Камчатки». Они уклонялись от контактов с нашими судами, из чего был сделан вывод, что противник отступил, израсходовав все торпеды, и не имеет больше средств для нападения.

Японские крейсера, хорошо видимые с аэростата, маневрируют западнее, не пытаясь приблизиться. Наоборот, они тоже отходят широкими галсами от Цусима-зунда, держась в одной колонне. Возможно, прикрывают отход подбитых и расстрелявших боезапас миноносцев. «Касаги» все еще дымит, но по-прежнему держится в голове своего отряда.

Глава 3

Пройдя за кормой русских броненосцев, вскоре повернувших вправо, обстреляв их напоследок и получив несколько залпов в ответ, японские броненосные крейсера отошли западнее и соединились со своими бронепалубниками в 12:35. После гибели Номото контр-адмирал Уриу оказался старшим в обоих отрядах.

Он призвал к крейсерам маячившие неподалеку миноносцы «Цубаме» и «Хато», с помощью которых быстро перебрался на «Якумо», чтобы возглавить теперь уже оба отряда и снова вести их в бой. Но, ознакомившись со списком повреждений на тяжелых кораблях, атаковать больше не решился, начав курсировать против Цусима-зунда, прикрывая отход остатков миноносных отрядов и ожидая улучшения видимости. Русские также не пытались возобновить бой, держась у входа на средний фарватер. Отступавшие миноносцы не преследовали, так что перестрелок больше не было.

Все еще сильно горящий и заметно севший носом «Касаги» не покидал строя до начала второго часа пополудни, после чего все же был вынужден двинуться к Фузану, в сопровождении авизо. К нему вскоре приблизились два судна из состава северных дозорных сил, проводившие его сначала до Корейского берега, а уже потом, вдоль него к Мозампо, где крейсер сразу встал к борту плавбазы для необходимого ремонта.

Над Озаки все время висел воздушный шар, обеспечивавший русским великолепный обзор, в то время как с маневрировавших в Корейском проливе японских кораблей все еще было плохо видно, что творится у берега и во внутренней акватории. Приблизиться не позволяли русские броненосцы и крейсера, державшиеся у границы минных полей, всякий раз выдвигавшиеся навстречу, едва японцы пытались подойти ближе.

Почти все пожары на мысах и в гавани Озаки вскоре погасли, либо были потушены. Только угольные склады продолжали густо дымить. Бурый дым от сгоравшего на берегу японского угля не самого лучшего качества марал своими разводами внутренние воды пролива Цусима-зунд, хотя уже и не создавал сплошной завесы, что была всего часом ранее.

Между тем, справиться с поступлением воды на «Якумо» и «Адзуме» никак не удавалось. Уриу вызвал помощь из Мозампо, откуда ответили, что пришлют все, что есть. Вскоре из Фузана пришли еще два дозорных судна. Подойдя к борту «Якумо», их командиры сообщили, что в порт вернулись лишь один сильно поврежденный истребитель из третьего отряда да три миноносца из девятого и третьего отрядов, также имевшие различные повреждения и совершенно не боеспособные. Все остальные корабли из участвовавших в атаке отрядов до сих пор не объявились ни в Фузане, ни в Ульсане. В Мозампо пришел только весь разбитый «Марусаме», оказавшийся в момент начала русского штурма в Озаки и возглавивший сводный отряд миноносцев, стоявших там на бункеровке в их последней атаке. И это было пока все. В то, что все остальные корабли потоплены, никто не верил. Предполагалось, что в течение оставшегося светлого времени суток большая часть пропавших миноносцев все же объявится, но в данный момент заменить нуждавшиеся в срочном ремонте в условиях базы крейсера было нечем.

Маневрируя примерно в 8 милях к западу от мыса Гоосаки, японцы продолжали исправлять повреждения, надеясь дождаться выхода противника в обратный путь и снова дать ему бой. Они держали эту позицию до половины второго часа дня, после чего все же двинулись в Мозампо, куда благополучно добрались к вечеру.

К этому времени сильнее всех пострадавший флагман действующей эскадры, получивший в общей сложности около двадцати попаданий снарядами калибра от 75 до 305 мм, имел крен на левый борт в 4 градуса, выведенную из строя кормовую башню, заклиненную носовую и затапливаемые помещения выше защитной палубы впереди носового траверза. Из шестидюймовок левого борта могла стрелять только одна. С правого борта была выведена из строя носовая палубная установка, но ее еще можно было починить. Командирский мостик был разрушен несколькими попаданиями. Хотя мощное бронирование боевой рубки и не было пробито, контр-адмирал Номото погиб, командир крейсера был ранен.

«Адзума» получил, среди прочих, три попадания 305-миллиметровых снарядов, сильно сел носом, имел затопленные носовые погреба, недействующую гидравлику носовой башни и с трудом мог держать 14 узлов хода. Несмотря на гораздо меньшее число попаданий, выглядел он ничуть не лучше флагмана, правда, после ввода в строй ручного привода носовой башни имел относительно исправной всю свою артиллерию.

«Токива» получил только одно попадание. Двенадцатидюймовый снаряд уничтожил командирские помещения в корме, вызвав затопление нескольких отсеков через осколочные пробоины. Осколки этого же снаряда пробили водонепроницаемую переборку на 185-м шпангоуте. Незначительное возгорание было быстро ликвидировано. Но его артиллерия серьезно пострадала уже в самом конце боя. Ствол одного орудия в кормовой башне оборвало у самой амбразуры, заклинив сотрясением всю установку и повредив палубу. При этом очевидцы отмечали удушливый дым, как от шимозы, заполнивший башню после этого «попадания», что наводило на неприятные мысли о преждевременной детонации в стволе собственного снаряда.

Уриу немедленно отправил к Цусима-зунду все, что было под рукой, чтобы не упустить противника. В Главную Квартиру в Токио отправили телеграмму с докладом о прошедшем бое, а в штабе созвали общее совещание, на которое собрали всех командиров вернувшихся в базы кораблей.

Хотя с момента обнаружения противника прошло уже более полусуток почти непрерывного боя, точных сведений о численности русской эскадры, напавшей на Цусиму, до сих пор не имелось. По разным данным в ней было от двух до четырех новейших эскадренных броненосцев, не менее шести крейсеров и миноносцы. Кроме того, имелось около десятка вооруженных транспортов или вспомогательных крейсеров. Конечно, доверия все эти сведения вызывали не много. Однако было совершенно очевидно, что разведка очень сильно ошибалась в оценке уровня боеспособности русского Тихоокеанского флота.

В ходе боев достоверно были потоплены не менее двух русских крейсеров, еще несколько судов получили повреждения от минных атак и артиллерийского огня. Но в том, что при всем этом еще оставались достаточно многочисленные и вполне боеспособные силы, сомневаться не приходилось.

В этом бою всеми японскими офицерами отмечалось заметно усилившееся фугасное действие русских снарядов. Кроме того, они теперь взрывались почти всегда, даже от удара о воду. Очень большую роль сыграли осколочные повреждения японских кораблей, причиненные близкими недолетами, чего ранее не отмечалось никогда.

Особенно значительный ущерб был от близких недолетов тяжелых снарядов. Помимо множества осколочных пробоин при этом каждый раз забрызгивало оптику прицелов и дальномеров. Явно избавившись от дефектов своих взрывателей, русские теперь буквально засыпали японцев крупными осколками, пробивавшими даже легкое бронирование орудийных щитов. А уж при прямом попадании такой снаряд производил серьезные разрушения не только в зоне разрыва, но и много далее.

Так, например, «Адзума», получил свое первое в этом бою попадание 305-миллиметрового снаряда чуть выше тонкого пояса впереди носового траверза. Но от разрыва этого фугаса над плоской частью бронепалубы чуть левее диаметральной плоскости появились многочисленные осколочные повреждения обоих бортов и всех палуб, в том числе и защитной, пробитой в двух местах. От сильного сотрясения, вызванного ударом снаряда в броню непосредственно в стык палубы с барбетом, лопнули трубы гидравлической магистрали.

В результате башня лишилась гидравлического привода и пропустила несколько залпов, а через осколочные пробоины и выходную пробоину от головной части этого снаряда у самой ватерлинии, захлестываемую волнами на большом ходу, было затоплено отделение носовых минных аппаратов. Далее, через поврежденную и потерявшую герметичность переборку, начало заливать и носовые погреба.

Дальнейшее распространение воды над бронепалубой в носу и ниже ее удалось остановить лишь в Мозампо, куда корабль пришел, имея постоянно увеличивающийся дифферент на нос в три фута. Два других попадания тяжелых снарядов были не столь опасны, но так же разрушительны.

На «Якумо» большой осколок от разорвавшегося в батарейной палубе 305-миллиметрового снаряда пробил внутреннюю броневую переборку шестидюймового каземата № 7, воспламенив три заряда для орудия. В результате весь расчет был выведен из строя. А щиты 76-миллиметровых орудий были пробиты осколками четырежды в ходе боя.

От воздействия осколков, легко пробивавших бортовую обшивку и фальшборт, были потери в расчетах орудий и на подаче боеприпасов к палубным установкам всех калибров. А через такие пробоины у ватерлинии над самым бронепоясом, и еще от попаданий трех шестидюймовых снарядов затопило несколько помещений в носу.

Остановить распространение воды по кораблю было очень сложно, так как от продольного огня в носовой оконечности не осталось целых переборок выше горизонтального бронирования. Сама защитная палуба была также повреждена в нескольких местах и не держала воду. Потерял герметичность даже носовой броневой траверз, хотя броня и не была пробита. В носовых погребах появилась вода, стекавшая сверху. Перекрыть течи сразу не удавалось, и это привело к нескольким замыканиям электропроводки, вызвавшим выход из строя носовых динамо-машин.

Носовая башня полностью вышла из строя от попадания снаряда в ствол орудия. Был поврежден станок уничтоженной пушки, а у второй вышел из строя механизм вертикального наведения. Крупными осколками разрушило палубу у башни. Кормовая башня не могла вращаться из-за деформации броневых плит барбета, зажавших ее подвижную часть после попадания вскользь тяжелого снаряда.

К концу боя на «Якумо» не осталось пригодных к использованию шлюпок. Хотя прямыми попаданиями трехдюймовых снарядов были разбиты только командирский катер и вельбот, все остальные корабельные плавсредства пострадали в разной степени от осколков, так же как и надстройки, трубы, вентиляторы и даже два котла во второй кочегарке. Полный ход крейсера ограничивался всего 13 узлами.

Противостоять русским тяжелым снарядам на близких дистанциях боя защита всех броненосных крейсеров была явно неспособна. Даже если снаряд не пробивал броневую плиту, от ее смещения или растрескивания нарушалась герметичность борта за ней на большой площади, вызывая значительные затопления, не поддающиеся контролю. Заделывать такие течи было крайне сложно, а порой даже просто невозможно.

* * *

С улучшением видимости русская эскадра вновь стала одним целым, управляемым и опасным организмом, несмотря на понесенные серьезные потери в людях на верхних постах и мостиках. Получив достаточно полные доклады о повреждениях и занятых позициях с берега и всех остальных кораблей, в штабе пришли к единому мнению, что японцев все же удалось отбить. Причем на этот раз без серьезных потерь корабельного состава. Новых атак по крайней мере в течение ближайших часов не ожидалось. Можно было приступать к планомерному захвату ключевых позиций на суше. В половине первого на все транспорты четвертой боевой группы поступил приказ Рожественского: «Начать разгрузку».

К этому времени легкие деревянные казармы гарнизона Озаки сгорели уже полностью, часть складов тоже, что заметно улучшило видимость на берегу. Это, вместе с увеличением численности высаженных войск, позволило быстро отловить и изолировать остатки японского гарнизона в районе якорных стоянок.

Спустя полчаса с пожарами на берегу большей частью удалось справиться, но угольный склад потушить не удавалось. Горели и две баржи с машинным маслом, затонувшие на мелководье у Озаки. Эти три больших костра продолжали жирно чадить. Также горело и несколько мелких судов под северным берегом пролива, но все эти источники дыма уже не могли перекрыть входа в Цусима-зунд.

К тому же ветер начал меняться, и теперь копоть сносило в глубь внутренних вод Цусимы, что облегчило наблюдение за входным каналом, как с воздуха, так и с береговых постов. Никаких агрессивных намерений маячившие на западе японские крейсера не выказывали. Каких-либо других судов, могущих представлять угрозу, также не было видно. К трем часам дня удалось окончательно потушить пароходы. Баржи догорели. Только угольный склад коптил небо еще двое суток.

Войска начали быстро сходить на берег. Первыми высадили пехоту с легким вооружением вспомогательные крейсера, участвовавшие в проводке конвоя через Цугарский пролив. Их баркасы и катера сновали между высокими бортами своих кораблей и берегом как челноки. Никаких заминок при пересадке пехоты и перегрузке ее имущества не возникало.

Это отчасти объяснялось тем, что обширные жилые палубы не успели привести в полный порядок после боя, лишь выломав обгоревшее дерево да покрасив надстройки снаружи. Поэтому путешествие до Цусимы в каютах и салонах с голыми стальными стенами и потолками, к тому же пропахшими гарью и испачканными въевшейся в ржавчину копотью, было малокомфортным.

Добравшись наконец до суши, полки были рады высадке даже в такой подозрительной дыре, как Цусима-зунд. Даже если только-только стихли раскаты залпов главных калибров броненосцев на входных створах и совершенно не ясно, чего ждать от японца дальше.

К этому времени на «Бородино» четыре из шести шестидюймовых башен были заклинены. Но их механизмы не пострадали. Оказались только зажаты осколками мамеринцы. Имел обширные повреждения борт выше броневого пояса в носовой части. Правая якорная полка была трижды пробита, а оба якоря потеряны. К счастью, японцы стреляли преимущественно бронебойными снарядами, так что разрушений, подобных тем, что были получены «Александром» месяц назад, удалось избежать. Сильно пострадал носовой каземат трехдюймовок, остановивший собой большую часть японских снарядов, вполне пробивавших теперь его бронирование и разрывавшихся внутри. Все орудия в нем были выведены из строя, поданный к пушкам боезапас взорвался или выгорел, но барбет носовой башни главного калибра не пострадал.

Часть бортовых коридоров заполнились водой через ослабшие швы и броневые болты, другие пришлось затопить для спрямления корабля. Снова в полной мере проявилось несовершенство крепления броневых плит, не опиравшихся своими стыками на шпангоуты. Хотя броня главного пояса и не была пробита ни разу, из-за их смещения открылось множество течей. К тому же ударами снарядов нарушило крепление некоторых из них, что грозило при повторных попаданиях в этот же район пояса обрывом оставшихся болтов и потерей так и не пробитой плиты.

Но общий объем принятой воды был все же незначительным и не угрожал потерей плавучести. Пробоины выше ватерлинии удалось заделать. Имелось несколько очагов пожаров, уже взятых под контроль аварийными партиями. Хотя рулевое управление оставалось исправным, броненосец едва мог маневрировать под одной левой машиной у входа в Цусима-зунд. Правую машину к концу боя пришлось остановить.

Одним из последних попаданий с броненосных крейсеров был восьмидюймовый снаряд с «Токивы». Угодив в правый борт с кормовых углов позади бронирования средней батареи, он прошел внутрь корпуса до ее кормового траверза и разорвался от удара о броню, рядом с кормовой дверью батареи правого борта.

От удара дверь сорвало, и снаряд разорвался практически в самом каземате. Силой взрыва вскрыло палубу над отсеком машинных вентиляторов правого борта, разбив их осколками и повредив саму шахту вентиляции. Через нее масса осколков проникла в машинное отделение, буквально осыпав правую машину. При этом были ранены двенадцать человек машинной вахты.

Но, несмотря на это, поврежденную машину успели остановить, что спасло ее от полного выхода из строя. Паропроводы уцелели, так что выброса пара и других внешних признаков повреждений не было. Так что это очень опасное попадание, по всей видимости, осталось незамеченным противником.

Шедший на протяжении всего боя вторым в строю «Орел» пострадал заметно меньше. В основном он получал попадания уже на завершающей стадии, когда удалось обогнать японскую колонну. Заклиненную одним из них среднюю башню правого борта уже ввели в строй, а все разрушения небронированного борта и надстроек, так же как и прошитые шестидюймовыми снарядами навылет обе трубы, не сказались заметным образом на боеспособности броненосца.

Японские бронебойные снаряды, преимущественно использовавшиеся противником в этом бою, имели гораздо меньшую разрушительную силу, по сравнению с фугасами. При этом даже на минимальных дистанциях они не могли пробить 145-миллиметровые броневые плиты главного пояса в оконечностях «Бородинцев». Попадая в них даже под небольшим углом от нормали, они раскалывались, а взрывчатка высыпалась и просто сгорала, и то не всегда.

Так, два попадания тяжелыми снарядами в главный пояс «Орла» под носовой 305-миллиметровой башней и под казематом трехдюймовок чуть дальше к носу оказались совершенно безвредными. А из нескольких снарядов главного калибра броненосных крейсеров, угодивших в вертикальную броню носовой части «Бородино» с острых углов, только два, и то с трудом, смогли преодолеть верхний четырехдюймовый пояс. Но и в обоих этих случаях пробития брони не было. Просто плиты, не опиравшиеся своими краями на шпангоуты, разошлись от их ударов.

Итогом боев первой половины дня 20 июня у Цусима-зунда стало то, что вскоре после полудня в распоряжении командующего Российского тихоокеанского флота остался только один боеспособный броненосец, устаревший тихоходный броненосный крейсер «Дмитрий Донской», и малоразмерный, но зато шустрый «Жемчуг».

Все эти три боевые единицы, в сочетании со всеми минными силами, сохранившими относительную боеспособность, никоим образом не обеспечивали превосходства над японцами. По-прежнему не было известно, где их остальные тяжелые корабли, за исключением нашедшегося на отмели в бухте Миура совершенно заброшенного «Касуги». Ожидалось появление минимум пары броненосцев, отбить атаку которых, поддержанную всеми пятью остававшимися у Цусимы японскими крейсерами, будет весьма не просто.

Вскоре из Такесики прибыла связная миноноска, с докладом, что восточный десант смог оттеснить японцев до бухты Иокура-ван севернее протоки Кусухо и прочно закрепился на перешейке, перекрыв подступы к ней со стороны долины Шитака. В районе гавани Миура блокирован крупный японский отряд, засевший в прибрежных скалах и береговых постройках.

Сама гавань пуста и обследованию ее подошедшими из Кусуха баркасами и паровыми катерами никто не пытался воспрепятствовать. На берегу обнаружено много брошенного имущества, а в самой бухте несколько барж и ботов, вполне пригодных к использованию. Стоявшие в ней с утра небольшой угольщик и буксирный пароход ушли, уведя на буксире целые гроздья барж и баркасов.

Южнее Кусухо и Такесики нами заняты прилегающие к горе Накаяма склоны и долины. Все дороги и тропы перекрыты пулеметными и артиллерийскими заслонами, что обеспечивает господство нашей позиции над окружающей местностью. Отбито уже пять японских атак с большими потерями для противника.

В половине второго часа дня «Уралу» приказали прекратить ставить помехи и передать в штаб флота во Владивостоке, что Цусима-зунд и Такесики наши. Станция штатного корабля дальней связи флота, доработанная во время стоянки в базе, с первого раза установила устойчивую связь. Однако получить ответ не удалось, так как японцы забили ответную депешу почти сразу после получения позывных.

Затем, уже с заметными трудностями из-за противодействия маячивших на западе японских крейсеров, связались с «Рионом», как оказалось, очень вовремя. С сидящего на камнях крейсера сообщили, что с юго-востока приближаются пять японских кораблей и ведут обстрел парохода и района выгрузки с большой дистанции, не входя в зону досягаемости его стодвадцаток. По этой причине разгрузку крейсера пришлось прервать, укрыв и рассредоточив все баркасы в протоке.

Узнав об обстреле «Риона», Рожественский на своем флагмане двинулся в глубь Цусима-зунда к порту Такесики, приказав «Уссури» следовать за ним, а связной миноноске выполнять функции лоцманского судна. «Уралу» было приказано готовить свой шар для подъема, чтобы сменить изрядно замотавшихся аэронаблюдателей как можно скорее.

С «Уссури» постоянно докладывали о передвижении неопознанных судов с паровыми двигателями в обоих проливах западнее и восточнее Цусимы. Но они были еще далеко, что, впрочем, не снимало угрозы появления главных сил объединенного японского флота и соответственно, новой атаки, отбить которую будет уже практически не чем.

Остатки нашего флота и пароходы с десантом и снабжением фактически оказались в ловушке. Это видели и понимали все, но Рожественский словно не обращал на «такие мелочи» никакого внимания. На все опасения своего штаба он отвечал одно: «Чем решительнее будем действовать, тем меньше японцы будут понимать и сильнее бояться. Тем более, что пятиться теперь уже некуда!»

Приказав подбитому «Бородино» держать пролив с запада, а крейсерам и миноносцам зачистить западное побережье островов южнее и севернее Цусима-зунда на семь – десять миль, он повел последний боеспособный броненосец в мало обследованный ранее, узкий, хотя и глубоководный, канал в бухте Асо. Однако ориентироваться в шхерах помогали навигационные знаки, оставшиеся от японцев, а идущая впереди миноноска постоянно вела промер глубин, так что по фарватеру шли как в своем порту.

Уже в половине третьего часа дня «Орел» достиг рейда Такесики и занял удобную позицию, позволявшую вести огонь всем правым бортом по противнику, не видимому для наблюдателей с броненосца за береговыми возвышенностями, где-то в семи милях юго-восточнее. Встав на якорь, начали готовиться к стрельбе почти на предельную дальность для главного калибра.

Стрелять по морской цели, маневрирующей на такой дистанции, предстояло впервые. Лейтенанту барону Гервинецу не терпелось проверить на практике свои новые теоретические наработки. Хотя с русского флагмана противника не наблюдали, с шара, висевшего над «Уссури» и готового корректировать огонь, японцев прекрасно видели.

В 14:35 по его целеуказаниям выстрелило левое орудие носовой башни. Первый снаряд лег с большим перелетом и чуть позади японской колонны. Спустя полторы минуты, учтя поправки, выстрелило и правое орудие носовой башни. Его снаряд дал уже гораздо меньший перелет и хорошо лег по целику, относительно головного «Фусо».

Огромные гейзеры, вздымаемые тяжелыми русскими фугасами, прилетавшими неизвестно откуда, произвели сильное впечатление на японцев. Вся их колонна начала заметно прибавлять ход и поспешно легла на восточный курс, начав удаляться от Цусимы, активно маневрируя. Обстрел района высадки прекратился. Как позже выяснилось, он был не слишком эффективным.

Вообще, за полтора часа обстрела аварийного парохода-крейсера было отмечено только шесть прямых попаданий в «Рион», так как японцы стреляли с большой дистанции и не торопились, чувствуя себя в полной безопасности. Однако одним из первых попаданий была разбита станция беспроволочного телеграфа. Поэтому радиосвязи с основной десантной группой группа Косухо лишилась, едва успев вызвать подмогу.

Уходящую японскую колонну почетно проводили еще тремя двух-орудийными залпами, легшими достаточно близко и укрепившими контр-адмирала Ямада в намерении отступить перед превосходящими силами противника. После чего русский флагман задробил стрельбу.

С «Орла» запросили подробный рапорт о ситуации в Такесики и окрестностях. Немного погодя на берег сошла рота десанта в 120 человек во главе с лейтенантом Новосильцевым, для окончательной зачистки порта, а броненосец к четырем часам дня вернулся на линию своего дозора в двух милях западнее входных створов Цусима-зунда, позволив наконец покалеченному собрату уйти на защищенный внутренний рейд для ремонта.

К этому времени японские крейсера уже ушли в направлении Мозампо, а на их место заступили два вспомогательных крейсера. Они все еще держались в виду берега, но активности не проявляли, ограничиваясь наблюдением и осложнениями для работы радиотелеграфа.

Когда их попытались атаковать наши миноносцы, они легко оторвались от них, уйдя за остров Ару-сому, приближаться к которому миноносникам запретили, опасаясь береговых батарей. Воспользовавшись удалением противника, радиотелеграфисты «Урала» связались с Владивостоком, получив оттуда наконец последние известия. Новости были хорошими. Ни на одном из направлений в Корее японцы не смогли остановить нашего продвижения.

Но долго вести переговоры снова не получилось. Снова появился фон помех, перебивавших все телеграммы. Но теперь это была уже довольно отдаленная станция. С Небогатовым связи так и не было. Спустя всего полтора часа напротив Цусима-зунда показались сразу четыре японских истребителя, державшиеся в виду берега до темноты.

Предупрежденные об их приближении с воздуха наши миноносцы успели вернуться из своей первой вылазки в западный Корейский пролив в Озаки и встать на погрузку угля к борту «Анадыря», готовясь к ночному дежурству. «Жемчуг» принимал уголь с «Бородино».

Флот готовился к предстоящей ночи. В том, что она не будет спокойной, все были абсолютно уверены. Пытались предусмотреть все и перекрыть возможные направления атаки противника. Но предусмотреть все неожиданности, как подтвердили дальнейшие события, просто невозможно.

По радио постоянно вызывали Такесики, но безуспешно. При этом, когда помехи все же прекращались, все время принимались сигналы японского радиотелеграфирования. Приближаться ко входу во внутренние цусимские воды по-прежнему никто не пытался, хотя севернее и южнее началось какое-то движение.

С шара были зафиксированы небольшие парусные суда, входившие в бухту Ната, севернее устья Цусима Зунда и в гавань селения Цусима, южнее Косухо. Но это не сильно беспокоило штаб наместника. Японские крейсера ушли в направлении Мозампо, в то время как их броненосцы так и не показались. Эта загадка не давала покоя никому, пока из опроса пленных не выяснили, что броненосцев у японцев теперь просто нет.

Глава 4

К вечеру 20 июня сошедшая на берег пехота и моряки уже полностью контролировали портовую зону Озаки, оба форта на входных мысах и продвигались в направлении Такесики по южному берегу Цусима-зунда. Гарнизоны расположенных на Цусиме японских баз оказались малочисленными и, что самое главное, не готовыми к отражению десантов непосредственно из пролива, делящего остров на две части. А на северном берегу японских войск в течение первых суток вообще встречено не было.

Благодаря этому, на южном из двух островов, образующих Цусиму – Симоносиме, передовым отрядам до заката удалось выйти на перевалы большого Цусимского хребта, продвигаясь по дороге, шедшей от Озаки на восток и дальше через долину южнее горы Хокогатака, с которой уже была видна гавань Такесики.

Но на развилке, где влево уходила дорога в Такесики, а вправо дорога на селение Накацусима, располагавшееся на восточном берегу острова, встретили подготовленные позиции и, чтобы избежать лишних потерь, были вынуждены остановиться из-за приближения ночи. Дальше продвинуться и соединиться с восточным десантом смогли лишь на следующий день, подтянув артиллерию и подавив сопротивление японских частей, засевших среди скал и в долине восточнее горы.

На северной половине Цусимы продвижение к северу вдоль западного берега прекратили на узком перешейке в самом основании полуострова, образовывавшего северный берег Цусима-зунда. Так и не встретив противника, начали укрепляться на удобных для обороны склонах, развернув в тылу батарею горной артиллерии на закрытых позициях, связанную телефонной связью с передовыми окопами. Местность была достаточно труднопроходимой, так что восемь горных пушек были единственным усилением для пехоты.

Ставшие уже привычными пулеметы протащить не удалось, так как высадившиеся у мыса Камасусаки войска имели «максимы» только в варианте с громоздкими неразбирающимися колесными станками, что делало их непригодными к перевозке вьючным транспортом. К ночи линия обороны из неглубоких окопов, с большим трудом вырытых в каменистом грунте, сложенных из камня укрытий и простейших блиндажей была готова.

Все планы разгрузки судов рухнули. Отставая от изначального графика более чем на полдня, с пароходов теперь в первую очередь выгружали на берег все необходимое для обороны. При этом приходилось импровизировать, извлекая из-под ящиков с боеприпасами к полевым пушкам и патронами к винтовкам противоторпедные сети, осветительные ракеты и понтоны для оборудования защищенных стоянок.

Спешно организовывалась оборона входных створов, на случай ночных японских атак. К этому делу привлекались все оставшиеся при отряде миноносцы и доставленные на пароходах миноноски и паровые катера. Из захваченных в Озаки и окрестностях четырех шхун и девяти больших рыбацких сайпанов соорудили две временные противоминные преграды, установленные под обоими мысами.

Одной закрыли торпедированного и сидящего на мели, но доказавшего свою боеспособность «Владимира Мономаха», другую установили под батареей на мысе Камасусаки для вставшего там на якорь «Дмитрия Донского». Места, где затонули на мелководье японские миноносцы, отметили дополнительными вехами с керосиновыми фонарями, так как тонкие мачты, торчащие над водой, были плохо видны в темноте, а в случае ночного маневренного боя кто-нибудь вполне мог налететь на останки и пострадать от уже потопленного японца.

На позициях разрушенных батарей произвели кое-какой ремонт, и теперь с южного форта, имевшего каменные орудийные дворики, могло стрелять два 240-мм орудия из четырех имевшихся. Правда, не осталось целых дальномеров, что делало и без того мало эффективные устаревшие пушки вообще почти бесполезными. На совершенно новой северной батарее, имевшей только земляные укрепления, зато вооруженной четырьмя современными скорострельными шестидюймовками, целых пушек не оказалось, так как засевших в обоих ее орудийных двориках пушкарей выкуривали самодельными бомбочками, что привело к детонации имевшегося там боезапаса и полному разрушению позиций.

Из показаний пленных выяснилось, что до Цусимского боя все укрепления ограничивались южным фортом и минными полями. Армстронговские скорострелки и трехдюймовки были сняты с «Касуги» и установлены на берегу, когда он затонул в бухте Миура. Новейшие английские дальномеры системы Бара энд Струдда имели то же происхождение. Один из них был с «Асамы», затонувшего восточнее Цусимы в ночь после боя 14 мая.

На отбитых у противника малокалиберных батареях целых орудий не нашлось. Там вообще оказались 76– и 47-мм пушки с кораблей на самодельных колесных станках. Те, что не были разбиты нашими снарядами, приведены в полную негодность своими расчетами, а погреба боезапаса взорваны. Все склады, жилые и прочие постройки сожжены.

На западном скате холма северного входного мыса начали рыть позиции для оснований под трехдюймовки Кане, но до темноты успели немного. Жечь костры ночью и пользоваться другим освещением на берегу было запрещено, чтобы не упрощать противнику ориентирования, вздумай он атаковать, так что работы прекратили, развернув вдоль уреза воды свезенные на берег пулеметы за брустверами из бруса.

В проходах между минными полями и под обоими мысами, а также на ближайших подступах к Цусима-зунду с наступлением темноты планировали развернуть дозоры из катеров и миноносок. Их уже спустили на воду с палуб транспортов и разводили пары в котлах, проверяя механизмы. Назначенные на них еще во Владивостоке экипажи и командиры проходили инструктаж в штабе перед заступлением на дежурство.

«Жемчуг» должен был, по плану, провести ночь в Корейском проливе на «свободной охоте», совмещенной с разведкой южных подступов к Цусиме, откуда в первую очередь ожидалось появление новых японских боевых отрядов. Такое использование единственного оставшегося быстроходного крейсера представлялось всем наиболее правильным.

Оба наших эскадренных броненосца встали на якоря за мысом Эбошизаки, недалеко от остова «Изумруда», едва не скребя днищами по дну, с таким расчетом, чтобы иметь возможность простреливать бортовыми залпами весь вход в пролив. Уже в сумерках вокруг них также установили противоторпедную защиту из их же, снятых еще во Владивостоке, противоторпедных сетей, растянутых между заякоренными баркасами, отодвинув ее от борта не менее чем на десять метров.

В Такесики были отправлены для разгрузки пароходы «Кубань», «Днестр» и «Березань». В соответствии с распоряжениями штаба, «Кубань», одновременно с разгрузкой, должен был охранять вход в порт. Однако по прибытии на место выяснилось, что совмещать брандвахтенную службу и разгрузку невозможно из-за значительной удаленности портовой зоны от входа в гавань, где занял позицию крейсер. Поэтому на нем, начав, работы прекратили, спокойно перенеся все на утро. Все на «Кубани», и не только, считали внутренние воды Цусимы уже безопасными.

«Днестр» и «Березань» вошли в порт Такесики и успели до ночи переправить на берег все артиллерийские и снарядные парки Закаспийской мортирной батареи. Всего на причалы порта было доставлено шестнадцать 152-мм полевых мортир на колесном лафете системы Крупа, производства Обуховского завода, со всеми передками и дополнительными комплектами снарядов и зарядов.

С наступлением темноты разгрузку этих двух судов останавливать не стали, так как была возможность организовать достаточное освещение, и это позволяло сократить отставание от графика. С потерей части важных грузов на «Рионе» их пытались заменить тем, что было на других судах. В порту и окрестностях постоянно дежурили вооруженные дозоры. Вход в акваторию порта также охранялся. Так что казалось, что никакой опасности для транспортов уже не было.

Несмотря на работу в авральном режиме, более громоздкие и неудобные пушки специального дивизиона тяжелых крепостных орудий с «Днестра» и «Кубани» выгрузить не успели. Всего в спецдивизионе было 18 крепостных мортир того же шестидюймового калибра. Эти орудия сняли с фортов Владивостокской крепости, так как десантов там не ожидалось, а против морских целей они были бесполезны абсолютно.

Их планировали с рассветом перегрузить на небольшие трофейные пароходы и доставить на них прямо к пристани. Но, как показали дальнейшие события, на Цусиме ими также воспользоваться не удалось. Правда, весь боезапас спецдивизиона успели свезти в порт на хранение вскоре после наступления темноты.

Поскольку из-за японского обстрела на «Рионе» вышло из строя пародинамо, а с ним и станция беспроволочного телеграфа, кораблем связи в Такесики и старшим на рейде был назначен крейсер «Кубань». Из-за бардака, творившегося в штабах в первые часы после боя, приказ об этом появился уже после ухода каравана пароходов из Озаки. На вызовы по радио «Кубань» не отвечал, поэтому капитану второго ранга Маньковскому из штаба Рожественского был отправлен с нарочным особый пакет с дополнительными инструкциями и новыми кодами.

Добравшийся до Такесики на катере к половине шестого вечера нарочный, поднявшись на борт «Кубани», стоявшей на входе в порт и прикрывавшей входной канал, узнал, что радиосвязи на крейсере нет, так как сбита грот-мачта и все растяжки антенн оборваны. На всех же прочих судах, стоявших в порту, вообще нет станций беспроволочного телеграфа. Телефонная связь с Озаки еще не установлена. Таким образом получилось, что порт Такесики в самую первую ночь оккупации Цусимы вовсе не имел полноценной связи с основными силами флота.

* * *

Около половины пятого после полудни с шара, висевшего над «Уссури», сообщили, что с севера показался одиночный быстроходный корабль, идущий вдоль берега к Озаки. Ему навстречу выслали дозорный миноносец № 209, единственный из миноносцев, имевший после боя исправную станцию беспроволочного телеграфа. Менее чем через час с него пришла телеграмма, в которой говорилось, что это наш истребитель «Бодрый» с пакетом от Небогатова. А следом были получены и позывные самого истребителя. На этот раз японцы телеграммы не забивали, поэтому без проблем удалось отправить ответ.

В шесть вечера «Бодрый» уже подошел «Орлу», и его командир лейтенант Дурново поднялся на борт флагмана. Пока Рожественский изучал содержимое пакета, лейтенант успел доложить, что на подходе видел под берегом взорванный японский миноносец, несколько севернее входа в Цусима-зунд.

А западнее его несколько удалявшихся в сторону Кореи судов. Кроме этого эпизода японцев с эсминца видели только один раз на подходе к мысу Коросаки, когда разошлись на большом расстоянии на контркурсах с дозорным пароходом, что-то запрашивавшим прожектором. Ему ответили «мешаниной» знаков, и он отвернул прочь.

Прочитав сообщение Небогатова, Рожественский сказал, обращаясь ко всем присутствующим: «Господа, Небогатов взял штурмом Майдзуру. База полностью разрушена, захвачены два парохода с английским боевым углем, отправленные с призовыми командами во Владивосток. Порт Цуруга в заливе Вакаса также разрушен. Пароходы и каботажные парусные суда, обнаруженные в нем, потоплены, так же как и вся портовая мелочь. Наши потери в людях незначительны. Все корабли отряда контр-адмирала Небогатова сохранили боеспособность и скоро будут здесь. Я поздравляю вас с первой громкой победой на территории противника. Эту новость нужно немедленно передать на все корабли и на берег. Передайте на «Урал», пусть сообщат во Владивосток!»

Едва сигнальщик передал флажным семафором приказ командующего на стоявший рядом корабль связи флота, как с его палубы и палуб, оказавшихся поблизости и прочитавших семафор кораблей, громыхнуло раскатистое матросское «ура-а-а!». А затем это «ура» обошло всю гавань Озаки и докатилось до фортов. Слушая его раскаты, Рожественский улыбнулся, а затем тихо сказал: «Ну, теперь-то уж точно устоим! Теперь точно выдержим!»

В 17:20 миноносцы передового северного дозора обнаружили приближающуюся в надводном положении подводную лодку. Сразу двинувшись к ней, вскоре выяснили, что это «Касатка». Следом за ней появились еще две лодки – «Сом» и «Скат». Их командиры сообщили, что где-то на подходе еще одна лодка «Фельдмаршал граф Шереметев», но она появилась лишь спустя полтора часа. Впрочем, как выяснилось, причина ее задержки была более чем уважительной.

* * *

Согласно плану, подводные лодки должны были отделиться от судов сопровождения накануне вечером севернее Цусимы. Пройдя всю ночь под своими моторами в общем строю, утром планировалось пересечь параллель Фузана, после чего следовать далее западным Корейским проливом днем и в надводном положении, находясь в готовности к срочному погружению.

Будучи уже достаточно хорошо освоены экипажами, что подтвердилось вполне успешной разведочной экспедицией, они должны были всеми способами показывать противнику свое присутствие в прилегающих к Цусиме водах. По мнению штаба, открытые действия субмарин могли существенно сковать действия крупных японских кораблей, по крайней мере, на первое время, пока японцами не будут разработаны хоть какие-то противолодочные мероприятия.

По счислению войдя в пролив, подводники развернулись в строй фронта, держа интервалы между кораблями на пределе видимости соседа, то есть около трех миль. При этом сначала вокруг было только море. Довольно скоро слева показался гористый берег Цусимы. Точно определив свое место по хорошо видимым горам Сендуамакияма и Шимихонмацуяма на северо-западной оконечности острова, подводники залили весь остававшийся в бидонах на палубах лодок бензин в цистерны, избавившись от пустой тары, и начали форсирование пролива.

В начале второго с юга показались несколько быстро приближавшихся дымов, отвернувших затем к западу. Разглядеть, кому они принадлежали, не удалось. Зато вскоре с шедшего ближе всех к берегу «Шереметева» сообщили, что видят дым неизвестного судна, стоящего под берегом. Подлодка повернула к нему, на разведку.

Приблизившись примерно на две с половиной мили, с «Шереметева» разглядели, что это большой двухтрубный японский миноносец в 150 тонн водоизмещения, стоящий под берегом без хода, хотя из второй трубы поднимался дым, следовательно, минимум одна кочегарка была под парами.

Командир «Шереметева» лейтенант Заботкин, приказал установить все торпеды на ход по поверхности и на максимальную дальность, после чего лодка погрузилась в позиционное положение и переключилась на электромоторы. Вскоре, из соображений скрытности, погрузились в подводное положение, сразу всплыв под перископ, и продолжали сближение, продвигаясь к цели малым ходом, так как опасались отмелей и камней. При этом командир пользовался только средним перископом, имевшим дальномер. Простой обзорный передний не использовали.

Спустя почти час удалось приблизиться на полтора кабельтова, но лодка мягко уперлась в дно. Отработав моторами с полмили назад, чтобы иметь возможность стрелять с хода залпами побортно из всех аппаратов, двинулись в атаку.

Приготовив все четыре аппарата к стрельбе с минимальным углом отклонения «ножниц», Заботкин дал средний вперед и примерно с четырех кабельтовых выпустил первый двухторпедный залп из аппаратов правого борта. А затем, довернув вправо и приведя цель в сектора стрельбы для оставшихся аппаратов левого борта, уже примерно с двух с половиной кабельтовых, дал второй залп, чуть подвсплыв, чтобы не выскочить на мель. После чего скомандовал: «Стоп машина!»

Три торпеды вышли хорошо, а четвертая, из левого кормового аппарата, судя по всему, не освободилась от бугелей и осталась на лодке, так как ножницы остались на нулевом угле отклонения и толкатель не смог столкнуть торпеду с рамы аппарата. В сторону цели тянулись три дорожки всплывавших пузырьков.

Миноносец был теперь хорошо виден в перископ. Явных повреждений японец не имел, но на нем шли какие-то ремонтные работы в машинном отделении, так как в этом районе на палубе находилось больше всего людей, а световые люки были подняты. Ни у орудий, ни у минных аппаратов никого не было видно.

Все время атаки перископ не опускали, держа его на цели. Так рулевой матрос под рубкой мог по указанию стрелки, указывавшей угол его поворота, вести лодку по «боевой локсондромии»[54].

Видимо, его пенистый след на поверхности воды заметили с миноносца, так как на нем, сразу после второго неполного торпедного залпа с левого борта, началась суета у орудия под мостиком, которое начали разворачивать на лодку.

Увидев это, Заботкин начал опускать перископ и машинально скомандовал:

– Срочное погружение! Право на борт!

Боцман тут же сработал рулями, и «Шереметев», еще даже не успев нырнуть, сразу же с лязгом уткнулся носом в грунт. После остановки электромотора лодка еще шла по инерции и слушалась горизонтальных рулей. К счастью, скорость была уже небольшой, так что тяжелых повреждений не было, но с ног попадали все.

Течей нигде не обнаружили, оборудование тоже уцелело. Из экипажа серьезно никто не пострадал, хотя шишек и синяков набили все. Немедленно дали задний ход, начав отползать в подводном положении от противника, а наверху, по поверхности воды, уже хлопнул первый снаряд с миноносца.

Осмотревшись как следует изнутри лодки, обнаружили небольшую течь прочного корпуса по заклепочному шву в носу, но ее удалось быстро заделать паклей с цементом. В этот момент до лодки докатился грохот мощного взрыва, а спустя восемнадцать секунд еще одного.

Продолжая осторожно отходить задним ходом, стараясь удержать лодку под водой, но и не коснуться грунта, Заботкин поднял перископ, направив его на цель. Затем дважды осмотрел весь горизонт по кругу и скомандовал боцману, будучи не в силах скрыть довольной улыбки:

– Стоп машина! Всплываем!

Когда лодка оказалась на поверхности, он поднялся на среднюю рубку, еще раз осмотрев горизонт, а затем крикнул в люк:

– Экипажу подняться на палубу!

Матросы повыскакивали наверх и увидели, как в полумиле от них тонет, разломившись надвое, японский миноносец. Одна из их торпед угодила ему в район кормового минного аппарата, вероятно, вызвав детонацию заряженной торпеды, так как корпус в этом месте был полностью разрушен, и корма уже явно легла на грунт, сильно наклонившись влево. Сам миноносец погрузился в воду по палубу и, видимо, тоже лег на дно местом разлома корпуса, высоко задрав нос, который продолжал погружаться. Людей видно не было.

* * *

Миноносец «Манадзуру» из четырнадцатого отряда миноносцев был накрыт залпом главного калибра с одного из русских броненосцев еще в самом начале атаки. Разорвавшиеся в непосредственной близости от корабля два 305-миллиметровых снаряда обдали корабль тоннами воды и множеством осколков. От мощного сотрясения лопнул паропровод в машинном отделении, а в первой кочегарке осколками пробило котел, полностью выведя его из строя.

На остатках пара едва удалось покинуть место сражения. На время почти потерявший ход миноносец отстал от своих, а когда удалось наложить бинты на поврежденный паропровод, под одним котлом продолжил отползать из района боя, двигаясь под самым берегом на север. Через несколько крупных подводных осколочных пробоин затапливало кубрик команды и носовой патронный погреб, но пробоины удалось заделать и осушить отсеки.

Отойдя от Цусима-зунда на север, встали под береговым сигнальным постом у бухты Мине и занялись ремонтом паропровода, так как бинты все время травили пар, осложняя работу машинной команды. Кроме того, из-за значительной потери пара приходилось постоянно подпитывать последний котел, и без срочного ремонта котельной воды не хватило бы для перехода в Фузан.

Ремонтом занималась почти вся уцелевшая команда. Попутно начали замену поврежденной осколками мины в кормовом аппарате, подвезя по палубным рельсам запасную и уже полностью снарядив ее. Головную часть от поврежденной мины еще не успели убрать в погреб, так как возникла заминка с извлечением покалеченного взрывателя.

Наблюдение, да и то не всерьез, велось только за горизонтом. Вглядываться в воду вблизи корабля никому не приходило в голову. Собственно, считалось, что миноносец находится в своих водах и прийти могут только свои. К тому же рядом был сигнальный пост.

Когда в 14:57 один из матросов на палубе миноносца заметил какой-то предмет в море с левого борта, примерно в двух-трех кабельтовых, этому не придали значения. Тем более что он скоро пропал из вида. Но спустя всего несколько секунд этот же матрос заорал:

– Мина слева! Нет! Две мины! Идут на нас!

Действительно, с левого борта быстро приближались две мины, шедшие по поверхности воды, но корабля, их выпустившего, видно не было. Проследив по пенному следу направление движения мин, увидели перископ, дававший небольшой бурун на поверхности, выдававший его.

Первым опомнился командир миноносца старший лейтенант Тамаока, находившийся на мостике. Он закричал:

– Подводная лодка слева!

С этим криком он тут же бросился к левому носовому орудию, чей расчет был занят в работах на корме, начав его разворачивать в направлении обнаруженного перископа. Пушка была заряжена, так что стрелять он начал сразу, но успел сделать только два неприцельных выстрела.

Одна из двух мин прошла метрах в сорока перед носом, уйдя к берегу. Зато вторая ударила миноносец в корму, позади кормовой переборки машинного отделения. От ее взрыва детонировала взрывчатка в зарядных отделениях мин у кормового минного аппарата. Страшной силы взрыв буквально сплющил корабль, разрушив корпус в корме, мгновенно затонувшей с большим креном на левый борт, а остатки носа наклонились наоборот вправо и тоже быстро тонули.

Спустя несколько секунд в скалах на берегу взорвалась торпеда, проскочившая под носом. А уже больше чем через минуту после попадания за кормой тонущего «Манадзуру» прошла еще одна торпеда, вскоре пропавшая из вида. Она, видимо, затонула, не дойдя до берега, так как взрыва не было.

От мощного, почти слившегося в один, взрыва все, кто был в районе машинного отделения, погибли. Командира выбросило за борт, и его так и не нашли. Уцелело лишь трое человек, вплавь добравшихся до берега. Их той же ночью на рыбацкой джонке отправили с сигнального поста в Фузан.

Вместе с ними командир поста отправил донесение об атаке русской подлодки и ее описание. Саму атаку наблюдатели не видели, так как наблюдение велось по горизонту, а не под берегом. Но после взрыва миноносца быстро обнаружили поднявшуюся на поверхность подлодку и хорошо ее разглядели. Она имела низкий корпус с двумя небольшими возвышениями в середине и в носу. На палубу поднимался экипаж, выходя через люки в этих возвышениях.

* * *

Всплыв после атаки, «Шереметев» двинулся дальше на юг в надводном положении. В 15:07 справа по курсу показались дымы, а затем и мачты нескольких кораблей и «Шереметев», развернувшись прямо на торчащий над горизонтом рангоут, начал удаляться от берега, идя полным ходом под бензомоторами.

Несмотря на то, что мачты были хорошо видны, сразу определить направление движения обнаруженных судов не удалось. Идя прямо на них, ждали, что они начнут смещаться вправо или влево. Но довольно долго ничего не происходило. Скорость движения лодки и обозреваемый с низкой рубки горизонт были слишком малы, для верной оценки ситуации.

На лодке готовились к погружению. Левый кормовой аппарат к этому времени уже осматривали минеры и пытались вернуть в работоспособное состояние. Волны часто перекатывались через палубу и постоянно захлестывали нишу аппарата, из-за чего все трое матросов, работавших на палубе, обвязались концами, чтобы их не смыло за борт.

Причину отказа установили довольно быстро. Из-за ржавчины не сработали замки бугелей, удерживавших торпеду. Хотя все они были обильно смазаны перед походом, волнами все смыло, а соль разъела металл. Их быстро очистили и смазали вновь, насколько это было возможно в таких условиях[55].

В 15:45 стало ясно, что противник идет почти встречным курсом. В приближающихся кораблях удалось опознать три миноносца, причем один из них шел на буксире. Японцы, судя по всему, направлялись в Фузан. До них в этот момент было около трех миль. Торпедный аппарат удалось исправить, и «Шереметев» уже не был безоружным, снова двинувшись в атаку. Тем более что японцы сами шли под выстрел.

Погрузившись, продолжали сближение. Дистанция быстро сокращалась. Уже был слышен гул работающих машин и звук винтов, перемалывавших воду. Перископ на этот раз поднимали только три раза и не надолго, чтобы только убедиться в верности курса и проверить дистанцию.

В 15:55, когда уже почти удалось занять позицию для торпедного выстрела по двум связанным буксиром кораблям, шедший головным миноносец, видимо, обнаружил поднятый перископ, так как резко развернулся на лодку и добавил хода. До него было не больше двух кабельтовых.

Рули резко перевели на погружение, приняв воду во все цистерны и отвернув влево с боевого курса, чтобы избежать тарана. С носовых углов все сильнее слышался приближающийся гул машины миноносца и шум винтов, сверлящих воду. Он прошел совсем рядом справа вверху, и начал удаляться.

Лодка в этот момент находилась на глубине в восемь метров, и в носу снова открылась течь. Чтобы уменьшить давление воды, решили немного подвсплыть и сбавили ход, продолжая склоняться влево, удаляясь от точки, где лодку видели в последний раз. Поступление воды удалось прекратить.

Между тем шум винтов не пропадал совсем, а ходил где-то поблизости, то приближаясь, тогда снова погружались глубже, то удаляясь, тогда снова поднимались выше. Лишь спустя полчаса винты стало не слышно, и Заботкин приказал всплывать под перископ.

Осмотревшись, сразу всплыли в надводное положение и открыли все люки. К этому времени атмосфера внутри лодки была уже совершенно непригодной для дыхания. От удара о грунт либо по другой причине потек бензопровод. Повреждение обнаружили не сразу, и бензиновые пары распространились на весь корпус. Начались обмороки.

* * *

Миноносцы «Цубаме» и «Хато» из девятого отряда, поврежденные в ходе атаки на русские корабли, оборонявшие Цусима-зунд, отходили из района боя на запад, когда наткнулись на потерявший ход из-за тяжелых повреждений в машине миноносец № 30.

Имевший исправные механизмы, «Хато» взял подранка на буксир, и миноносцы двинулись в Фузан. К этому времени канонада у прохода на внутренний рейд Цусимы совсем стихла. За кормой были видны мачты броненосных крейсеров, курсирующих у входных створов, восточнее них просматривались дымы, должно быть русской эскадры, а на западе еще несколько дымов, вероятно принадлежащих уже японским поврежденным и отходящим кораблям.

Продолжая движение на север, в 15:55 миноносцы обнаружили справа по курсу неизвестный предмет, передвигавшийся против волны и ветра и сильно пенивший воду. Не сразу, но все же сигнальщики поняли, что это перископ подводной лодки. Он находился всего в двух кабельтовых и быстро пропал из вида. Однако вскоре показался вновь. Шедший головным «Цубаме» довернул на перископ и дал самый полный ход, на какой только был способен, имея только один действующий котел.

Перископ сразу же опять погрузился, но миноносец продолжал двигаться к месту погружения лодки, надеясь все же зацепить ее или, по крайней мере, затруднить маневрирование при выходе в атаку на поврежденный и тянущий его корабли. В это время «Хато», также давший на винты максимальные обороты, отвернул влево, уходя из под атаки и оттаскивая за собой несамоходного собрата.

Покружившись на том месте, где видели перископ, до тех пор пока прикрываемая пара, не имевшая возможности маневрировать, не отошла на безопасное расстояние, «Цубаме» двинулся догонять удалявшиеся на запад свои миноносцы на максимально возможной скорости, часто меняя курс и кренясь поочередно то влево, то вправо от резкой перекладки руля. Сигнальные вахты на всех трех миноносцах были усилены. Но и так теперь в волны вглядывались абсолютно все, кто был на палубах.

Вскоре под берегом, за кормой японцев показался дым, быстро спускавшийся к югу, но какому кораблю он принадлежал, разглядеть не удалось. На него пытались сообщить сигнальным фонарем об обнаруженной подлодке, но, видимо, безуспешно, так как судно, которому принадлежал дым, никак не отреагировало. Разглядеть, что это за корабль, из-за большой дальности не удалось.

На пути до Фузана ход более не сбавляли, не жалея механизмов и кочегаров. Несколько раз резко меняли курс, когда видели какой-либо предмет в воде, но большинство тревог оказались ложными. Лишь еще дважды достоверно видели перископы подлодок.

При этом в первый раз «Цубаме» снова пытался таранить, открыв огонь из пушек, но противник снова успел погрузиться, избежав удара. Во второй раз ограничились только обстрелом, так как перископ был достаточно далеко и уже на кормовых углах, а потому опасности не представлял.

К моменту этих атак все русские лодки были уже в Цусима-зунде, так что это стало явным подтверждением предположения о возможной панике у японцев при обнаружении в море нового неизвестного противника. Но это выяснилось лишь после войны. Хотя встреч с крупными кораблями японцев таки не было, подлодки в полной мере выполнили возложенную на них задачу, а гвардейский и удачливый «Шереметев» даже перевыполнил.

Добравшись наконец до базы, миноносцы сразу сообщили о многочисленных явно русских подводных лодках в проливе, что привело к срочному отзыву всех крупных кораблей с дозорных линий вокруг Цусимы. Полученные уже ночью сведения от сигнального поста в бухте Мине и остатков экипажа «Манадзуру» не оставили сомнений в достоверности доклада командира «Цубаме», так же как и в реальной опасности новой угрозы.

* * *

Удалявшиеся от «Шереметева» на запад японцы были еще хорошо видны в перископ, милях в полутора за кормой, но, несмотря на это, Заботкин приказал всплывать, а всему экипажу подняться наверх продышаться. Электромоторы выключили, чтобы от случайной искры не взорвались бензиновые пары. Лодка беспомощно раскачивалась на волнах, ввиду противника, но все обошлось.

Спустя десять минут, чуть проветрив корпус, мотористы спустились вниз, чтобы починить бензопровод. Работая по пять, максимум десять минут посменно, они обнаружили повреждение. Корпус к этому времени проветрился, и механики вновь дали ход на электромоторах.

Остальной экипаж пока оставался на палубе, благо, несмотря на множество дымов вокруг, в непосредственной близости от лодки никто не появлялся. Удалившись от японцев на безопасное расстояние, снова легли в дрейф, продолжая ремонт, на всякий случай все еще сменяя работающие пары механиков каждые десять минут. Руководили работами поочередно стармех и боцман, изрядно угоревшие в итоге от паров топлива.

Ремонтировали и вентилировали лодку почти час. За это время мимо нее под берегом в южном направлении прошел четырехтрубный истребитель, разглядеть который толком не удалось из-за слишком большого расстояния. Были видны только верхушки труб и мачты. В пять часов вечера вновь запустили бензомоторы и двинулись к Цусима-зунду, куда и прибыли благополучно спустя два часа.

Получив после столь тяжелого и долгого перехода всего ночь на отдых и ремонт, еще до рассвета 21 июня корабль гвардейского экипажа «Фельдмаршал граф Шереметев» вместе со всеми остальными лодками ушел в дозор к Окочи.

Там ожидалась высадка японского десанта или атака флота противника на стоявшие под разгрузкой пароходы северной десантной группы адмирала Небогатова.

Но за короткую ночь в еще только осваиваемой базе поспать толком никому на «Шереметеве» не удалось. Ночь выдалась тревожной, хотя крупных атак противника из Корейского пролива так и не было. Осмотр и переборка механизмов затянулись до полуночи, а получить торпеды, взамен израсходованных не удалось вообще! Их все еще не успели выгрузить с транспортов снабжения. Причем это стало понятно только к двум часам ночи, когда уже почти снимались со швартовых для выхода в море. Примерно так же содержательно «отдыхали» и экипажи остальных подлодок.

В Озаки весь день и всю ночь была жуткая суматоха, еще больше усилившаяся поздно вечером, когда в темноте вдруг открылась частая пальба севернее якорной стоянки транспортов и на самом рейде. Как скоро выяснилось, стреляли по неизвестно откуда взявшимся японским миноносцам.

Едва отбили эту атаку, как увидели пачки сигнальных ракет в стороне Такесики, а затем оттуда послышались приглушенные расстоянием частые выстрелы, быстро слившиеся в сплошную канонаду. Причем все это сопровождалось несколькими мощными взрывами и разгорающимся заревом ночных пожаров. Никакой связи с Такесики все еще не было, несмотря на отправку туда дополнительных сил с прикрытием в виде вспомогательного крейсера «Кубань» и нарочного из штаба.

В этой неразберихе, как в базе, так и в штабе, о первой удачной торпедной атаке подлодкой вражеского боевого корабля стало известно лишь на следующий день, когда докладная записка о переходе отряда подводных миноносцев и бое лейтенанта Заботкина была прочитана на утреннем совещании. И то лишь благодаря настойчивости нового командира отряда подводного плавания лейтенанта Тьедерера, добившегося перед этим личной встречи с Рожественским. Только тогда была отправлена телеграмма на группу судов сопровождения, обеспечивавших переход лодок, об их успешном прибытии. Квитанция от них о получении депеши была принята сразу же.

Глава 5

В начале восьмого часа вечера 20 июня аэронаблюдатели «Уссури» сообщили, что видят дымы большого числа кораблей, приближающихся к Цусиме с северо-востока и идущих в плотном строю. Им навстречу в разведку снова выслали «двестидевятого», но прежде чем он успел приблизиться, чтобы рассмотреть, кому принадлежат наползающие дымы, с горы Сендуамакияма у Окочи на него передали ратьером, что это наши.

Высаженные еще утром с крейсеров наблюдатели на вершине горы среди приближавшихся кораблей по уникальной комбинации труб, опознали «Наварина». Чуть погодя на «Орле» по радио был получен личный позывной адмирала Небогатова, а сразу после него шифрованная телеграмма с запросом обстановки и дальнейших инструкций.

Хотя эта новость не передавалась на другие суда флажным семафором, но по беспроволочному телеграфу ее могли слышать все. Среди судов на рейдах Озаки и у входных мысов быстро распространилось известие, что идет Небогатов. Это еще больше добавило оптимизма.

Между тем, уже начинало смеркаться. С шара доложили, что кроме второй боевой группы и японских дозорных миноносцев напротив Цусима-зунда в море вокруг Цусимы никого больше нет. Причем японцы, судя по всему, наших кораблей, подходивших с северо-востока, еще не видят. Это было и не удивительно, учитывая, что их разделяло почти тридцать миль.

Для охраны прибывающего пополнения и ночного патрулирования у Окочи, где по плану операции должен был высаживать с транспортов приданные ему войска Небогатов, выслали все номерные миноносцы. Имевшие камуфляжную окраску небольшие корабли незаметно скользнули вдоль самого берега на север. Начавшие занимать позиции ночные дозоры у входа в Цусима-зунд пустили побольше дыма, чтобы скрыть их уход.

Вместе с миноносцами Озаки покинул и «Жемчуг», двинувшийся на юг сразу после того, как шуганул соглядатаев. Он должен был, в первую очередь, осмотреть южную оконечность Цусимы, чтобы убедиться, что там не скрываются другие японские миноносцы. После чего ему предстояло маневрировать южнее мыса Коозаки, чтобы иметь возможность заранее обнаружить отряды противника, в случае их приближения с юга (из Желтого моря или со стороны Сасебо и Нагасаки).

Небогатову отправили телеграмму с приказом установить взаимодействие с отбитой у японцев сигнальной станцией в Окочи и оставить там для разгрузки войсковые транспорты и с ними аэростатоносец «Колыма» под охраной истребителей, номерных миноносцев и малых броненосцев, для которых оборудовать защищенные стоянки. Самому контр-адмиралу со штабом и остальным кораблям группы следовать в Озаки средним фарватером для участия в планируемом совещании.

Получив это распоряжение уже поздно вечером, Небогатов немедленно приступил к его исполнению. Успеть засветло шансов не было с самого начала. До сумерек удалось развернуть только сигнально-навигационные посты с фонарями на входных мысах и у найденных отмелей да начать вводить пароходы в бухту. Приступить к их разгрузке уже не успели. Пользоваться любым освещением в гавани было строжайше запрещено. Разгрузка отменилась, но высадка пехоты продолжалась.

Естественно, соорудить хоть какую-то противоторпедную защиту у намеченных мест стоянок малых броненосцев не успели. Контр-адмиралу Йессену просто нарезали районы патрулирования на безопасных глубинах, так же как и приданным ему эсминцам и ожидаемым миноносцам. Надежной такую оборону назвать было нельзя. Но оставалась надежда, что о присутствии у северной оконечности Цусимы наших кораблей японцам еще не известно.

Дождавшись номерных миноносцев, возглавляемых «Бодрым», Небогатов не смог сразу двинуться в Озаки. Только уже после наступления темноты, убедившись наконец, что оборона стоянки в Окочи хоть как-то налажена, он повел «Николая I» и «Наварина» далее на юг вдоль западного побережья Цусимы. Уточнять полученный ранее приказ из штаба наместника он не решился. Поэтому, узнав у капитана второго ранга Дурново основные ориентиры на подходах к Цусима-зунду и получив от него таблицу с позывными береговых постов, катерных дозоров и своими опознавательными знаками, контр-адмирал медленно продвигался вниз по Корейскому проливу.

А в штабе о второй ударной группе на время просто забыли. Отдавая распоряжение о вызове больших броненосцев из ее состава на основную стоянку флота, предполагалось, что, выдвигаясь немедленно, они должны будут войти во внутреннюю акваторию Цусимы еще на закате. На задержку в два часа никто не рассчитывал. И вот теперь, исполняя этот приказ, два устаревших корабля в полной темноте шли к точке вероятного сосредоточения миноносцев противника для ночных атак.

Только получив перед одиннадцатью часами вечера кодовое извещение с «Николая», что Небогатов начал движение, в штабе всполошились. Его прибытие, по прикидкам флагманского штурмана походного штаба, ожидалось уже после полуночи, и чем это могло закончиться, никто не знал.

К этому времени, почти сразу как стемнело, произошла непонятная стрельба у входа в канал, ведущий к Такесики, вскоре после чего стоянка броненосцев у мыса Эбошизаки была внезапно атакована неизвестно откуда взявшимися несколькими японскими миноносцами, один из которых удалось потопить.

Дальше события развивались по нарастающей. Едва стихла стрельба у Озаки, яростная перестрелка вспыхнула много восточнее, уже где-то у самого порта Такесики. В той стороне в небо взлетали целые гроздья осветительных ракет, а по облакам пробегали лучи прожекторов.

Одновременно с береговых сигнальных постов на мысах Камасусаки и Гоосаки начали поступать многочисленные сообщения о подозрительных тенях, маячивших рядом с фарватерами, а катера и миноноски из состава дозоров у минных полей периодически пускали тревожные ракеты и начинали палить по кому-то из пулеметов и малокалиберных пушек. Все это наводило на мысли о японской согласованной атаке сразу нескольких отрядов с разных направлений. Причем, было совершенно ясно, что японцы находятся даже в считавшемся вполне безопасным Цусима-зунде.

А немного погодя в Такесики вообще начался настоящий бой с использованием серьезных калибров. Слышались мощные взрывы. Связаться с восточным десантом по радио не удавалось, отправленный катером еще вечером нарочный так и не вернулся, а телефонной или телеграфной линии до сих пор не было. Посылать связной миноносец не решались, так как не были известны силы противника, атаковавшего порт, а также откуда он появился. Пробраться в Такесики по суше тоже не было возможности.

Поскольку еще с вечера все внутренние воды к востоку от мысов Камасусаки и Гоосаки считались уже полностью под нашим контролем, наблюдательных постов там не оборудовалось. Хотя сигнальные вахты на всех судах рейдов Озаки и у мысов Камасусаки и Эбошизаки держались усиленные.

По этой простой причине после начала стрельбы внутри обороняемого периметра оказалось, что искать противника непосредственно у якорных стоянок просто нечем. Отозвать катера и миноноски с внешних линий дозора до утра возможности не было, поэтому пришлось срочно выставлять линии патрулей из гребных шлюпок, укомплектовав их уже сменившейся сигнальной вахтой с комплектами осветительных и сигнальных ракет и сигнальными фонарями.

Немногочисленные остававшиеся катера, использовавшиеся как посыльные корабли между стоянками кораблей внутри пролива Цусимазунд, приказом командующего задержали на рейдах для избежания путаницы. Все прочие передвижения по внутренней акватории также прекратили и погасили все источники света на судах и берегу.

А тут еще пришло извещение о болтающихся где-то в Корейском проливе, совершенно без какого-либо прикрытия двух наших старых броненосцах. Опасаясь, что Небогатов может угодить в засаду у Цусима-зунда, ему запретили приближаться к входным мысам, о чем немедленно отбили телеграмму с «Орла», сразу получив квитанцию о получении и запрос о дальнейших инструкциях.

Немного погодя, после короткого совещания, на всякий случай, «Николаю» и «Наварину» вообще приказали развернуться, максимально скрытно обогнуть Цусиму с севера и держаться, до особого распоряжения, северо-восточнее Окочи, соблюдая светомаскировку и радиомолчание. При этом следовало все время опасаться нападения миноносцев и минных катеров.

В назначенном Небогатову районе ожидания считалось маловероятным появление кораблей противника. В штабе предполагали, что если японцы продолжат свои атаки ночью, то их отряды будут приближаться к Цусима-зунду со стороны Мозампо и Фузана или с южных румбов. В этой ситуации всем нашим кораблям в море было лучше держаться подальше от острова. Перестрелка в Такесики вполне могла быть отвлекающим маневром перед главным ударом по входу в Цусима-зунд.

Оба старых броненосца сразу после получения приказа повернули на запад и начали удаляться от берега, чтобы не нарваться в ночи ни на свои, ни на японские миноносцы. Почти сразу они наткнулись на две небольшие шхуны, выпустившие сигнальные и осветительные ракеты, которыми пытались их осветить. От них уклонились маневром, не открывая огня, но тут же встретились с еще одной, которую случайно протаранил «Наварин». Разрубленная надвое его форштевнем деревянная посудина с высокой кормой моментально затонула. Спасшихся не было.

Следуя далее на север, а потом на северо-восток, постепенно увеличили скорость хода до 11 узлов, идя зигзагом, чтобы осложнить атаку возможно необнаруженным японским миноносцам, которые, как все считали, в больших количествах бродят вокруг. При этом еще неоднократно натыкались на небольшие паровые и парусные суда, некоторые из которых снова пускали ракеты, а два даже пользовались прожектором и радиотелеграфом, о чем сразу сообщалось адмиралу. Сами броненосцы ни огня, ни боевого освещения не открывали и радио не пользовались, шарахаясь жирными безмолвными тенями в японских водах.

Минеры докладывали, что на японское телеграфирование сразу отвечали более удаленные, явно чужие, станции. Их было не менее пяти. С флагманского «Николая» пытались определить пеленг на самый близкий передатчик, но безуспешно. А между тем депеши шли все чаще, а их сигнал был очень сильным, из-за чего казалось, что японцы окружают со всех сторон, постепенно сжимая кольцо.

Благодаря запрету на стрельбу, а также, возможно, достаточно большому ходу и постоянной смене курса, два старых броненосца все же благополучно избежали ночных атак. Когда вышли в район северо-восточнее северной оконечности Цусимы, контакты наконец прекратились. Севернее еще несколько раз видели лучи прожекторов, шаривших по воде или же светящих в небо и что-то передававших кодом и азбукой Морзе по облакам. От них ушли еще дальше к востоку.

Теперь даже радиотелеграфирование противника слышалось слабее. Зато в том районе, который только что покинули, периодически вспыхивали короткие перестрелки с использованием малокалиберной скорострельной артиллерии. Вероятно, вели бой наши и японские миноносцы. Судя по тому, что серьезных калибров слышно не было, до больших кораблей и транспортов противник еще не добрался.

Оказавшись в достаточно спокойных водах, Небогатов решился нарушить приказ о радиомолчании и сообщил Рожественскому о встреченном интенсивном судоходстве западнее Окочи, слышимых звуках боя к западу и юго-западу от себя и световой сигнализации на северных румбах.

В ответ сразу получили приказ быть готовыми прикрыть силы обороны северного района высадки атакой с востока. Все в штабе Небогатова недоумевали, чем могут помочь два устаревших, неповоротливых, тихоходных броненосца, вооруженных нескорострельной артиллерией, в ночном бою. Судя по тому, что депеша шла открытым текстом с использованием только словесного кода, приказ этот был срочным. Раз дошло до такого, видимо ситуация вокруг Цусимы была уже совсем критическая.

Получив эту телеграмму, «Николай» и «Наварин» двинулись малым ходом на зигзаге назад к Окочи. Но спустя полчаса получили еще одну, теперь уже шифрованную по всем правилам депешу, с приказом держаться от района боя на безопасном расстоянии и до явного начала японского нападения на транспорты и силы их прикрытия кораблями не рисковать. В случае серьезного боя у Окочи действовать по обстановке. В телеграмме также сообщались новые позывные для использования радио при связи со штабом и световые опознавательные сигналы.

Эта телеграмма не добавила ясности о складывающейся ситуации на Цусимских островах, но хотя бы избавила от необходимости подставляться в кишащих миноносцами водах у берега. Броненосцы снова отвернули к востоку. Всю ночь комендоры дежурили у заряженных орудий, ожидая казавшегося неминуемым боя с превосходящими силами противника, но все обошлось.

Получив радио от занявшего свой район ожидания, Небогатова, в дополнение к недавно стихшим звукам боя в Такесики, в штабе эскадры окончательно утвердились в мысли, что ночь будет неспокойной. Исходя из этих предположений, были всемерно усилены дозоры на входе в пролив, а выгружаемые на берег полевые орудия немедленно разворачивались на боевых позициях для возможности отражения массированной ночной атаки. Причем эту атаку теперь ждали не только и даже не столько из западного Цусимского прохода, сколько из внутренних шхер Цусимских островов, откуда ранее вообще не предусматривалось никакой обороны.

Из-за этого всеобщий бардак и сумятица только усилились. Первое время отдавали прямо противоречащие изначальным выкладкам приказы, неизбежно вызывавшие ответные запросы с мест, что привело к полной перегрузке и парализации многих линий связи, которых оказалось явно недостаточно. Отправлялись нарочные с письменными распоряжениями, но и их не хватало.

В оборудовании сверхплановых артиллерийских позиций и налаживании связи между ними и штабом эскадры на борту «Орла», а также с соседними укреплениями участвовали все минеры, приписанные к штабу из состава специальной флотской роты связи, сформированной еще во Владивостоке. Но они явно не справлялись, и к работам были привлечены также все способные держаться на ногах легкораненые из экипажей «Изумруда» и «Мономаха».

В результате их усилий только через полтора часа была наконец организована достаточно эффективная система наблюдения и оповещения, полностью перекрывавшая все подходы вдоль побережья к внутренней цусимской акватории, но только непосредственно в районе стоянки Озаки.

* * *

В начале девятого часа вечера «Калхас», «Корея», «Иртыш» и «Воронеж», ведомые «Колымой», вошли в Окочи, ориентируясь по слабым отблескам света с сигнальной станции на горе и навигационных постов на берегу. На транспортах к этому времени, уже подготовили к использованию все плавсредства для переправки на берег вооружения и снабжения и высадки пехоты. Но разгрузку отменили, а почти все паровые катера с пароходов направили на патрулирование входа в бухту.

Высадка пехоты проводилась уже в полной темноте и тишине, с проводкой караванов шлюпок и нескольких трофейных лихтеров за реквизированными рыбацкими лодками, подошедшими от пристаней деревушек, расположенных в бухте под управлением матросов с крейсеров, уже успевших освоиться в этих местах за день.

Однако в такой спокойной обстановке удалось свезти на берег только первую партию людей, легкого вооружения и боеприпасов. Не успели еще последние шлюпки ошвартоваться к пристаням деревушек, как началась стрельба у подножия горы и южнее пляжа, куда начали выгрузку горной батареи. В небо взлетели разноцветные ракеты, грянули ружейные залпы.

Хотя никакой надежной связи кроме перемигивания фонарями азбукой Морзе транспорты с берегом установить еще не успели, артиллерия всех пароходов тут же начала палить по любым вспышкам света на берегу шрапнелью и фугасами безо всякой корректировки.

Эта частая и довольно бестолковая пальба продолжалась более получаса и только по счастливой случайности обошлась без потерь для высаживающейся стороны. Тем не менее, она отогнала атаковавших в темноте японцев за ближайшие возвышенности, позволив спокойно продолжить высадку регулярных войск и строительство дополнительных пристаней, для приемки тяжелых грузов.

Не располагавшие полевой артиллерией и, вероятно, понесшие тяжелые потери части японского цусимского гарнизона никак не могли этому воспрепятствовать и отступили за прибрежные холмы, накапливая силы и готовясь с рассветом возобновить свои атаки с новой силой.

Малые броненосцы Йессена держались у входа в гавань, в готовности отразить возможное нападение миноносцев. Времени на сооружение противоторпедных преград не было, поэтому они не могли встать на защищенные стоянки и всю ночь маневрировали на переменных курсах северо-западнее Окочи в виду берега. Сигнальные вахты были усилены, но контакта с противником установлено не было, хотя до восхода луны пару раз и поднимали ложные тревоги.

Всех приданных ему миноносников Йессен еще на закате отослал «от греха подальше» в свободный поиск противника на подступах к бухте. Это, возможно, уберегло наши немногочисленные легкие силы от дружественного огня, так как в темноте, задерганные слишком долгим пребыванием в боевом состоянии, комендоры трехдюймовых батарей открывали пальбу по всему, что видели или считали что видят.

При этом даже прямые команды с мостика исполнялись со значительной задержкой. Командиры плутонгов, дежурившие у орудий уже третьи сутки, вконец измотались и не могли адекватно реагировать на поступавшие приказы, особенно когда сами «видели цель».

Не способствовали спокойному несению службы и частые перестрелки, вспыхивавшие между кем-то западнее и севернее района высадки. Вероятно, это действовали наши миноносцы, отосланные от эскадры. Хоть стрельба и стихала каждый раз, едва начавшись, нервы дергала изрядно.

Когда наконец-то взошла луна, видимость заметно улучшилась, что существенно уменьшило напряжение на борту броненосцев береговой обороны, чьи экипажи, от машинной вахты до последнего сигнальщика, уже были на пределе и буквально валились с ног от усталости.

Штурм Майдзуру, затем, вместо логичного отхода к родным берегам в ожидании атаки противника, суточный бег прямо в пасть всему японскому флоту без каких-либо известий от своих главных сил, а теперь еще и боевая ночь окончательно вымотали людей. Казалось, утро никогда не наступит.

Японцы за всю ночь у Окочи так и не показались, хотя несколько стычек с небольшими паровыми и парусными судами, явно занимавшимися разведкой, имели место. Кроме того, постоянно принимались сигналы японских станций беспроволочного телеграфа, принадлежащих нескольким судам.

Утром, еще до рассвета, Йессен вызвал по радио командиров обоих отрядов эсминцев, приказав найти наши миноносцы и произвести разведку вокруг бухты. Матусевич и Андржиевский приказ исполнили, но японского флота поблизости также не обнаружили. Зато перехватили две небольшие шхуны. Одна везла рис в Озаки из Ульсана, а другая из Гензана направлялась в Миура с грузом вяленой рыбы и циновок.

Их экипажи были очень удивлены нашим появлением так далеко от Владивостока. По словам капитанов, им говорили, что у русских больше нет кораблей, способных пересечь Японское море. Оба судна с рассветом привели в Окочи призовые команды миноносцев, где японцы удивились еще больше, увидев, как основательно обосновывается русский флот, и даже армия, на Цусиме.

От миноносников узнали, что они всю ночь гоняли подозрительные мелкие каботажники и не в меру любопытные шхуны вокруг северной оконечности острова. Ни одного боевого корабля, против ожидания, встречено не было. Ответного огня по миноносцам не открывали ни разу.

С рассветом станция «Орла»» установила связь по радио с броненосцами «Николай I» и «Наварин», передав им приказ следовать в Озаки. Поскольку сегодня тумана с утра не было и уже достаточно развиднелось, главные силы Небогатова сразу дали полный ход и двинулись ко входу в Цусима-зунд, в третий раз огибая северную оконечность Цусимы. Попутно они сняли с дежурства все миноносцы, уже нуждавшиеся в бункеровке. На заключительном отрезке перехода миноносцы шли впереди с тралами, но мин не нашли.

С разгружавшимися в Окочи транспортами оставались корабли Йессена. Из Озаки в любой момент могли быть выдвинуты «Орел» и «Бородино» с «Донским». Кроме того, всем подлодкам было приказано оставаться в Окочи до особого распоряжения. Чтобы дать экипажам хоть какой-то отдых, было разрешено иметь пары только для экономического хода и встать на якорь в бухте.

Предполагалось, что о появлении на горизонте противника заранее должны будут предупредить воздушные наблюдатели сразу с двух аэростатов, которые хотели поднять еще затемно над Цусима-зундом и Окочи. Но из-за беспокойной ночи над Окочи шар вообще не спускали, ведя наблюдение за периодически появлявшимися в окрестностях факелами из труб, скорее всего своих же миноносцев. Это привело к сильному утомлению его экипажа и потере высоты вследствие неизбежных утечек газа. Так что к утру его нежно было наоборот опускать для осмотра и пополнения оболочки.

А шар с «Уссури», который спустили еще вечером для ремонта, поднять вовремя не успели. Его повреждения от порывистого ветра и резкого маневрирования носителя на приличной скорости оказались серьезнее, чем считалось вначале, и к рассвету ремонт еще не был закончен. Но доложили об этом только в начале четвертого часа утра. В результате оказалось, что на замену вышедшему из строя аэростату до окончания его ремонта не успевают вооружить даже резервный с «Урала».

Из-за мглистости горизонта над самими островами, вследствие раннего часа, воздушный шар, который всю ночь держался над Окочи, с рассветом из Цусима-зунда видно не было. Поэтому установить светосигнальную связь не удалось. Но из Озаки быстро связались по радио с «Колымой», выяснив обстановку в районе северного плацдарма. Станция аэростатоносца была маломощной и с трудом могла поддерживать приемопередачу в пределах Цусимы. Но больше от нее и не требовалось.

Довольно скоро туман разогнало ветром, и стало возможно поддерживать светосигнальную связь между северной оконечностью острова и основными силами флота. Только тогда выяснилось, что уже в ближайшие час-полтора флот останется вообще без воздушной разведки.

К счастью, противник явно не спешил активизироваться. Наблюдатели в корзине над «Колымой» сообщали только о движении кораблей контр-адмирала Небогатова да об отдельных небольших судах, не подходивших близко к Цусимским островам. Виден также японский дозор непосредственно напротив входа в Цусима-зунд. Все японские перевозки морем севернее Цусимы, в пределах просматривавшихся с предельной теперь для «колбасы» 500-метровой высоты, также прекратились.

Небогатовым и сопровождавшим его миноносцам во время всего перехода ни мин, ни крупных вражеских судов обнаружено не было. Уже у входа во внутреннюю акваторию восточнее русского отряда обнаружились несколько миноносцев противника. Но близко они не подходили, и к полудню «Николай» и «Наварин» наконец вошли в нашу новую базу. Их встречали без оркестров и салюта, но все, кто был на палубах и на берегу, махали фуражками и кричали «ура!».

Оба старых броненосца, войдя на рейд, встали на якоря рядом с новыми броненосцами Рожественского. Сам начальник второй ударной группы Тихоокеанского флота со своим начальником штаба капитаном первого ранга Кроссом немедленно отправился на борт флагмана для подробного доклада о майдзурском деле. А пришедшие с ним миноносцы ошвартовались к назначенным пароходам для бункеровки. Всем экипажам только что пришедших кораблей дали сутки отдыха.

Незадолго до прихода Небогатова связались по радио с «Жемчугом», активно проводившим разведку южнее мыса Коозаки. Ночью он имел несколько контактов с небольшими невоенными судами. Но до стрельбы дело ни разу не дошло. Ничего опасного встречено не было. С рассветом он удалился от побережья, начав поиск каботажных судов. Им уже было перехвачено три японских шхуны и пароход в 470 тонн водоизмещения, пробиравшийся в южную Корею из Нагасаки и более южных районов западного Кюсю.

Капитаны остановленных судов с продовольственными и военными грузами покинули порты приписки еще сутки назад и не знали о нашем появлении здесь. Все суда укомплектовали перегонными экипажами и пока держали при себе, в ожидании дальнейших инструкций.

Капитану второго ранга Левицкому приказали немедленно отправлять призы в Озаки, выслав им навстречу «Донского» с двумя миноносками из состава дозорных сил для эскорта, а «Жемчугу» продолжать поиск, спустившись далее к югу. От мысли отправить в крейсерство и «Донского отказались, ввиду тихоходности старого броненосного крейсера и близости крупных сил японцев.

Впрочем, и «Жемчуг» скоро был вынужден вернуться, наткнувшись на три японских вспомогательных крейсера спустя всего полчаса после отправки призов. Опасаясь за сохранность своей добычи, Левицкий был вынужден держаться рядом с медленно отходившим на север небольшим караваном трофеев до самого момента встречи с высланным сопровождением. При этом при помощи прожектора с крейсера и гелиографа в корзине аэростата была установлена устойчивая связь с наконец-то поднятым над «Уссури» аэростатом, и с расстояния более двадцати миль велся устойчивый обмен шифрованными депешами.

Все это время маневрировавшие поблизости японцы телеграфировали о курсе и скорости «Жемчуга», так что дальнейший поиск на ближайших к южной оконечности Цусимы коммуникациях стал бессмысленным. Левицкий осмотрел незаселенное гористое западное побережье Симоносимы – южной половинки Цусимы, начиная от мыса Коозаки, но никого не обнаружил. В итоге весь караван к трем часам пополудни благополучно пришел в Озаки.

Глава 6

Из четырех минных отрядов, атаковавших 20 июня 1905 года русские заслоны у Цусима-зунда с севера, в сам пролив смогли ворваться лишь три миноносца из 5-го отряда №№ 67, 40 и 39, три из 21-го отряда №№ 44, 47 и 48. Миноносцы № 74, «Удзура» и «Саги» из 11-го и два из 14-го отряда – «Касасаги» и «Чидори». Все остальные были либо уже потоплены или тонули, либо потеряли ход и болтались на волнах у входа, в ожидании, когда дым рассеется, и их добьют. Совсем немногие получили тяжелые повреждения и отходили к ближайшим базам. Японцы считали, что имели дело по меньшей мере с четырьмя крейсерами, поочередно преграждавшими путь, так что такие потери в дневном бою были вполне ожидаемы.

Только ворвавшись наконец в пролив, миноносцы смогли оторваться от преследовавших их русских крейсеров. В клубах стелющегося по воде дыма от горящих построек на мысах, угольных складов и барж с машинным маслом в Озаки они укрылись от их снарядов. Но неприятности на этом не кончились!

Откуда-то из-под северного берега Цусима-зунда их обстрелял вооруженный пароход. Если бы не его залпы, он так и остался бы не замеченным. Шедший третьим с головы колонны № 48 выстрелил двумя торпедами в этот крупный транспорт, но промахнулся. Русские тоже не особенно преуспели в заградительном огне, так как японцы были едва видны, а скоро и вовсе пропали в дыму, но «74-й» успел получить осколочные повреждения в машине.

Спустя всего минуту эти одиннадцать уцелевших японских миноносцев выскочили из дымного шлейфа, явно густевшего к востоку, и неожиданно выкатились в хорошо просматривавшуюся со всех сторон внутреннюю акваторию Цусимы. На южных и юго-восточных румбах были видны большие пароходы, а над ними был поднят воздушный шар, который наблюдали со всех миноносцев еще задолго до начала атаки. Их оказалось неожиданно много, и возле каждого были шлюпки. А совсем рядом, под северным берегом пролива, приткнулись к отмели два небольших японских транспорта и портовый буксир. С него начали что-то передавать семафором, но разобрать его не успели, так как толком оглядеться японцам не дали.

Едва миноносцы оказались на чистой воде, их сразу заметили с двух ближайших больших русских судов, стоявших еще восточнее, недалеко от мыса Имозаки, и незамедлительно открыли огонь. Причем, судя по числу стволов на каждом судне и частоте и точности залпов, это были вспомогательные крейсера, а вовсе не транспорты.

Оказавшись снова под обстрелом, миноносцы, не сбавляя хода, развернулись через правый борт и попытались снова войти в дым, чтобы, прикрываясь им, сблизиться для атаки рейда Озаки, где стояло больше всего судов под Андреевским флагом. Но откуда-то из этого дыма, со стороны мыса Эбошизаки, тоже сверкнули вспышки залпов. Почти одновременно и из гавани Озаки открыли огонь все стоявшие там суда.

Невзирая на летевшие на них с трех сторон снаряды, японцы продолжали атаку. Вскоре стрелявшие справа корабли удалось разглядеть. Ими оказались еще два больших парохода, но прежде чем такие удобные цели успели атаковать повернувшие на них миноносцы 5-го отряда, немного севернее них проявился силуэт русского трехтрубного крейсера типа «Изумруд», быстро шедшего на юго-восток, а прямо из-за пароходов выскочили пять низких одно– и двухтрубных силуэтов, быстро двигавшихся наперерез.

На японских миноносцах их поначалу приняли за своих, встретив дружным «Банзай». Но когда те, проскочив под самыми бортами русских транспортов, не были обстреляны ими и не подорвали ни одного из них, а наоборот, открыли мощный фланговый огонь на поражение по японским кораблям, вскоре врезавшись в самую гущу их строя, стало ясно, что это русские. К этому времени были уже видны и Андреевские флаги над ними, и совершенно не японская окраска бортов и надстроек.

Заложившие перед самым началом этой схватки правый разворот миноносцы №№ 67, 40 и 39 приняли еще больше вправо, сменив свою цель на явно более опасный, крейсер. Атаковав его с минимальных дистанций с обоих бортов, они выпустили все свои мины, но безрезультатно.

Ответный кинжальный огонь нанес серьезные повреждения «шестьдесят седьмому» и «тридцать девятому», а «сороковой» отделался потерями от осколков на палубе, но, в итоге, все трое благополучно покинули Цусима-зунд, проскочив в дыму даже по своим минам без подрыва. Это обнаружилось, когда в просвете дымных шлейфов справа по борту на мгновение открылся мыс Камасусаки. Менять курс было уже поздно, почти все заграждение оказалось позади.

Ошеломленные неожиданно мощным перекрестным заградительным огнем, а затем окончательно сломленные решительной атакой с фланга, остальные миноносцы рассыпали строй и отвернули в разные стороны, сорвав атаку и потеряв друг друга из вида. Лишь поврежденный еще при прорыве и быстро теряющий ход № 74 продолжал ползти к рейду Озаки, отвлекая на себя все внимание русских. Он был быстро добит сосредоточенным огнем.

Все остальные, каким-то чудом оказавшись вместе, сначала пытались прорваться обратно из пролива под прикрытием дыма, но из-за повреждений и многочисленных стычек с русскими кораблями совершенно потеряли ориентацию и уперлись в берег восточнее мыса Камасусаки.

Повернув на запад, они опять наткнулись на обстрелявший их при прорыве пароход, снова угодив под его снаряды. Поскольку ни на одном из миноносцев уже не было торпед или исправных минных аппаратов, ответили только своей артиллерией, поспешив снова скрыться в дыму, двинувшись к среднему фарватеру.

Но путь сразу преградили какие-то тени, сближаться с которыми, оказавшись почти безоружными, японцы не рискнули. Обойдя их, удалось войти во входной канал под мысом Гоосаки, но путь домой снова оказался перекрыт, что вынудило все так же державшиеся вместе миноносцы отступить вдоль заграждения сначала на север, а потом на восток, вновь потеряв друг друга из вида.

Ветер начал склоняться к востоку, благодаря чему сам выход из Цусима-зунда в западный Цусимский пролив оказался теперь в зоне хорошей видимости под прицелом маневрировавших там двух русских броненосцев и крейсера. Прорваться мимо них в таких условиях не представлялось возможным.

После еще нескольких неудачных попыток выйти из внутренней акватории вдоль мыса Камасусаки, несколько раз угодив под ружейный огонь с берега, миноносцы, в итоге, ушли к северному берегу Цусима-зунда восточнее возвышенности на этом мысе. Здесь берег был еще безопасным, а бурый, тяжелый дым от пожаров давал хоть какую-то защиту.

Оказавшись в редеющем дыму среди только что затопленных на мелководье японских же буксиров, небольших пароходов и лихтеров, некоторые из которых так же горели, оставшиеся семь кораблей из трех отрядов с трудом смогли собраться вместе. Все они имели повреждения различной степени тяжести. Полного хода не мог дать ни один. Из артиллерии осталось менее половины, а минного вооружения, готового к бою, не имелось вовсе.

Из старших офицеров уцелел только капитан второго ранга Секи – начальник 14-го отряда миноносцев. Остальные были командирами кораблей в чине не выше старшего лейтенанта. Но на некоторых миноносцах командовали уже боцманы или механики, заменившие на мостиках погибших офицеров.

Оценив степень повреждений и израсходования боезапаса, пришли к выводу о необходимости оторваться от противника для максимального восстановления боеспособности. После короткого совещания командиров решили пробираться на восток, в глубь Цусимских шхер в направлении мыса Хитозаки, рассчитывая там исправить повреждения и перезарядить исправные минные аппараты. Просто переждать русский набег никто даже не думал.

Прячась в полосах дыма, удалось скрытно продвинуться еще на три мили восточнее, а затем подняться к северу, углубившись в бухту за мысом, насколько позволяли глубины. Там, укрывшись от наблюдателей со стороны Озаки за скалистым мысом Хитозаки, севернее входного канала порта Такесики, и загасив котлы, чтобы не быть обнаруженными по своему дыму со злополучного русского аэростата, японцы занялись ремонтом и перезарядкой опустевших минных аппаратов.

По приказу Секи было организовано постоянное наблюдение за противником. У мыса был выставлен шлюпочный дозор, а на возвышенности рядом со стоянкой организовали наблюдательный пост. Оттуда постоянно следили за всеми передвижениями в Цусима-зунде.

Несмотря на все еще сохранявшееся задымление от угольных складов Озаки, общую диспозицию отрядов противника было видно достаточно хорошо. Уходить русские явно не собирались. Их катера суетились вокруг трех якорных стоянок больших кораблей на противоположном берегу Цусима-зунда у мысов Имозаки, Сириязаки и на рейде Озаки. В районе мыса Сугазаки, всего в двух милях к востоку, также угадывалось какое-то движение, но что именно там происходит, было непонятно из-за дыма.

С транспортов на стоянках выгружали какие-то грузы, иногда пароходы переходили с одной стоянки на другую. Миноноски, шлюпки и катера мотались вдоль берега и поперек пролива и даже ходили в направлении Такесики, где периодически взлетали сигнальные ракеты. Причем русские маломерные суда явно ничего не опасались. Из чего был сделан вывод, что этот порт тоже захвачен.

Отправленные в ближайшую деревню связные вернулись ни с чем. Местные жители, встревоженные сильной стрельбой, ничего не знали, а о телеграфной связи в этой местности даже не слышали. Поскольку до начала атаки ни капитану второго ранга Секи, ни, тем более, командирам миноносцев ничего не было известно о силах противника и объектах на Цусиме, подвергшихся нападению, представить себе общую ситуацию было невозможно.

На совете командиров было принято решение напасть на гавань порта Такесики четырьмя большими миноносцами, так как считалось, что все крупные русские корабли на ночь укроются именно там[56]. Атаковать планировалось до полуночи, чтобы до восхода луны покинуть Цусима-зунд. До начала этой атаки три миноносца из 21-го отряда, имевшие наиболее тяжелые повреждения, должны были провести поиск русских судов на рейде Озаки, где ожидалось обнаружить только легкие дозорные силы. В крайнем случае их поддержку.

Эта атака должна была отвлечь внимание дозоров от входа в канал, ведущий к порту Такесики, и снизить вероятность обнаружения основной ударной группы. Попутно 21-й отряд произведет разведку обнаруженной стоянки больших пароходов у мыса Имозаки, откуда будет дан условный сигнал, после чего начнет движение основная ударная группа.

Остатки 21-го отряда, несмотря на пулевое ранение в плече, возглавил старший лейтенант Томинага, командир миноносца № 44, а группу больших миноносцев – сам Секи. Были согласованы условные сигналы и время начала движения, но никакого взаимодействия между отрядами не предусматривалось.

К ночи удалось восстановить работоспособность главных механизмов на всех кораблях, починить почти все поврежденные орудия и зарядить уцелевшие минные аппараты. Как только стемнело, начали разводить пары. Покидавшие уже в сумерках пост на вершине горы наблюдатели видели продолжавшееся движение больших судов у Озаки. Но что это были за суда и куда направлялись, с такого расстояния и из-за дыма не удалось разглядеть даже в бинокль.

К десяти вечера все было готово, и японцы двинулись вперед. Еще даже не имея полного давления пара во всех котлах, отряды начали медленно выходить из-за скал мыса Хитозаки. Первыми покинули свою стоянку миноносцы № 44, 47 и 48, бесшумными тенями скользнувшие на запад. С них внимательно следили за укрытыми темнотой русскими стоянками и ближайшим берегом, но никаких признаков тревоги не было.

Для большей уверенности старший лейтенант Томинага провел свой отряд по большой дуге, огибая мыс Хитозаки с юга, но никаких дозорных судов не встретил. Считая свою задачу по обеспечению выдвижения ударной группы выполненной, он двинулся к мысу Имозаки в поисках целей.

Силуэты трех его миноносцев, проявившиеся на фоне зарева догоравших пожаров Такесики, почти сразу заметили с северного берега пролива и со стоявшего у мыса Сугазаки под разгрузкой «Днепра». Но поскольку в течение дня наши миноносцы и миноноски уже ходили в Такесики и обратно, решили, что это снова они, и тревоги не подняли, так же как и при обнаружении группы капитана второго ранга Секи немногим позже.

Все так же бесшумно скользя в ночи, миноносцы старшего лейтенанта Томинага, достигнув исходных рубежей у мыса Имозаки в двух милях к северо-востоку от Озаки и не обнаружив стоявших здесь днем пароходов, подали условный сигнал и двинулись в глубь бухты, выискивая цели для последних четырех имевшихся у них торпед.

Вдруг за кормой отвлекающего отряда, у самого входа в канал, ведущий в Такесики, взлетели сразу несколько сигнальных и осветительных ракет, и послышалась стрельба из малокалиберных пушек и пулеметов. В их мерцающем свете четко проступил профиль мыса Имозаки. Это могло означать только одно – отряд капитана второго ранга Секи, чьи действия планировалось прикрывать атакой на стоянку Озаки, обнаружен и вступил в бой. Оказать ему какую-либо помощь Томинага уже не мог, поэтому продолжил движение.

* * *

После совершенно неожиданного тяжелого дневного боя, а затем всей нервотрепки, связанной с последующим освоением новых земель и авральных работ по закреплению на них, штаб наместника пытался предугадать дальнейшие действия противника, сумевшего так сильно удивить всех. Были приняты все возможные меры, исходя из единственного, реально возможного направления, с которого могло быть предпринято нападение.

Как и ожидалось, с темнотой начались попытки проникновения небольших судов из западного Корейского пролива за линии патрулей, пока успешно пресекавшиеся. Никаких признаков серьезной тревоги сначала не было. Из Такесики до сих пор не поступило доклада о ситуации. Но и поводов для беспокойства с той стороны тоже не было. Слышалась только нечастая стрельба полевых орудий. Казалось, что все под полным контролем.

Но все изменилось за считанные мгновения. Ожидаемая ночная атака началась совершенно не с того направления, откуда ее ждали. Короткая, но яростная перестрелка вдруг разгорелась в тылу у флота и его обоза, прямо у входа в канал, ведущий к Такесики, прикрытый чисто символическими дозорами из пары катеров. И это после того, как половину светового дня наш флот контролировал все передвижения в Цусима-зунде. Причем было совершенно непонятно, откуда там взялись японцы, какими силами и в каком направлении атакует противник. Это вызвало растерянность у всех.

Когда у входного канала Такесики, где часто стучали скорострелки, уже догорали ракеты, поступило распоряжение немедленно выслать шлюпки к востоку от стоянки транспортов в Озаки и от броненосной стоянки. А также срочно высадить наблюдателей на скале, торчавшей среди бухты примерно на полпути между мысами Эбошизаки и Имозаки, а если это невозможно, организовать там дежурство шлюпок с наблюдателями. Что-либо еще сделать уже явно не успевали.

Когда три японских номерных миноносца уже прошли почти половину пути от мыса Имозаки до Озаки и огибали с юга эту скалу, их обнаружили с двух вельботов, отправленных с «Бородино». Они направлялись к скале, чтобы высадить там группу сигнальщиков для наблюдения, но обнаружили противника раньше и дали залп осветительными ракетами.

Поскольку на броненосцах точно знали, что наших миноносцев в Цусима-зунде сейчас нет, а часть башен уже была развернута на восток и прислуга дежурила у орудий, первый залп прогремел сразу же. А спустя всего полминуты по смутным, едва угадывавшимся в свете ракет и все еще горящего вдали Такесики, низким силуэтам вели беглый огонь шестидюймовые башни и трехдюймовки правых бортов обоих «Бородинцев».

Кроме того, снова начали палить во все подряд канониры с пароходов, просто расстреливая горизонт, не заботясь о прицеливании. Их снаряды уходили безвредно южнее обнаруженных силуэтов. Это, впрочем, упрощало стрельбу броненосцам, заодно отвлекая противника на дополнительные цели.

Японцы с самого начала своей атаки оказались слишком близко от крупных боевых кораблей, готовых к бою, к тому же в световом пятне от ракет, а позже как раз между ним и русскими пушками. Миноносец № 44 получил попадание и начал сбавлять ход, двинувшись прямо на броненосцы, бывшие всего в трех кабельтовых справа. Его быстро прикончили, не дав выпустить торпеды, а шедшие за ним, но оказавшиеся дальше к югу № 47 и № 48 безрезультатно отстрелялись с дальней дистанции и отвернули прочь.

Им удалось покинуть пролив, пройдя проходом между северным минным полем и мысом Камасусаки. С берега их видели, но огня не открывали, так как они уже уходили, следовательно, были не опасны. А стрельбой можно было преждевременно выдать позиции развернутых на мысах пулеметных засад.

Хотя появление этих миноносцев с тыла, где только что взлетали ракеты и отгремели наши пушки, несколько озадачило всех на форте, береговые расчеты действовали строго по инструкции. О покинувших Цусима-зунд миноносцах по телефону доложили на стоявший неподалеку «Днепр», а уже с него по радио на флагман и получили ответ, что эта атака отбита без ущерба для нас.

* * *

Получив сигнал, что стоянка у мыса Имозаки опустела, Секи окончательно уверился, что русские ушли в глубь цусимских шхер, надеясь там укрыться от атак. Его ударная группа – «Удзура», «Чидори», «Касасаги» и «Саги» – пробиралась вдоль гористого берега, рассчитывая таким образом обойти возможные русские дозоры у входа в бухту Асо. Очень строго следили за тем, чтобы не выдать себя искрами из труб или бурунами у форштевней.

Уже повернув на входной фарватер, шедший головным «Чидори» обнаружил справа луч небольшого прожектора, внезапно вытянувшийся в сторону только что мигнувшего вдали сигнала с кораблей старшего лейтенанта Томинага. Вероятно, патрульные суда у входа встревожил этот слабый отблеск. Решив, что его миноносец тоже обнаружен, Секи развернулся на прожектор, чтобы, атаковав русскую брандвахту, прикрыть своим кораблем прорыв остальных на рейд порта.

Но почти сразу, всего в 50 метрах справа по носу, был обнаружен минный катер, шарахнувшийся в сторону и выпустивший несколько осветительных ракет. В их свете стало видно, что и тот прожектор, что встревожил Секи, принадлежит второму такому же катеру, также начавшему выпускать в небо ракеты. Одновременно оба катера начали стрелять из мелких пушек и пулеметов.

Уже начавший разворот «Чидори» передал остальным условный сигнал на продолжение атаки и открыл огонь по обоим катерам, получая в ответ пулеметные очереди и хлопки скорострелок. За его спиной три других миноносца, вероятно так и не обнаруженные, благополучно обошли световое пятно от ракет и нырнули в проход, начав быстро набирать ход. С «Чидори» еще какое-то время видели их разраставшиеся светящиеся кильватерные следы, но вскоре и они пропали из вида.

Стычка с дозором была очень короткой. Как только погасли русские ракеты, японский флагман почти сразу потерял свои цели в темноте и, после завершения циркуляции, тоже двинулся в глубь прохода, хорошо различимого среди мрачных черных скал. Теперь никого вокруг не было. Казалось, что путь к цели открыт.

Но капитан второго ранга Секи по-прежнему, соблюдал все меры светомаскировки и держал ход, при котором не было буруна у форштевня. Из-за заминки на входе и разности в скоростях его «Чидори» заметно отстал от своего отряда, который, судя по начавшейся вскоре и быстро набиравшей силу стрельбе впереди, уже ввязался в бой.

Вырвавшийся вперед «Удзура», а за ним «Касасаги» и «Саги», считая себя обнаруженными, дали почти самый полный ход, надеясь с наскока сбить все заслоны в узком входном канале. Они быстро прошли мимо островка на самом входе, а затем мимо еще одного, уже дальше в шхерах, оставив их справа. Затем повернули на юго-восток, не сбавляя хода. Весь входной канал в милю с небольшим длиной был ими пройден менее чем за пять минут. При этом миноносцы так никого и не встретили.

На подходе к порту ход снова снизили, готовясь к очередному повороту вправо, чтобы войти прямо в гавань Такесики. Глубоководный рейд порта, где могли отстаиваться крупные русские корабли, был сразу за входным мысом, поэтому орудия и минные аппараты были изготовлены к бою заранее. Всем расчетам приказали выбирать цели на свое усмотрение, не дожидаясь команды с мостика, так как в случае сильного обстрела ее могло и не быть.

Но еще не дойдя до входного мыса чуть более полукабельтова, в 10:34 пополудни миноносцы были прямо в лоб освещены двумя мощными прожекторами с большого парохода, стоявшего в середине прохода, ведущего в порт. Почти сразу по ним открыли огонь из скорострельных пушек с этого судна. Судя по всплескам, калибр был от 75 миллиметров и выше.

Уходя из освещенной зоны, все три миноносца взяли вправо, намереваясь проскочить под носом у русского вспомогательного крейсера, между ним и мысом Денханджимезаки, ограничивающим гавань Такесики с севера. Японцы открыли частый огонь из всех своих 47-и 57-миллиметровых орудий, а замыкающий «Саги» успел даже выпустить мину. Но поскольку пароход стоял носом к японцам, а стреляли они с циркуляции, в цель она не попала. А от десятка мелких снарядов, вошедших в огромный корпус и надстройки, никакого результата не было.

Проскочив мимо второй брандвахты на пути к цели, японцы сразу оказались в гавани порта, хорошо освещенной пожарами на берегу. Здесь стояли еще два больших судна, разгружавшихся с помощью многочисленных барж, лихтеров и баркасов. А южнее, уже за пределами акватории, смутно угадывалось еще несколько размытых силуэтов. На пристани и на берегу рядом с ней было сложено много ящиков, мешков и тюков, только что перекочевавших с кораблей на сушу. Суетились люди. Однако против ожидания броненосцев в порту не было.

Огонь всех миноносных пушек был немедленно перенесен на новые цели, но и японцы угодили под шквал огня. Стоявший на входе в порт большой пароход теперь был хорошо виден, так как отсветами пламени ярко высвечивало его трехтрубный силуэт. Он часто бил вдогонку прорвавшимся миноносцам всем левым бортом. Оба судна в порту также оказались хорошо вооружены. Кроме того, часть лихтеров и барж таскали вооруженные малокалиберными орудиями и пулеметами катера, также открывшие частый огонь из своих скорострелок и пулеметов и двинувшиеся навстречу.

Дистанция была минимальной, освещение – хорошим, так что попаданий ждать долго не пришлось. В 11:36 «Касасаги» получил 120-миллиметровый снаряд в корму и потерял управление, бросившись вправо. Из-за близости берега он сразу выскочил на камни в основании мыса Денханджимезаки, но быстро возобновил огонь из всех орудий и выпустил мины из кормового минного аппарата и аппарата правого борта в брандвахтенный пароход.

Из-за малой глубины они обе ударились о дно и затонули, даже не встав на боевой взвод. А по сидевшему на мели миноносцу открыли частый ружейный огонь еще и с берега, всего со 100–150 метров. Этот обстрел быстро усиливался и, в конце концов, заставил замолчать все его пушки.

Полностью потерявший боеспособность и имевший огромные потери в команде миноносец был подорван экипажем, но взрыв получился несильным, так как от оказавшегося бракованным подрывного патрона не детонировали боеприпасы в носовом погребе. Выжившие члены команды «Касасаги» вплавь добрались до берега, но скрыться не успели и были взяты в плен казаками, охранявшими побережье.

Двое оставшихся – «Удзура» и «Саги» – воспользовавшись начавшейся сумятицей, ворвались на рейд, как лисы в курятник. «Удзура», паля во все стороны, выпустил две мины в ближайший пароход, добившись одного достоверного попадания в нос перед фок-мачтой, а «Саги» выстрелил последнюю свою мину во второй транспорт, но видимо промахнулся, так как взрыва отмечено не было.

Подорванный пароход сразу осел носом и прекратил огонь, но еще не тонул. Добить его было некому. К этому времени уже оба японских корабля имели множество попаданий, обильно травили пар и не могли управляться. С них обоих стреляла только одна 47-миллиметровая пушка, но и она все реже, в то время как ответные снаряды сыпались градом со всех сторон.

Очень скоро, под пулеметным и артиллерийским огнем с обступивших их катеров, артиллерия миноносцев совсем замолчала. Они медленно погружались в смолисто-черные, в отсветах непотушенных еще с утра пожаров, воды ночной гавани Такесики. А спустя минуту «Саги» взорвался.

Войдя в гавань, два японских миноносца своей скорострельной артиллерией разбили несколько баркасов, лихтеров и барж под бортами пароходов, у пристани или оставленных дрейфовать среди бухты ринувшимися в бой катерами. Но самое главное – им удалось торпедировать один из больших транспортов, разгружавшихся в порту, и посеять панику. Японцы теперь мерещились всем и всюду.

«Березань», подорванный с левого борта сразу за клюзом, начал быстро садиться носом. Передняя переборка первого трюма опасно прогнулась под напором воды, а подкрепить ее не было возможности из-за грузов, еще оставшихся в трюме, поэтому она скоро сдала под напором воды, и транспорт лег носом на грунт, продолжая затапливаться через несколько пробоин от миноносных снарядов и текшие переборки.

Получивший торпеду прямо под трубу «Днестр» почти не пострадал. Видимо, из-за дефекта ее головной части взрыв получился очень слабым, и в обшивке появилась лишь большая вмятина с незначительной течью по заклепочным швам.

Словно эхо его взрыва, со стороны входа в порт, уже привычно, защелкала какая-то мелкая пушка, впрочем, быстро умолкшая. Но в азарте добивания подранков в самом Такесики на это совершенно не обратили внимания ни с пароходов в порту, ни на берегу. Более того, как это не кажется невероятным, но раздавшегося почти сразу за этим грохота взрывов двух торпед у правого борта «Кубани» (правда, смотрящего от порта) в Такесики даже не слышали.

Во всеобщей свалке не до конца развернутой обороны, смешавшейся со скомканной авральной разгрузкой всего необходимого для продвигавшейся на юг и север пехоты и грохотом почти постоянно стрелявших по кому-то полевых батарей, также далеко не сразу было замечено, что вход в гавань порта вдруг перестал освещаться. Выключенные прожектора «Кубани» приняли за обычные меры маскировки.

Лишь спустя несколько минут, по внезапно открывшейся ружейной стрельбе восточнее рейда Такесики, стало ясно, что появился новый противник, но толком разглядеть его, а тем более успеть отразить внезапную атаку уже не успели. Это пришел задержавшийся при входе Секи на своем «Чидори».

* * *

Осторожно пробиравшийся по входному каналу флагманский японский миноносец едва миновал его поворот на юго-восток, как увидел в семи кабельтовых впереди начало боя своих подчиненных. Хотя с такого расстояния и были видны лишь вспышки выстрелов да пробегавшие по воде лучи прожекторов, все же было ясно, что незаметно проскользнуть в гавань ударной группе не удалось. Однако на скалистых, поросших густой растительностью берегах, возвышавшихся с обоих бортов «Чидори», никаких признаков тревоги пока видно не было.

Продолжая красться на восьми узлах, Секи своевременно обнаружил большой и явно хорошо вооруженный пароход, являвшийся, должно быть, брандвахтой у входа в порт. На палубе были видны орудия серьезного калибра, развернутые в сторону гавани. Миноносец незамеченным проскользнул перед его носом, начав обходить с правого борта и поражаясь размерам.

Приготовленные к выстрелу правый и кормовой аппараты были быстро развернуты на противника и, когда миноносец вышел на траверз вспомогательного крейсера, все еще не обнаружившего своего палача, всего с одного кабельтова почти одновременно выпустили обе торпеды, благополучно скользнувшие в воду.

По вспышкам и звуку минных выстрелов «Чидори» был сразу обнаружен, но что-либо сделать русские уже не успели. Лишь одно малокалиберное орудие в корме выстрелило несколько раз, так и не попав. В этот раз даже сигнальных и осветительных ракет не было. Не открылись и боевые прожектора, что позволило «Чидори» снова быстро затеряться в темноте.

А спустя несколько секунд мины достигли цели и рванули под высоким бортом огромного парохода. Будучи поставленными на пятиметровую глубину, они не дали ярких вспышек, лишь с тяжелым гулом вздыбили огромные гейзеры воды, сразу обрушившиеся на палубу торпедированного судна и накренившие его.

В 11:39 обе торпеды, одна за одной, взорвались от удара о борт стоявшей в брандвахте «Кубани». Первая чуть впереди мостика, а вторая под первой трубой. На коммерческом крейсере сразу погасло все электричество, а орудия на несколько секунд перестали стрелять. Этого оказалось достаточно, чтобы японец растворился в тени берега. Куда он пропал, с «Кубани» не видели, а в порту вообще даже не сразу узнали о его появлении.

Обогнув с кормы свою первую жертву, «Чидори» направился в узкий пролив, являвшийся входом в бухту Такесики. Воспользовавшись замешательством русских, он начал пробираться вдоль восточного берега в глубину гавани. При этом кормовой аппарат спешно заряжали последней запасной торпедой.

Секи, ускользнув от наблюдателей на входе, намеревался снова постараться обойти возможные русские дозоры и атаковать освещенную гавань из темной южной части акватории порта. Атаки с этого направления противник явно не ждал. Одновременно можно было осмотреться и выбрать достойные цели.

К величайшему разочарованию начальника 14-го отряда, никаких крупных боевых кораблей в гавани не оказалось. Имелись только два больших парохода, разгружавшихся при помощи мелких плавсредств. Причем одно судно уже было подорвано, две баржи горели и тонули, что-то горело на пристани. Обнаруженные еще южнее силуэты оказались также небольшими пароходами, стоявшими с холодными машинами. Из их труб не валил дым, а на палубах не было видно никакого движения.

Осторожно пробираясь в тени мыса Шикагозаки, осмотрелись, наметив следующую цель – последний уцелевший большой пароход, еще не имевший видимых повреждений. Но когда уже почти прошли узость на входе в порт, миноносец внезапно обстреляли с совсем близкого берега из винтовок и даже пистолетов. Скрытность была потеряна, и Секи приказал дать полный ход.

Набирая скорость, «Чидори» вышел из-под берега, разворачиваясь на запад, и тут же угодил под кинжальный огонь в упор. Стреляли с обоих больших транспортов, стоявших в гавани. Хотя один из них уже явно тонул, садясь носом, тем не менее, его артиллерия еще действовала.

В последний, казавшийся целым, пароход выпустили торпеду из аппарата левого борта, снова добившись попадания. От ее взрыва, на судне начался сильный пожар, сразу вызвавший сильные детонации боеприпасов, видимо имевшихся в трюмах. Вспышки сгоравшего пороха от разрывавшихся в воздухе боеприпасов еще больше высветили «Чидори», вынеся ему окончательный приговор.

Сразу после своего удачного торпедного выстрела миноносец был буквально закидан снарядами, сыпавшимися со всех сторон. Кроме обоих транспортов часто хлопали легкие пушки, с наконец обнаруживших противника минных и паровых катеров застрочили пулеметы. К тому же открыли огонь несколько полевых орудий, только что свезенных на берег и развернутых прямо на пристани порта Такесики.

Правда, в горячке боя большая часть снарядов скорее отгоняла катера от японского миноносца. Фугасы, стальные и чугунные гранаты и прочие болванки всех калибров вздымали воду вокруг «Чидори» буквально стеной, порой закрывая его полностью от глаз наводчиков, но крайне редко достигая цели.

Однако среди стрелявших с берега пушек были и шесть шестидюймовых мортир Закаспийской батареи, бивших редко, но прицельно. Всплески ее снарядов явно отличались от всего остального, что позволяло опытным канонирам все время уверенно корректировать стрельбу.

Одна из их стальных гранат и прикончила японца, разорвавшись в машинном отделении на настиле палубы, прямо между машинами. Угодив в левый борт под первой трубой, она прошла через угольные ямы, две кочегарки, преодолев почти полкорпуса, прежде чем взорвалась, разрушив обе машины, проломив днище, вспоров палубу, а осколками искромсав борта и переборки.

Еще в течение трех минут окутавшийся паром «Чидори» стрелял из всех орудий по берегу и портовой мелочи, пока не скрылся в огромном облаке взрыва. Вероятно, от случайного попадания снаряда или осколка детонировала так и не заряженная в кормовой аппарат торпеда.

Флагманский корабль основной японской ударной группы быстро затонул, полностью разбитый этим мощным взрывом и многочисленными русскими снарядами. Но до этого уже потерявший ход миноносец прошел по инерции почти всю бухту Такесики с востока на запад и лег на дно рядом с «Березанью», разломившись надвое. Спасшихся с него не было.

* * *

«Кубань» затонул спустя менее получаса после попадания торпед, перевернувшись вверх килем через правый борт. Бывший трансатлантический пассажирский пароход, совершенно не имевший никакой защиты от подводных взрывов, был обречен с самого начала. Через большие пробоины сразу залило первую кочегарку, не имевшую бортовых угольных ям, и грузовые палубы позади первого трюма.

Электричество по всему кораблю выключилось. Сразу провалившись в воду носом более чем на два метра, вспомогательный крейсер продолжал садиться все глубже, так как вода разливалась по грузовой и жилой палубе, затапливала все больше помещений в носу, начав вливаться через палубные люки правого борта во вторую кочегарку, еще больше увеличивая крен.

Получив доклад об этом, командир крейсера капитан второго ранга Маньковский приказал вызвать всех из машинных и котельных отделений наверх и спускать шлюпки. Остановить распространение воды было уже невозможно. Выровнять все возрастающий крен также было нечем.

Несмотря на быстро прогрессировавшие затопления и опрокидывание корабля, благодаря своевременно начатой эвакуации экипажа, потери в людях на «Кубани» ограничились только почти поголовно погибшей на своих постах вахтой первой кочегарки. В тихой воде внутренней гавани на шлюпках и пробковых койках удалось спасти даже всех раненых, которых набралось 27 человек.

А подорванный в порту «Днестр» лег на грунт почти на ровном киле, осев в воду на два метра, и горел до утра, оглашая окрестности грохотом взрывов. Получивший свою торпеду еще раньше, «Березань» затонул окончательно лишь под утро. На месте его стоянки глубина была сравнительно большой, а подтянуть судно на мелководье до того, как оно уперлось в грунт носом, так и не успели.

Сначала ждали новых атак, а когда озаботились наконец спасением того, что еще можно спасти, было уже поздно. Транспорт вдруг сильно накренился влево, застонав всеми связями корпуса, и начал быстро садиться в воду. По мере затопления крен уменьшился, и в итоге пароход почти выровнялся на дне. Некоторую часть грузов из трюмов уже тонущего парохода все же успели поднять на палубу и позже переправить на берег.

На погибших в Такесики в ночь с 20 на 21 июня судах сгорело или отправилось на дно 18 шестидюймовых крепостных мортир, 256 ящиков 87-миллиметровых снарядов для полевых орудий, 293 ящика 47-миллиметровых патронов, 320 ящиков патронов винтовочного калибра. Около девятисот тонн продовольствия, амуниции и фуража и сто двенадцать кубометров пиломатериалов, необходимых для расширения и строительства пристаней и временных позиций береговых батарей.

Кроме того, на двух вспомогательных крейсерах было потеряно около 4000 тонн боевого угля, который планировалось перегрузить на береговые склады и в ямы крейсеров и броненосцев для обеспечения дальнейших действий флота. Это составило более трети общих запасов топлива и вызвало немалые затруднения при планировании дальнейших морских операций.

От огня японских миноносных пушек в гавани порта затонули также шесть лихтеров, два баркаса и три баржи с различными грузами. Еще три малых судна сгорели вместе со всем, что успели на них перетащить. Пострадало от обстрела и вызванного им пожара и выгруженное на берег имущество. Общие потери личного состава на пароходах, катерах и в порту составили 108 человек убитыми и 336 ранеными. И весь этот разгром учинили всего четыре недобитых миноносца в 150 тонн водоизмещения каждый.

* * *

После атаки Такесики, по распоряжению лейтенанта Новосильцева, оказавшегося в роли коменданта порта, все выгруженные в порту полевые орудия были развернуты в боевое положение, для отражения возможных дальнейших нападений противника, появившегося буквально из ниоткуда. К входу в бухту Асо и к протоке Косухо отправили катера, для выяснения обстановки. Параллельно им по берегу туда же отправились два отряда казаков, с приданными им моряками и связистами, тянувшими телефонный провод.

Лишь спустя четыре часа, сопоставив все контакты с противником, проанализировав сведения, полученные от разведочных партий, наконец добравшихся до пунктов назначения, и опросив сигнальную вахту «Кубани» и дозорных катеров, удалось восстановить примерную хронологию событий. Однако это все равно не давало ответа на вопрос: «Откуда взялись японцы в Цусима-зунде?»

Взятые пленные все были ранены и пока не могли отвечать на вопросы. По всему выходило, что миноносцы пришли в Такесики из внутренних шхер Цусимы. Скорее всего, от мысов Тамуяма или Хитозаки, расположенных к северу и северо-востоку от створов входного канала Такесики.

Только эти воды не были осмотрены после окончания боя на входе в Цусима-зунд и потому вполне могли быть использованы японцами в качестве временного укрытия. К тому же их в течение всей второй половины дня закрывало дымом от горевших угольных складов Озаки, что давало возможность скрыться и от наблюдения с воздуха. При этом попасть туда они могли только в ходе дневной атаки, войдя в пролив вместе с остальными, участвовавшими в атаке, и затаившись в укромных бухточках после окончания боя до наступления темноты.

Версия, что враг пришел с востока, после получения доклада от постов охраны не подтвердилась. Единственным путем оттуда была протока Кусухо. Но вероятность ее скрытного ночного форсирования исключалась полностью, так как был цел перекрывавший ее и охраняемый батареями защитный бон.

В район к северу и востоку от мыса Монхосаки, откуда предположительно пришли японцы, были отправлены для разведки два катера, в то время как остальные занимались прочесыванием самой бухты Асо и прилегающих к протоке шхер в поисках затаившегося противника или возможных японских подранков. В Озаки отправили катер с сообщением о нападении на гавань Такесики, так как других способов связаться с основными силами по-прежнему не было.

Этот катер добрался до борта «Орла» лишь утром, когда уже была восстановлена телеграфная связь с Такесики, после прорыва японских позиций южнее горы Хокогатака. Катера, ушедшие в шхеры для разведки, никого не обнаружили, так же как и отправленный к мысу Имозаки с рассветом аэростатоносец «Уссури».

Воспользоваться его шаром для осмотра многочисленных бухт и извилистых рукавов с высоты сразу после рассвета не удалось, из-за его неготовности к работе. Как только в штабе стало известно, что ремонт шара за ночь закончить не успели, аэростатоносец отозвали обратно в Озаки, заменив его на позиции «Днепром» с двумя парами миноносок, сразу выдвинутых в глубину шхер. Но их поиск также не дал результата. Были найдены только рыбацкие джонки. Только спустя четыре часа шар наконец подняли.

Утро 21 июня было ясным и почти безветренным. С державшегося на 800-метровой высоте аэростата теперь были хорошо видны все внутренние бухты пролива Цусима-зунд. К этому времени шар, висевший над гаванью Окочи на севере, уже вынужденно спустили для обслуживания. Над Окочи все еще клубился туман, хотя вся южная оконечность Цусимы была видна полностью. Тумана там не было, так же как и в проливах с востока и запада от острова.

Более того, достаточно хорошо просматривался даже корейский берег на северо-западе, где находились японские ближайшие базы, Фузан и Мозампо. Так что о приближении противника с моря сегодня можно было узнавать практически сразу после его выхода из этих гаваней. Воды вокруг Цусимы были совершенно пусты. Лишь паруса нескольких небольших, возможно рыбацких, судов виднелись на юго-востоке.

К девяти часам утра была окончательно установлена связь десантных групп в Озаки и Такесики, по телеграфу с использованием восстановленной японской линии и проложенной в стороне и тщательно замаскированной резервной телефонной. А с войсками, высадившимися в Окочи, постоянно обменивались депешами по радиотелеграфу. Это позволило достаточно быстро выяснить общее положение дел на Цусиме, и согласовать дальнейшие действия.

Японцы, судя по всему, выдохлись за ночь, и атаковать больше не пытались, ни на море, ни на суше. Наши передовые части продолжали активно окапываться на достигнутых рубежах, прокладывая дополнительные линии связи и ходы сообщений. На всех возвышенностях оборудовали наблюдательные посты и разместили там флотских сигнальщиков с гелиографами[57] и сигнальными фонарями в качестве резервной связи, на случай выхода из строя проводной или помех для радио.

Однако все эти резервные линии почти сразу начали работать в полную силу, так как поток донесений и запросов в штабы рос как снежный ком, и основные средства связи не справлялись. Гелиограф и фонарь позволял любому командиру срочно связаться с аэронаблюдателями, а через них и с вышестоящим начальством, в случае возникновения осложнений или неясной ситуации. А покольку окапываться на вражеской территории еще не приходилось, таких ситуаций было великое множество.

Огромная масса информации, поступившей в первые утренние часы, буквально парализовала работу штаба экспедиционного корпуса, что было чревато серьезными проблемами в преддверии неминуемых попыток противника восстановить свое положение, ожидавшихся всеми в ближайшее время. Учитывая все еще далеко не полную боеспособность войск на берегу, а также тот факт, что с регулярными частями гарнизона Цусимы, по сути, еще дела не имели, атака ожидалась мощная.

Но час шел за часом, а ничего не начиналось. Штабу генерал-лейтенанта Воронца довольно скоро удалось взять под контроль ситуацию на земле. Были отправлены команды охотников пластунов для выявления японских позиций. Усиливались передовые части. Выгрузка уцелевшего тяжелого вооружения и имущества ускорилась.

Ввиду явной пассивности противника после полудня русские перешли в наступление на Каминосиме, начав продвижение на север вдоль дорог одновременно по западному и восточному побережью от Цусима-зунда, а из Окочи двинувшись к селению Носидомари, на северо-восточной оконечности острова, имевшему удобную бухту, которую противник мог использовать для подвоза подкреплений своему гарнизону.

Одновременно с броненосцев береговой обороны Йессена были высажены десантные роты в бухтах Ната и Мине, на западном берегу Каминосимы, занявших прилегавшие к ним долины и усиленные к обеду войсками, подвезенными из Озаки. Это полностью перекрыло все дороги, идущие вдоль западного побережья, лишив японцев маневра.

Не имевшие пулеметов и артиллерии, слабые отряды милиции и ополчения, встречавшиеся на пути десантов, были вынуждены отступать, неся тяжелые потери, большей частью пленными. Регулярных армейских частей все так же пока не попадалось. Основная часть гарнизона северной половинки Цусимы уже к ночи была окружена в долине к югу от горы Акудояма, прижатая к северным шхерам Цусима-зунда.

Его остатки спешно отступали вдоль восточного берега, теснимые с севера и поджимаемые с юга. Лишь в районах Шитака и Ошика, где костяк гарнизонов состоял из резервных рот, они успели занять оборону. Но уже с рассветом 22 июня их наспех оборудованные позиции были быстро взломаны шестидюймовыми мортирами Закаспийской батареи.

Эти короткоствольные, а потому легкие и мобильные орудия, обладали малой дальностью стрельбы, но в то же время имели очень мощные снаряды, способные достать противника в узких распадках и на закрытых позициях сосредоточения сил. Противопоставить им японцам было совершенно нечего.

Широкое использование мортир, в сочетании с применением прочих полевых и горных орудий 87-миллиметрового калибра, имевших, в отличие от трехдюймовок, в боезапасе кроме обычной шрапнели еще и гранаты[58], гарантировало разрушение любых японских укреплений.

А если учесть еще полную блокаду с моря, по крайней мере в светлое время суток, и тот факт, что вся территория Каминосимы просматривалась с воздушных шаров, постоянно висевших над Окочи и Такесики, то у японского гарнизона не оставалось вообще никаких шансов. Уже к вечеру 22 июня, русские полностью контролировали все пригодные для высадки или просто выгрузки войск или снабжения бухты на Каминосиме, прекратив любое судоходство вокруг этого острова.

Окруженные под горой Акудаяма последние немногочисленные отряды противника под непрекращавшимися обстрелами с моря и суши не желали сдаваться и были добиты в течение следующих трех дней. Снарядов русские не жалели, а вот пехоту берегли. Только после гибели почти всех офицеров контуженые, полуживые японские солдаты и матросы начали сдаваться в плен. Ополченцы и милиция к этому времени уже разбежались.

Немногим, особенно везучим и упертым, удалось просочиться в горы, и до окончания боевых действий они занимались организацией засад на дорогах и порчей линий связи. Но это все не сильно влияло на боеспособность наших опорных пунктов, расположенных исключительно за прибрежными холмами или на них и на господствующих высотах.

Южный из Цусимских островов – Симоносима – был оккупирован нашими войсками спустя два дня после окружения остатков гарнизона Каминосимы у Акудаямы. Начавшие снабжать его гарнизон с ночи на 22 июня японцы успели доставить в единственную пригодную для высадки гавань на восточном берегу только две роты пехоты неполного состава с легким вооружением, саперную роту, одну полевую батарею со снарядными парками и две роты полицейского полка из Симоносеки.

В этой бухте могли разгружаться лишь небольшие суда, а тяжелое вооружение доставлялось на берег с огромными трудностями. К тому же каботажные пароходы и шхуны приходили только ночью, так как днем гавань прекрасно просматривалась с аэростата, висевшего над Цусима-зундом, и периодически обстреливалась дежурившими рядом нашими миноносцами, приходившими от Кусухо. А в ночь на 23 июня была даже атакована двумя подводными лодками, торпедировавшими один из пароходов. Он затонул на небольшой глубине и полностью выгорел к полудню следующего дня. Охранявшие конвой четыре миноносца и четыре истребителя не смогли его защитить, хотя, по докладам командиров японских кораблей, минимум трижды атаковали русские подлодки и миноносцы.

Доставленные за три ночи войска тоже не смогли повлиять на ситуацию и были смяты нашей артиллерией и пехотными полками, двинувшимися на юг, сразу после того, как был установлен полный контроль над Каминосимой. В течение трех дней, применив тактические десанты в бухтах Сасу на западном берегу Симоносимы и в селении Асата, недалеко от мыса Коозаки, примыкавшую к бухте долину с несколькими селениями окружили с юга, запада и севера, предложив гарнизону сдаться.

Но японцы ответили отказом. Тогда началась артподготовка по хорошо видимым с шара, поднятого над подошедшей к берегу «Колымой», японским позициям. Корректировавшийся с воздуха огонь полевых мортир и пушек, дополненный залпами тяжелых орудий старых броненосцев отряда Небогатова сровнял с землей и перепахал японские укрепления, после чего их легко заняла русская пехота. К 25 июня Цусима окончательно стала нашей.

В качестве трофеев еще в день прихода на Цусиму были захвачены три угольщика в полторы тысячи тонн вместимости, два небольших каботажных парохода в 300–400 тонн водоизмещения в районе Озаки и еще три чуть меньших каботажных судна в Такесики. К ним затем добавились трофеи эсминцев у Окочи и суда, перехваченные «Жемчугом». В портах Цусимы были взяты в исправном состоянии четыре буксирных портовых парохода, более десятка шхун. Кроме того, портовые плавсредства Озаки и Такесики в почти полном составе, ремонтные мастерские, все портовые склады, слип и склад местного японского угля в Такесики. Склад боевого угля в Озаки полностью выгорел.

Из опроса пленных выяснилось, что в гарнизоне Цусимских островов до недавнего времени почти не было регулярных войск. Были только милицейские команды, ополченцы из местного населения и обозные войска территориальной армии. Лишь после Цусимского боя в Такесики были расквартированы две роты пехоты, охранявшие штаб военно-морского округа.

Только что появившиеся на Цусиме резервные войска использовались для охраны навигационных знаков и сигнальных постов. Они комплектовались преимущественно из местного населения, призванного по мобилизации, и не имели полноценной боевой подготовки, хотя офицерский состав был строевым. Этим объясняется их большая стойкость в обороне.

Из экипажей потопленных кораблей были сформированы кое-как вооруженные три сводные роты, дислоцировавшиеся в районе Озаки, Косухо и Такесики и использовавшиеся как резерв для действующей эскадры и артиллерийских батарей, расположенных на входных мысах устья Цусима-зунда. Именно бурная деятельность одной из этих рот так сильно сократила список русских трофеев среди береговой инфраструктуры якорной стоянки Озаки.

Береговые укрепления имелись только на входе в Цусима-зунд. Нигде более батарей не было. В Озаки береговая оборона отсутствовала, только причалы, склады и казармы. На протяжении береговой черты острова Цусима была развернута серьезная сеть сигнальных постов и небольших строений для размещения патрульных отрядов, охранявших побережье. В гавани Миура также имелись склады и небольшие деревянные причалы, пригодные для обслуживания миноносцев и небольших пароходов, а также сигнальные посты на островах Коросима, Оми и Ака, связанные телеграфом со штабом в Такесики.

Восстанавливать сгоревшие в Озаки казармы и склады даже не планировалось. А вот большую часть потопленных на мелководье во внутренней акватории Цусимы барж и ботов довольно быстро удалось поднять и ввести в строй. Их повреждения были минимальными, а некоторые затонули от открытых кингстонов вообще целыми.

* * *

На подводников впервые несколько суток после захвата Цусимы легла очень большая нагрузка, так как почти весь остальной флот оказался фактически небоеспособен. Новые эскадренные броненосцы серьезно пострадали в бою, а корабли Небогатова бункеровались и исправляли механизмы.

Несколько проведенных в окрестностях Владивостока учебных минных атак целей на ходу в открытом море неожиданно показали, что пока и подводные миноносцы были немногим более опасными для противника, но японцы об этом не знали, и это планировалось максимально использовать.

После завершения трудного перехода из Владивостока в Озаки все подлодки нуждались в ремонте. Но его пришлось совместить с выходом в дозор и дежурство у Окочи. В итоге более-менее боеспособными к ночи 22 июня остались лишь две субмарины, которые и были немедленно отправлены к гавани на восточном берегу южной половинки Цусимы, через которую японцы наладили доставку подкреплений гарнизону.

Не столько из тактических соображений, сколько в демонстрационных целях подводники отправились в боевой поход вокруг Цусимы средь бела дня в надводном положении. При этом их выход из Цусима-зунда, сопровождаемый ставшим обязательным предварительным тралением и последующей проводкой за тралами, явно не остался незамеченным дозорными миноносцами, два из которых даже приблизились, чтобы лучше рассмотреть процессию. После чего всеми станциями беспроволочного телеграфа стоявшей на Цусиме эскадры отмечалось резкое оживление радиообмена противника.

Выйдя на чистую воду в северном направлении, курсом на Мозампо, подлодки погрузились и развернулись на юг. Только после двух часов плавания под водой, миновав район патрулей, они всплыли и двинулись дальше уже под бензомоторами. На северо-западе еще долго были видны дымы японских дозоров, но попыток преследования ни подводниками, ни береговой, ни воздушной службой наблюдения отмечено не было.

Уже в сумерках, обходя мыс Коозаки, встретились со связным миноносцем № 205, пришедшим из Кусухо с последними сведениями о наличии судов в районе предполагаемого поиска, после чего продолжили движение. Миноносец проводил лодки до глубокой воды и двинулся в Озаки, так как путь на север вдоль восточного берега был теперь для него не безопасен.

В 23:40 22 июня «Касатка» и «Сом» приблизились к входу в бухту, в которой, по данным воздушной разведки, с четырех часов после полудня уже разгружались три шхуны и один небольшой пароход. Подход этих судов, охраняемых миноносцами, обнаружили с шара.

Оказавшись у гавани, лодки осмотрелись, держась рядом, но явной опасности не было. Возможно, охранение ушло. Хотя, скорее всего, держится ближе к берегу, выжидая. В этом случае миновать его при сближении будет сложно. Оставалось надеяться на малую заметность подлодок и их бесшумность.

С юга наползали тяжелые тучи, из-за чего берег полностью сливался с небом. Суда в гавани в таких условиях были не видны, но едва видимые костры на причальных стенках и берегу могли гореть только для обеспечения их срочной разгрузки. Немного южнее, судя по открывшейся за изгибом берега еще одной группе костров, также разгружались несколько судов, разглядеть которые не было возможности. Но их присутствие выдавали звуки работавших грузовых стрел и голоса, отчетливо слышимые с рубок подлодок, шедших на электродвигателях в позиционном положении.

Командиры решили отойти мористее, чтобы провести короткое совещание. Держась борт к борту, лейтенанты поднялись на палубы своих корабликов и разговаривали вполголоса. Подробных карт этой бухты не было, так что сведения о глубинах были весьма приблизительные. Исходя из этого, было решено в саму бухту, по возможности, не углубляться и действовать со средних и больших дистанций. Поскольку цели были явно неподвижны, это не сильно снижало точность стрельбы.

В итоге решили, что «Сом», чей минный аппарат было гораздо проще использовать, будет атаковать разгружавшиеся неизвестные суда в самой бухте, а командовавший группой лейтенант Плотто, командир «Касатки», поведет свою лодку к транспортам на внешнем рейде. О месте встречи после атаки не договаривались, решив, что будет вернее сразу пробираться в Миура или в Озаки, чтобы постараться прибыть туда до темноты. Пожелав друг другу удачи, офицеры разошлись.

«Касатка» сразу ушла севернее, рассчитывая выйти к своей цели с северо-восточных румбов. Приближались к берегу на малом ходу, при этом командир осматривал горизонт, стоя на открытом рубочном люке, чтобы при малейшей угрозе спрыгнуть вниз, задраить его и нырять.

Когда снова открылась внутренняя гавань, слабо освещенная кострами на пристани, почти не видимыми с моря, стали видны силуэты небольшого однотрубного парохода на внешнем рейде и двух двухмачтовых парусных судов. До них было около полумили.

«Касатка» приготовила все аппараты к выстрелу и двинулась вперед, но вдруг была атакована справа вынырнувшим из темноты миноносцем, заставившим срочно погрузиться. Несмотря на увеличение скорости, переведенные на погружение горизонтальные рули и открытые клапаны всех балластных цистерн, погружение заняло несколько драгоценных минут.

За это время японцы обнаружили лодку, совершенно случайно оказавшуюся прямо у них перед носом, и попытались таранить ее. К счастью, корпус уже ушел под воду, но избежать удара все же не удалось. Миноносец проскочил прямо над лодкой и погнул средний перископ, сделав невозможным продолжение атаки из подводного положения, так как уцелевший носовой обзорный перископ не позволял измерять дистанцию.

Уйдя наконец под воду, командир «Касатки» вместе с боцманом с большим трудом остановили дальнейшее погружение. При этом лодка провалилась более чем на сорокаметровую глубину, но корпус выдержал. Выровнявшись и поднявшись до пятнадцати метров, осмотрелись и стали ждать.

К повредившему лодку миноносцу вскоре присоединился еще один. Их передвижения были хорошо слышны подводникам. Понимая, что атака не удалась, Плотто начал отходить на юго-восток, ориентируясь по компасу и держась на глубине не менее десяти метров, чтобы избежать нового таранного удара. При этом вскоре задели что-то корпусом. Никакого удара или даже толчка не было. Послышался лишь слабый шуршащий звук на обшивке левого борта, пробежавший от носа к корме. Он был хорошо слышен всем внутри лодки.

Сначала ничего более не происходило. Но уже в 00:34 начал греться электромотор, а винт вращался все туже и скоро вовсе остановился. Видимо, на него что-то намоталось. Шумы японских миноносцев к этому времени сместились за корму и были уже не слышны. Выждав для страховки еще четверть часа, решили всплыть и осмотреться.

В 00:52 «Касатка» поднялась на поверхность. Вокруг была лишь ночная тьма. Двое матросов, ныряя с кормы поочередно, на ощупь, осмотрели винт, обнаружив на нем рыбацкую сеть. Вооружившись ножами, почти весь экипаж начал нырять в воду, срезая сеть с винта, в то время как командир и боцман следили за горизонтом, держа лодку в готовности к погружению.

Когда в просвете облаков появилась луна, немного севернее разглядели силуэты двух четырехтрубных кораблей, шедших на восток. Хотя они скоро пропали из вида, командир «Касатки» приказал спуститься вниз большей части команды, оставив наверху лишь двоих ныряльщиков. Их сменили через десять минут следующей парой добровольцев. Так имелась возможность хотя бы скорее погрузиться.

В 03:20 снова показались те же два четырехтрубных истребителя, но теперь они шли зигзагом с севера и быстро приближались к лодке. Всех матросов с палубы и из-под кормы убрали вниз, а мотористы запустили бензомоторы, чтобы попытаться провернуть винт. Это удалось, хотя и не сразу, и «Касатка» двинулась к востоку, уходя с пути миноносцев.

В этот момент на западе, где был цусимский берег, сверкнула яркая вспышка, а спустя какое-то время докатился грохот сильного взрыва. Уже едва видимые за кормой миноносцы немедленно повернули туда и явно добавили хода. А под берегом что-то разгоралось, бросая яркие всполохи вверх и хорошо освещая нависшие над бухтой тучи. Это явно горело какое-то судно, подорванное «Сомом».

Воодушевленный успехом товарища, Плотто решил попытаться снова атаковать, в надводном положении. «Касатка» повернула на запад, начав набирать ход. Руль действовал с трудом, ограничивая маневренность. Кормовые горизонтальные рули при проверке их работы вообще заклинило на погружение. Уходить под воду на ходу теперь было нельзя. К тому же пришлось вынужденно прекратить заряжать батарею из-за повреждения главного распредщита.

У командира было все больше сомнений в боеспособности своего корабля. Скоро мотористы доложили, что винт все еще проворачивается с трудом, муфты сильно греются, а батарея разряжена на 80 процентов, и зарядить ее в таких условиях невозможно. Выслушав доклад, Плотто был вынужден отказаться от продолжения атаки. Теперь оставалось только как можно быстрее добраться до своих берегов для основательной очистки винта и осмотра. Стоя на рубочном люке и глядя на зарево в западной части горизонта, он приказал ложиться на курс к бухте Ми-ура, куда и привел «Касатку» в половине третьего дня, после еще двух вынужденных остановок.

В Миура-ван к тому времени уже доставили катерами бензин для пополнения запасов. Там окончательно освободились от остатков сетей, восстановили работу рулей, но продолжить поход уже не смогли. Осмотр механизмов показал, что кроме главного распредщита серьезно пострадала основная электропроводка, вероятно из-за перегрева, вызванного слишком тугим вращением винта. Изоляцию удалось восстановить своими силами, но сразу обнаружилась течь в корме.

Оказалось, что пострадали сальники на гребном валу. В надводном положении воду еще удавалось откачивать, но погружаться в таком состоянии было слишком опасно. Исправить это можно было только на слипе. В итоге, из-за повреждения сальников вала винта были вынуждены вернуться в Озаки, куда и пришли на следующее утро. «Сом» уже был там. После доклада о результатах похода сразу двинулись в Такесики и встали на ремонт.

Отделившись от «Касатки», «Сом», ведомый лейтенантом бароном Трубецким пошел на звуки разгрузки судов, доносившиеся откуда-то с южных румбов. Вскоре были обнаружены два каботажных парохода, перегружавших в пришвартованные лихтеры людей и грузы. Начав боевое маневрирование, Трубецкой обнаружил слева низкий силуэт миноносца, шедшего прямо на лодку, и приказал срочно погружаться под перископ.

Японец, прошедший совсем рядом, лодку, похоже, не видел, так как курса не менял и тревоги не поднимал. Было хорошо слышно не только его винты, но и работу паровой машины. Продолжая маневрировать под перископом, ежеминутно осматривая горизонт на все тридцать два румба, «Сом» смог приблизиться к ближайшему судну на три кабельтова, когда вновь показался миноносец, теперь уже справа.

Немедленно убрали перископ, погрузившись на восемь метров, и застопорили ход. Но лодка плохо держала глубину без хода, и пришлось дать «малый вперед», чтобы удерживать глубину рулями и не проскочить мимо цели. Винты миноносца было слышно перед лодкой, между ней и атакуемым судном. Медленно смещаясь справа налево, их шум начал удаляться, вскоре совсем уйдя к востоку.

Как только их не стало слышно, снова подняли перископ. Взглянув в него, командир «Сома» невольно выругался. Пока были под водой, лодка отклонилась от курса, уйдя под корму парохода. Довернуть уже не успевали. Мотор перевели на задний ход, начав пятиться, положив руль право на борт. Перископ не убирали, постоянно осматривая горизонт по кругу.

Наконец в 00:37 развернулись носом на цель и выстрелили торпеду, продолжая двигаться задним ходом[59]. Дистанция была около двух с половиной кабельтовых, цель неподвижная. По секундомеру засекли время, но взрыва все не было. Вскоре стало ясно, что промахнулись.

Командир приказал перезаряжать аппарат, начав отходить из-под берега, где было слишком «тесно». В 00:59 всплыли в позиционное положение, запустив бензомотор и начав проветривать лодку. Команда все время занималась минным аппаратом, и скоро он вновь был изготовлен к выстрелу. Мотористы, как смогли, подзарядили аккумуляторную батарею.

Оставаясь в позиционном положении под бензомотором, развернулись на запад. В виду берега перешли на электрический ход, приготовившись к срочному погружению. С появившейся с правого борта тенью, которую так и не смогли разглядеть, разминулись, не погружаясь, и вскоре снова увидели те же два судна. Лейтенант Трубецкой решил атаковать из позиционного положения, так как в темноте через перископ было недостаточно хорошо видно. Идя под электромоторами, начали сближение.

Однако снова были вынуждены уклониться, когда с юга сначала послышались негромкие голоса и шум работающей машины, а затем показался низкий силуэт то ли катера, то ли небольшого миноносца. Приготовились к срочному погружению, но все обошлось. С проходившего в пятидесяти метрах японца «Сома» явно не видели, поэтому, пропустив его, подводники продолжили атаку, двинувшись дальше все так же на электрическом ходу.

Когда приблизились к транспорту примерно на 400 метров, стало ясно, что лодка подходит к пароходу с кормовых углов. Поняв это, Трубецкой развернулся и повторил заход, выйдя уже точно на траверз небольшого судна.[60] Этому никто не мешал, хотя восточнее пару раз видели какие-то тени. Пока маневрировали, удалось его хорошо рассмотреть на фоне освещенного берега. Оно имело одну трубу, две мачты, высокий полубак и надстройку от середины корпуса до кормы.

Наконец в 03:20 с двух кабельтовых выстрелили торпеду, тут же положив лево руля и начав отход. К погружению все было готово, ждали только результата атаки. На этот раз торпеда достигла цели, угодив чуть впереди мостика. Вспышка взрыва озарила все вокруг.

В ее свете мелькнули два однотрубных миноносца, пересекавших курс «Сома» справа налево в полутора кабельтовых впереди, еще один миноносец удалялся в пятистах метрах севернее, а рядом с подорванным транспортом оказалось еще два судна, ошвартовавшихся друг к другу бортами. От них, так же как и от того, что было торпедировано, к берегу тянулась целая вереница лодок, лихтеров и прочей мелочи, перевозившей грузы или шедшей под погрузку.

После взрыва торпеды японский пароход загорелся, сначала нехотя, сильно дымя. Но пламя быстро набирало силу, и уже через минуту в огне была вся его носовая часть. Будучи освещенным сначала взрывом, а потом еще и этим костром, «Сом» был обнаружен и атакован. С началом атаки лодка погрузилась, избежав каких-либо повреждений от артиллерийского огня и без труда уйдя от преследования на северо-восток.

Спустя час, когда шумы сместились за корму и стали совершенно не слышны, всплыли. На западе все еще пылало зарево от горящего транспорта, а преследователей уже не было видно. В районе гавани наблюдалось несколько неясных силуэтов и дымов, но они были достаточно далеко и угрозы не представляли. Оставаясь в позиционном положении, запустили бензомотор и развернулись на юг, двинувшись в Озаки в обход мыса Коозаки.

Глава 7

Русские крейсера первого ранга, пройдя с боем сквозь японские дозорные суда в Желтое море, развернули две поисковые цепи. По-прежнему действуя парами, они перекрыли основные судоходные трассы южнее Корейского полуострова, взяв под контроль пути из Европы и Шанхая в Японию и из Японии в порты западной Кореи и Китая.

Группа башенных крейсеров Добротворского взяла на себя прочесывание вод юго-восточнее и южнее Квельпарта, начав осмотр судов, идущих из Европы, откуда шел основной поток военной контрабанды. В течение первой половины дня 20 июня ими были перехвачены два японских транспорта, шедших из Англии и груженных различными машинами, шанцевым инструментом, стальным прокатом и телеграфным кабелем.

Несмотря на ценный груз, Добротворский не решился пересадить на них призовые команды из экипажей «Олега» и «Богатыря» из опасения, что в случае встречи с японскими крейсерами и боя, времени на приемку людей обратно уже не будет. После беглого досмотра, изъятия документов и эвакуации команд транспорты потопили артиллерией и подрывными патронами.

Пока возились с первой парой, на горизонте увидели дымы еще одного судна, оказавшегося немцем, шедшим в балласте. Судоходство явно не успели свернуть, так что крейсера могли смело рассчитывать на жирную добычу. Однако сразу же начались и неприятности.

Уже к вечеру 20 июня, после пересчета количества оставшегося угля на «Олеге», пришли к выводу, что паспортная дальность плавания в 3000 миль далеко не достижима. Несмотря на очередной ремонт котлов и механизмов во Владивостоке, расход угля и котельной воды намного превышал расчетный.

Помимо неприятного, но все же не смертельно опасного превышения потребления по всем расходным статьям главные механизмы начинали буквально «сыпаться». Грелись мотылевые подшипники, несмотря на постоянное охлаждение маслом. Левая машина работала со стуком. К тому же в первой кочегарке вышла из строя донка, а во второй появились течи трубок в двух котлах.

Из-за все новых неисправностей на флагмане вскоре крейсера вынужденно покинули коридор судоходства между Японией, Кореей и Китаем, уйдя на юго-восток, для ремонта механизмов на «Олеге». «Богатырь» держался рядом, так как рассчитывали перегрузить с него часть угля, как только позволит погода.

Уходя с оживленной трассы, никого перехватить даже не надеялись. Но уже на следующий день в этих обычно редко посещаемых судами водах был обнаружен дым неизвестного парового судна, приближавшегося с запада. Сначала решили, что это один из японских крейсеров, отправленных на поиски отряда Добротворского. На обоих крейсерах сыграли боевую тревогу. Как назло, «Олег» сейчас не мог дать полного хода и для боя не годился. На нем только что начали ремонт вышедших из строя донок, опасаясь, что в случае новых отказов техники могут вообще остаться без хода вдали от своих баз.

Флагман, имевший в тот момент в действии только третью кочегарку, сразу начал отходить дальше к югу, спешно поднимая пары в остальных исправных котлах, а «Богатырь» полным ходом двинулся на разведку, рассчитывая, в случае встречи с противником, оттянуть его к востоку. Но все обошлось.

Уже через полчаса стало ясно, что это крупный, скорее всего, коммерческий пароход, судя по яркой окраске. Командир «Богатыря» капитан первого ранга Стемман сразу приказал сообщить об этом на флагман отряда, уже едва видимый на горизонте. На «Олеге» сообщение получили, но продолжили отходить прежним курсом, так как подозревали, что это замаскированный японский разведчик.

А обнаруженное судно действительно вело себя странно. Едва заметив идущий к нему на полном ходу крейсер, с парохода начали что-то сигнализировать фонарем, но радио не пользовались. За этим следили строго, в готовности сразу забить его передачу. Разобрать морзянку с парохода не удалось, из чего был сделан вывод, что это какой-то код. Чтобы не спугнуть потенциальную добычу, «Богатырь» повернул прямо на пароход, рассчитывая максимально осложнить свою идентификацию.

В ответ на его морзянку, просигналили: «В море русские крейсера!», после чего судно сразу изменило курс и двинулось навстречу «Богатырю». Быстро сблизившись на встречных курсах, пароход и крейсер окончательно разглядели друг друга, лишь оказавшись буквально нос к носу, когда о бегстве думать было уже поздно.

Так был перехвачен голландский пароход «Олаф» с боевым кардифским углем, шедший из Кардифа в Сасебо. Этот ценный трофей сразу передали под охрану флагмана крейсерской группы, в то время как «Богатырь» вернулся на судоходную трассу, так как надобность делиться запасами теперь отпала. Но призов больше встречено не было. Остановили и досмотрели еще девять судов. Но все они либо шли в балласте, либо оказались честными коммерсантами, к тому же порой шедшими мимо. Их пришлось отпустить, чем гарантированно «засветили» свою позицию.

По этой причине вскоре после встречи с «Олафом» все еще оставаясь в районе, контролируемом флотом противника, Добротворский распорядился держать пар во всех котлах для максимально быстрого достижения полного хода, так что у машинной команды «Олега» не было возможности вывести из действия часть механизмов для устранения неисправностей. При этом котлы продолжали сдавать. Об этом все время докладывали на мостик.

Перед начальником отряда встал вопрос: либо топить и этот приз и возвращать «Олега» на Цусиму для досрочной бункеровки и ремонта, оставив «Богатыря» на коммуникациях в одиночестве, либо, действуя по первоначальному плану штаба, двигаться всем полуотрядом к Окинаве, где попытаться захватить порт Наха. Там, помимо нарушения телеграфного сообщения, был шанс найти несколько судов, скрывающихся от крейсеров.

Если при атаке Наха японцы успеют поднять тревогу, придется идти навстречу угольщикам, уже вышедшим из Сайгона на встречу с крейсерами. Но тогда к поиску наших пароходов кроме пары крейсеров можно будет привлечь и трофей. Или даже оставить «охромевший» крейсер у одного из множества необитаемых островов архипелага. Там, ожидая угольщиков, он может попытаться отремонтировать котлы своими силами. Вероятность появления в тех водах крупных сил японского флота признавалась невысокой, а от пары вспомогательных крейсеров «Олег» гарантированно мог отбиться.

Правда, как считал Добротворский, в любом случае на пути к Окинаве придется прорываться сквозь сильные японские заслоны, что для тихоходного «Олега» будет не просто. Зато в случае успеха в бухте Наха открывались широкие перспективы. Имевшиеся на «Олафе» четыре с половиной тысячи тонн первоклассного угля позволяли организовать временную угольную станцию даже сейчас.

Этого запаса с избытком хватало на полную бункеровку всех четырех крейсеров первого ранга. А с приходом сайгонского конвоя топлива будет достаточно даже для действий всего флота южнее Кореи в течение минимум полутора недель. Это позволит полностью разгромить все судоходство между Японией, Китаем и Формозой, а также создаст благоприятные условия для организации мощной атаки вражеских коммуникаций в Тихом океане.

После получения адресованной в штаб во Владивостоке телеграммы Рожественского об успешном штурме Цусимы с «Олега» снова несколько раз пытались связаться с главными силами для сообщения об угольном призе и неисправности котлов, но безрезультатно. Минеры, еще не достаточно освоившие новую радиостанцию, никак не могли разобраться, в чем же дело. Удавалось поддерживать уверенную связь с действовавшим на 40 миль северо-западнее «Богатырем», но ни с крейсерами Русина, ни с Рожественским связаться не могли.

Вскоре с «Богатыря» сообщили, что ими перехвачен норвежский пароход «Оскар II» с грузом муки, ячменя, чугунных и стальных отливок для Осаки. Под управлением призовой команды пароход пока следовал рядом с крейсером до дальнейших распоряжений. Поскольку первое напряжение уже спало, никаких панических распоряжений от Добротворского не последовало. Однако кроме приказа ждать дальнейших инструкций в течение нескольких часов ничего не было.

Все это время на борту «Олега» решали, как быть дальше. Хотя ничего определенного так и не решили, «Оскара» в итоге решили пока сохранить, и он тоже отправился к флагману группы. Не располагая точными сведениями о развитии ситуации вокруг Цусимы, Добротворский все никак не мог принять окончательного решения. Прорываться туда на одном крейсере, имея всего 15 узлов полного хода и ненадежные котлы, было слишком опасно. В то же время, не имея более топлива для продолжения поиска на судоходных путях, и ввиду невозможности бункеровки в море из-за погоды, он был вынужден выбирать между заходом для ремонта в Шанхай с почти гарантированным интернированием и рискованным броском на юг.

После долгих раздумий начальник отряда крейсеров все же отдал приказ «Богатырю» продолжать поиск контрабандистов, выбирая район действия по своему усмотрению, а сам решил направиться на «Олеге» вместе с обоими призами к Окинаве уже вечером 21 июня. Там механики обещали хотя бы частично восстановить работоспособность вышедших из строя котлов. На оба трофейных парохода свезли сигнальные вахты, для усиления наблюдения по горизонту и упрощения связи, и двинулись на юг.

Предполагалось, миновав в темное время суток район возможного патрулирования дозорных судов противника, ночью или на рассвете атаковать бухту Наха, где быстро догрузиться трофейным углем и заняться ремонтом, дожидаясь сайгонский конвой. После чего включить в его состав оба трофея и отправить пароходы в пустынный район океана южнее Рюкю для ожидания дальнейших распоряжений. А на крейсере снова выйти на японские коммуникации, приблизившись к Цусиме. Это должно было позволить отправить телеграмму командующему о достигнутых результатах и получить сведения о силах противника в Корейских проливах, а также дальнейшие инструкции.

Довольно быстро идя на юг-юго-восток и не встречая никого на своем пути, небольшой отряд уже после полудня 23 июня достиг острова Иджима, лежащего у западного побережья Окинавы. Японцев ни на острове, ни рядом не оказалось. Здесь решили разделиться. «Олег» с «Оскаром» встали на якорь у северного берега, а «Олафа», поднявшего свой родной флаг и принявшего на борт штурмовую группу с крейсера, отправили дальше.

Покинув стоянку и повернув от Иджимы к расположенному на северо-западном побережье Окинавы мысу Зампа, пароход к закату был ввиду рейда Наха, расположенного южнее. В порту горели огни, а на берегу навигационные знаки и маяки. Уже в темноте с полностью погашенными ходовыми огнями приблизившись к рейду примерно на восемь миль, спустили баркас и вельбот, с которых осмотрели бухту, оказавшуюся пустой, о чем сообщили по возвращении.

Как только рассвело, с помощью подошедших к пароходу местных рыбаков нашли безопасный проход в рифах и двинулись в гавань. Все вехи с фарватера японцы сняли, так что идти приходилось малым ходом, на ощупь. По пути все время вели промеры глубин, что позволило обойти опасную отмель на входе с запада. Благополучно войдя на рейд, «Олаф» встал на якорь.

Порт представлял собой несколько складских строений на берегу с деревянной пристанью и двумя-тремя десятками барж, плашкоутов и ботов, а также рыбацкими судами. Далее были видны угольные склады и довольно большое прибрежное селение, над деревянными домишками которого возвышались серые каменные стены древнего замка, примерно в двух милях от берега. Видимая с моря часть замка на глаз имела ширину около полверсты. В его внутреннем дворе над строениями с розовыми черепичными крышами был поднят японский флаг.

Снова спустив баркас и вельбот, их немедленно начали заполнять переодетыми в гражданские робы вооруженными матросами. Приняв 58 человек бойцов и переводчика, шлюпки двинулись к берегу. В это время на горизонте уже показались дымы державшейся в отдалении остальной части отряда, ждавшей сигнала.

Подойдя к пляжу Хагуси возле пристани с рыбацкими судами, сразу выяснили у встречавших на берегу портовой администрации и местных жителей, где телеграф, почта и полицейский участок, сказав, что судно имеет неисправность в машине и нуждается в ремонте. На телеграф ушла большая часть штурмовой группы вместе с переводчиком, а остальные двинулись к полицейскому участку и в замок. Причем в этой группе только двое знали как по-японски будет: «Предлагаю вам сдаться!» Все остальные могли объясняться лишь жестами.

Замок вблизи оказался довольно большим, так что сначала выделенные для его захвата двенадцать человек несколько оробели. Но видя, что охраны на входе вообще нет, а местные не выказывают никакой агрессивности, все же вошли внутрь. Не ожидавшие ничего подобного местные власти оказались застигнуты врасплох и были взяты в плен в полном составе прямо на рабочих местах. Точно так же действовали и другие отряды, что обеспечило быстрый и бескровный захват. Телеграф и все его оборудование сразу уничтожили, а то, что можно было снять и унести, забрали как трофеи. Администрацию, почтовых и телеграфных служащих и полицию, состоящие частично из японцев, свезли на пароход, с которого дали ракетный сигнал о безопасности рейда. Еще до этого, едва получив сигнал о захвате замка и всех «больших тузов», заседавших в нем, начали высадку второй волны десанта с «Олафа», поднявшего Андреевский флаг.

Когда спустя сорок минут на берег свезли всю десантную партию с парохода, смогли наконец нормально осмотреть порт. Ничего ценного там не нашли. Контора к моменту нашего появления там уже полыхала вместе со всеми бумагами. Уголь был японским, бурым, дававшим при горении много дыма и мало жара, так что его не тронули. Рыбацкие снасти и парусный такелаж, обнаруженный на складах, также не представляли ценности и никого не заинтересовали.

Закончив с портом, тщательно обыскали весь старинный замок, который, как выяснилось, так же как и селение, назывался Сюри. Из него открывался шикарный вид на рейд Наха, а также на бухту Накагусуки, уже с противоположной стороны острова, так же пустую. Несмотря на внезапность захвата, ничего ценного среди канцелярии администрации не оказалось. Тем не менее, всю найденную бюрократическую писанину и бланки принятых и отправленных телеграмм аккуратно разложили по коробкам и позже свезли на «Олега» для дальнейшего изучения. В замке оставили посты и наблюдателей. Теперь можно было сказать, что стоянка Наха полностью под нашим контролем.

К этому времени местное ополчение и милицейский отряд уже разоружили и заперли в одном из больших сараев на берегу, выставив вооруженную охрану. Все их оружие, состоявшее из старых однозарядных ружей «Мурата», изъяли. Эти формирования оказались практически небоеспособными и, лишившись командования, не смогли оказать никакого сопротивления.

Вскоре пришел и «Олег» с «Оскаром». Причем оба шли под Андреевским флагом. Пройдя фарватер вслед за встретившим их вельботом, встали на якорь в порту. Флагман и угольщик, ошвартовавшись левыми бортами, сразу начали бункеровку. К этому времени из 1280 тонн угля, принятых крейсером во Владивостоке, в ямах оставалось не более 75 тонн. «Оскар», также поднявший русский военно-морской флаг, встал на якорь у самого входа на рейд, выполняя функции брандвахты. На него перевезли еще две смены сигнальщиков с сигнальными фонарями, ракетами и всеми принадлежностями и две 47-мм пушки с катеров.

Численность нашего контингента на берегу постоянно росла. Сопротивления не было. Местное население чувством патриотизма по отношению к стране Ямато не отличалось и не пыталось отбить своих арестантов. Но от старейшин прибыла делегация с предложением взять на поруки всех плененных коренных окинавцев, с заверениями в их лояльности. Аборигенов из ополчения и милицейских формирований вскоре отпустили, а японцы переехали на трофейный голландский пароход, подальше от берега. На землю острова они больше не сошли до конца войны. Их сначала перевозили с одного трофея на другой и, после нескольких пересадок, в конце концов, вывезли во Владивосток.

После роспуска всех аборигенов из сарая порт совершенно опустел. Жители Сюри в наши дела вообще не вмешивались, держась в стороне. После коротких переговоров со старейшинами они согласились продавать рыбу и мясо, но только не на берегу, поскольку опасались последующих репрессий со стороны японцев. Маячивший на входе в бухту «Олаф» в качестве приемного пункта в темное время суток их вполне устраивал. При этом обеспечить безопасность приемки рыбы на голландца со стороны моря брались сами рыбаки.

Кроме того, по совету тех же «аксакалов», из болтавшихся в селении без дела филиппинцев, бывших когда-то экипажем разбившегося полтора месяца назад на рифах парусного судна, было нанято 60 человек для погрузки угля, за хорошую плату. Они желали скорее отправиться домой, надеясь на наши суда, так что работали фактически за обратный билет и еду. В итоге их услуги обошлись не дорого.

Погрузка продолжалась два дня. Все это время освобожденные от авральных работ механики занимались чеканкой котлов, заменой потекших котельных трубок, переборкой главных и вспомогательных механизмов. А паровые катера обследовали подходы к бухте, обнаружив проход между банками с северной стороны и нанеся на карты приметные береговые ориентиры для безопасного судоходства у южной оконечности Окинавы. Это в некоторой степени компенсировало потерю всей портовой документации, сгоревшей вместе с конторой благодаря стараниям исполнительных японцев. Были осмотрены и расположенные западнее небольшие острова Керама, где организовали временный сигнальный пост с гелиографом, возле которого все время дежурил катер на случай срочной эвакуации.

На горе юго-западнее замка также оборудовали сигнальную станцию с трофейным телеграфным аппаратом, соединив ее трофейным же телеграфным проводом со стоянкой в бухте. Это позволяло наблюдать воды вокруг юго-западной оконечности острова на двадцать – двадцать пять миль, немедленно докладывая результаты на «Олег». Местным рыбакам было объявлено о выплате вознаграждения за сообщение о появлении других судов.

Специально сформированная бригада под управлением старшего минного офицера «Олега» целенаправленно разрушала телеграфную линию, для максимального осложнения ее восстановления в дальнейшем. Выходившие из воды кабели зацепили талями и завели на борт «Оскара», специально для этого снятого с дежурства на входе в бухту. После чего пароход оттащил их за пределы рейда и утопил каждый по отдельности на расстоянии около десяти миль от берега. Все оборудование телеграфа было демонтировано и перевезено на наши корабли, так же как и наземные телеграфные линии, часть из которых временно приспособили для своих нужд.

Поскольку телеграфной связи с Японией Окинава теперь гарантированно не имела и все сообщение с метрополией сводилось к пароходам, приходившим не чаще одного раза в месяц с почтой и промышленными грузами, а с началом войны и того реже, сообщить о нашем появлении здесь мог только гонец, отправленный на лодке. Но до ближайшего телеграфа он мог добраться не быстрее чем за три-четыре дня.

Затем катерами с помощью рыбаков было обследовано западное побережье острова, вплоть до северо-восточной оконечности Окинавы, и противоположный берег с прилегающими островами. Этими экспедициями было установлено, что наиболее подходящей стоянкой является именно бухта Наха. Все остальные гавани либо слишком тесные, либо не достаточно закрыты от волн, по крайней мере в это время года. Но все без исключения намного сложнее в навигационном отношении.

Попутно были реквизированы все встреченные парусные рыбачьи суда, которые планировалось вернуть хозяевам после ухода с острова, а местному населению было предложено продавать старый, уже переработанный улов русским интендантам в гавани Наха. Там также принимались мясо, зелень, рис и все остальное, имевшее продовольственную ценность. Ввиду отсутствия японских денег, продукты и рыба обменивались на порох, тонкий пенковый трос, гвозди и парусину. За временное лишение возможности добывать рыбу под парусами выдавали приличную компенсацию трофейным ячменем и мукой.

После того, как острова Рюкю вошли в состав Японской империи, сношения с Китаем прекратились, и местное население лишилось своих обычных способов заработка, преимущественно живя тем, что выращивали на своих участках или ловили в море. Немногие уезжали на заработки на Кюсю или дальше, так что вынужденная обеспеченная безработица вполне устроила всех.

Из опроса пленных и местных жителей выяснилось, что на самом острове, так же как и других островах архипелага, больше не было телеграфных станций. Вообще на Рюкю имелось несколько японских угольных станций и почтовых контор, где работали только местные жители. Повреждения на телеграфной линии Нагасаки – Формоза, проходившей через Окинаву, уже случались и ранее, так что в течение ближайших одного-двух дней это никого не встревожит. Потом, конечно, начнут выяснять причину, но это тоже займет время, так как судов для этого наготове ни в Нагасаки ни на Формозе не было. К тому же, учитывая активные действия наших крейсеров, немедленно послать кого-нибудь для проверки тоже вряд ли решатся. В этих условиях в соблюдении скрытности, по крайней мере на первое время, можно было не сомневаться.

Убедившись в относительной безопасности новой стоянки, в восемь часов утра 24 мая с «Олега», наконец наладившего свою радиостанцию, передали телеграмму об этом на все наши крейсера, но ответа не получили, что было не удивительно. Для станций «Богатыря», «Авроры» и «Светланы» до Окинавы было слишком далеко.

Зато совершенно неожиданно из Озаки пришла квитанция о получении, а немного погодя и депеша от Рожественского, с приказом организовать охрану стоянки и обеспечить встречу «Днепра» и «Терека», которые будут высланы к Окинаве в ближайшее время.

На то, что удастся связаться с главными силами, никто уже не рассчитывал. Получив связь, Добротворский немедленно приказал отправить запрос о дальнейших инструкциях. Полученный приказ вызывал некоторое недоумение, поскольку визит пароходов-крейсеров на угольную станцию никакими планами не предусматривался.

Но еще до того, как зашифровали и отправили повторную телеграмму, пришла новая депеша от наместника императора. Однако и в ней, против ожидания, не было никаких инструкций. Только повторное извещение о скором визите пароходов-крейсеров, сопровождавшееся приказом без острой необходимости радио больше не пользоваться, чтобы сохранить в тайне свое местопребывание.

Причем обе телеграммы от штаба цусимской ударной группы были отправлены не станцией «Урала», в чем принявший сообщения минный квартирмейстер был абсолютно уверен. По его словам, станция «Урала» работала совсем не так. Но депеши были явно не японские, так как позывные наместника и все кодовые слова расставлены правильно. Такой «дальнобойный» передатчик был еще на «Орле». Видимо, станцию флагмана, считавшуюся к моменту начала операции безнадежно бракованной, все же смогли заставить работать.

* * *

Еще при разработке операции во Владивостоке в случае успешного захвата Цусимы планировалось сразу выслать большие вспомогательные крейсера в рейд на восемь-десять суток вдоль тихоокеанского побережья Японии. По расчетам штаба, для этого на них должно было остаться достаточно угля, даже после перегрузки части топлива в угольные ямы броненосцев и крейсеров третьей и четвертой ударных групп, обеспечивавших оборону Цусимских островов.

Но после гибели «Риона» и «Кубани» полная бункеровка всех уцелевших кораблей флота из трюмов двух остававшихся пароходов-крейсеров почти полностью их опустошила, и теперь для подобного вояжа уже требовалась промежуточная остановка для пополнения угольных запасов. Это ломало все первоначальные планы и вызывало некоторое замешательство в походном штабе Рожественского.

Догрузиться углем в любом из нейтральных портов до нужного объема, уложившись в отведенное для стоянки время, было не реально. Кроме того, это облегчало противнику перехват крейсеров. А отпускать уголь из трюмов «Анадыря» считалось крайне не желательным, так как никаких источников пополнения угольного запаса на Цусиме не было, и никто не мог гарантировать, что он появится в ближайшее время.

Трофейный японский уголь был плохого качества и в недостаточных количествах, так как большую его часть, вместе со всем боевым, успели сжечь на складах остатки гарнизона Озаки. Планировали уже отменить крейсерство, отпустив «Днепр» и «Терек» обратно во Владивосток, с последующей бункеровкой в базе и прорывом в Тихий океан через пролив Цугару или Курильские острова. Это было довольно легко выполнимо, но серьезно задерживало и осложняло дело.

Нежданная телеграмма с «Олега» о перехваченном угольном пароходе и безопасной стоянке южнее Кореи оказалась очень кстати. Уже в ночь на 25 июня капитаны второго ранга Скальский и Панферов были вызваны на борт флагмана, где получили приказ немедленно выйти в море и пакеты с боевыми инструкциями для них и Добротворского с угольщиками.

Сразу после возвращения своих командиров оба уцелевших парохода-крейсера, следуя за тральным караваном под эскортом всех наличных минных сил, скрытно покинули Цусима-зунд и полным ходом ушли на юг. Контактов с противником не было. После успешной вылазки подводных лодок японцы прекратили все передвижения вокруг Цусимы даже ночью. Теперь блокада, если это можно было так назвать, осуществлялась только дальними дозорами.

Оба парохода-крейсера, еще до того как они разделились, видели утром с одного из дозорных «Мару», дежуривших в двадцати милях южнее мыса Коозаки, и даже верно опознали, но перехватить сразу не смогли. Потом контакт был потерян.

Обнаруженный японцами выход к югу от Цусимы этих двух крейсеров с большой автономностью еще на несколько дней задержал возобновление нормального японского судоходства в Восточно-Китайском и Желтом море, а бронепалубные крейсера контр-адмирала Уриу сожгли немало угля, прочесывая море в их безрезультатном поиске. Командование флота продолжало накапливать силы в Мозампо, для обеспечения надежной нейтрализации главных сил русской эскадры. Но все эти усилия не увенчались успехом. Рожественский снова нанес неожиданный и болезненный удар.

Воспользоваться представившейся несколько позже, невероятно дорогой ценой, возможностью перебросить скопившиеся у западного побережья империи грузы для армии русские также не позволили, неожиданно нанеся дополнительные потери транспортному тоннажу, а самое главное – международному престижу.

В конце концов, только в середине июля движение армейских транспортов было возобновлено, но только в составе охраняемых броненосцем «Фусо», крейсерами и канонерками конвоев. С потерей Цусимы общий объем перевозок между метрополией и портами Кореи и Китая после столь длительного перерыва сократился в несколько раз. Это посадило армии маршала Оямы на «голодный паек». Подвоз военных грузов из Европы отныне также стал недостаточным и нерегулярным.

* * *

Пара бронепалубников капитана первого ранга Егорьева, пройдя Корейским проливом, заняла позиции севернее острова Квельпарт, между ним и Кореей, где проходили самые оживленные трассы снабжения японских армий в Маньчжурии. В течение первой половины дня 20 июня ими были потоплены три японских парохода общим тоннажем около десяти тысяч тонн. Два с военным имуществом и еще один, возвращавшийся с различными грузами из Дальнего. Кроме того, были перехвачены и уничтожены без осмотра семь больших японских каботажных шхун.

Но потом как отрезало. Даже смена места поиска вплоть до границы корейских шхер у острова Росс и южнее западной оконечности Квельпарта не принесли результата. После истечения первых суток, проведенных в новых районах, когда так и не было обнаружено ни одного дымка или паруса на горизонте, Егорьев решил двинуться в район между островом Росс и Шанхаем, держась севернее этой линии. Там он рассчитывал встретить не только японские армейские транспорты, но и военную контрабанду из Европы, доставляемую напрямую в Дальний или Чемульпо.

Полученное еще вечером 20 июня известие, что наш флот занял ключевые позиции на Цусимских островах, придавало ему уверенности в своих действиях, так как даже в случае неудачи с возможным развертыванием временной угольной станции на Окинаве или где-то еще на островах Рюкю топлива на его крейсерах гарантированно хватало для возвращения к Цусиме после трех-четырех дней рейдерства в этом районе. А уж с «Анадыря» углем разжиться всегда удастся.

Его надежды оправдались в полной мере. Уже на рассвете 22 июня шедший правым в только что развернутом строе фронта, растянувшегося на 6 миль с востока на запад, крейсер «Светлана» обнаружил дым на юго-востоке. Спустя два часа, после сближения и высадки досмотровой партии, выяснилось, что это английский пароход «Сирена», груженый взрывчаткой, боеприпасами и малайским рисом.

Судно было совсем новым, постройки 1901 года, и шло из Нагасаки в Дальний. Его капитан только после полуночи получил предупреждение о появившихся у Квельпарта русских крейсерах. Но поскольку пароход уже давно миновал опасные воды, капитан решил продолжить плавание до Вей-Ха-Вея, где, в зависимости от ситуации, либо отстояться, либо проследовать далее.

Поскольку пароход был в отличном состоянии и имел ценный груз, его тут же объявили призом, а досмотровая партия сменилась призовой, которая повела судно в кильватер крейсеру. Егоров терзался сомнениями, топить этот трофей, связывавший его по рукам и ногам, или таскать с собой. На всякий случай в машинном отделении заложили подрывные заряды и подготовили к подрыву сам груз парохода, продолжая держать его все время рядом с флагманом группы.

В ходе следующих двух дней поиска в этом районе «Аврора» и «Светлана» досмотрели еще пять судов, арестовав еще одного контрабандиста. 23 июня, уже ближе к вечеру, «Аврора» остановила снова английский пароход – «Сильверстон», шедший из Бремена в Чифу, как значилось в документах. Однако опросом его команды было выяснено, что пароход следует из Сайгона, где принял генеральный груз с французского транспорта, до Дальнего. А при досмотре выяснилось, что судно имеет груз явно военного назначения из рельсов, колесных пар, мостовых конструкций и конского фуража.

Исходя из этого, «Сильверстон» был объявлен призом и на следующее утро вместе с «Сиреной» отправлен на Окинаву под управлением уже русских экипажей. Конечно, был некоторый риск отправлять одни транспорты без охраны к островам Рюкю, но их перехват считался маловероятным, поскольку все силы противника в данный момент наверняка были брошены на охрану коммуникаций в районе между Шанхаем и Сасебо. К тому же в конечной точке маршрута их должны были встретить.

К этому времени была получена телеграмма от «Олега» о безопасной угольной стоянке в бухте Наха, а от английских и японских экипажей удалось избавиться, пересадив их ночью на немецкое судно «Баден», шедшее в Шанхай. При этом, если бы не решительные и одновременно аккуратные действия досмотровой партии с «Авроры» под командованием лейтенанта Лосева, дело вполне могло закончиться международным инцидентом.

Во время досмотра этого парохода появился германский же крейсер «Ганза», на котором держал свой флаг второй флагман Восточно-Азиатской эскадры контр-адмирал Генрих фон Мольтке. С «Ганзы» тут же просигналили «прекратить захват судна» и послали офицера и несколько вооруженных матросов на борт парохода, для защиты прав немецких граждан, но это оказалось излишним.

Ни у капитана, ни у команды никаких претензий к русским не было, а неизбежная в этом случае потеря времени, по словам немецкого шкипера, была уже компенсирована впечатляющим зрелищем лихой высадки досмотровой партии на борт еще не совсем остановившегося парохода в довольно свежую погоду и пузатой фляжкой шустовского коньяка, перекочевавшего из кармана тужурки Лосева в карман кителя капитана Штросселя. Причем фляжку сразу открыли и продегустировали ее содержимое.

Из беседы со шкипером и присоединившимся лейтенантом с «Ганзы» узнали, что действия наших крейсеров в Желтом, а особенно в Восточно-Китайском море уже вызвали волну возмущения в английских газетах, издававшихся в Шанхае. В прессе высказывались даже предложения об отправке на Дальний Восток эскадры броненосцев, для усиления эскадры в Вей-Ха-Вее и прекращения русского пиратства.

Но главным было то, что суда с контрабандой, шедшие из Европы в Японию, были вынуждены развернуться и отстаиваться в Сайгоне, на Филиппинах и в Гонконге, не рискуя даже приблизиться к Шанхаю. Некоторые капитаны вообще спешили избавиться от своего груза, не желая более рисковать. Стоимость грузового фрахта в Японию и страховки грузов на этом направлении снова быстро полезли вверх.

После окончания оказавшейся весьма волокитной из-за приличного волнения на море пересадки экипажей призов на немца русский и германский лейтенанты обменялись портсигарами, на память, и отбыли каждый на свой корабль. Крейсера мирно разошлись, отсалютовав друг другу флагами.

На следующий день утром с «Авроры» обнаружили дымы сразу двух судов, шедших с востока. Сигналом сообщив о контакте на «Светлану», начали сближение, однако вскоре выяснилось, что это японские крейсера «Нанива» и «Такачихо». Не став ввязываться в бой, Егорьев приказал дать полный ход и отходить на северо-запад, уводя противника от отходящих к югу призов, чей дым еще был виден над горизонтом, и предупредив по радио «Светлану», действовавшую западнее.

Японцы пытались преследовать и также воспользоваться радиотелеграфом, но им активно мешали минеры «Авроры». А поскольку в скорости мощнейшие крейсера контр-адмирала Уриу сильно уступали «Авроре», еще до обеда оба преследователя пропали из вида, после чего Егорьев повернул на юг. К этому времени, поскольку угроза боя миновала, уже пришлось отправить часть орудийной прислуги и прислуги подачи на перегрузку угля из дальних ям поближе к кочегаркам, поскольку все бункеры вокруг котельных отделений почти опустели.

К вечеру нашли второй крейсер группы и устроили военный совет. По последним подсчетам на «Авроре» и «Светлане» угля оставалось лишь на путь до Окинавы или Цусимы с минимальным запасом для маневрирования в случае боя. Хотя еще не было известно, удастся ли обосноваться на Окинаве на достаточное для погрузки топлива время, Егорьев считал, что в любом случае провести бункеровку у какого-либо из островов архипелага Рюкю гораздо больше шансов, чем в открытом море. А, как минимум, один угольщик у Добротворского уже был. Поэтому после короткого совещания с капитаном первого ранга Шеиным он повел оба крейсера на юг, также ведя активный поиск, надеясь перехватить возможные пароходы с контрабандой, шедшие с запада в порты острова Кюсю или, Тихоокеанского побережья Японии без захода для бункеровки в Шанхай.

Но эти судоходные пути, видимо, использовались не столь активно, а возможно, из-за поднятой тревоги перевозки этим маршрутом временно прекратили. Два остановленных американских парохода можно было считать случайными. Они шли с Филиппин на Гавайи без контрабанды, и их отпустили после досмотра.

По мере приближения к месту предстоящей бункеровки Егорьев приказал наоборот уходить от возможных встречных судов и вывести из действия часть котлов, для экономии топлива. На «Авроре» к этому времени запас угля в прилегающих к кочегаркам ямах почти не увеличился. Его сжигали почти столько же, сколько успевали перегрузить. Только с остановкой первой кочегарки, и увеличением числа занятых на перегрузке дело пошло. Горизонт по-прежнему был пуст. Ни дымка, ни паруса. Впрочем, для местных вод это было делом обычным.

Утром 26 июня с «Авроры» обнаружили группу дымов справа по курсу. Спешно начали поднимать пары для полного хода. Подозрительные дымы попытались обойти с востока. При этом выяснилось, что они принадлежат нескольким судам, следующим в достаточно плотном строю. Это было уже подозрительно! С ними попытались связаться по радиотелеграфу, но безуспешно. Сами они радио тоже не пользовались.

Поскольку их курс был в сторону Окинавы, это сильно встревожило Егорьева, и он приказал начать сближение, приготовившись к бою. На «Авроре» и «Светлане» считали, что наткнулись на японский крейсерский отряд, ищущий их, и собирались оттянуть его к северу от нашей временной угольной станции. Но когда над горизонтом показались силуэты обнаруженных судов, стало ясно, что это обычные пароходы.

В предвкушении увеличения списка трофеев, крейсера полным ходом двинулись наперерез. Быстро приблизившись, выяснили, что это наши транспорты «Китай», «Метеор» и «Ливония», шедшие с углем и прочими видами снабжения из Сайгона к Окинаве. По планам штабов, они должны были уже день или два быть в районе ожидания. Но, как выяснилось, причина задержки была уважительной.

* * *

Когда капитан первого ранга светлейший князь Ливен утром 15 июня получил телеграмму из Владивостока со сроками начала активных боевых действий, по его распоряжению в порту немедленно были наняты три команды грузчиков. Им выдали аванс, чтобы было на что жить остававшимся в Сайгоне их семьям, и сразу перевезли на борт пароходов «Китай», «Метеор» и «Ливония», заранее принявших все необходимые запасы и уже имевших на борту кроме обычных шлюпок еще и грузовые боты, закупленные здесь же, в Сайгоне.

Капитаны судов были вызваны на «Диану» для получения боевого приказа. Старшим начальником всей экспедиции назначался лейтенант Гернет, уже немного знакомый с маршрутом. Он не так давно привел в Сайгон пароход «Карлайл» с грузом боеприпасов и снабжения, отправленный еще в ноябре прошлого года в осажденный Порт-Артур, но не успевший добраться до пункта назначения до его взятия японцами. Уже на рассвете 16-го все три парохода двинулись вниз по реке Меконг. Их капитаны имели строжайшие инструкции, запрещавшие приближаться к району ожидания у западной оконечности Окинавы, если конвой будет обнаружен кем-либо на переходе. В этом случае предписывалось следовать сразу во Владивосток через Курильские острова, а в случае невозможности возвращаться назад.

Переход до Окинавы, длиной более полутора тысяч миль, планировалось совершить за семь ходовых дней. Но после выхода из устья реки в открытое море за пароходами увязался английский крейсер, что вынудило отклониться на восток-юго-восток, пройдя проливом Балабан в море Сулу, для создания видимости движения в обход Японии по широкой дуге. Крейсер шел следом. От назойливого англичанина удалось избавиться, только воспользовавшись штормовой погодой в Филиппинском море, после чего ночью повернули к Окинаве.

Когда погода позволила определиться с местом, выяснилось, что из-за шторма, неопытности штурманов и недостаточной изученности района ушли много западнее. Тут же повернули к конечной точке маршрута и почти сразу были встречены нашими крейсерами. Их сначала приняли за японцев, приготовив суда к затоплению, но ситуация быстро прояснилась.

«Аврора» и «Светлана» заняли позиции с обоих бортов каравана и проводили его до ближайших подступов к бухте Наха, куда пришли благополучно после полудня, никого более не встретив. Все так же несший дозорную службу «Оскар II» первым приветствовал прибывшее пополнение и выслал навстречу шлюпку с лоцманом. От поднявшегося на борт мичмана узнали, что конвой уже давно обнаружили с сигнального поста на островах Керама и сообщили о нем во временную базу. Так что там его ждут. Егорьеву вместе с Шеиным и всеми офицерами, свободными от вахты, приказано сразу прибыть на «Олег».

Еще издали стало понятно, что рейд порта не пустует. Войдя в гавань, увидели «Олега» и «Олафа». «Богатырь», «Силверстон» и «Сирена» тоже уже стояли там. Оба крейсера Добротворского принимали уголь с «Олафа», так же как и «Днепр», увидеть которого здесь никто с крейсеров Егорьева не ожидал. Трофеи держались в стороне, но тоже что-то возили то ли с голландца, то ли с «Терека» шлюпками.

Когда конвой встал на отведенные им места, к «Авроре» и «Светлане» двинулись катера, на которых перевезли офицеров на флагман отряда для совещания. Там узнали, что вспомогательный крейсер пришел только вчера и доставил новые инструкции для крейсеров и угольщиков, а также очень хорошие новости о наших успехах в Корее, у Майдзуру и, особенно, на Цусиме.

Потеря «Изумруда» и повреждение «Мономаха», конечно, были весьма чувствительны для флота, но в свете всего достигнутого такой ценой при сложившихся обстоятельствах, это считалось вполне приемлемым. Бурные обсуждения вызвало известие о подготовленной засаде для цусимской экспедиции. Все сходились во мнении, что это без сомнения японские шпионы постарались!

Соединение полуотрядов отметили совместным фуршетом на борту «Авроры», куда после совещания были приглашены все офицеры, свободные от вахты, а также начальник угольного конвоя и капитаны пришедших из Сайгона пароходов. Обсуждали возможные варианты дальнейших крейсерских операций на японских коммуникациях. В том, что этот короткий рейд – лишь начало, были уверены все. К ночи разъехались по своим кораблям. Ждали дополнительных инструкций от штаба наместника, готовились к новым походам и боям.

Второй большой скороход – «Терек» – должен был подойти в ближайшее время. Он задержался, так как после выхода из проливов отправился в Шанхай, чтобы высадить немецких инженеров фирмы «Сименс и Гальске» и отправить срочные телеграммы во Владивосток, в МГШ и Сайгон. В них сообщались подробности боев у Майдзуру и Цусимы, а также содержались подробные инструкции, как для штаба во Владивостоке, так и для наших представителей в китайских портах и Индокитае.

Уже на следующий день к обеду он появился на рейде Наха. Причем не один. С ним пришел еще один трофей. Накануне ночью был остановлен французский пароход «Малазиен». С француза сначала приняли «Терек» за японский вспомогательный крейсер, так как в темноте не разглядели флага, а требование остановиться через мегафон прозвучало по-английски. Лишь когда на палубу поднялся русский офицер, капитан судна лейтенант французского флота понял, что попался.

При досмотре в трюмах был обнаружен исключительно контрабандный груз из 18 крупповских 120-миллиметровых гаубиц и боеприпасов к ним, четырех восьмидюймовых и шестнадцати шестидюймовых орудий фирмы «Армстронга» с боеприпасами, артиллерийский порох и ходовые машинки для мин Уатхеда.[61] Кроме того, паровые электрические машины в разобранном виде в ящиках, стальной прокат и броневые плиты различной толщины. На палубе громоздились двенадцать больших моторных катеров немецкого производства, укрытых брезентом. Они были размещены по шесть штук впереди и позади надстройки.

Но самым ценным в этом призе было то, что в ходовой рубке были обнаружены нетронутые сигнальные книги и штурманские карты Сасебской бухты, Симоносекского пролива и Осакского залива с нанесенными на них фарватерами, таможенными зонами, районами, закрытыми для плавания, и береговыми ориентирами.

«Малазиен» ходил этим маршрутом регулярно. Последний раз он был в Японии всего десять дней назад, так что все сведения были самыми свежими. В этот раз он должен был разгрузить артиллерию и боеприпасы в Сасебо и следовать затем в Кобэ и Осаку через Симоносеки. Найденную карту капитану передали перед выходом в море фельдъегерем из японского консульства в Шанхае.

Как только Добротворскому доложили о столь ценной добыче, он тут же приказал связаться с Цусимой по радио, вопреки имевшемуся распоряжению штаба о строжайшем радиомолчании в районе бункеровки. Он считал, что эти данные позволят организовать набеги легких сил флота на японское судоходство уже в ближайшее время. Поэтому срочность новой информации, на его взгляд, была выше секретности временной угольной станции.

Несмотря на хмурую погоду, на этот раз никаких проблем с радио не было. Связь держалась уверенно, и телеграммы доходили полностью. От Рожественского было получено распоряжение доставить карты на Цусиму немедленно и любым способом. А всем остальным ждать дальнейших инструкций на Окинаве в готовности к выходу в море в течение часа с получения приказа.

Спустя полчаса уже частично пополнивший свои запасы «Днепр», имея ценный пакет на борту, покинул рейд Наха и полным ходом двинулся на северо-запад. Попутно проведя поиск юго-западнее Корейского пролива и досмотрев 28 июня один встреченный французский пароход, крейсер, дождавшись темноты, двинулся в пролив. При этом на закате в западной части горизонта были обнаружены дымы еще двух или трех судов, шедших в группе, но приближаться к ним не стали.

Тут же дали радио на Цусиму, с указанием расчетного времени прибытия. Почти сразу получили шифрованную телеграмму в ответ с указанием точки рандеву, береговыми ориентирами и с присвоенными крейсеру опознавательными сигналами. Судя по времени, прошедшему между своей телеграммой и получением зашифрованного ответа, все на мостике пришли к выводу, что она была заготовлена заранее – значит, ждут «как пирожок из печки».

На подходе к Цусима-зунду «Днепр» встретил дежурный миноносец и тральный караван, углядевшие высокобортный пароход задолго до того, как были обнаружены они сами. С вспомогательного крейсера нашли своих провожатых только после того, как фонарем был передан кодовый опознавательный сигнал. Построившись во входной ордер, «комитет по встрече» благополучно проводил своего подопечного до стоянки флота. За полчаса до полуночи 28 июня «Днепр» уже встал на якорь рядом с «Орлом».

Котлов не гасили. Командир парохода-крейсера капитан второго ранга Скальский сразу же отправился на борт флагмана для доклада командующему, захватив пакет с трофейными картами и лоциями и докладной запиской Добротворского о результатах крейсерства его отряда и состоянии имевшихся в подчинении кораблей и призов.

Неисправностям в главных механизмах «Олега» в этой записке были отведены первые пять листов из общих восьми. Но штаб наместника в первую очередь занялся изучением трофейных документов, отложив рапорты о рейдерстве крейсеров на потом. В итоге, о неисправностях в кочегарках одного из лучших крейсеров стало известно слишком поздно.

Едва войдя в адмиральский салон и передав под расписку всю корреспонденцию, капитан второго ранга сразу «попал в оборот», получая инструкции, одну за одной. Сначала на предстоящий переход до Окинавы, потом о важности соблюдения перечня и порядка приемки грузов, потом о необходимости соблюдения строжайшей секретности при выдвижении отряда Добротворского на исходные рубежи для атаки, потом еще и еще!

В итоге, устную просьбу начальника отряда легких крейсеров обратить внимание на все, что касалось флагмана крейсерского отряда и о принятии срочных мер для восстановления надежной работы машин крейсера первого ранга «Олег» удалось передать только у самого трапа перед спуском в свою шлюпку случайно подвернувшемуся офицеру, даже не из штаба, а из экипажа «Орла». Тот, конечно, передал ее дальше по начальству, но в общем сумбуре тех дней до ее рассмотрения дошло уже после того, как все изложенные в записке Добротворского обстоятельства сказали свое веское слово.

Скальский вернулся на борт своего крейсера спустя уже полтора часа, с солидным пакетом бумаг. Гораздо больше того, что увез. «Днепр» тут же снялся с якоря и после проводки за тральным караваном до безопасных глубин под эскортом миноносцев полным ходом ушел на юг, благополучно пройдя к рассвету все японские дозорные линии и обстреляв один из патрульных пароходов, попытавшийся приблизиться.

Вскоре после восхода солнца на горизонте с обоих бортов показались дымы, явно шедшие на сближение. Кому они принадлежат, видно еще не было, а выяснять это Скальский не собирался. Курса не меняли. Поскольку пароход-крейсер шел на максимальных оборотах машин и с почти пустыми трюмами, дымы вскоре отстали. От оказавшихся прямо по курсу еще нескольких судов удалось уклониться. Они явно уступали в скорости и, похоже, тоже не искали встречи с «Днепром». Судя по их поведению, это были обычные купцы, а не дозорные суда.

Задерживаться в ставших небезопасными водах вокруг Цусимы резона не было, особенно учитывая срочность имевшейся на борту штабной корреспонденции, так что их тоже проигнорировали. Хода не снижали, стараясь и дальше скрытно обходить постоянно появлявшиеся с разных румбов дымы и подозрительные тени. Начавшийся сильный дождь этому весьма способствовал. Выйдя в открытый океан, Скальский приказал уголь не жалеть и держать полный ход до самой Окинавы. Горизонт теперь был пуст, так что остаток пути шли по прямой.

Погода начинала портиться. Юго-восточный ветер быстро крепчал, барометр падал. Временами находили плотные дождевые шквалы. Но огромный пароход сравнительно легко преодолевал встречную волну. Зато в такую погоду можно было не опасаться погони. В половине пятого утра 30 июня обменялись позывными с «Оскаром» и вскоре уже были на рейде Наха, сразу ошвартовавшись к борту «Китая» для бункеровки.

Ничуть не ослабший порывистый южный ветер совсем не мешал проводимым на рейде погрузочным работам. Волнение здесь вообще не ощущалось. Скальский тут же отправился на «Олега» с пакетом от командующего. К этому времени все бронепалубники уже были готовы к выходу в море, так как получили предварительный приказ по радиотелеграфу еще вчера.

В доставленном пакете были окончательные боевые приказы, опознавательные кодовые сигналы и условные точки встречи с флотом в предстоящем деле. Вопреки ожиданиям Добротворского флот планировал не прорыв домой после успешной акции на Цусиме, и даже не массированный набег на основные пути подвоза контрабанды из Европы, а потом и из Америки, а погром непосредственно на японском побережье! Также там были изложены основные задачи для его крейсеров на переходе и в бою.

Об «Олеге» в бумагах не было ни слова. Что-либо дополнительно по этому поводу капитан второго ранга Скальский также сказать не мог. Будучи в Озаки, у него просто не было возможности донести информацию о плачевном состоянии его машин до командующего. Таким образом, получалось, что «наверху» по-прежнему считали в боевом строю все четыре бронепалубника первого ранга.

Инструкции были достаточно подробными и четкими, что давало возможность крейсерам, после объединения с главными силами начинать действовать в рамках общего плана без дополнительных разъяснений. По радио накануне передали только предписание подготовиться к ведению боевых действий и иметь полные запасы угля, расходных материалов и провизии. Угольную станцию следовало свернуть. Распоряжения для пароходов и вспомогательных крейсеров также были в доставленном пакете.

Добротворский сразу созвал совещание командиров кораблей, на которое были приглашены также старшие и штурманские офицеры всех бронепалубных и вспомогательных крейсеров. Когда все вызванные явились, приступили к изучению доставленной почты. Совещание продолжалось до самой ночи, а на острове тем временем развернулись работы по демонтажу остатков наземной части телеграфной линии, а также подготовка к сворачиванию сети сигнальных постов на побережье и прилегавших к рейду Наха островах.

Задуманное штабом представлялось сначала полной авантюрой. Однако, по мере изучения полученных документов, мнение начало меняться. Становилось ясно, что именно сейчас имеется возможность, воспользовавшись благоприятной ситуацией, нанести новый чувствительный удар противнику, пока он не опомнился. Такого от нас точно не ждут! Хотя риск, конечно, был. И риск не малый.

Пока шел военный совет, все пять трофейных судов догрузились углем для перехода во Владивосток и осваивались новыми перегонными командами. «Сирена» и «Сильверстон» были укомплектованы моряками из экипажей сайгонских транспортов, а «Малазиен», «Олаф» и «Оскар II» – со вспомогательных крейсеров, так что бронепалубники вернули всех своих людей и были полностью готовы к бою.

«Терек» еще стоял под погрузкой, наполняя свои бездонные внутренности углем и провизией. «Ливония» была ярко освещена электрическим светом. На ней полным ходом шла приборка после опустошения трюмов. Пароход готовился в обратный путь в Сайгон. С ним планировали отправить депеши с более подробным рапортом о крейсерстве и повторный рапорт о неполадках в кочегарках «Олега». Часть из них удалось исправить, но насколько это было надежно, никто на отряде сказать не брался, хотя сделано было все возможное.

После совещания с офицерами, Добротворский пригласил к себе капитанов всех, оставшихся еще не разгруженными угольных пароходов из Сайгона. Поскольку оставлять их на Окинаве без охраны после ухода крейсеров было нельзя, им предстояло покинуть стоянку и болтаться в море, ожидая встречи с флотом или крейсерами, как получится. С капитанами также подробно обсудили их дальнейшие действия и оговорили точки и время рандеву и сигналы взаимного опознавания.

По настоятельной просьбе шкиперов, на каждое судно было временно списано по два опытных сигнальщика с крейсеров, для обеспечения надежной светосигнальной связи и организации настоящей наблюдательной службы на судах снабжения. Это было весьма актуально в свете предстоящего курсирования в прилегавших почти непосредственно к Японским островам водах.

Никто кроме участников последнего штабного совещания на борту «Олега» еще не знал, к чему готовятся отряд крейсеров первого ранга, коммерческие крейсера и оказавшийся причастным к этому угольный конвой. Но в том, что снова затевается что-то серьезное, сомнений не было ни у кого. Подготовка велась хотя и спешно, но без суеты, по-деловому.

Санкт-Петербург. 21.06.1905 г.

«Ведомости»:

Сегодня из Главного Военно-Морского штаба было получено сообщение, что Российский Тихоокеанский флот под командованием контр-адмирала Бирилева и наместника императора на Дальнем Востоке генерал-адмирала Рожественского несколько дней назад вышел в море для атаки портов восточного побережья Кореи и японских портов в районе залива Вакаса и на Цусимских островах.

В результате последовавших за этим боев, японцы понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить на всем северо-восточном побережье Кореи вплоть до порта Гензан, позволив высадить десанты. Наши войска высадились в том числе и на Цусиме, а крейсерам удалось прорваться на пути подвоза снабжения для японских армий в Маньчжурии.

Потоплено много японских миноносцев и пароходов с военными грузами. Разгромлены порты Майдзуру и Цуруга на западном побережье Японии. Заняты гавани Такесики и Озаки на Цусиме. Полностью прекращено судоходство противника в Японском море и южнее Кореи.

Лондон. 22.06.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

По словам британского военно-морского атташе в Японии Д. Коберта, адмирал Рожественский, после своего случайного успеха в бою у Цусимы, а особенно после получения новых чинов и званий, совершенно утратил чувство реальности, решив атаковать Цусиму с высадкой крупных сил пехоты на этом острове. Он сам кладет свою голову в пасть дракона…

Эта самоубийственная акция вызвана, вероятно, полной неспособностью русского флота продолжать борьбу на Тихом океане. Учитывая это, японский флот отступил после боя у Цусима-зунда, позволив русским увязнуть на островах.

Рожественский попался в расставленную ловушку, из которой уже не сможет выбраться. Теперь и корабли Второй Тихоокеанской эскадры станут японскими трофеями.

Так как все броненосцы русских тяжело повреждены береговой артиллерией и огнем японских кораблей и небоеспособны, а несколько крейсеров потоплены, защищать собственные морские перевозки Рожественский уже не может.

Не имея возможности подвозить снабжение и отвести свой избитый флот для ремонта во Владивосток, русские будут вынуждены капитулировать довольно скоро. Осталось лишь подождать, когда плод созреет и сам упадет японцам в руки.

Нью-Йорк. 22.06.1905 г.

«Ассошиэйтед Пресс»:

Исходя из полученных сегодня достоверных данных, сообщаем, что русские войска в северо-восточной Корее перешли в наступление и овладели важным портом Гензан. В то же время русский флот высадил десант на острове Цусима, который ведет тяжелые бои с японским гарнизоном при поддержке кораблей эскадры Рожественского. Японский флот не смог предотвратить высадки и отступил после яростного боя у Цусимы, произошедшего 20 июня. О потерях сторон ничего не известно, но, несомненно, они велики.

Шанхай. 22.06.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

Согласно сообщениям нашего корреспондента из Фузана, военные госпитали этого порта переполнены ранеными японскими моряками, пострадавшими в бою 20 июня в районе Цусимского пролива. Большинство базировавшихся здесь миноносцев ушли в другие японские порты, для обеспечения безопасности судоходства к югу от Кореи. Тяжелые корабли принимают запасы и устраняют боевые повреждения в Мозампо. По заявлению японского командования, они готовы выйти в море в любой момент. Район Мозампо объявлен японской военной базой и закрыт для иностранцев. Всех иностранных граждан, проживавших, там, вывезли пароходом в Фузан с выплатой компенсаций за оставленное имущество.

Париж. 23.06.1905 г.

«Ла-Публик»:

Сегодня от нашего корреспондента в Сайгоне получена телеграмма, сообщающая о быстром увеличении числа пароходов, шедших с различными грузами в Японию, но вынужденно задержавшихся в устье реки Меконг, а также в Гонконге, портах Тайваня и Филиппинских островов. Все они ожидают более благоприятного момента для продолжения своего плавания или предоставления вооруженного эскорта в виде японских или даже английских крейсеров. Часть капитанов и хозяев судов отказываются от продолжения рейса, в связи с действиями русских крейсеров юго-западнее Японских островов и ждут пароходов из Японии для передачи своих грузов. Стоимости фрахта и страховок резко поднялись.

Нью-Йорк. 24.06.1905 г.

«Ассошиэйтед Пресс»:

Вчера нашему корреспонденту удалось взять интервью у капитана первого ранга Джексона, флот САСШ, находившегося 20 июня во время второго боя у Цусимы на борту японского крейсера «Адзума».

«Русский флот под командованием Рожественского снова действовал решительно и быстро. Благодаря нескольким отвлекающим маневрам, части судов русского Тихоокеанского флота удалось избежать перехвата и достичь Цусимы. Там их встретил весь японский флот, и произошло яростное сражение. Причем порой складывалось впечатление, что это русские у себя дома, а не японцы.

Береговая оборона Цусимы не смогла причинить никакого вреда русским броненосцам, и к моменту появления японского флота была уже полностью подавлена. При этом на захват фортов у русских было не более трех-четырех часов, но они справились!

Я имел удовольствие наблюдать только сражение двух русских броненосцев с шестью японскими крейсерами, три из которых были броненосными. По расчетам, выпускаемый в минуту вес снарядов каждого из японских броненосных крейсеров почти в полтора раза превосходит такой показатель для русских броненосцев, однако на практике наблюдалось совсем другое. Превосходство японского флота совершенно не ощущалось. Атаковали и диктовали условия боя всегда русские.

Стреляя по крейсерам на оба борта из всей башенной артиллерии, два броненосца Рожественского, совершенно играючи, отразили все атаки миноносцев, нанеся одновременно тяжелые повреждения крейсерам. Воздействие их новых снарядов намного превосходило то, что было всего месяц назад. Я сам видел объятый пламенем бронепалубный крейсер «Касаги», а броненосный крейсер «Адзума», считающийся хорошо защищенным, на котором я пережил уже второй бой с русским флотом, к моменту прихода в базу имел заметный дифферент на нос и половину небоеспособной артиллерии, хотя попаданий получил немного. На много сильнее пострадал крейсер «Якумо», оказавшийся под сосредоточенным огнем русских с самого начала боя. Попадания в него исчисляются десятками, что привело к почти полной потере боеспособности. Тем не менее, японская эскадра до самого конца боя сохранила отменную управляемость и организованность. Русские броненосцы также получили множество попаданий, но уверенно отвечали огнем до последних минут сражения и не имели видимых серьезных повреждений. Совершенно очевидно, что их башенное расположение основной артиллерии позволяет гораздо свободнее маневрировать в бою. В то время как казематное размещение скорострельных пушек средних калибров принуждает располагать противника ближе к траверзу.

Нью-Йорк. 25.06.1905 г.

«Ассошиэйтед Пресс»:

На основании интервью и отчетов капитана первого ранга Джексона, флот САСШ, специальная комиссия при штабе флота, созданная первым секретарем флота сделала вывод о том, что проникающее действие русских боеприпасов намного превосходит таковое у японских снарядов английского образца. При этом даже явно неудачные снаряды, использовавшиеся русскими в цусимском бою в мае, приводили к серьезным поражениям людей и механизмов в хорошо защищенных помещениях. Точных данных не имеется, но при пересчете числа попаданий на число пострадавших от них членов экипажей русских и японских кораблей, по всей вероятности, каждое русское попадание в среднем выводило из строя в полтора, или даже в два с половиной раза больше людей, чем японское. При этом, порой, оставаясь почти незаметным внешне. В то время как колоссальное разрушительное действие японских фугасов по небронированным участкам обшивки почти никак не повлияло на работоспособность защищенной даже тонкой броней артиллерии и механизмов…

Броненосцы типа «Бородино», несомненно, являются образцом современных хорошо построенных боевых кораблей с продуманной и эффективной системой защиты. А расположение главной и средней артиллерии в башнях с широкими секторами обстрела обеспечивает ее надежное прикрытие и более эффективное использование в бою, упрощая маневрирование и управление огнем.

Шанхай. 25.06.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

Сегодня от нашего корреспондента во Владивостоке получена телеграмма, в которой сообщается, что вчера в порту Владивостока начата погрузка еще нескольких пароходов для Цусимы. Погрузка идет в большой спешке, что объясняется серьезными потерями грузов на потопленных японцами транспортных судах. Особенно много было потеряно боеприпасов и провизии. Русские войска на Цусиме фактически голодают.

При этом, не смотря на важность и срочность груза, русская эскадра встретить пароходы в ближайшее время не сможет из-за повреждений. Поэтому генерал-адмирал Рожественский приказал безоружным тихоходным судам самостоятельно по ночам прорываться на осажденный остров, что граничит с самоубийством.

Уже прибывший во Владивосток командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Бирилев назвал утверждение о не достаточном снабжении войск на Цусиме всем необходимым «откровенным вздором и глупостью». Он заявил, что «не смотря на потери, неизбежные в предприятиях такого рода, войска и флот на Цусиме имеют все необходимые запасы в достаточном количестве».

Однако он отказался комментировать вопрос о подготовке пароходов для рейса на Цусиму, поскольку, видимо, не имеет полномочий для отмены безрассудного распоряжения наместника Императора на Дальнем Востоке. По этой причине некоторые здравомыслящие капитаны затребовали расчета и отказались выходить в море.

Лондон. 26.06.1905 г.

«Сентрал Ньюз»:

В бою у Цусима-зунда японский флот не имел потерь в корабельном составе, за исключением нескольких номерных миноносцев. Все русские крупные корабли имеют тяжелые повреждения, а не менее пяти крейсеров потоплены. В данный момент японцы приступили к плотной блокаде Цусимы. Пиратствующие южнее Цусимы русские крейсера потопили несколько судов нейтральных держав, препятствуя свободной торговле и не заботясь о спасении их экипажей.

По заявлению Первого лорда Адмиралтейства графа Кавдора, все британские корабли в базе Вей-Ха-Вей готовы к выходу в море для обеспечения безопасности судоходства в нейтральных водах. Кроме того, в состояние повышенной боеготовности приведена эскадра адмирала Ноэла в Сингапуре, а к югу от Японии направляются крейсера «Абукир», «Кресси», «Хог», «Эдгар» и «Тезус» коммодора Спенсера. Британия готова принять самые решительные меры по восстановлению порядка на Дальнем Востоке!

Санкт-Петербург. 27.06.1905 г.

«Ведомости»:

Сегодня из Главного Морского штаба были получены подробности того, как Российский Тихоокеанский флот под командованием вице-адмирала Бирилева и генерал-адмирала Рожественского атаковал противника в Японском море.

Сначала было взято под контроль северо-восточное побережье Кореи. Корабли контр-адмирала Энквиста и вице-адмирала Бирилева обеспечили безопасность тылов основных боевых отрядов, высадив войска в нескольких пунктах северо-восточной Кореи и захватив порт Гензан.

На следующий день отряд контр-адмирала Небогатова и контр-адмирала Эссена атаковал залив Вакаса. Там был разрушен крупный порт Цуруга и военно-морская база Майдзуру, где удалось захватит два парохода с боевым углем, взорвать доки и мастерские казенной верфи, уничтожить все строившиеся там суда и арсенал.

Затем главными силами флота, ведомыми Рожественским, был атакован остров Цусима, где высадился экспедиционный корпус под командованием генерал-лейтенанта Воронца. В боях с японским флотом были потеряны крейсера «Рион», «Кубань» и «Изумруд». Крейсер «Владимир Мономах» получил повреждения и приткнулся к берегу. Противник понес большие потери в легких силах.

При этом один миноносец, «Манадзуру», был потоплен подводной лодкой «Фельдмаршал граф Шереметев» под командованием лейтенанта Заботкина. Подводная лодка «Сом» лейтенанта Плотто потопила японский пароход с военными грузами. Остров Цусима полностью взят под наш контроль. Захвачены большие трофеи.

Бронепалубные крейсера «Олег», «Богатырь», «Аврора» и «Светлана» потопили несколько японских судов у южной оконечности Корейского полуострова и южнее острова Квельпарт. Ими были арестованы также несколько пароходов нейтральных держав, направлявшихся с военными грузами в японские порты или для снабжения японских армий в Китае. Часть судов отправлена для призового суда во Владивосток, часть потоплена с изъятием документов. Экипажи потопленных судов пересажены на попутный германский пароход в целости и сохранности и отправлены в нейтральный порт Циндао…

Санкт-Петербург. 27.06.1905 г.

«Русский инвалид»:

Сегодня было получено сообщение нашего корреспондента из Владивостока, побывавшего в штабе Тихоокеанского флота. Ему удалось взять интервью у командующего флотом вице-адмирала Бирилева. По его словам, благодаря решительным действиям флота в течение последней недели удалось добиться полного господства русского флота в Японском море и выхода на важнейшие японские коммуникации, связывающие Японию с Европой и с ее армиями на континенте.

Японское судоходство практически разгромлено, а подвоз снабжения для армий вообще прекратился. Кроме того, доставка контрабандных грузов резко сократилась после потопления и перехвата нескольких судов с военными грузами нашими крейсерами.

В данный момент российский Тихоокеанский флот осуществляет блокаду западного и южного побережья Японии. А о блокаде Цусимы японским флотом говорить не приходится, хотя бы по той простой причине, что наши корабли спокойно входят и выходят из Озаки, бывшей японской базы на этом острове, а в порту Такесики в самой середине Цусимы разгружаются пароходы с грузами для экспедиционного корпуса генерала Воронца.

В ходе боев были потеряны крейсер «Изумруд», вспомогательные крейсера «Кубань» и «Терек» и два вооруженных парохода с грузами. Противник понес тяжелые потери в легких силах. Потоплено более пятнадцати миноносцев, в том числе несколько истребителей, и вспомогательный крейсер. Японские броненосные и бронепалубные крейсера, жестоко пострадавшие в бою, отступили в Мозампо.

Токио. 28.05.1905 г.

Из сообщения агентства «Рейтер»:

Сегодня официальные власти Японской империи сообщили, что русским, в результате подлого нападения, удалось высадить войска на Цусиме, где они увязли в кровопролитных боях с гарнизоном. Но при этом их флот понес очень тяжелые потери и полностью утратил боеспособность. Действия русских крейсеров южнее Цусимы нанесли серьезный ущерб международному судоходству, но снабжение японских войск в Маньчжурии не прекращалось ни на один день. Сейчас воды у южных берегов Японской империи и южнее Кореи полностью безопасны для плавания и надежно охраняются японским флотом. Русские крейсера отогнаны в свои базы. С прискорбием сообщается о гибели в бою контр-адмирала Номото.

Гамбург. 28.06.1905 г.

Газеты «Гамбургские новости» и «Будущее»:

На днях в порт Циндао пришел германский пароход, на котором были доставлены экипажи перехваченных русскими крейсерами нейтральных пароходов. По заявлениям капитанов судов, все действия русских моряков имели своей целью обеспечение максимальной безопасности людей, конечно, в первую очередь своих. Поэтому для остановки судна часто использовали артиллерию, стреляя под нос. После остановки и досмотра было предоставлено время для эвакуации экипажа и ценностей, хотя документы на груз изымались. Отмечалась изрядная сноровка русских моряков, ловко высаживавшихся со своих шлюпок на суда почти при любой погоде.

Помимо иностранцев среди высаженных в Циндао моряков оказалось немало и японцев с потопленных пароходов. Все они являются моряками японского торгового флота и входили в экипажи судов, следовавших в порты Кореи и Китая с военными грузами. Среди них нет ни одного раненого. Но от беседы с журналистами все без исключения японцы уклонились под различными предлогами.

Схемы

Схема боя у Майдзуру

Схема боя у Цусима-зунда

Чужие берега

Восточный поход

…Еще три часа мы плясали

Под музыку взрывов!

И шли броненосцы проливом,

Волна за волной!

И тряпки шипели на раскаленных стволах

Всех калибров!

Казалось нам,

Целую жизнь продолжается бой!

Слова из песни

Глава 1

Уже спустя два дня после боя у Цусима-зунда русские достаточно надежно обосновались на Цусиме. Все населенные пункты, находящиеся почти исключительно в прибрежных бухточках, были прочесаны пехотой и десантными отрядами с кораблей. При этом удалось взять живьем только двоих совсем юных мичманов, найденных ранеными в хижинах рыбаков в бессознательном состоянии, да нескольких рядовых из пехоты и матросов, пытавшихся укрыться у местных жителей.

Не менее трех десятков японских солдат и несколько младших пехотных офицеров были убиты в перестрелках, порой вспыхивавших в ходе осмотра деревень, или покончили с собой, чтобы не попасть в плен. Наши потери оказались больше, так как всячески старались не задеть местных, из-за чего нарывались на выстрелы из-за угла.

По причине явной малочисленности гарнизона было очень важно добиться максимальной лояльности мирных жителей, ведь некоторые из них еще наверняка помнили давние визиты русских кораблей. Благодаря этому имелись шансы наладить добрососедские отношения. Старожилы могли сравнить их с визитами тех же англичан. Отличия в стиле ведения переговоров у наших моряков и у «просвещенных мореплавателей» тогда были весьма серьезными[62]. Правда теперь англичане – союзники Японии, а мы – враги, так что, как поведут себя подданные князя Со, еще было неизвестно.

С аборигенами в любом случае предстояли сложности, связанные с неизбежным ограничением их мореходства, вызванным соображениями секретности. Из-за гористого рельефа островов, делавшего пригодным к земледелию лишь незначительные участки земли в долинах и на некоторых склонах, кормились здешние жители преимущественно рыбой и всем прочим, что добывали в море. Теперь же рыболовство разрешалось только во внутренних акваториях, уверенно контролируемых с разворачиваемой сети сигнальных постов.

Недостаток в продуктах питания, который при этом обязательно должен возникнуть, предполагалось компенсировать крупами и зерном. Однако из-за больших потерь в грузах этот вопрос еще только предстояло решить в перспективе за счет трофеев с перехваченных в море судов или за счет подвоза из Владивостока, либо перенаправления части судов со снабжением, шедших на Дальний Восток из Европы и Азии на новые земли.

Береговая черта Цусимы большей частью извилиста, с множеством бухт, бухточек, прибрежных ущелий и гротов, весьма сложная для контролирования. С моря из-за рядов невысоких гор с круглыми, плотно заросшими лесом вершинами Цусимские острова напоминают спину спящего древнего азиатского дракона, какими их изображают китайцы и японцы. Но благодаря нескольким доминирующим и приметным вершинам, с моря ориентироваться довольно просто.

Ничего особо примечательного в ходе осмотра территории обнаружено не было. Как и следовало ожидать, от основанного экипажем корвета «Посадник» более четырех десятков лет назад русского поселения в бухте Имосаки почти ничего не осталось. Склады леса давно израсходовали на свои нужды местные, а изрядно обветшавшие бараки использовались время от времени рыбаками, не утруждавшими себя их ремонтом и ограничивавшимися лишь латанием крыши. Видимо, совершенно иная конструкция всего строения, не вписывающаяся в местную архитектуру, пришлась им не по душе.

Вообще же архитектура во всех поселениях Цусимы оказалась откровенно бедной, даже можно сказать, убогой. Причем это не только в рыбацких деревушках или поселках, но и в довольно крупных городках. Хоть какой-то интерес среди массы преимущественно деревянных местных строений вызвали величественные древние противопожарные стены столицы княжества Цусима Идзухары. Возведенные бог знает сколько веков назад из камня, они должны были предотвращать распространение огня между кварталами.

Несмотря на изрядную запущенность и кажущуюся ветхость, эти сооружения, широко использовавшиеся японцами при обороне последнего их оплота на Цусимских островах, выстояли даже под огнем современной артиллерии, в том числе и флотских калибров. Хотя, конечно, не без ущерба. Все-таки выдержать прямое попадание двенадцатидюймовой стальной бомбы, выпущенной всего с двух миль, не способна даже бетонная стена, не то что старая, размытая дождями и раскачанная растительностью, каменная кладка.

Сама бухта, на берегах которой расположена Идзухара, небольшая, но довольно живописная. Она имеет сравнительно широкий вход, более трех кабельтовых между мысами Торазаки и Яразаки, нависающими над водой крутыми густо-зелеными сопками. Причем южный мыс, Торазаки, гораздо массивнее.

От входа виден круто поднимающийся вверх западный берег бухты, с возвышающейся над ним горой. И только войдя в нее саму, открываются южный и северный рукава, заканчивающиеся небольшими долинами впадающих в бухту рек, отгороженных от моря рядами горушек. Северная река по местным меркам довольно крупная. В ее устье и находится Идзухара. Еще одна, гораздо меньше, с юга. Там тоже какое-то селение, даже с несколькими улицами, неизменно выходящими к деревянным пристаням. Расстояние между этими устьями чуть меньше мили.

Благодаря своей форме и высоким гористым берегам, бухта напоминает миниатюрный фиорд. Вода почти пресная. Много рыбы, довольно крупной, буквально высовывающейся из воды. Но самой главной достопримечательностью этой гавани, несомненно, стал затонувший за мысом Торазаки японский пароход, потопленный нашими подводниками. Его борта с полностью облезшей краской и прогнувшиеся от жара бимсы, оставшиеся от палубы после того, как ее деревянный настил сгорел, буквально притягивали к себе внимание всех русских, кто появлялся здесь. Но их было не много. Основная жизнь кипела в Озаки и Такесики.

У входа в Цусима-зунд развернули серьезные строительные работы. Уцелевшую пару 240-миллиметровых пушек привели в полный порядок, оснастив дальномером системы Петрушевского с современной связью. Орудийные дворики тщательно замаскировали и защитили траверзными и тыловыми прикрытиями из бревен, покрытых железом, и такой же крышей. Подобную защиту получили и пути подачи боезапаса с командным постом.

Не став восстанавливать остальные японские батареи, доказавшие свою низкую эффективность, матросы и саперные части пехоты в кратчайшие сроки отрыли котлованы в каменистом грунте и соорудили деревянные основания под шестидюймовые пушки системы Канэ, доставленные на борту пароходов «Калхас» и «Джина». К вечеру 22 июня они уже закончили установку шести таких орудий на вершине холма у мыса Камасусаки. Их позиции разместили таким образом, чтобы обеспечить максимальные углы обстрела в направлении от северо-восточных до южных румбов, откуда могли появиться японцы. Часть пушек вообще имела круговой сектор обстрела.

Пробные залпы этой батареи, прогремевшие в вечерних сумерках, были замечены с японского дозорного крейсера «Акаси», державшегося в восьми милях западнее. Об этом он по радиотелеграфу сообщил в Фузан и Мозампо, а уже оттуда, снова по радио, была извещена крепость Бакан, а через нее и Главная Квартира. Все эти телеграммы, перехваченные нашими станциями, были разобраны довольно быстро.

Японцы не знали, что орудия стояли на позициях, обнесенных временными брустверами из валунов и мелкого камня, сложенными безо всякого раствора, не имели погребов боезапаса, жилья и укрытий для расчетов, а командный пункт размещался в небольшом окопчике, обложенном булыжниками и прикрытом сверху навесом из жердей и парусины. Зато имелся полноценный дальномер и телефонная связь с сигнальными постами и соседними позициями береговой обороны. В случае необходимости можно было напрямую связаться даже со штабом.

К обеду следующего дня отстреляла пробные залпы такая же батарея на мысе Гоосаки. Сразу занялись составлением таблиц согласования взаимодействия с трофейной тяжелой батареей, для пушек которой под завалами нашли японские пристрелочные карты. Развернутые у самого уреза воды трехдюймовые противоминоносные батареи был готовы к открытию огня еще раньше. В дальнейшем велись активные работы по обустройству и усилению этих позиций.

Кроме того, под четыре 120-миллиметровые пушки и три трехдюймовки с «Изумруда», которые удалось восстановить после взрыва и пожара, начали сооружать батарею на мысе Эбошизаки, для прикрытия входа в Цусима-зунд и рейда Озаки.

«Владимир Мономах» обзавелся, кроме противоторпедной защиты, еще и импровизированным волноломом из двух выгоревших небольших каботажников, затопленных у его борта со стороны моря. Их корпуса заполнили камнем, а загораживавшие обзор надстройки срезали. На палубах крейсера из мешков с песком и колосников устроили дополнительные прикрытия орудий, отчасти компенсировав так и недополученные в ходе модернизации щиты. Подобную защиту получили пути подачи боезапаса, пожарные магистрали и другие боевые посты. Поскольку плотно сидящий на грунте почти без крена крейсер был теперь не восприимчив к перегрузке, баррикады соорудили вполне основательные. Материала для этих работ на берегу было достаточно.

Командир был отправлен в госпиталь, развернутый в Озаки, и быстро шел на поправку. Правда, обратно на корабль не рвался. Командовал «Мономахом» теперь старший офицер капитан второго ранга Ермаков. Под его руководством провели основную и резервную телефонные линии для связи с берегом и штабом, согласовали взаимодействие с остальными батареями, а также выполнили ремонт фундаментов всех вновь переставленных шестидюймовок.

Выяснилось, что их детали, выполненные в строгом соответствии с чертежами, частично были собраны на болты. Ими наживляли всю конструкцию до окончательной сборки. После резьбу предполагалось заменить клепками, но по недосмотру в спешке этого не сделали. От выстрелов гайки быстро слабели, из-за чего весь фундамент терял устойчивость.

Поскольку испытания артиллерии после ремонта ограничились несколькими залпами на предельных углах возвышения орудий, не выявивших остаточных деформаций, своевременно это обнаружено не было. Только после боя, когда стали выяснять причину появившихся при стрельбе вибраций, все вскрылось. Заменить болты клепками сейчас возможности не было, так что все гайки просто протянули заново, законтрогаив для надежности.

Инцидент, имевший место на мостике «Урала», огласке не предавали, указав в документах причину гибели командира крейсера «осколок снаряда». Но на совещании штаба, посвященном этому вопросу, заслушав свидетелей, решили в дальнейшем в приказном порядке обязать всех командиров кораблей проходить регулярное психологическое обследование. Командовать «Уралом» поставили бывшего старшего офицера погибшего «Изумруда» капитана второго ранга Паттон-Фаттона-де-Верайона, чье ранение в руку оказалось не опасным.

На входе в бухту Миура, на северной и южной оконечностях острова Коросима, в кратчайшие сроки развернули противоминоносные батареи из скорострельных 75-миллиметровых флотских пушек с круговым сектором обстрела. Устроили защитные боны, а на обращенных к Цусиме склонах – батарею поддержки из восьми старых 107-миллиметровых пушек на переделанных под большие углы возвышения станках и другие укрепления.

Подходы пристреляли со всех позиций, что позволяло встречать приближающегося противника сосредоточенным огнем еще до того, как он сможет наблюдать расположение орудий. Фортификации района Миура находились под единым командованием мичмана Панаева с крейсера «Россия». Они защищали стоянку барж с углем, водой и бензином, организованную в глубине бухты, которой постоянно пользовались наши миноносцы и подводные лодки.

Батареи Миура дважды отражали попытки прорыва японских легких сил на внутренний рейд бухты. При этом юный мичман, едва закончивший обучение в Морском корпусе, но успевший досконально изучить «Последние наставления по управлению артиллерийским огнем с использованием современных средств связи», изданные очень ограниченным тиражом кустарным способом во Владивостоке после прихода флота, блестяще показал себя как организатор мобильной береговой обороны.

Используя для отражения нападений огонь не только задействованных в бою позиций, но и с противоположного прорыву мыса, он добивался сосредоточения массированного огня скорострельной артиллерии всеми имевшимися в распоряжении видами боеприпасов, исходя из ситуации, на наиболее опасных направлениях. В результате его действий у японцев сложилось мнение, что в бухте Миура несут дежурство крупные корабли, усиливающие береговую оборону этой передовой базы, что не позволило в итоге проникнуть на ее внутренний рейд.

Протока Кусухо была надежно заперта противодесантной батареей, размещенной на ее повороте, в ложбине. Это делало позиции артиллеристов недоступными для огня с моря, позволяя в то же время простреливать с прямой наводки продольным огнем отрезок протоки, длиной почти полмили. Этот участок считался непреодолимым еще и потому, что был перекрыт тремя рядами надежных минированных боновых заграждений, разводимых при необходимости дежурным катером.

С развертыванием береговой обороны получившие значительные повреждения большие эскадренные броненосцы вывели в резерв и поставили в ремонт. Предварительные проекты восстановления для каждого из пострадавших кораблей были подготовлены заранее. Также предварительно начали заготовку материалов и всего необходимого, используя привезенный с собой задел и трофейные запасы. Поэтому работы сразу развернулись в полную силу и продвигались весьма успешно.

Поскольку основной набор корпуса не пострадал, ограничились восстановлением дымоходов, систем вентиляции котельных и машинных отделений, а также артиллерии. Пробоины в бортах заделывали наложением заплат из тонких стальных листов внахлест, без замены поврежденных участков обшивки. Внутренние ремонтные работы сводились к восстановлению герметичности водонепроницаемых переборок, дверей, люков и горловин, для чего широко применяли бетон. На большее не было времени, да и возможности «Камчатки» и отбитых у японцев портов были далеко не безграничны.

Левое машинное отделение на «Бородино» полностью восстановили, благодаря круглосуточной работе машинной команды броненосца и специально сформированной бригады базы Озаки. Поскольку, своевременно остановив машину, удалось избежать серьезного повреждения ее трущихся частей попавшими осколками, трудоемкой полной разборки не потребовалось. Полностью очистить ее от посторонних предметов, частично перебрать, подогнать и притереть все сопрягаемые движущиеся части удалось уже через трое суток. А спустя еще девятнадцать часов машину отладили как швейцарские часы.

Броненосцы Небогатова и Йессена, сохранившие боеспособность, использовали сначала как подвижный резерв, но в море они почти не выходили и приняли участие лишь в подавлении остатков японской обороны на островах; после этого три дня занимались переборкой механизмов, стоя на рейде Озаки, рядом с плавмастерской «Камчатка». К этому времени оборону входа в Цусима-зунд уже полностью возложили на новые береговые батареи и «Мономаха».

Боезапас на всех кораблях был принят по усиленной норме, что почти полностью исчерпало запасы для скорострельной артиллерии на борту «Анадыря». Тяжелых снарядов также оставалось совсем немного. Двенадцатидюймовых только 56 штук. Из них почти половина сегментных. А десятидюймовых – 72 бомбы закаленного чугуна да полсотни сегментных. Полноценные бронебои и фугасы для «ушаковцев» все были уже в погребах броненосцев. Зато девятидюймовых для второстепенного калибра «Николая» после восполнения убыли оставался еще почти полный комплект. Но это исключительно благодаря тому, что перед выходом из Владивостока исполнили приказ наместника на получение дополнительного боезапаса с девятидюймовых мортирных батарей, изъяв оттуда абсолютно все найденные современные стальные фугасы.

Сложности с дальнейшим наполнением погребов становились очередной потенциальной проблемой, каких уже набирался целый ворох. Существенного пополнения снарядного парка ждать в ближайшее время не приходилось, поскольку, покидая базу, из арсеналов было взято все до железки, что предназначалось флоту, и большая часть того, что флоту не предназначалось, но могло быть им использовано.

Это было совершенно необходимо, поскольку интенсивные артиллерийские учения во время стоянки в базе обошлись почти в четыре тысячи шестидюймовых выстрелов только из скорострельных пушек, что вылилось в итоге еще и в замену артиллерии главного калибра «Богатыря». Кроме того, были расстреляны до упора почти половина орудий среднекалиберных батарей «Наварина» и «Нахимова», стоившие еще почти трех с половиной тысяч шестидюймовых снарядов и восьми стволов старых шестидюймовок. Для их замены были взяты пушки с разоруженных барж-плавбатарей.

Это далеко перекрывало темпы подвоза орудий и боекомплектов по железной дороге. Возобновить в полном объеме артиллерийские запасы крепости в ближайшее время совершенно не представлялось возможным. Единственная железнодорожная ветка, связывавшая Дальний Восток с Россией, была не в состоянии обеспечить соответствующее снабжение армии и флота, начавших наконец воевать в полную силу. Однако такой фантастический перерасход боеприпасов позволил в кратчайшие сроки поднять до нужного уровня выучку артиллеристов на эскадре, что наглядно продемонстрировали последние события. Но об истраченных тысячах снарядов и приведенных этим без боя в негодность «почти полусотне» орудий стало быстро известно в столице, что вызвало массу гневных депеш из-под шпица и из артиллерийского комитета.

В них едва не дошло до прямого обвинения в саботаже. Теперь где-то в пути была специальная комиссия, назначенная для расследования этого вопиющего случая расточительства в военное время. От прямого отстранения от должности и ареста Рожественского, по сути, спасло только возобновившееся наконец, причем весьма успешно, продолжение кампании.

Столько событий произошло после выхода эскадры с Балтики, а конца войне все еще не видно… Год назад казалось, что стоит дотянуть до Аннама эту армаду, и японцы пойдут на переговоры о мире. Сам Рожественский был в этом уверен и своей задачей считал именно обеспечить переход. Воевать он не собирался. Впрочем, тогда он был совершенно другим человеком.

Кто-то из древних сказал: «Хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах!» Получив категорический приказ, воевать все же пришлось. Хорошо еще опомнились в дороге да готовиться начали. Повезло, конечно, что японцы дали до себя дотянуться. Прорвались во Владивосток. Но и этого оказалось мало.

Даже теперь, когда, собрав все оставшиеся силы, снова надавали японцам по морде, они не сдаются. Все предвоенные доктрины летят псу под хвост. Планы штабов, уже новые, казавшиеся абсолютно безупречными и логичными, не срабатывают. Враг стойко держит удар за ударом, а силы тают! Не хватает всего!

Новый наместник императора на Дальнем Востоке потерял всякую надежду найти взаимопонимание в верхах. Все его прежние связи перестали действовать. А завистливых взглядов и злобного шипения за спиной становилось только больше. Причем не только в столице, но и здесь. Слишком многих отодвинул от кормушки или наступил на мозоли.

Вице-адмирал Бирилев, назначенный командовать на Тихий океан, едва прибыв к месту базирования своего флота, был проинформирован доброхотами о творящемся в крепости безобразии и, вполне ожидаемо, пришел в ярость, увидев наиболее выразительные цифры, касающиеся как расхода снарядов, так и небоевых потерь в части артиллерии, а особенно в миноносном флоте, и без того весьма скудном[63]. Однако, побывав на практических стрельбах уже обученных такой ценой комендоров «Олега», в сравнении со стрельбами не прошедших дополнительной подготовки новых береговых батарей, укомплектованных опытными расчетами и вооруженных такими же пушками, свой гнев умерил. Разница в уровне боеспособности была слишком большой.

А после показательных ночных учений минных отрядов с лихими выходами в атаку при слабом свете одних лишь осветительных ракет и без использования прожекторов и состоявшегося сразу после них обстоятельного разговора с замотавшимся до последней степени Зиновием Петровичем в целом одобрил все его начинания.

Имея к этому времени представление о возможностях Владивостока, как базы для целого флота, он был согласен с тем, что у России в этой войне сейчас имеется шанс лишь на единственный, верный и сокрушительный удар, который может решить всё. В таких условиях экономить на подготовке этого удара просто преступно.

Уже на рассвете следующего дня Бирилев отправил в адмиралтейство основательную депешу с обоснованием необходимости понесенных казной расходов в сложившейся ситуации, а также с запросом на скорейшую отправку на Дальний Восток всех пушек, снятых в ходе ремонта и планируемого перевооружения с броненосца «Александр II». Их предполагалось использовать для обороны наиболее важных пунктов побережья, а при необходимости для замены поврежденных в бою орудий аналогичной конструкции.

Кроме того, он считал весьма желательным для этих же целей как можно скорее доставить во Владивосток хотя бы по десятку современных патронных орудий всех калибров и освободившиеся тридцатипятикалиберные картузные пушки со списанных черноморских канонерских лодок и из других мест, где будет возможно их изыскать. Вплоть до снятия малопригодных для использования в бою ретирадных шести-дюймовок с броненосцев типа «Екатерина». При этом в обязательном порядке снабдить орудия старых моделей новыми замками улучшенной конструкции и максимальным боекомплектом.

Помимо депеши в адмиралтейство также отправил пространное послание лично генерал-фелдцейхмейстеру великому князю Михаилу Николаевичу, возглавлявшему артиллерийский комитет, с описанием сложившейся ситуации с артиллерией и, самое главное, с ее боеприпасами на театре боевых действий. Он настаивал на срочном принятии самых действенных мер по увеличению пороховых и прочих боевых припасов, заявляя, что иначе мы просто упустим уже почти добытую победу.

Но в Петербурге всего этого понять не могли. Великий князь Алексей Александрович требовал немедленной отставки Рожественского, прямо заявляя: «Коль скоро подготовка эскадры оказалась достаточной для разгрома японского флота при Цусиме, не было никакой нужды приводить в негодность бессмысленными стрельбами исправную артиллерию кораблей! Видимо, ранение сказалось на здоровье Зиновия Петровича гораздо сильнее, чем считают врачи!» Телеграмма об этом заявлении и многие подобные ей, требующие немедленного ответа, изрядно потрепали нервы наместника до начала операции.

С началом активных боевых действий, перепоручив ведение всей высшей канцелярии принявшему дела комфлота Бирилеву и «сбежав» от этой бесплодной переписки на Цусиму, Рожественский наконец получил возможность заняться непосредственно противником, безо всякого сомнения заслуживающим самого пристального внимания.

После уже двух цусимских боев и ряда сопутствующих этому успехов враг все еще был силен и очень опасен. Одолеть его в прямом противостоянии не было никаких шансов. Он имел гораздо больше возможностей для восстановления своего флота, чем мы, не только стоя на отбитой у японцев Цусиме, но даже базируясь во Владивостоке. Однако останавливаться и, тем более, отступать, сейчас было нельзя! Единственной выигрышной стратегией продолжения кампании виделось ведение активной маневренной морской войны.

С Цусимы открывался сравнительно свободный выход на оперативный простор, что позволяло добраться до восточного побережья Японии не только с севера, но и с юга. Причем с большей безопасностью и гораздо более значительными силами. Казалось, что появилась возможность наносить разнонаправленные частые и сильные удары по жизненно-важным центрам японской империи и ее коммуникациям, избегая генерального сражения.

Это теоретически ставило более сильного противника в позицию обороняющегося, в которой он, не зная, где будет следующий удар, вынужден будет тратить значительные ресурсы на создание достаточной обороны везде, что заведомо безнадежно. Но для этого было очень важно сохранить темп начатого общего наступления на море, что без боеспособных кораблей было невозможно в принципе.

Для максимального сокращения сроков ремонта главных сил флота делалось все возможное. В авральных работах были задействованы даже экипажи транспортов, не занятые боевой подготовкой. Поскольку ремонт шел круглые сутки, свободные от вахты отдыхали на берегу, где был оборудован лагерь. Вместо сожженных японцами казарм и бараков разбили палатки. Благо лето и климат приятный.

Параллельно с ревизией механизмов и устранением боевых повреждений проводились интенсивные артиллерийские учения и стволиковые стрельбы. Отрабатывались до автоматизма способы применения трехдюймовых шрапнелей, составлялись и корректировались новые таблицы стрельбы и методики массированного применения этих боеприпасов, на основании опытных стрельб, проведенных еще во Владивостоке, и уже полученного первого боевого опыта.

Флагманским артиллеристом Берсеньевым была предложена новая, весьма оригинальная, тактика борьбы с береговыми батареями, разработанная на основании сведений об организации береговой обороны противника, полученных от пленных. Ее суть сводилась к максимальному использованию медлительности японских тяжелых крепостных орудий устаревших систем с минимальным уровнем механизации процесса стрельбы и примитивными системами управления огнем.

Он предлагал делить атакующие силы на несколько быстроходных групп, маневрирующих индивидуально. При этом первая группа была отвлекающей, так сказать заигрывающей с батареями. Она должна была состоять из быстроходных кораблей. Маневрируя в виду фортов, явно обозначая агрессивные намерения обстрелом или попыткой прорыва через охраняемые воды, эта группа вызывала огонь на себя, заставляя противника открыть свои позиции. После чего в дело вводилась группа подавления, действующая по обнаруженным огневым точкам, выбивая, в первую очередь, самые опасные батареи. После введения в бой подавляющей группы, отвлекающая могла отойти из-под обстрела, либо продолжить участвовать в бомбардировке, в зависимости от обстоятельств.

Такая тактика позволяла подавляющей группе или даже группам стрелять в самых благоприятных условиях, хотя бы на первых порах, одновременно вынуждая батареи переносить свой огонь с одной цели на другую, что в принципе было делом непростым, а под интенсивным обстрелом осложнялось еще больше, заметно снижая общую эффективность ответного огня.

Идея поначалу вызвала множество споров, ввиду явной рискованности. Особенно для заигрывающих кораблей. Но после нескольких проработок с макетами на боевых планшетах ее признали стоящей, а риск вполне приемлемым. При благоприятном стечении обстоятельств это позволяло отвлекающей группе прорваться на прикрываемый батареями рейд еще до подавления активной обороны противника и воспрепятствовать его минированию или блокированию любыми другими способами.

Кроме тактических и стратегических вопросов, активно прорабатывалась возможность утечки информации о планировавшемся захвате Цусимы. После всестороннего анализа в штабе считали наиболее вероятной причиной столкновения со всем японским флотом у Цусима-зунда именно заранее подготовленные ответные действия противника. Вероятность случайного сосредоточения стольких отрядов на ограниченном участке моря в самый неподходящий момент была слишком незначительной.

Исходя из того, что японцы явно не ожидали полноценной высадки и захвата островов, высказывалось предположение, что они были извещены только о цели атаки, но не имели сведений о ее масштабе и задействованных средствах. Отсюда напрашивался вывод, что столь ценные сведения были получены вражеской разведкой с самого верха, где не знали подробностей.

Это казалось вполне вероятным, учитывая непозволительную словоохотливость некоторых больших начальников и тот факт, что карты Цусимы запрашивались из столицы. В том числе и внутренней ее акватории, изданные гидрографическим департаментом Морского министерства еще по результатам промеров глубин офицерами клипера «Посадник».

Добавила пищи для размышлений штабистам и аналитическая записка флагманского специалиста лейтенанта Леонтьева, в которой обобщались результаты перехватов вражеских телеграмм в ходе только что закончившейся операции. Из нее следовало, что японцы ввели новый телеграфный код, начав заменять им старый, уже хорошо освоенный нашими специалистами.

Если к началу операции даже не целые перехваченные телеграммы, имея значительную часть текста, в большинстве случаев удавалось довольно быстро разобрать, используя перевод добытого владивостокскими крейсерами на одном из перехваченных пароходов кода, выполненный нынешним флагманским переводчиком Занковским еще весной прошлого года, то теперь некоторые депеши, даже принятые станциями целиком, не читались. Причем таковых становилось все больше. Требовалось добыть новые коды.

Пока штаб думал, как быть дальше, а основные силы флота приводили себя в порядок, стоя в Такесики и Озаки, охрану вод, прилегавших к Цусима-зунду, обеспечивали номерные миноносцы, прикрываемые «Жемчугом» и дежурившими поочередно по двое суток тройками истребителей. Однако «Жемчуг» вскоре был также снят с дежурства и ушел на ремонт и бункеровку. Хотя повреждения на нем были минимальными, требовалось основательно осмотреть и проверить главные механизмы. Единственному быстроходному разведчику, оставшемуся у эскадры, при любом дальнейшем развитии ситуации хлопот наверняка хватит, а вот время для ремонтов уже вряд ли удастся выкроить.

При этом машинной команде крейсера ставилась задача, в первую очередь, добиться максимальной надежности и экономичности, поскольку о достижении проектной скорости хода речи, конечно, быть уже не могло. Хотя «Жемчуг» еще совсем недавно вышел из завода, теперь уже было совершенно ясно, что обеспечить быстрый и качественный восстановительный ремонт главных механизмов мастерские Владивостока все еще были не способны. Воспользовавшись предоставленной возможностью, механики сразу приступили к вскрытию холодильников и переборке паровой и водяной арматуры, закончив работы к утру 29 июня.

Одновременно с вводом в строй береговых батарей, вооруженных современными патронными орудиями, уплотнялись и усиливались дозорные линии. Выводились из консервации все доставленные на палубах транспортов катера и миноноски, перевооруженные в чисто артиллерийские корабли еще во Владивостоке. Уже на третий день освоения новых земель из привезенных на Цусиму четырнадцати миноносок восемь несли дозорную службу вместе с катерами. А оставшиеся шесть вместе с восемью паровыми катерами, несколькими портовыми и грунтовозными шаландами и четырьмя небольшими трофейными пароходами составили партию траления водного района Цусима-зунда.

Первые две ночи японцы активно стремились проскользнуть на рейд Озаки, не считаясь с потерями. Их многочисленные катера и миноносцы пытались нащупать прорехи в линии русских дозоров, но им это так и не удалось. При этом были потеряны пять катеров. Тогда они начали минную войну. В ней широко применялись даже небольшие парусные суденышки, конфискованные у корейских рыбаков и доставлявшие на внешний цусимский рейд по две-три мины за один рейс.

Факт начала минирования западного Цусимского пролива выяснился при достаточно трагических обстоятельствах. В ночь с 23 на 24 июня дозорная миноноска № 3 обнаружила рыбацкую шхуну, шедшую к берегу в четырех милях юго-западнее мыса Гоосаки. Немедленно двинувшись на перехват, через мегафон по-японски потребовали убрать паруса. Но судно попыталось уйти.

Мичман Бачманов, командир миноноски, решил взять шхуну на абордаж, надеясь перехватить японских лазутчиков, но когда приблизились к ней, раздался мощный взрыв, которым смело с палубы всю абордажную команду. От удара взрывной волны в корпусе открылись сильные течи. Пар в котле сразу «сел», и миноноска почти лишилась хода.

Более-менее уцелели лишь контуженые машинист и кочегар, которые с большим трудом смогли привести покалеченный кораблик в Озаки. Попутно они подобрали из воды своего командира и еще одного матроса, находившихся в бессознательном состоянии, а также оглушенного японца, чудом выжившего при взрыве. Все остальные погибли.

Этот-то японец и рассказал потом, что шхуна входила в состав только что созданного специального диверсионного отряда «Кокутай», задачей которого было блокирование русского флота на Цусиме. На взорвавшейся посудине имелись готовые к постановке две обычные якорные мины, которые подорвал динамитной шашкой командовавший судном мичман Тадзима. Пленный сиганул за борт, едва был подожжен фитиль, потому и выжил.

После этого случая дозорные суда либо открывали огонь с безопасного расстояния, либо ограничивались наблюдением, с последующей отметкой мест возможных минных банок. В случаях попыток минирования значительными силами в бой вступали истребители и миноносцы, отгонявшие японцев, активно огрызавшихся в ответ. В этих стычках получили серьезные повреждения и встали на ремонт к борту «Камчатки» миноносцы № 211 и № 203. О японских потерях ничего известно не было, но как минимум один миноносец они утащили от Цусимы на буксире. Это было обнаружено сначала катерным дозором, а с рассветом подтверждено наблюдателями с «колбасы».

В ответ на японские минные постановки наши истребители тоже начали навещать входные фарватеры Фузана и Мозампо, выставив за три ночи пять минных банок. Перестрелки между дозорами как у Цусимы, так и у корейских шхер стали привычным делом и уже не вызывали тревоги. Кроме того, корейские воды вблизи японских передовых баз начали скрытно осваивать подводники. Работая во взаимодействии с миноносцами, они выявляли районы маневрирования патрулей и учились их обходить на узких и достаточно мелководных фарватерах.

В ходе этих вылазок была перехвачена корейская шхуна с военной контрабандой, шедшая из Шанхая в Ульсан. От ее капитана и из найденных на борту газет узнали, что японцы объявили о начале блокады Цусимы, а заодно и берегов северо-восточной Кореи и российского тихоокеанского побережья. Проливы восточнее и западнее Цусимы объявлялись закрытыми для любого судоходства. С конца июня японцы считают вражескими любые суда, даже принадлежащие нейтральным странам, направляющиеся в эти районы, и будут топить все, что увидят там и у русских берегов днем и ночью без досмотра.

В ответ на это Рожественский отправил по беспроволочному телеграфу во Владивосток официальное заявление, в котором сообщалось, что в такой ситуации русский Тихоокеанский флот считает себя вправе также топить все корабли, которые находятся в Японских водах и портах, без различия национальности. Кроме того, будут приняты самые активные меры по предотвращению подвоза снабжения из Европы и Индокитая для японских армий, ведущих боевые действия в Маньчжурии.

Депеша ушла открытым текстом, так что ее приняли не только во Владивостоке. Но для большей ясности заявление в тот же день огласили на специально созванной пресс-конференции, на которую были приглашены все пребывавшие во Владивостоке журналисты, число которых менее чем за месяц увеличилось в разы.

Новость сразу напечатали в нескольких дальневосточных газетах с сопроводительными комментариями. Причем тон этих комментариев колебался от одобряющего, исходившего со страниц «Чифу Дейли Ньюз», до резко осуждающего в англоязычной прессе. Немецкие и французские газеты ограничились лишь дословной перепечаткой с краткими нейтральными пояснениями.

В дальнейшем оба заявления были многократно перепечатаны многими серьезными изданиями и моментально дошли до Европы, вызвав массу споров и протестов. Из Петербурга во Владивосток пришло немало гневных депеш и нот от английского, американского и некоторых других правительств, переданных российскому МИДу. От Рожественского требовали предоставить немедленные разъяснения для «Певческого моста»[64], которые помогли бы сгладить негативную реакцию ведущих держав.

В ответ в столицу ушло уведомление, что наместник императора на Дальнем Востоке отбыл по делам на Цусиму, а поскольку телеграфного сообщения с этим островом пока нет, любые разъяснения нашей позиции по этому вопросу несколько задерживаются. Кроме него никто во Владивостоке комментировать это не вправе.

Несмотря на грозный и решительный текст русского и японского заявлений, фактически подтвердить их было нечем. Японцы ремонтировались в Мозампо, перегнав туда еще две свои плавмастерские. В море выходили только старички «Нанива» с «Такачихо», вспомогательные крейсера да «Цусима» с «Акаси». К их сопровождению привлекался первый отряд истребителей, не участвовавший в последнем бою, но потерявший по техническим причинам один корабль из своего состава, вставший к стенке порта для переборки главных механизмов.

Самой заметной их операцией стал набег на Владивосток и залив Посьет 30 июня. Но эта акция, наделавшая много шума, не имела результата с военной точки зрения. Пострадали лишь жилые кварталы города и поста Посьет. Ни порту, ни мастерским никакого урона нанесено не было. Из-за неустойчивой радиосвязи о ней на Цусиме стало известно уже много позже.

Русские тоже пока вынужденно не проявляли большой активности, ограничившись продолжающимися действиями крейсеров. Но время работало против нас. После зачистки Цусима-зунда и занятия удобных для обороны позиций на обоих Цусимских островах перед Тихоокеанским флотом остро встала проблема обеспечения гарнизона новых земель продовольствием и топливом. А после потери части грузов на погибших пароходах список потребностей еще больше расширился, а сроки на решение этого вопроса наоборот сократились.

Оба новейших броненосца получили достаточно серьезные повреждения в бою у Цусима-зунда и нуждались в заводском ремонте, поэтому ни о каком длительном океанском плавании речи пока быть не могло. Между тем ситуация диктовала необходимость, в первую очередь, защищать новые, протяженные и чрезвычайно уязвимые коммуникации между Приморьем и Цусимой. Срочная проводка конвоя под носом у противника представлялась делом весьма непростым и очень рискованным, неизбежно грозящим столкновением с основными японскими силами и крайне нежелательным новым большим сражением. Найти выход из этого противоречия между стратегией и тактикой никак не удавалось.

Тактическая пауза явно затягивалась, хотя все в штабе Рожественского понимали, что тянуть нельзя. Стоявшая в Озаки эскадра и суда сопровождения ежедневно расходовали только угля около семисот тонн, не считая прочих статей довольствия. Планировавшееся изначально дальнейшее использование бронепалубных крейсеров, базирующихся на Цусиму, на судоходных путях между Японией и Кореей неожиданно оказалось недостаточно действенным средством.

У разведки появились сведения, что японцам удалось скрытно протащить к Чемульпо армейский конвой под охраной крейсеров «Нанива», «Такачихо» и старых кораблей седьмого боевого отряда контр-адмирала Ямада. Хотя эти транспорты были каплей в сравнении с потребностями армий маршала Оямы, проводка конвоя показала возможность снабжения войск на континенте через корейские порты даже под носом у всего русского флота.

Имелись достоверные сведения, что в Симоносеки, Модзи, Сасебо и Нагасаки стоят в ожидании отправки десятки судов с грузами для войск на материке. Причем их число быстро растет, так как все неохраняемые перевозки пока приостановлены специальным распоряжением морского министра, а грузы продолжают прибывать как из Европы и Америки, так и из японских портов тихоокеанского побережья и внутреннего моря.

Из Гонконга и Шанхая поступили известия о возможном открытии в ближайшее время новых кредитов для Токио английскими и американскими банками, что позволит японцам скупать уже не грузы, а целиком груженые пароходы. Предполагается вести их часть пути из Европы под английским флагом и под управлением английских команд, а на заключительном отрезке маршрута даже под эскортом английских крейсеров.

При этом конечным пунктом маршрута по бумагам должен был быть Вей-Ха-Вей. От него до Дальнего буквально рукой подать, так что этим пароходам совершенно ничего не стоит просто свернуть не туда. Суда планировалось передавать под управление японского экипажа уже в порту разгрузки.

При успешной реализации противником этой схемы снабжения перехватить их будет невозможно, а вероятность вызвать международный скандал в случае такой попытки будет невероятно высокой. Предотвратить подобное развитие ситуации могли только дипломаты, но они явно не хотели ввязываться в баталии с джентльменами.

В то же время базирование на Цусиму крупных кораблей было связано с серьезным риском из-за постоянных набегов японских миноносцев, шхун и паровых катеров, начавших активно ставить мины по ночам. Прикрывавшие их миноносцы и истребители всегда уходили от прямого боя, но не упускали случая напасть исподтишка. Опыт подобного противостояния после Порт-Артура у японцев был весьма богатый.

Ожидавшегося всеми аналитиками штаба Тихоокеанского флота оставления противником своих баз на юге Кореи с захватом нами Цусимы так и не последовало. Несмотря на фактический обрыв их коммуникаций, японцы и не думали уходить, наоборот, начав укрепляться там по-настоящему, подтягивая войска. Даже свои поврежденные крейсера они не увели в Сасебо или еще куда-то, начав ремонтировать их прямо под носом у засевшего в Озаки всего русского флота с его миноносцами и подводными лодками. Даже демонстративные и неожиданно результативные действия подводников, на которые особенно рассчитывал Рожественский, не дали желаемого результата.

Впрочем, результат все же был. Крупные японские корабли возле Цусимы не появлялись. Отмечались проходы на большой скорости бронепалубных крейсеров и отрядов миноносцев и истребителей в зоне видимости с береговых постов или аэростатов, но в общем и целом активные действия в светлое время суток велись только малоценными боевыми единицами и на приличном расстоянии, что заметно облегчало положение русских.

В условиях полной пассивности противника, ограничившегося ночными вылазками легких сил, пострадавшие в артиллерийском бою большие корабли Тихоокеанского флота России исправляли повреждения в более-менее спокойной обстановке, находясь на рейде Озаки, а для производства сложных работ переходя в Такесики.

Поскольку возведение главных береговых укреплений в ключевых точках обороны Цусимских островов было почти закончено, а строительство противодесантных позиций и дальнейшее совершенствование главных фортификаций могло продолжаться и после ухода флота, было решено все же увести эскадру во Владивосток. Там было гораздо больше возможностей для полноценного ремонта и обеспечения всем необходимым.

Крейсера планировалось также отзывать из рейда уже в ближайшее время. Их базирование на Цусиму с уходом флота становилось слишком рискованным, а действия на торговых путях с опорой на временную угольную станцию на островах Рюкю были бы явно недостаточно эффективными. К тому же оккупация рейда Наха в любом случае скоро перестанет быть тайной.

Тогда пункт снабжения придется делать «кочующим», к тому же постоянно охраняемым, что еще более снизит эффективность действий крейсеров и надежность их обеспечения припасами. Исходя из этих предпосылок, планировалось, что они пойдут с флотом, чтобы прикрывать отход поврежденных кораблей, а затем защищать наши новые растянутые коммуникации вдоль корейских берегов. Иного выхода, кроме глухой обороны и крейсерской войны непосредственно из Владивостока, казалось, не было.

Предстоящий переход, затем довольно длительный ремонт, формирование конвоя – все это займет массу времени и даст возможность японцам опомниться и очень хорошо приготовиться. А все наши дальнейшие действия легко предсказуемы. Нужно будет вести конвой на Цусиму. Вести снова с боем и новыми потерями! При таком раскладе, без гарантии успешной доставки снабжения, флот быстро и гарантированно должен был потерять боеспособность. Возможно, уже окончательно.

В этой ситуации штаб командующего искал варианты развития достигнутого успеха. Решено было, воспользовавшись захватом рейда Наха, максимально активно развернуть крейсерскую войну в Тихом океане, как это планировалось изначально. Имевшие теперь недобор топлива «Днепр» и «Терек» отправили в глубокий рейд к восточному побережью Японии с промежуточной бункеровкой на Окинаве, где обосновался Добротворский со своими крейсерами и трофеями. Но этого было явно недостаточно, чтобы заставить микадо начать мирные переговоры. К тому же это никак не влияло на обстановку вокруг Цусимы.

Когда на «Орле» получили телеграмму о трофейных картах, совершенно неожиданно для всех оказалась вполне исполнима одна из чисто теоретических проработок походного штаба. Рожественский тут же распорядился организовать доставку документов на Цусиму и созвал срочное совещание командиров и флагманов. Он предложил более детально проработать возможные варианты форсирования Симоносекского пролива и последующей атаки Осакского залива, исходя из предположения, что нам теперь будет известен весь фарватер, примерное расположение фортов крепости Бакан и проходы между возможными минными полями.

Это мероприятие, при его успешной реализации, позволит, не теряя темпа общего наступления, решить проблемы со снабжением Цусимы, избежав нежелательного генерального сражения. Но для достижения успеха предполагаемую операцию против Симоносеки и Осакского залива нужно было провести в ближайшее время. Иначе будет потерян эффект внезапности, и японцы могут исправить свои ошибки, допущенные ранее. Особенно в части береговой обороны.

Атака портов Симоносекского пролива и его форсирование крупными силами, с последующими активными действиями у японского тихоокеанского побережья неминуемо отвлекут весь боеспособный флот противника на восток. При этом, в случае успешного прорыва, у русского флота будет большая фора по времени, так как узкий и извилистый пролив с мелководным фарватером можно достаточно быстро и надежно блокировать, что вынудит преследователей терять время на его расчистку или путь в обход. В данном случае в обход значило обогнуть остров Кюсю с юга, на что потребовалось бы не менее суток. За это время эскадра будет уже далеко.

Серьезной схватки с береговыми батареями в случае форсирования пролива никак не избежать, но скопившиеся в нем многочисленные войсковые транспорты явно достойны того, чтобы к ним прорваться с боем. По этому поводу Рожественский даже пошутил, сказав, что, ловя пароходы оптом, прямо в портах, угля спалим в разы меньше, чем гоняясь за ними по морю, перехватывая поштучно.

В то же время, уже пройдя пролив, открывалось направление на Осакский залив, с достаточным запасом времени. А после атаки Кобе и Осаки имелись два варианта отхода: либо на юг вокруг острова Кюсю обратно на Цусиму с последующим отступлением всеми силами во Владивосток, либо на север с прорывом через пролив Цугару и дальнейшим прорывом во Владивосток или форсированием проливов Курильских островов с последующим прорывом через пролив Лаперуза. По заверениям инженерного корпуса эскадры, кратковременный океанский переход все корабли, даже поврежденные броненосцы, гарантированно выдержат.

В обоих вариантах все японские силы с большой долей вероятности будут оттянуты далеко от Цусимы, так как игнорировать такой удар противник явно не сможет без катастрофического ущерба для престижа страны. Воспользовавшись этим, можно будет провести на острова несколько судов с войсками, продовольствием и боеприпасами из Владивостока или Гензана под прикрытием отряда Энквиста и наших легких сил, остающихся в Озаки и Такесики.

Теоретически штурм Симоносекского пролива, или пролива Коммон, как его называли японцы, был теперь вполне выполним, но при обязательном условии непротиводействия главных сил японского флота в первой стадии операции, по крайней мере до начала атаки Симоносекского порта. Крепость Бакан, по докладам разведки, не имела современных орудий, а ставить мины в активно используемом проливе с сильными переменными приливными и прочими течениями никто не решится. Хотя даже в этом случае при форсировании узкого фарватера, прикрытого фортами с тяжелыми батареями, без потерь не обойдется.

Но риск все же признавался приемлемым. Для сдерживания противника на начальном этапе должна быть проведена предварительная показательная атака подводными лодками основных фарватеров у Фузана и Мозампо. К тому же вражеский флот теперь был все время у нас на виду, так что считалось, что сюрпризы, подобные тому, что был у Цусима-зунда, исключались.

Помимо военной целесообразности этой операции существовал еще и гораздо более важный ее политический аспект. Разгром крупнейших и, несомненно, очень хорошо охраняемых японских портов Симоносеки, Модзи и промышленного района Кобе – Осака должен будет серьезно подорвать престиж Страны восходящего солнца на мировой арене и ослабить японскую экономику, заодно показав всему миру, кто в японских водах хозяин. А это уже, вполне возможно, заставит микадо искать мира.

Правда, при формировании экспедиционного корпуса для действий в Тихом океане неизбежно придется ослабить гарнизон Цусимских островов, так как больше флоту войск взять просто негде. Это, по мнению Рожественского, можно будет компенсировать дальнейшим повышением огневой мощи береговой обороны путем насыщения наиболее угрожаемых позиций скорострельной артиллерией. Либо прикрыть побережье полевыми гаубицами и устаревшими тяжелыми и шестидюймовыми мортирами, снятыми с владивостокских фортов и развернутыми на закрытых со стороны моря позициях, позволяющих простреливать прибрежные воды на десантоопасных участках навесным огнем. Всю дополнительную артиллерию планировалось доставить с конвоем.

Войска, изъятые из обороны Цусимских островов, в случае их невозврата обратно, впоследствии должны были быть быстро замещены прибывающими из европейской части страны пополнениями. Причем обязательно регулярными, хорошо обученными, полностью боеспособными и укомплектованными частями.

В окончательном варианте операции Тихоокеанский экспедиционный корпус Российского Тихоокеанского флота, комплектуемый войсками цусимского гарнизона, должен был состоять из флотского добровольческого батальона, бравшего Такесики, и тридцать второго полка восьмой восточно-сибирской дивизии. Этот полк в полном составе прошел ускоренный курс подготовки к высадке на необорудованный берег еще под Владивостоком и поэтому считался наиболее подходящим для предстоящего дела.

Для усиления им придавался батальон добровольцев из экипажей транспортов «Изумруда» и «Владимира Мономаха», с тремя десантными пушками и шестью пулеметами, снятыми с этих крейсеров. Кроме того, десанту передавались все имевшиеся на Цусиме легкие горные орудия калибра 64 миллиметра и большая часть боекомплектов к ним. Предполагалось также широкое использование десантных рот со всех кораблей.

Десантные части и их снабжение начали спешно собирать в Озаки, чтобы затем быстро загрузить на отзываемый из так и не начавшегося рейда в Тихий океан «Терек», как только он придет с Окинавы. Несмотря на огромные размеры коммерческого крейсера, всем войскам на нем будет явно тесно, поэтому «Уралу» было приказано, не дожидаясь его прихода, начать принимать на борт пехоту и пушки. При этом обязательным условием было сохранение возможности использования воздухоплавательного парка в полную силу.

Предполагаемая теснота в палубах пароходов-крейсеров была вынужденной и временной мерой. В дальнейшем часть пехоты и все отряды, комплектуемые личным составом флота со своей артиллерией, должны были при первой же возможности перейти на вспомогательный крейсер «Днепр», когда тот присоединится к эскадре после выполнения уже приготовленного штабом для него специального задания.

К моменту, когда «Днепр» доставил карты и прочие трофейные бумаги с Окинавы, совещание шло уже вторые сутки. За это время были в общих чертах подготовлены боевые приказы для Добротворского, вспомогательных крейсеров и пароходов-угольщиков. Потратив около часа на изучение карт, проверку их по уже имевшимся сведениям от агентов, пленных и полученных от подводников и на окончательную доработку плана операции, в конце концов, утвердили один из предварительно проработанных вариантов. Командиру крейсера-гонца вручили секретные пакеты и отправили обратно.

Одновременно на Окинаву по беспроволочному телеграфу передали приказ бронепалубникам готовиться к выходу на соединение с флотом и не пользоваться радио, чтобы не выдать место стоянки, а во Владивосток приказ срочно готовить конвой из быстроходных судов с грузами для цусимского гарнизона. Также было приказано начать разоружать форты на острове Русском, свозя пушки с них в порт. Но поскольку в шифрованной телеграмме, да еще и по беспроволочному телеграфу, все сообщить было просто не реально, в главную базу также пришлось снарядить гонца.

На следующий день, уже в вечерних сумерках, на закончившем разгрузку пароходе «Иртыш» во Владивосток отправили офицера связи со срочными распоряжениями для коменданта крепости, а также с телеграммами, в том числе императору.

Воспользовавшись штормовой погодой, большой трансокеанский пароход легко прорвал блокаду и вышел в чистые от противника воды севернее Цусимы. Из соображений скрытности перехода скалы Лиан-кур и остров Дажелет он обошел восточнее и, держа на протяжении всего перехода максимальный ход, благополучно достиг Владивостока, доставив секретную корреспонденцию.

Там его уже ждали. Начальник владивостокского порта контр-адмирал Греве немедленно отдал все необходимые распоряжения о погрузке судов и формировании конвоя, а комендант крепости генерал-лейтенант Казбек распорядился начать отгрузку старых пушек и их артиллерийских парков. Хотя сам и не мог точно представить, зачем флоту могли понадобиться в срочном порядке гвардейские полки из столицы, тяжелые осадные и гаубичные батареи и завалявшиеся на складах, давно списанные горные пушки Барановского.

Единственное, что полностью соответствовало, в его понимании, потребностям флота на далеких Цусимских островах – это запрос на все имевшиеся в наличии стодвадцатипудовые шестидюймовые осадные орудия, ограниченно пригодные для береговой обороны, а также на большой запас снарядов к ним и всем другим пушкам, уже имевшимся на Цусиме. Соответствующий список прилагался, но те цифры, что там были указаны, перекрывали все мыслимые расходы артиллерийских припасов в пять, а то и в восемь раз.

Генерал-лейтенант Казбек имел достаточно четкое представление о нормах отпуска снарядов на полевые и крепостные батареи, поэтому счел, что столь серьезный запас потребовался, вероятно, потому, что все, что уже было отправлено с флотом, ушло на дно вместе с потопленными японцами пароходами. И теперь голодная пехота сидит там с пушками, но без снарядов. А поскольку ни о какой встрече отправляемых в сопровождении всего одного старого крейсера и двух номерных миноносцев судов отрядами Небогатова, Йессена или Рожественского ни в полученном по радио сообщении, ни в доставленных пароходом бумагах не было ни слова, решил, что дела у флота совсем плохи.

Но только что полученный письменный приказ наместника, подтверждавший полученное ранее по радио распоряжение о разоружении фортов, изрядно нервировал коменданта, считавшего, что всей сухопутной обороной крепости командует только он. Снимать пушки с готовых капитальных оборонительных позиций казалось ему чрезмерным. Особенно теперь, когда флотские, судя по всему, «сели в лужу». С этим злополучным приказом он отправился к вице-адмиралу Бирилеву.

Но тот не нашел никакой крамолы в перевозке пушек с тыловых позиций обороны, каковыми теперь считались старые форты острова Русский, на Цусиму. Для успокоения генерала он посоветовал отправить в столицу запрос на новые пушки взамен отдаваемых флоту, добавив, что такого старья уже не пришлют, так что крепость окажется только в выигрыше.

Более комендант не решился оспаривать распоряжения удачливого наместника императора, и, поскольку в телеграмме, а потом и в письменном приказе с Цусимы указывались конкретные, весьма сжатые сроки проведения работ по демонтажу устаревших мортир, который он до сих пор всячески откладывал, немедленно отдал необходимые распоряжения. А вечером даже поехал лично проконтролировать начало их исполнения.

Несмотря на то что о содержании штабной почты с Цусимы знал довольно узкий круг лиц из штаба крепости и флота, а своими впечатлениями о прочитанном комендант вообще ни с кем не делился, слухи о критическом положении предпринятой наместником южной экспедиции распространились по городу невероятно быстро. После возвращения в свой кабинет генерал-лейтенанта Казбека начали донимать журналисты, задававшие подозрительно заковыристые вопросы. Звонил комфлота Бирилев, также страдавший от чрезмерного внимания прессы и весьма неприятно удивленный ее информированностью.

Об истинных масштабах этих слухов стало известно уже к ночи, когда начальник разведывательного отдела штаба Тихоокеанского флота капитан второго ранга Русин положил на стол коменданта депешу одного из многих расквартированных в городе иностранных корреспондентов, взятую с телеграфа. Правда, уже после отправки ее адресату. Поскольку постоянного дежурства офицеров разведки на телеграфе еще не было, о ней стало известно только из ежедневного отчета, предоставляемого служащими.

Некий Бруно Аткинсон передавал в редакцию своей газеты в Шанхае сильно видоизмененный список загружаемых на транспорты материалов и в несколько раз увеличенное количество отправляемых именно на Цусиму судов. А также сведения о якобы имевших место случаях отказа капитанов пароходов следовать на Цусиму без охранения и требованиях получить расчет немедленно.

Объяснить столь быстрое получение, хотя и искаженной, информации о формируемом караване именно на Цусиму каким-то писакой генерал-лейтенант Казбек не смог. С его слов был быстро составлен список всех, ознакомленных с последними телеграммами и приказами, после чего Русин удалился.

* * *

Согласно полученному с возвращением «Днепра» боевому приказу окинавские угольщики должны были отправить один пароход в Сайгон с депешами для князя Ливена, а остальные покинуть рейд Наха сразу, как закончат бункеровку пароходов-крейсеров. После чего следовать в район ожидания севернее островов Бородино, где ждать дальнейших инструкций до 15 июля. Если за это время новых распоряжений не будет, следовать в Сайгон. Всем призам, кроме «Малазиен», приказывалось отправляться во Владивосток в обход Японии в общем строю немедленно по готовности выйти в море, а французу – держаться вместе с угольщиками. На не задействованные в бункеровке пароходы возлагалось несение дозорной службы.

Большие вспомогательные крейсера, по плану операции, предполагалось использовать как быстроходные войсковые транспорты, а не эскадренные угольщики. В связи с этим «Тереку» было приказано прервать бункеровку и срочно возвращаться на Цусиму для погрузки войск, а «Днепр» должен был догрузиться углем до полных ям, не заваливая эмигрантские палубы, и следовать к проливу Бунго, где предполагалось встретиться с флотом. На переходе ему следовало вести поиск возможных пароходов-контрабандистов и японских судов, следующих на материк вокруг Кюсю.

Крейсера первого ранга в полном составе задействовались в атаке портов пролива Симоносеки. Но никакого предварительного сосредоточения сил не планировалось. Они должны были присоединиться к эскадре уже на заключительном этапе броска к проливу, пройдя ночью вдоль западного берега Готских островов и обойдя остров Икисима с юга. Попутно предполагалось атаковать прибрежные японские коммуникации от Симоносеки к Сасебо и Нагасаки.

Это – вместе с захватом Окинавы, о чем противнику уже, возможно, известно, и с действиями «Днепра» – должно было создать у японцев впечатление отвлекающих маневров юго-восточнее Цусимского пролива, в Тихом океане и южнее Кюсю, в то время как с Цусимы на север будет прорываться сильно охраняемый конвой пустых транспортов. Это, в свою очередь, отвлечет блокадные силы, дежурившие по ночам вблизи Цусимы, от направления на Симоносеки. Начало операции назначили на третье июля. Но тут коррективы внесла погода.

Юго-восточный ветер продолжал усиливаться и к рассвету 30 июня развел приличную волну. Усилились дождевые шквалы. В бухте Наха на западном берегу Окинавы, прикрытой от ветра островом, волнения не было, так что погрузка угля шла полным ходом. Когда «Днепр» прибыл на рейд, крейсера первого ранга уже развели пары и были готовы к выходу в море. Получив пакет с боевым приказом, Добротворский созвал на совещание командиров всех крейсеров и пароходов.

Совещание продлилось более двух часов, после чего крейсера двинулись к Цусимскому проливу. Бронепалубники шли экономическим ходом. «Терек» ушел еще накануне, после получения по радио приказа из Озаки о его срочной отправке. Он грузился первым и успел не только принять полный запас в угольные ямы, но и частично завалить другие, приспособленные под топливо помещения.

Шторм продолжал набирать силу. Уже после обеда Добротворский решил отправить на Цусиму запрос о подтверждении точек рандеву, в условиях испортившейся погоды. Но ответа не было. Так шли в штормовом море до вечера, когда станция «Олега» сквозь фон помех начала принимать невнятные обрывки телеграмм. Вскоре в этих телеграммах, повторявшихся каждые полчаса, удавалось разобрать уже по нескольку слов. Передававшая депеши станция была аналогична тем, что устанавливались на русском флоте.

Незадолго до полуночи смогли наконец сложить весь текст депеши. В ней говорилось, что из-за шторма начало операции переносится на два-три дня. Добротворскому приказано возвращаться на Окинаву и бункероваться там, ожидая дальнейших инструкций. С «Олега» отправили квитанцию о получении, сообщив также, что «Терек» должен был достичь Цусимы еще к утру этого дня, и начали разворачивать отряд на обратный курс. Вскоре с Цусимы пришел условный сигнал, что депеша получена, и радиопозывной «Терека». Это означало, что он на месте.

После прихода «Терека» в Озаки на него сразу начали свозить войска, но тут выяснилось, что часть эмигрантских палуб занята углем. Его уже перегружали в несколько освободившихся после перехода угольных ям, но весь «излишек» там явно не мог поместиться. Получалось, что в таком состоянии он сможет принять лишь чуть более батальона пехоты с тяжелым вооружением, то есть менее половины назначенных на него войск.

Поскольку погода окончательно испортилась, начало операции перенесли на несколько дней, что дало возможность выгрузить лишний уголь на береговой склад. Внеплановые работы растянулись больше чем на двое суток, после чего в авральном порядке снова принимали войска и вооружение.

Пехоте предстоял новый «круиз» в тесноте и с минимальным комфортом, но теперь еще и в грязи. Вычищать угольную крошку и пыль, оставшуюся в нижних палубах, начали только выйдя в море. Раньше для этого просто не было времени. В этом, без особого принуждения со стороны команды, активно участвовали все «пассажиры», что несколько отвлекло их от собственных ощущений. Хотя отголоски стихшего шторма еще слегка раскачивали огромный корпус крейсера, с непривычки вызывая неприятные спазмы желудков и слабость в ногах, болтаться на волнах среди разъедающей легкие и кожу угольной пыли никому не хотелось.

Крейсерам после разворота идти на юг было труднее, так как приходилось бороться с тяжелой встречной волной. Лишь к обеду первого июля достигли наконец острова Ихейя, лежащего в двадцати милях севернее Окинавы, и укрылись от шторма под его северо-западным берегом. Дав отдых экипажам до рассвета следующего дня и исправив некоторые штормовые повреждения, двинулись к Наха, куда прибыли к половине первого часа пополудни, тут же встав на бункеровку.

Пароходы и призы, к счастью, пережидали непогоду в бухте, так что никого догонять не пришлось. Признаков явного беспокойства со стороны противника пока также отмечено не было. Никаких подозрительных судов не появлялось. Шторм заметно слабел, но дождь по-прежнему лил стеной. В таких условиях, учитывая достаточно долгое пребывание на вражеской территории, можно было в любой момент ожидать появления противника, причем крупными силами.

Добротворский приказал, по возможности, держать артиллерию в готовности к бою. Поскольку видимость была отвратительной, все дальние наблюдательные посты и их линии связи снимались, заменяясь не занятыми в работах пароходами, курсировавшими севернее и западнее бухты, чтобы иметь возможность всем отрядом и конвоем моментально покинуть стоянку в случае возникновения угрозы. Кроме того, он распорядился иметь под парами не менее четверти котлов на каждом из крейсеров, на всякий случай, невзирая на запредельную усталость машинных команд.

«Ливония», избавившаяся от груза и всплывшая много выше грузовой ватерлинии, уже привела себя в порядок и держалась северо-западнее, у входа на рейд, готовясь отправиться в Сайгон. На нее возложили обязанности брандвахты, усилив сигнальные вахты матросами с остальных пароходов. Крейсера встали к бортам «Китая» и «Олафа», принимая воду для котлов и бытовых нужд и машинное масло с швартовавшегося к ним поочередно «Метеора».

Все свободные от вахты в кочегарках и у пушек назначались на ремонтные работы, но их вскоре пришлось свернуть. Люди слишком устали. Командам дали десять часов отдыха, сократив вахты до двух часов. В это время малайцы из Сайгона начали восполнение потраченного топлива и прочих расходных материалов.

Для ускорения процесса к работам решили привлечь и филиппинцев, размещенных на «Ливонии». Но те потребовали оплатить свои услуги, так как считали, что дорогу домой уже отработали. Расходовать скудный бюджет судовых касс Добротворский запретил, поэтому с ними договорились о расчете выменянным у местных рисом и рыбой. Это всех устроило, и вскоре они также участвовали в угольном аврале и приемке провизии. К рассвету третьего июля ямы и кладовые были вновь полны, но приборку еще не начинали. Доверить это дело грузчикам никто не решился.

Едва закончилась приемка припасов, с «Ливонии» передали фонарем, что видят быстро приближающийся большой пароход на северных румбах. Он был заметно крупнее патрулировавшего в этом секторе «Оскара», прозевавшего его и подавшего условный сигнал прожектором уже после того, как нарушителя спокойствия обнаружили с внешнего рейда. Почти сразу после этого из мутной рассветной дождевой пелены на северо-востоке проявился силуэт быстро приближавшегося большого судна с двумя близко расположенными трубами и двумя мачтами.

Он направлялся к входу в бухту, явно зная фарватер. На всех броне-палубниках немедленно сыграли боевую тревогу, начав срывать парусиновые чехлы с орудий и наводя их на незнакомца. Рубили швартовы и давали ход, пытаясь перехватить внезапно появившееся судно до того, как оно станет удирать. Началась всеобщая суматоха и свалка.

Однако довольно быстро все прояснилось. С парохода передали фонарем позывные «Кореи» и запросили место для стоянки рядом с «Малазиен», сообщив, что имеют важный пакет для начальника отряда. Еще даже не ошвартовавшись к борту француза, с «Кореи» спустили шлюпку, тут же двинувшуюся к «Олегу», вставшему на якорь неподалеку.

* * *

Учитывая неудовлетворительные условия работы радиосвязи, что могло серьезно повлиять на организацию атаки в самом начале и привести к непредсказуемым последствиям в дальнейшем, было решено продублировать доставку всех распоряжений старым проверенным способом. Необходимость этого вполне подтвердилась при первом боевом развертывании всех разбросанных по морям отрядов. Для избежания «накладок» Рожественский выслал на Окинаву транспорт «Корея», как связной пароход с дополнительными инструкциями и приказом бронепалубным крейсерам быть в условленной точке готовыми к атаке пятого июля к шести часам утра.

Попутно на нем отправили сводный, а точнее надерганный почти повзводно, батальон из состава 32-го полка с легким вооружением для последующей пересадки на «Днепр» (все, что успели найти в Озаки до выхода в море). В сплошной суматохе тех дней, сопровождавшейся неизбежным бардаком с документацией и снабжением, погрузка войск была проведена в авральном порядке без уведомления армейского командования еще только формирующегося экспедиционного корпуса. Это заметно смягчило вопрос перенаселения жилых палуб на остальных пароходах-крейсерах, позволив разместить там запланированное число штыков, но зато перемешало войска, нарушив их организацию и вызвав заметные трудности при последующей высадке.

На обратном пути «Корея» должен был доставить жизненно необходимые трофейные тяжелые полевые пушки и моторные катера, а также машинное масло, керосин, бензин из недр наливного транспорта «Метеор» на осажденную Цусиму. Изрядный запас своих и трофейных бочек подо все это имелся на борту. Считалось, что после перенесения активных боевых действий на другую сторону Японских островов плавание в районе Цусимы будет сравнительно безопасным, и большой пароход сможет прорваться обратно в Озаки без эскорта.

Как только Добротворский получил пакет, он снова созвал совещание. Тем временем на всех крейсерах его отряда продолжалась подготовка к походу. Окончательно исправляли штормовые повреждения, смывали угольную пыль и грязь. Экипаж «Кореи», не теряя времени, приступил к перегрузке крупповских гаубиц и боеприпасов, доставляемых обратными рейсами шлюпок и собранных из них грузовых плотиков, отвозивших пехоту с ее имуществом на «Днепр». Трофейные катера перевели на буксире, так как не удалось запустить их двигатели. Не нашлось специалистов, хотя топлива было в избытке.

Спустя два часа «Днепр» уже вышел в море. Почти сразу после него «Олег», Богатырь», «Аврора» и «Светлана» также покинули рейд Наха. Отсалютовав флагами своим угольщикам и трофеям, они встали в колонну с «Олегом» во главе и двинулись на север. Приказ командующего был доведен до всех командиров и старших офицеров крейсеров и совместными усилиями доработан, исходя из фактической обстановки в отряде. Считалось, что все учтено и все готовы, однако вскоре начались неприятности, вынудившие крейсера разделиться.

Глава 2

Еще при возвращении на Окинаву на «Олеге» начали снова сдавать котлы. Во время угольной погрузки провели кое-какие работы с запорной арматурой и заменили часть водогрейных трубок, где это было возможно. Но полностью восстановить их работоспособность не смогли. И вот теперь, хотя для экономии угля отряд шел пока далеко не полным ходом, на флагманском крейсере вскоре пришлось разводить пары во всех котлах, иначе он не мог держать эскадренные 12 узлов.

К обеду пришлось загасить по одному котлу в первой и третьей кочегарках, а в остальных пока удавалось держать пар, хотя трубки лопались, порой сразу по несколько штук. Вскоре стало ясно, что «Олег» не сможет держать предписанные 15 узлов при прорыве вдоль Готских островов. Скрепя сердце в сорока милях южнее островов Данджо Добротворский перешел на «Богатырь», так как должен был командовать отрядом, а «Олег» занял место в хвосте колонны.

От мысли отослать его обратно на Окинаву отказались, так как почти весь запас трубок был уже израсходован, и устранить неполадки было возможно только в базе, а промедление с ремонтом грозило полной потерей возможности передвигаться самостоятельно. Планировалось, что «Олег», идя след в след за своим отрядом, пройдет в его «тени» до пролива Ики, преодолев японские дозорные линии, после чего повернет к Цусиме.

Если удастся удержать ход в пределах 12 узлов, то большую часть пути можно преодолеть еще ночью. Это, с большой долей вероятности, позволит крейсеру самостоятельно достичь Цусимы, учитывая тот факт, что появляться непосредственно у цусимских берегов японцы все еще не решаются. Даже если до рассвета и не удастся довести крейсер до наших берегов, после начала штурма Симоносеки, когда все японские силы будут брошены на восток, шансы на благополучное завершение плавания были все же достаточно большими.

Перейдя в хвост колонны, «Олег» сразу начал заметно отставать. Как стемнело, шедшие впереди три оставшихся боеспособными крейсера быстро пропали из вида. Злополучные трубки меняли на ходу. При ремонте котла № 4 кочегары Подгайло и Письменный залезли в еще горячий котел и выполнили все работы, вскоре введя его снова в работу[65]. Но, несмотря на то что машинная команда «Олега» делала все возможное, чтобы увеличить скорость, она постепенно снижалась сначала до 13 узлов, а потом и еще меньше.

Тем не менее крейсер благополучно продвигался вперед. Контактов с противником не было. Удачно выйдя в просвете дождя к южной оконечности острова Фукуэ, по уже хорошо знакомым береговым ориентирам удалось точно определить свое место, оказавшееся в двенадцати милях восточнее ожидаемого. Учтя поправки, проложили новый курс, огибавший прибрежные скалы, и продолжили движение.

Около трех часов утра пятого июля, когда уже повернули от северных Готских островов к Цусиме, станция беспроволочного телеграфа «Олега» начала принимать шифрованные японские телеграммы. Их становилось все больше, а передатчик был где-то совсем рядом. Сигнальные вахты были заменены и удвоены, орудия заряжены. Все так же временами находил дождь, резко сокращавший и без того плохую видимость. Вокруг никого не было. Так шли до рассвета.

Едва начало светать, дождь кончился. С юга шла тяжелая океанская зыбь, порывистый юго-восточный ветер слабел. Вдруг в 03:51 позади правого траверза всего в 15 кабельтовых были обнаружены силуэты двух одинаковых однотрубных двухмачтовых кораблей, шедших параллельным курсом.

Примерно в 02:30 с «Нанива» и «Такачихо», шедших на усиление японских дозоров у Симоносекского пролива, в разрыве дождевых шквалов на кормовых углах левого борта был обнаружен трехтрубный крейсер, пробиравшийся на север-северо-запад от острова Ошима. Контр-адмирал Уриу. приказал развернуться и ложиться на параллельный курс, приготовившись к бою. Вскоре русского снова удалось обнаружить и надежно опознать. Это был бронепалубный башенный крейсер «Олег» или «Богатырь». Об этом тут же отправили шифрованную телеграмму, получив приказ следить за ним и сообщать о его маневрах. Почти до самого рассвета, скрываясь от русских за их же дымом, «Нанива» и «Такачихо» вели наблюдение.

Обнаружив и опознав японцев, «Олег» первым открыл огонь, стреляя носовыми плутонгами по головному «Наниве», а кормовыми по «Такачихо». Японцы ответили, начав подрезать корму, чтобы поставить русский крейсер под продольный огонь.

Видимость быстро улучшалась, но над водой пока еще держалась дымка. Ветер разгонял остатки ночной сырости и тумана. Вскоре начались попадания с обеих сторон. «Олег» был вынужден часто менять курс, чтобы не позволить японцам громить себя с острых кормовых углов. Тогда в 04:10 японцы разделились. «Нанива» остался висеть на правом траверзе, ведя частый огонь всем бортом, а «Такачихо» начал уходить под корму, стреляя носовыми залпами.

До мыса Коозаки оставалось всего восемь миль, но боевое маневрирование увело русский крейсер много восточнее. Японский перекрестный обстрел был очень мощным и эффективным. Русские пушки замолкали одна за другой. Полноценно отвечать «Олег» мог только «Наниве», обстреливая вертевшегося за кормой «Такачихо» лишь из кормовой башни, стрелявшей заметно реже казематных и палубных пушек.

«Нанива» тоже получал попадания, и его огонь несколько ослаб, но увеличивать дистанцию японцы не спешили, стремясь нанести максимальный ущерб. В 04:22 «Олег» получил попадание 152-миллиметрового снаряда в корму, от чего нарушилась работа телемотора рулевого привода, и крейсер покатился в неуправляемую циркуляцию вправо, прямо на «Наниву».

Японцы сначала приняли это за попытку тарана, начав маневр уклонения. Но быстро разобрались, в чем дело, вернувшись на прежний курс, резко усилив обстрел и начав приближаться. Попадания в «Олега» участились, начались пожары. В то время как русским комендорам стрелять в продолжающемся развороте было затруднительно.

Починить руль удалось лишь через десять минут, когда крейсер описал полный круг. Для исправления повреждения истратили три пуда глицерина, залив его в восстановленную магистраль. Положение было критическим. Носовую башню заклинило, кормовая действовала только на ручном управлении. Половина палубных и казематных пушек вышла из строя, начались сильные пожары в корме и на рострах. А японцы все наседали. Из-за пробоин в трубах упала тяга, и ход снизился до десяти узлов. Крейсер с большим трудом мог управляться.

В 04:38 из-за мыса Коозаки, видневшегося на западе на расстоянии уже меньше четырех миль, показались большие шапки дыма. Еще несколько дымов быстро приближались со стороны бухты Миура. Восстановив управление, «Олег» продолжал отходить на запад. В этот момент «Нанива» расходился с ним контркурсом правым бортом на расстоянии всего в шесть кабельтовых. Едва ворочавшаяся кормовая башня дала двухорудийный залп, легший под самым бортом японца. Даже без бинокля было видно, как всплески от этих двух снарядов окатили шкафут «Нанивы». Без сомнения, снаряды легли в ватерлинию.

Оба эти снаряда были фугасами, что спасло японцев от более тяжелых последствий. «Нанива» получил две пробоины ниже ватерлинии в нижней яме правого борта первой кочегарки, уже почти пустой. Ее, а через разодранную осколками переборку и соседний такой же бункер, быстро затопило, начав заливать и верхнюю яму, где угля не было. Вода разливалась вдоль скоса бронепалубы и над ней, вызвав крен в пятнадцать градусов. С большим трудом дальнейшее затопление удалось остановить. «Такачихо» сопровождал поврежденный флагманский крейсер до Икисимы. Радио вышло из строя из-за повреждений, что не позволило мало пострадавшему «Такачихо» принять участие в дальнейших событиях.

То ли повреждения от этих попаданий оказались достаточно серьезными, то ли не желая иметь дело с тем, кому принадлежали приближающиеся большие дымы, японцы начали отходить на восток, продолжая обстрел, пока снова не хлынул дождь. «Олег» активно маневрировал и стрелял в ответ, но попаданий больше не добился, сам получив еще два снаряда, один из которых проделал большую пробоину в подводной части левого борта в нижней угольной яме второго котельного отделения, которую быстро затопило. От этого возник крен на левый борт в пять градусов, и через пробоины в корме теперь заливало жилую палубу. Затопления в корме удалось остановить, заделав течи и дыры подручными средствами, но с креном справиться не удавалось.

Дойдя до Коозаки, с «Олега» увидели, что большие дымы, спугнувшие японцев, принадлежали двум небольшим трофейным пароходам из состава тральных сил Озаки, которые встревоженные приближавшейся перестрелкой поднимали пар в котлах, чтобы покинуть опасный район. Трофейный японский уголь жутко дымил.

От Миура подошли три номерных миноносца. Когда японские крейсера совсем пропали из вида, начали формировать походный ордер, для перехода в Озаки. На «Олеге» к тому времени удалось остановить распространение воды, и он мог уверенно держать десятиузловой ход. Пожары взяли под контроль, но дым еще густо валил из офицерских кают и со шкафута. В голову строя вышли оба парохода, поставившие трал, за ними двинулся крейсер, а миноносцы держались восточнее, пока огибали южную оконечность Цусимы, чтобы прикрыть от возможных японских атак.

Затем они перешли на левый борт крейсера, держась в полутора-двух милях западнее, и так провожали его до Цусима-зунда. При этом в трале, буксируемом пароходами, когда уже приблизились к форту Гоосаки на пять с половиной миль, взорвалась мина. После чего небольшой караван вышли встречать еще две пары тральщиков-миноносок, благополучно приведших «Олега» в Озаки, где он встал к борту «Камчатки» для ремонта.

* * *

Расставшись с «Олегом», Добротворский продолжал гнать оставшиеся три крейсера на рандеву с флотом. Для компенсации вынужденной задержки ход увеличили, вскоре достигнув острова Фукуэ. Когда впереди по курсу на несколько секунд сверкнул яркий свет, на шедшей в голове колонны «Авроре» решили, что это маяк Таманоура, на западной оконечности острова Фукуэ. Всех удивило, что он работает в военное время. Ход снизили, передав сообщение о близости земли дальше по отряду. На других крейсерах этого света не видели из-за дождя.

Начав склоняться влево, чтобы обогнуть скалистый мыс, на котором стоял уже не видимый в темноте маяк, обнаружили справа по борту в просвете дождя куполообразный островок. Возле маяка такого островка не должно было быть. Судя по описанию в лоции, это был остров Буро, лежащий у мыса Таишозаки, почти в четырех милях от предполагаемой точки нахождения отряда. Об этом немедленно сообщили на остальные корабли, внеся соответствующие поправки в штурманские прокладки.

В этот момент за кормой замыкавшего строй «Светланы» была обнаружена неясная тень, двигавшаяся на юго-запад. Что это было за судно, разглядеть так и не удалось. Оно, не проявляя беспокойства, быстро скрылось из вида. Это сильно встревожило Добротворского. Он распорядился внимательно следить за радиоэфиром и забивать любые близкие передатчики немедленно. Но пока все было тихо.

Огибая юго-западную оконечность Фукуэ, удалось надежно определиться по горе Хошияма, подтвердив уже известную невязку места. Никаких признаков беспокойства противника по-прежнему не было. Оставив по правому борту едва угадывающуюся за пеленой дождя двугорбую тень острова Сагано, еще совсем недавно бывшего временным приютом для всей эскадры, отряд продолжал быстро продвигаться на север-северо-восток, вдоль западного побережья Готских островов.

Потеряв время на возню со своим бывшим флагманом, Добротворский теперь вынужден был наверстывать. Дальнейший курс проложили к маяку Сиросе. Чтобы прибыть на место вовремя, было приказано держать семнадцатиузловой ход. Тяжелее всех в этой гонке приходилось «Авроре», как изначально самой тихоходной. Но с момента переезда командира отряда со своим штабом на «Богатыря», оказавшись головным в колонне, крейсер капитана первого ранга Егорьева уверенно держал свое место и предписанную скорость.

Мглистая погода, временами переходящая в мелкий дождь, не позволяла уточнять свое место астрономическим способом. Чисто случайное определение координат по юго-западной оконечности Фукуэ было пока единственной привязкой на всем переходе в условиях порывистого бокового ветра, попутной зыби – отголоске стихающего сильного шторма и добавившихся теперь еще и течений, малоизвестных и порой даже разнонаправленных в прибрежных водах.

Снижать скорость было нельзя, оставалось надеяться на штурманское чутье и зоркость впередсмотрящих. Наблюдение за горизонтом и морем под бортом, а особенно прямо по курсу велось постоянно, причем сигнальщики и впередсмотрящие сменялись каждые полтора часа, пока глаз не успевал «замылиться» в ночной мгле, разбавленной дождевыми разводами. Возможно, именно это и спасло крейсера от гибели.

Когда в начале двенадцатого часа ночи с четвертого на пятое июля только что заступивший на пост впередсмотрящий на баке «Авроры» заорал, что видит маяк прямо по курсу, а сразу за этим и буруны справа по носу, в ходовой рубке успели перевести ручки машинного телеграфа на «стоп машина», а затем сразу же на «полный назад» левой машине, переложив руль до упора влево.

Благодаря принятым мерам, крейсер успел уклониться влево, с лихим креном пройдя на расстоянии прямой видимости торчавших из воды двух скал в виде гигантских зубов, на большей из которых возвышалась белая башенка маяка. С палубы и мостика был прекрасно виден прибой, окутывавший белой пеной этот разломленный островок, и уходящий от него на северо-запад риф, постепенно понижавшийся до уровня моря. Это мог быть только маяк Сиросе.

Державшиеся позади крейсера так же круто положили лево руля и избежали мели. Благодаря большой дистанции между кораблями, столкновений тоже не было, хотя строй смешался. По расчетам штурманов маяк должен был остаться правее, в стороне от курса отряда. Вероятно, дрейф от ветра оказался меньше предполагаемого, а от течений, наоборот, больше.

Чтобы безопасно обогнуть рифы, отряд развернулся на северо-запад, держа малый ход и ведя постоянный промер глубин. Выйдя на глубокую воду, снова построились в кильватер, начав вскоре склоняться к востоку, постепенно выйдя на исходный северо-восточный курс. Опять дали полный ход, стремясь компенсировать новую задержку. Неожиданное маневрирование у маяка увеличило общее отставание от графика выдвижения на исходные позиции почти до часа, наверстать которое до соединения с главными силами флота крейсера так и не успели.

Приблизившись к проливу Хирадо, ход снизили. Сразу обнаружили неизвестное судно, шедшее без огней в пролив. Преследовать его не стали. Справа по борту проплывали тени островов Икитсуки и Азуши-Ошима. Скоро впереди открылся островок Футагами, лежащий уже на входе в пролив Кии. Его обогнули с юга, обнаружив в отдалении справа несколько судов, двигавшихся в направлении селения Хирадо, на северной оконечности одноименного острова. Их тоже не трогали, боясь спугнуть возможную добычу впереди.

Когда справа по курсу открылся остров Мадара, взяли чуть левее, войдя в пролив Кии. Теперь со всех крейсеров наблюдали вокруг интенсивное судоходство из малых каботажных пароходов и парусников всевозможных типов и размеров. Воды между мысом Коямазаки на южной оконечности острова Икисима и островами Мадара и Какара у южного берега пролива были буквально забиты судами, шедшими как от Симоносекского пролива, так и к нему. Все они двигались с погашенными ходовыми огнями, зато навигационные знаки на берегах самого пролива горели, хотя и вполнакала.

Быстро втягиваясь в промежуток между островом Икисима и рифами Хенджима и Куджима, лежащими на севере, и островами Модара и Кокора – на юге, все еще не обнаруженные противником, крейсера открыли ураганный огонь на оба борта по множеству хорошо видимых целей, не используя боевое освещение. В проливе сразу началась паника. Навигационные огни на берегу погасли. Кто-то пускал сигнальные ракеты, но ответного огня не было. Результатов собственной стрельбы разглядеть не удалось из-за ночной тьмы и большого хода крейсеров. Все наблюдатели были ослеплены вспышками первых же выстрелов, что вынудило снова заменить сигнальные вахты.

Но, форсируя самую узкую часть пролива, с «Богатыря» и «Светланы» наблюдали не менее пяти парусных и паровых судов на отмелях вдоль берегов Кокоры и скалах Хенджимы, часть из которых горела, освещая море и собратьев по несчастью вокруг. Кроме этих пятен света, все остальное полностью скрывалось в ночной тьме. Воды пролива совершенно опустели. Вероятно, все, кто здесь был, оказались либо на рифах, либо уже на дне. Заниматься спасательными работами и сбором пленных не стали. Времени для этого не было.

Как только русские начали стрелять, оказавшаяся у них на пути японская мелочь из прибрежного каботажа поспешила укрыться под берегом. Вспышки выстрелов были хорошо видны и позволяли определять, где находятся источники опасности. Но они приближались довольно быстро, вынуждая суетиться свои потенциальные жертвы.

В результате пароход «Рюхо-Мару» в 578 тонн, везший среди прочих грузов еще и керосин в жестяных банках, выскочил на камни Хенджимы. Часть этих жестянок раскатилась и была раздавлена другими грузами. От случайной искры керосин загорелся. Оказавшиеся рядом несколько рыбацких и каботажных судов тут же занялись спасением экипажа аварийного судна. Их надстройки и мачты ярко озарялись отсветами пожара.

Более никто не затонул. Еще три судна получили незначительные повреждения от обстрела, но, благополучно отстоявшись под берегом, самостоятельно продолжили движение с рассветом. Какими силами было произведено нападение на пролив, японцы так и не поняли. С атакованных транспортов и береговых постов сообщали о пяти больших кораблях или даже более.

Когда, немного погодя, в отсветах горящих судов слева показался остров Орано с горой Нукаяма, обнаружили световую сигнализацию с вершины горы. Одновременно начали принимать знаки японского телеграфирования по радио. Сигнал был сильный, видимо, станция находилась совсем рядом. Крейсера вошли в море Дженкай-Нада, громко заявив о себе.

Сыграли дробь артиллерии, оставаясь по-прежнему в готовности к немедленному открытию огня. Кранцы первых выстрелов пополнялись по усиленной норме, а сигнальные вахты удвоили и лишний раз «накачали» на предмет повышенной бдительности. Пушкарям вставили «фитиль» за стрельбу до сигнала ревуна, что привело к ослеплению верхней вахты, старший артиллерист лично прошел по плутонгам, напоминая правила ночного боя.

Хотя, покинув опасные в навигационном отношении воды, держали максимально возможный ход, к назначенному времени все равно не успели. Это привело к тому, что броненосцы Рожественского были вынуждены начать штурм Симоносеки без поддержки скорострелок своих бронепалубников и без надежной авангардной разведки, так как рассвет застал их в виду неприятельского берега еще до того, как Добротворский достиг назначенной точки рандеву.

Уже занявшие исходные позиции для решающего броска «Орел» и «Бородино», в сопровождении нескольких вспомогательных кораблей и отряда контр-адмирала Небогатова под прикрытием отвлекающих действий минных сил флота в заливе Вакамацу, приблизились вплотную к северному устью Симоносекского фарватера пятого июля, как только начало светать.

Глава 3

Японские дозорные силы у Цусима-зунда были атакованы вечером четвертого июля. В начале седьмого часа пополудни пять русских номерных миноносцев бросились на дежурившие у входных створов истребители первого отряда. Поскольку «Акацуки» находился в ремонте в Мозампо, капитан первого ранга Фудзимото, начальник отряда не решился ввязываться в бой с превосходящими силами противника и предпочел отступить к корейским шхерам, за остров Ару-сому, а затем вдоль берега к северо-востоку.

До того как село солнце, с его кораблей видели дымы крупных паровых судов на востоке, двигавшиеся вдоль цусимского берега к Окочи, о чем все время телеграфировали в Мозампо по радио. Установить численность и состав обнаруженных сил не позволяли русские миноносцы и истребители, атаковавшие всякий раз, как японцы пытались приблизиться. Все прилегавшие к Цусимским островам воды просматривались с русских аэростатов, постоянно висевших над Озаки и Окочи. Возможно, именно по их наводке и действовали контрминоносцы, так как при начале сближения они неизменно оказывались на пути Фудзимото.

Радиотелеграфированию никто не мешал, но эфир буквально трещал от множества отправляемых обоими противниками телеграмм. В конце концов, японцы были вынуждены отступить, так как обнаружили перископ подводной лодки в непосредственной близости от головного в строю «Харусаме». Резким маневром и сосредоточенным огнем из всех стволов артиллерии атаку удалось предотвратить, но телеграмма об этом контакте перед самым закатом вынудила отказаться от немедленного использования тяжелых кораблей для перехвата русского флота, предположительно покидавшего ловушку Цусимы, в которую он сам залез.

Вместо этого в море были высланы все наличные минные силы – от паровых катеров с подрывными зарядами и древними шестовыми минами и минами заграждения до истребителей и миноносцев, даже с минимальными запасами топлива и воды. Чтобы не мешать им, дозорные линии севернее Цусимы в Корейском проливе временно сворачивались. Всем судам, задействованным в этих дозорах, предписывалось укрыться в Фузане и бухте Унковского.

Вскоре после заката был установлен боевой контакт с русским головным дозором, наткнувшимся на катера и шхуны отряда «Кокутай», покинувшего Фузан полтора часа назад. Яростная стрельба из скорострелок и пулеметов, далеко разносившаяся над водой, дала достаточно надежный ориентир для всех остальных японских отрядов, начавших стягиваться к северо-западной оконечности Цусимы.

Звуки боя и вспышки орудийного огня постепенно смещались к северу, притягивая к себе все новые японские силы. Но поскольку на кораблях отряда «Кокутай» не имелось никаких средств связи кроме флажного семафора и сигнальных фонарей, точно прояснить обстановку не удавалось до половины десятого вечера.

Лишь когда в бой на ближней дистанции ввязались истребители капитана первого ранга Фудзимото, стало известно о больших кораблях, прорывающихся на север от Озаки под прикрытием миноносцев и истребителей. Атаковать их не удалось, но было достоверно установлено, что они способны поддерживать высокий эскадренный ход и ведут точный огонь из скорострельных противоминных и среднекалиберных орудий.

Поскольку боевым освещением они не пользовались, контакт был вскоре потерян. Уже глубокой ночью из Мозампо вышли все три броненосных крейсера, а также «Акаси» и «Цусима». К ним присоединились пять вспомогательных крейсеров из состава дозорных сил, после чего японцы двинулись вдоль корейского берега на северо-восток, чтобы с рассветом перехватить русских и навязать им бой, если те все же уцелеют после ночных атак.

Ускользнуть на этот раз у них шансов не было. Для страховки решено было поднять по тревоге и всемерно усилить дозоры у Симоносеки и залива Вакамацу, так как ожидались отвлекающие атаки легких сил или русских крейсеров на этих направлениях. Но из-за трудностей со связью, после потери Цусимы и проходивших через нее кабельных телеграфных линий, исполнить это распоряжение удалось лишь после полуночи.

К этому времени с Икисимы уже сообщили по радио об интенсивной стрельбе в проливе Ики и наблюдаемых всполохах пожаров. Затем все стихло. По сведениям сигнальных постов, противник значительными силами атаковал прибрежное судоходство в проливе, после чего скрылся в неизвестном направлении. Это сообщение, благодаря двум авизо, занявшим позиции на линии между Окиносимой и Фузаном и исполнявших роль ретрансляторов, дошло до Мозампо по радио даже быстрее, чем по проводной телеграфной линии из Сасебо через Чемульпо.

Среди множества донесений о действительных и ложных контактах с неизвестными судами в Цусимских проливах, а также восточнее и даже южнее, совершенно незаметно проскользнул доклад о нарушении работы телеграфной линии Кагосима – Окинава – Формоза, что было, по всей вероятности, делом рук ушедших с Цусимы к югу русских больших вооруженных пароходов. Этот рапорт вполне укладывался в теорию активных отвлекающих действий крейсеров противника, поэтому тревоги и немедленных ответных действий не вызвал. Ограничились продлением запрета судоходства в тех водах, переданным в Гонконг, Шанхай и Манилу.

Охранявшие коммуникации южнее Готских островов крейсера «На-нива» и «Такачихо» вечером четвертого июля получили приказ выдвигаться в район между островами Окиносима и Икисима, для прикрытия восточных дозоров от возможных отвлекающих атак. Около трех часов ночи с «Нанива» была получена шифрованная телеграмма о том, что обнаружен русский башенный крейсер, пробирающийся к Цусиме от Готских островов. Контр-адмирал Уриу получил приказ следить за ним, после чего связь с его кораблями была потеряна.

Нападение на суда в проливе Ики, обрыв телеграфа, потом этот крейсер – все это по-прежнему было похоже на попытки отвлечь внимание от главного направления, поэтому всерьез не воспринималось. Главные силы японцев продолжали выдвигаться к Мацусиме, для перехвата противника, который, как считалось, прорывался на север. О результативности минных атак пока ничего не было известно, кроме того, что второй и третий отряды «Кокутай», имевшие с ним контакт, понесли потери, не добившись результатов.

А между тем севернее Цусимы, после пары коротких яростных перестрелок, все совсем стихло. Миноносцы, получившие приказ передвинуться к северо-востоку, впустую резали своими острыми форштевнями ночные воды Японского моря. Лишь перед самым рассветом были обнаружены быстро отходящие на север большим ходом крупные суда, но сблизиться для атаки или хотя бы опознать их не удалось, так как они изменили курс и вновь пропали в темноте.

Утро началось с потока панических телеграмм из залива Вакамацу. Вскоре после рассвета, когда еще держался густой туман, в штаб действующей эскадры в Мозампо по радио пришла телеграмма теперь уже с сигнальной станции на острове Осима о доносящихся с запада звуках артиллерийского боя. А спустя два часа по телеграфу пришло известие о нападении на залив Вакамацу. Поскольку там были замечены только миноносцы, это сначала тоже не вызвало беспокойства. Хотя сразу уточнить ситуацию по радио не удавалось. Оба ретрансляционных авизо телеграммы принимали, но дальше к востоку связи уже не было.

Прошло совсем немного времени, и снова по проводным линиям пришло сообщение из крепости Бакан о нападении на северное устье Симоносекского фарватера. А из района севернее Цусимы новостей все не было. Сначала это также считали отвлекающим маневром хитрого лиса Рожественского, обеспечивающим его прорыв во Владивосток. Но очень быстро стало ясно, что отвлекающими были все предыдущие его действия.

* * *

Как только начал стихать шторм, Рожественский приказал готовить тральные партии к очистке фарватеров. Хотя всерьез завалить минами прилегающие к Цусима-зунду воды японцы еще не успели, риск нарваться на шальную мину или даже целую минную банку все же был достаточно велик.

За прошедшее со штурма Цусимы время на всех кораблях очистили днища от водорослей и моллюсков, перебрали и отрегулировали машины, провели щелочение котлов. Приняли полные запасы топлива и усиленные почти до двух норм боекомплекты скорострельных орудий. Ящики с трехдюймовыми снарядами были рассованы практически по всем углам. Эскадра увозила с собой весь запас 75-миллиметровой шрапнели, так как основными целями корабельной артиллерии в предстоящей операции должны были стать береговые батареи.

Штормовая погода дала небольшую передышку экипажам, попутно предоставив время, чтобы освободить дополнительные помещения для размещения войск на «Тереке». В то же время у штаба появилась возможность более детально проработать предстоящую операцию. Совещания старших офицеров кораблей и флагманов шли чуть ли не круглые сутки. После появления дальнобойной нарезной артиллерии ни в одном флоте мира даже не думали атаковать защищенные мощными фортами проливы и расположенные в них охраняемые порты. И, тем более, не начинали столь серьезного дела без предварительного сосредоточения сил.

Но у русских на это просто не было времени. В штабе Рожественского опасались, что японцы могут резко усилить береговую оборону исходя из полученного урока у Майдзуру и Цусимы. Несмотря на огромный риск, на который шел Тихоокеанский флот в этом деле, шансы на достижение большого тактического успеха с далеко идущими перспективами, пусть и ценой серьезных потерь, были достаточно высоки. В то время как сбережение флота, в свете складывающейся общей военной и политической ситуации, сводило на нет все прежние победы и гарантированно вело к проигрышу в стратегической перспективе.

Посылка быстроходных транспортов-гонцов к крейсерам на Окинаву и во Владивосток увеличивала вероятность того, что удастся добиться согласованных действий всех участвующих в операции боевых групп и своевременной посылки конвоя со снабжением, но поскольку подобного никогда ранее не практиковалось, всех терзали большие сомнения. Слишком от многого зависел успех. И в первую очередь, от внезапности нападения на решающем направлении, поэтому большое внимание уделялось соблюдению строжайшей секретности и тщательно спланированным отвлекающим действиям.

В общих чертах окончательный план был таков. Ближе к ночи четвертого июля при помощи трех уже разгрузившихся быстроходных транспортов «Джина», «Воронеж» и «Калхас», прикрываемых всеми минными силам, планировалось имитировать попытку прорыва флота с Цусимских островов на север во Владивосток или Гензан. Для большей убедительности каждый пароход должен был тянуть за собой по две баржи на длинных буксирных концах.

Эти баржи, груженные японским углем, пролитым машинным маслом, смешанным с керосином и подожженным перед началом движения, должны были дымить за весь флот. Открытого огня сваленный в кучу японский уголь не давал, а вот дымил после такой проливки изрядно. Это проверили опытным путем, попутно выяснив, что обычная портовая баржа выгорает и идет ко дну только после шести часов использования. Двенадцативесельного деревянного баркаса, груженного бочками с таким углем, хватает на полтора, максимум два часа. Железный держится несколько дольше.

Пока пароходы будут имитировать выход флота, миноносцы и истребители при помощи указаний с аэростатов будут гонять японских соглядатаев, не давая им разоблачить обман. Как стемнеет, транспортам следовало утопить баржи и налегке полным ходом прорываться на север под непосредственным прикрытием наших номерных миноносцев, активно действующих против дозорных сил противника и отходящих затем к бухте Миура.

Все шесть имевшихся у Тихоокеанского флота эсминцев должны будут обеспечивать дальнее прикрытие при выдвижении пароходов севернее Цусимы, а с темнотой скрытно совершить бросок на северо-восток к эскадре, покинувшей Озаки вечером и обогнувшей Цусиму с юга. Однако еще до того, как эсминцы соединятся с броненосцами, им предстоит на рассвете атаковать японские суда в заливе Вакамацу.

Таким образом, первой задачей истребителей после выхода из Озаки было прикрыть номерные миноносцы и вместе с ними не допустить прорыва легких разведочных сил противника к отвлекающему конвою, чтобы не позволить раскрыть обман. А второй – уже после ночного рывка на юго-восток и достижения залива Вакамацу отвлечь японские дозоры от северной части судоходного фарватера Симоносекского пролива.

Изначально, учитывая важность обеих задач, планировалось усилить минные отряды «Жемчугом». Но от этого отказались, чтобы избежать возможного «дружественного огня» в ночных свалках на короткой дистанции. Кроме того, оставлять броненосцы совсем без крейсерского прикрытия на переходе от Цусимы до Симоносеки не решились.

Косвенным усилением отвлекающего отряда должны были стать действия подлодок. Еще утром, в крайнем случае днем, если позволит погода, к острову Корджедо для демонстрации планировали отправить одну или две лодки, чтобы сковать действия главных сил японцев хотя бы на первое время и вынудить их убрать из проливов крупные корабли.

Несмотря на опасную близость передовых японских баз, шансы на успех прорыва конвоя были достаточно большими. Пока японцы, учтя присутствие подлодок, собирают силы для атаки наших пароходов, уже стемнеет. А ночью можно будет оторваться от противника, используя большой ход разгруженных судов.

В это время вся эскадра, обогнув Цусиму с юга, стремительным броском на восток достигает исходных рубежей для штурма Симоносекского пролива. Бронепалубные крейсера с Окинавы должны были подойти туда самостоятельно и выйти на связь с истребителями и главными силами. В отправленных с пароходами приказах Добротворскому все было расписано достаточно подробно, так что в дополнительных инструкциях он не нуждался. Ну а дальше уже бой покажет.

Вероятность незаметно проскочить до самого фарватера считалась достаточно большой. Предполагалось, что с началом выдвижения на север наших отвлекающих судов с Цусимы японцы полностью закроют судоходство в проливах Кии, Хирадо и из Симоносеки в направлении портов южной Кореи. Действия крейсеров должны будут их дополнительно простимулировать к этому.

Далее, если удастся обеспечить скрытность выдвижения главных сил, истребители отправляются в залив Вакамацу и действуют по плану, в то время как броненосцы и крейсера начинают атаку северного устья западного рукава Симоносекского фарватера, выбранного основным для прорыва через пролив.

До рассвета эскадра должна была соединиться с крейсерами на исходных рубежах для атаки, построиться в боевой порядок и изготовиться к штурму укреплений. Начать форсирование пролива планировалось, как только удастся надежно определиться по береговым ориентирам. Учитывая его значительную протяженность, продвигаться по фарватеру предстояло с максимальной быстротой, чтобы не позволить японцам заблокировать узкую часть.

С началом штурма истребителям надлежало прекратить действия в заливе Вакамацу и сразу атаковать возможные японские дозорные суда в самом проливе у южной оконечности острова Хикошима. После чего двигаться впереди главных сил для ведения разведки береговой обороны по пути движения эскадры и для пресечения попыток перекрыть фарватер действиями из портов Симоносеки и Модзи, располагавшихся в самом проливе.

С утра 4 июля отложенные из-за непогоды приготовления к выходу флота были возобновлены. Контрольное траление регулярно проводилось русскими и ранее, поэтому не должно было встревожить противника. Движение японских дозорных судов достаточно плотно контролировалось сетью наших береговых наблюдательных постов, а по мере улучшения видимости и ослабления ветра еще и с вновь поднятых в Озаки и Окочи воздушных шаров.

Подлодки «Сом» и «Фельдмаршал граф Шереметев», единственные способные на тот момент выйти в море, покинули Озаки сразу после обеда, двинувшись на северо-запад. Планировалось достигнуть корейских шхер в надводном положении и, пройдя в таком виде вдоль берега у главных японских фарватеров бухты Чинхе, обеспечить свое обнаружение береговой обороной противника, после чего скрытно покинуть неприятельские воды. Но вскоре после выхода тяжелой зыбью, шедшей с океана, на «Соме» сорвало лист обшивки надстройки в корме. Это вынудило подлодку срочно вернуться в базу. «Шереметев» продолжал поход в одиночку. Однако вскоре и на нем из-за ударов волн вышли из строя приводы носовых горизонтальных рулей. С большим трудом удалось исправить повреждение, но до темноты добраться до острова Корджедо уже не успевали.

К тому же пришлось погружаться, так как с юга показались дымы и мачты нескольких кораблей. Вскоре стало ясно, что дымы идут прямо на лодку. Ведя постоянное наблюдение через перископ за приближающимися кораблями, командир «Шереметев» лейтенант Заботкин маневрировал для выхода в атаку. Когда в них опознали три японских истребителя, он стал действовать осторожнее, лишь на время поднимая перископ, чтобы не выдать себя раньше времени.

Но видимо, из-за волн при одном из всплытий под перископ лодку выбросило на поверхность. Хотя над водой показалась лишь рубка, и то ненадолго, этого оказалось достаточно. Немедленно начатый обстрел заставил уйти на глубину, отказавшись от продолжения атаки. Когда стрельба прекратилась, в перископ было видно только уже удалявшиеся большим ходом японские корабли. Однако, несмотря на сорвавшуюся атаку, главная цель похода была достигнута. Противник теперь знал, что наши лодки в море.

* * *

До начала улучшения погоды японцы не показывали никаких признаков беспокойства. Когда во второй половине дня 3 июля в еще штормовом Корейском проливе вновь появились их дозорные вспомогательные крейсера, они все время держались на приличном расстоянии от западного побережья Цусимы, не пытаясь приблизиться.

С утра 4 июля вспомогательные крейсера появились снова, но по-прежнему не проявляли излишнего любопытства, не став препятствовать начатым тральным работам. Сменившие их, по мере улучшения погоды, три истребителя также держались достаточно далеко от берега, ограничившись наблюдением за устьем Цусима-зунда.

Судя по всему, последовавшая вечером атака этого дозора нашими миноносцами не стала для японцев чем-то из ряда вон выходящим. Не было отмечено никакого всплеска активности в переговорах по беспроволочному телеграфу. Такое уже случалось и раньше, причем не однажды. Не приняв боя, противник охотно отошел за остров Ару-Сому. Его не преследовали, но продолжали наблюдать с аэростатов, сообщая обо всех маневрах. Когда эти же три истребителя попытались приблизиться к Цусиме, но уже севернее, их снова встретили, заставив отвернуть. К этому времени отвлекающий конвой уже начал свое движение, и его дымы наверняка были видны японцам.

Они начали активный радиообмен, явно клюнув на наживку. Скоро с шара над Окочи сообщили, что наблюдают движение паровых судов северо-восточнее и восточнее Цусимы в направлении отвлекающей группы. Из-за большой дальности и начинавшихся сумерек определить типы приближающихся судов не удалось, но шли они не быстро. До заката насчитали уже пять вымпелов, шедших с разных румбов примерно в пятнадцати – девятнадцати милях курсом на северо-восток. Их скорость была определена в десять, максимум двенадцать узлов, так что до темноты они никак не успевали выйти к конвою.

Когда в 19:40 с «колбасы» висевшей над Озаки, сообщили, что южнее и западнее Цусима-зунда воды пусты, из пролива между двумя половинками Цусимы начали вытягиваться броненосцы и крейсера. Следуя за парой трофейных пароходов, шедшей, на всякий случай, с тралом по уже протраленному фарватеру, отмеченному вехами, эскадра вытянулась в длинную колонну, медленно продвигаясь на запад по кратчайшему расстоянию до безопасных в минном отношении вод.

Ход вынужденно держали не более пяти узлов, так как тральная пара на большее была не способна. Под парами сначала держали только котлы для этого хода, поэтому дыма было не много. Сильнее дымили лишь броненосцы береговой обороны да «Наварин», имевшие старые огнетрубные котлы, которые нужно было долго раскочегаривать. Насколько было видно с эскадры, горизонт был пуст. Аэронаблюдатели это подтверждали.

Расставшись с тральщиками за стометровой изобатой, все так же не спеша повернули на юг, постепенно ускорившись до девяти узлов. Уголь использовали только отборный боевой, чтобы меньше дымить. Почти достигнув южной оконечности Цусимы, начали поднимать пар во всех котлах, готовясь дать полный ход. Быстро темнело.

Благополучно обогнув мыс Коозаки, расстались с последними двумя сопровождавшими эскадру пароходами, оставшимися под мысом до особых распоряжений, и двинулись к Симоносеки. Обмениваться любыми световыми сигналами было запрещено. Отставшим по техническим причинам судам предписывалось возвращаться в Озаки самостоятельно. Временами находил дождь. С юго-запада шла тяжелая зыбь, быстро начавшая слабеть, как только миновали остров Икисима, оставшийся где-то справа милях в десяти от эскадры.

Около полуночи с юга стали слышны звуки выстрелов. Почти сразу радиостанции всех кораблей начали принимать телеграммы, идущие японским кодом. По нескольким удачно взятым пеленгам определили, что часть неприятельских передатчиков работает к югу от эскадры, на небольшом расстоянии, где по расчетам должны были находиться наши крейсера, но от них никаких известий пока не было. Согласно отправленному им с «Кореей» боевому приказу, они должны были сообщить по радио о встрече с крупными силами противника, если таковая произойдет, но бронепалубники молчали.

После недолгого раздумья решили продолжать движение, предположив, что это Добротворский добрался до японского прибрежного каботажа, который все же не остановили, и теперь береговые посты подняли тревогу. Вскоре с замыкавшего строй «Донского» доложили, что видели слабый отблеск света. Возможно, это был дозорный пароход, прошедший большим ходом позади эскадры куда-то на юг-юго-восток. Наши корабли с него, похоже, не обнаружили. Вскоре в той стороне, где он скрылся, блеснул луч прожектора, но сразу же погас, лишь быстро скользнув вдали по горизонту.

Море становилось все спокойнее. Дождь совсем прекратился. Уже на рассвете на «Орле» приняли короткую кодированную депешу от Матусевича, в которой сообщалось, что он находится западнее входа на фарватер, видит брандвахтенный пароход у северной оконечности Айношимы. Его отряды направляются в залив Вакамацу и пока не обнаружены противником. Ему дали «добро», сразу получив квитанцию о получении. Пока все шло по плану. Боевое развертывание для штурма было почти закончено, только крейсера еще не появились, и никто не знал, где они.

Глава 4

В начале шестого утра главные силы достигли точки общего сбора в море Хибики-нада, западнее северного устья Симоносекского фарватера, примерно в пяти милях к северо-западу от низменного островка Оншима. Матусевич к этому времени уже хозяйничал в забитом мелкими парусниками заливе Вакамацу, о чем сообщил телеграммой еще в 04:58. Это подтверждалось быстро разгоравшимся заревом в мглистой юго-восточной части горизонта. Его было достаточно хорошо видно, хотя броненосцы Рожественского находились от Вакамацу более чем в десяти милях. В штабе не могли понять, что там могло так хорошо и быстро разгореться.

Но, несмотря на столь эффектное начало, общая ситуация была далеко не радужной. Добротворский явно опаздывал, и от него по-прежнему не было известий, так что авангарда атакующей колонны, по сути, просто не имелось. Однако откладывать далее начало атаки было уже нельзя. Пик прилива миновал почти два часа назад, и вода начала убывать. Утренняя дымка быстро редела, и вполне возможно, что эскадру уже обнаружили с берега.

С учетом всего этого промедление было непозволительно, так как быстро сужало возможности для маневра и лишало нас главного козыря – внезапности. Кроме того, в случае дальнейшей задержки переменные приливно-отливные течения в самом проливе могут сильно осложнить дело. Единственный шанс на успех был только в том случае, если удастся уложиться в короткий промежуток перемены направления течений.

Чтобы прояснить ситуацию, Добротворского вызвали по радио, сразу получив ответ, что он на подходе, готов к выполнению поставленной задачи, но будет не ранее чем через полчаса. Узнав об этом, Рожественский приказал начать штурм немедленно. Использовать крейсера, как планировалось изначально, уже не получалось, поэтому их новой задачей становилась закупорка пролива. Вместо головы штурмовой колонны они едва успевали занять место в ее хвосте.

Эскадра быстро набирала ход, перестраиваясь в боевой порядок. С мостика «Орла» постоянно шли флажные и световые семафоры с изменениями в боевых задачах отрядам в связи с непредвиденными обстоятельствами, а на «Урале», начали поднимать шар. Место наблюдателя в корзине снова занял лейтенант Большов, как самый опытный из всех.

Когда аэростат достиг высоты шестьсот метров, стали хорошо видны возвышенный южный берег Симоносекского пролива и вершина горы Конзумакияма на южной оконечности острова Футодзима, лежавшего в пяти милях к северу от входа в западный, почти прямой и самый широкий рукав фарватера. По переданным с шара пеленгам на береговые вершины флагманский штурман Филипповский точно определил место, с удовлетворением отметив, что невязка не превышает одной мили.

Берега и прибрежные острова пока закрывало утренним туманом но, получив надежную привязку, можно было уверенно вывести эскадру на фарватер. Лейтенант Большов сообщил также, что в направлении острова Хикошима, лежащего на самом изгибе пролива, видны дымы нескольких паровых судов, а в стороне Вакамацу поднимается огромный дымный шлейф, быстро разрастающийся и ярко подсвеченный заревом серьезных пожаров снизу.

На юго-западе хорошо просматривались дымы трех больших кораблей, идущих большим ходом, сходящимся с эскадрой курсом примерно в семи-восьми милях от хвоста броненосной колонны. В том, что это были пропавшие крейсера, никто не сомневался. Но, судя по дымам, их было только три, а не четыре, как должно было быть в отряде Добротворского. Похоже, что-то серьезное стряслось с нашими крейсерами, но прояснение этого вопроса решили отложить до присоединения отряда.

* * *

Капитан второго ранга Матусевич, назначенный старшим над обоими отрядами истребителей трехкорабельного состава, с вечера 4 июля обеспечивал секретность продвижения отвлекающего конвоя. Успешно отразив три попытки прорыва к охраняемым пароходам и потопив несколько мелких судов, все его миноносцы не получили повреждений. Даже уже после наступления темноты он еще полтора часа отбивался от подходящих с запада японских миноносцев и истребителей, совершенно потеряв из вида в ночи все три охраняемых судна, обрубивших буксирные концы дымовых барж и рванувших на север-северо-восток на полном ходу под эскортом номерных миноносцев.

Поскольку баржи к этому времени еще не догорели и тонуть не собирались, флагману всей группы эсминцев пришлось прикончить их огнем под ватерлинию в упор. На стрельбу сбежались остальные корабли отряда, что вызвало короткую, к счастью безрезультатную, перестрелку еще и с ними. Потом появились японцы. Причем один из двух небольших каботажных пароходов, успевших первыми, выкатился прямо на тонущие «имитаторы» и только потом был обнаружен и уничтожен. Второй, державшийся много дальше, успел скрыться, воспользовавшись сильным задымлением района боя. Что он успел разглядеть, никто сказать не мог. Следом за этой парой были другие, небольшие паровые и парусные суда. Сомнений в том, что все они военные, не было, поскольку каждый яростно отстреливался из мелких пушек или пулеметов.

Убедившись, что все баржи пошли ко дну, Матусевич еще какое-то время продолжал продвигаться с боем на северо-восток, не пропуская противника восточнее своего отряда. Впереди по курсу вскоре также началась канонада. Причем с использованием довольно серьезных калибров. То ли японцам все же удалось найти транспорты, то ли «сыны Ямато» ввели в дело свои крейсера, было не ясно. С эсминцев крупных целей до сих пор не видели. Зато всяких мелких судов, явно имевших агрессивные намерения, становилось все больше.

Хлопки скорострелок севернее Цусимы теперь практически не стихали. Строй эсминцев распался, и каждый действовал самостоятельно или в составе пары, на которые корабли были разбиты перед походом. В этих перестрелках повреждения получили «Бодрый» и «Громкий», но боеспособности поврежденные истребители не потеряли и сохранили ход.

Наконец, сочтя свою задачу на первом этапе выполненной, Матусевич подал условный сигнал ракетами и развернул оба отряда на юго-восток, держа ход в пятнадцать узлов, чтобы гарантированно не было факелов из труб. Номерные миноносцы по этому сигналу должны были еще какое-то время оставаться в этом районе, прикрывая отрыв истребителей на юго-восток и транспортов на север, после чего уходить в Окочи.

Оставляя за кормой периодически возобновлявшуюся перестрелку, эсминцы парами растворились в ночи. Никаких ориентиров вокруг видно не было. О близости Цусимы говорил доносившийся даже сюда свежим ветром запах преющего сена, смешивавшийся с «благоуханием» уже начавших гнить водорослей, выброшенных на берег штормом, и с каким-то необычным, кисловатым оттенком, вероятно от хвои цусимских сосновых лесов.

Острова вокруг Владивостока пахли совсем по-другому. Там преобладали ароматы полевых цветов, распространявшиеся на несколько миль, и специфический запах нагретой солнцем земли. Только теперь, когда миноносцы вышли из боя, на это обратили внимание. Раньше как-то все было не до того. Ни когда шли к Цусиме с десантом, ни потом, осваивая ее. Игравший в жилах адреналин заглушал все. Сейчас же, когда напряжение после схватки начало отпускать, вдруг неожиданно пришли в голову такие лирические мысли.

Собраться вместе среди все еще неспокойного моря миноносцам удалось лишь спустя почти два часа. К счастью, слабых отсветов использованных при этом пиронафтовых[66] фонарей противник не заметил. В течение ночи трижды уклонялись от встреченных судов, возможно из японских дозоров, но неважная видимость позволяла каждый раз избегать обнаружения. После полуночи ход увеличили, чтобы успеть до рассвета проскочить пролив.

Сигнальщиков в вороньих гнездах сменяли каждые полчаса, так как их сильно укачивало на зыби. В конце концов, решили вообще не посылать пока людей наверх, ограничившись усиленной вахтой на мостике. Когда по счислению были уже под японским берегом, зыбь пропала почти совсем. На фоне начавшего сереть восточного горизонта обнаружили с левого борта остров Футодзима. Его возвышенности было хорошо видно на фоне зарождавшейся зари. Со стороны пролива белой волной наползал туман. Определив примерно свое место, двинулись на юго-восток, к Оншиме, вскоре снизив ход и ведя постоянный промер глубин.

Еще до того, как ползущим навстречу туманом накрыло все вокруг, успели разглядеть острова Оншима и Айношима, а также небольшой пароход у северной оконечности Айношимы, у самого входа в фарватер, вероятно брандвахту. По взятым пеленгам определили точное место, прикинув по картам возможный маршрут дальнейшего движения. На эскадру отправили радио о достижении исходной точки для атаки залива Вакамацу и обнаруженном дозорном судне. Очень быстро получили разрешение на начало активных действий и отправили свою квитанцию.

Идя в тумане, в 04:15 повторно обнаружили Оншиму по правому борту в полутора милях. От него двинулись почти строго на юг, огибая скалы, лежавшие к юго-западу от Айношимы. Спустившись к югу почти на пять миль, повернули на восток-юго-восток, прямо на вход в залив Вакамацу. Имея точную штурманскую карту, копию трофейной, истребители шли глубинами от трех до четырех метров, к тому же прилив, как раз достигший максимума, добавлял еще пару футов воды под килем, так что плавание было достаточно безопасным.

Никаких дозоров с этого направления у Вакамацу не было, поэтому устья залива удалось достичь совершенно беспрепятственно к 04:45. Внезапно выскочив из дымки в плотном строю, обстреляли входившие и выходившие суда, а также обнаруженный под западным входным мысом брандвахтенный пароход, тут же загоревшийся.

С него отвечали, и то с большим опозданием и не долго, только две небольшие пушки. Но вскоре и они замолчали. Одна из двух выпущенных истребителями торпед угодила брандвахте в нос, окончательно прикончив. С берега вообще не прозвучало ни единого выстрела, лишь взлетело несколько сигнальных ракет, а вскоре где-то поблизости заработал японский беспроволочный телеграф. Мешать ему не стали. Прочитать текст кодированных телеграмм не удалось.

Разделавшись с брандвахтой и разогнав мелочевку в устье залива, оставили «Громкого» дежурить на фарватере. Остальные эсминцы на полном ходу ворвались в сам залив и атаковали целую толпу парусных суденышек всех размеров, курсировавших во внутренней акватории и стоявших на рейде или у причальной стенки селения Вакамацу. Огонь артиллерии дополнялся действиями абордажных команд, снабженных улучшенными «пехотными бомбочками» – гильзами от 47-миллиметровых патронов, заполненными пироксилином и оборудованными запалом, которые прикреплялись куском телеграфного провода к небольшим жестяным банкам с керосином.

Этот элемент экипировки призовых партий миноносцев был введен командирами кораблей именно для набега на залив Вакамацу, о котором было известно как о месте столпотворения мелких парусников, вывозивших преимущественно уголь с местных копей. Расход обычных подрывных патронов, а вместе с ними и времени, в предстоящем деле был бы неоправданно большим. А эффективность малокалиберной артиллерии при уничтожении даже малых деревянных судов вызывала серьезные сомнения. Тогда как взрывы таких поджигательных зарядов должны вызывать сильные пожары, гарантированно уничтожавшие любое мелкое парусное судно. На практике эффект оказался даже больше, чем рассчитывали. Вместо шумной отвлекающей операции получился форменный погром.

Вскоре после начала атаки артиллерию уже не применяли, ограничиваясь короткими пулеметными очередями по парусам только для принуждения к остановке и эвакуации экипажа. После того, как несколько первых шхун мгновенно превратились в огненные облака, японцы делали это весьма охотно. Истребителям оставалось только сблизиться и забросить на палубу покинутого судна зажигательный заряд, безо всяких переговоров и досмотров. Времени экономилась масса.

Поскольку рейд был буквально забит деревянной парусной мелочью, часть из которой к тому же шла груженной углем, гореть было чему. Юго-восточный ветер сносил неуправляемые горящие суда к причалам, где также начинало все гореть. Спустя всего полчаса западную часть залива заволокло густыми клубами дыма, в которых ярко сверкали всполохи пожаров, уже перекинувшихся на деревянные пристани и береговые постройки.

Однако большая часть парусников и несколько небольших пароходов отвернули в глубину залива, в сторону селения Явата, где у японцев был большой металлургический завод и, вероятно, имелась серьезная береговая оборона. Матусевич вознамерился было провести разведку японских укреплений в южной части залива, чтобы затем навести на завод броненосцы. После первого ошеломляющего успеха цель казалась вполне достижимой и очень заманчивой. Призвав сигналом к флагману гонявшиеся за парусниками истребители, начали углубляться в залив, но не успели.

В 05:30 с «Громкого» сообщили, что видят два крупных паровых судна, приближающихся к заливу с севера и северо-востока по фарватеру. Это точно были не наши, поскольку дымы эскадры, поднимавшиеся из тумана на северных и северо-западных румбах, было уже хорошо видно из вороньего гнезда дозорного миноносца.

Получив это известие, Матусевич приказал всем своим миноносцам срочно покинуть залив и продвигаться на восток, отправив телеграмму Рожественскому об успешной атаке Вакамацу. Тут же был получен приказ обеспечить разведку позиций береговой обороны на острове Хикошима и далее к востоку вдоль пролива и не допустить блокирования фарватера. Для поддержки к истребителям направлялся крейсер «Жемчуг». Это было весьма кстати, учитывая появление новых действующих лиц со стороны противника.

* * *

Быстро улучшавшаяся видимость вскоре позволила окончательно сориентироваться на месте по открывшимся даже для сигнальщиков на мостиках больших кораблей островам Оншима и Айношима. В остатках тумана русская эскадра закончила перестроение, воспользовавшись свободой маневра на глубокой воде.

Изначально планировалось вести бой по последним тактическим разработкам штаба, выделив группу разведки и выявления батарей из крейсеров, прикрываемую броненосцами береговой обороны, держащимися за ними в небольшом отдалении. Эти корабли с гораздо меньшей, чем у эскадренных броненосцев, осадкой могли более свободно маневрировать на мелководье под неприятельским огнем. Потом должна была идти группа подавления из новых броненосцев, следом, на солидном расстоянии, аэростатоносец и второй пароход-крейсер, охраняемые двумя старыми броненосцами. Они не должны были попасть под огонь береговых батарей и обеспечивали тыл эскадры от возможного появления флота противника.

Но из-за задержки Добротворского «заигрывающий» отряд получился неадекватно слабым и состоял всего из одного крейсера второго ранга. Двинутые ему в помощь малые броненосцы не успевали, так что после завершения перестроения возглавлял боевую колонну только «Жемчуг». На нем из-за собственного дыма, сносимого за корму, и тумана не видели семафоров с флагмана и на полном ходу ушли вперед, как и планировалось.

Но в назначенной точке рандеву крейсеров первого ранга с него не обнаружили. К этому времени он уже на пятнадцать кабельтовых опережал шедших за ним в строе левого пеленга «Ушакова», «Сенявина» и «Апраксина», выжимавших все из своих машин, но все равно отстававших. Туман почти совсем пропал, и все отряды теперь были видны.

В полумиле за малыми броненосцами дымили «Дмитрий Донской» и оба «бородинца», двигавшиеся компактной колонной. В миле позади эскадренных броненосцев двумя парами шли «Урал», «Терек» и прикрывавшие их с тыла пара старых броненосцев Небогатова. Вся штурмовая колонна растянулась в длину на четыре с половиной мили.

Быстро улучшавшаяся видимость теперь позволяла пользоваться флажным семафором для связи. Поэтому, даже не закончив перестроение, Рожественский распорядился довести до командиров всех кораблей последние данные о противнике, полученные от истребителей. После чего приказал увеличить ход до максимально возможных для старых броненосцев четырнадцати узлов, а головным кораблям идти вперед по способности, имея главной задачей – недопущение минирования фарватера и перекрытия его какими-либо другими средствами.

В 05:40 броненосцы первой волны достигли входа в канал. Навигационные знаки, вехи и буи, ограничивающие фарватер, были хорошо видны[67]. Ход снизили до десяти узлов, чтобы уменьшить риск аварий. Попутное течение добавляло к этой скорости еще пару узлов, одновременно осложняя управление. Малые броненосцы старались сохранить строй уступа, развернутого влево, чтобы иметь минимальную ширину строя, не теряя мощи носового огня отряда, так как предполагалось, что форты, охраняющие вход в пролив, будут прямо по курсу на северном и западном берегу Хикошимы или напротив этого острова на южном берегу пролива.

«Жемчуг», также снизивший скорость на мелководье, к этому времени уже огибал Айношиму, втягиваясь в западный рукав фарватера. Держась всего в восьми кабельтовых от этого плоского, заросшего мелколесьем и кустарником островка, с крейсера не обнаружили на нем никаких следов укреплений, о чем сообщили сигналом. Дозорного судна у северной оконечности Айношимы, о котором говорилось в телеграмме истребителей, полученной более часа назад, на месте не оказалось. Но дальше по каналу был виден небольшой пароход, направлявшийся к Вакамацу. Возможно, это и была брандвахта.

Дальше, уже под самым берегом Кюсю в устье залива Вакамацу, были едва видны несколько небольших паровых судов, двигавшихся на запад. До них было около пяти миль. Вскоре удалявшийся пароход открыл огонь по тем, что выходили из залива, исходя из чего, на мостике крейсера решили, что те суда, что показались со стороны Вакамацу, были нашими истребителями.

С «Жемчуга» тут же начали стрелять носовым плутонгом по японскому пароходу. Быстро добившись накрытий, перешли на беглый огонь, продолжая движение. «Японец» повернул влево и начал отвечать уже «Жемчугу» из бакового и ютового орудий, одновременно выпустив несколько сигнальных ракет.

В 05:46 западнее Хикошимы в остатках туманных разводов был обнаружен второй пароход, тут же двинувшийся навстречу крейсеру и открывший огонь с большой дистанции. Перед нашим авангардом теперь был прямой участок фарватера, и командир «Жемчуга» капитан второго ранга Левицкий приказал увеличить ход, желая быстрее сократить дистанцию, чтобы надежно прикрыть свои миноносцы.

Заметив это, оба японских вооруженных парохода начали разворачиваться, собираясь видимо, отходить в глубину пролива. При этом они все так же вели частый огонь. Тем временем обнаруженные у Вакамацу малые паровые суда, уже достоверно опознанные с трех миль как «Невки» второй эскадры, развернулись и двинулись на японцев с кормы. С головного мигал морзянкой фонарь. Сообщали, что южнее Хикошимы никаких судов нет. Батарей на западном берегу этого острова не видно, так же как и на участке побережья от Вакамацу до Кокуры.

К 06:02 на левом траверзе «Жемчуга» был уже лежащий в миле от фарватера плоский скалистый островок Умасима, окруженный рифами, чуть дальше за ним торчал зеленым горбом Мутсуресима, поросший лесом и потому казавшийся лохматым с такого расстояния. У его южной оконечности виднелись два небольших парусных судна и какой-то пароход. На обоих этих островах никаких укреплений не просматривалось.

До западного мыса Хикошимы, где сходились северные рукава фарватера, было менее тридцати кабельтовых, а до устья залива Вакамацу на южном берегу Симоносекского пролива чуть более тридцати пяти. Но ни с Хикошимы, ни со стороны Кокура по-прежнему никто не стрелял. В бинокль было хорошо видно покрытое густой зеленью холмистое побережье, но ни брустверов, ни каких-либо других фортификаций не просматривалось.

В канал уже втягивались «Донской» и большие броненосцы Рожественского, а замыкающая группа с висящим над ней шаром приближалась к входу в фарватер. Японские форты пока не видели ни с авангарда и миноносной разведки, ни с идущих следом кораблей. Никаких укреплений не было видно даже с воздуха. Хотя у Майдзуру и на Цусиме массивные сооружения батарей уже просматривались с таких дистанций через хорошие бинокли и зрительные трубы, даже если их пушки молчали.

Еще на стадии разработки операции в штабе возникала мысль, что узкий, извилистый и сложный в навигационном отношении пролив Симоносеки может вообще не иметь современных береговых укреплений. Теперь, похоже, эта версия подтверждалась, хотя, конечно, еще рано было говорить об этом. Впереди был большой порт Симоносеки, откуда японские пушки уже стреляли по чужим кораблям[68]. Не было достоверно известно, срыли старые форты или нет. На картах они были отмечены, но сведений об их вооружении не имелось.

Таким образом, на данный момент единственным обнаруженным препятствием на пути русского флота оставались два небольших вооруженных парохода, маневрировавших между Хикошимой и входом в залив Вакамацу. Они перенесли огонь своих орудий на истребители, пытаясь заставить их развернуться. При этом достаточно точный обстрел с «Жемчуга» полностью игнорировали. Никаких попыток минирования не предпринимали, но постоянно сигнализировали ракетами и прожекторами куда-то к востоку от себя, также активно работая передатчиками. Телеграммы о больших русских кораблях на выходе с симоносекского фарватера в Японское море шли открытым текстом.

Вполне вероятно, что в бухточках западного берега Хикошимы скрывались дежурные миноносцы или минные катера. В условиях узкого фарватера они могли оказаться чрезвычайно опасными, но с «Жемчуга» и наших эсминцев пока их не видели. Несколько обнаруженных небольших парусных судов, скорее всего рыбацких, спешно покидались командами и угрозы явно не представляли.

Поскольку все наши корабли теперь были в зоне прямой видимости друг друга, японскому радиотелеграфированию немедленно начали мешать нашими станциями. Догоняющий эскадру отряд крейсеров активно обменивался с ней флажными и световыми сигналами. Часть из них читали на остальных кораблях, и вскоре уже все знали, что «Олег» ушел на Цусиму из-за проблем с котлами.

К 06:08 дистанция от быстро продвигавшегося вниз по фарватеру «Жемчуга» до яростно отстреливавшихся пароходов сократилась уже до двенадцати кабельтовых. В этот момент очередной двухорудийный залп стодвадцаток наконец-то попал в цель. Оба снаряда легли в корму головного японца, вызвав пожар. Вероятно, был поврежден рулевой привод, так как пароход повело влево, на Хикошиму. Тут его накрыл следующий залп, давший еще одно попадание, на этот раз под мостик. Из трубы и вентиляторов выбросило пар, и он начал терять ход, продолжая стрелять по истребителям из носовой пушки.

Русский флот к этому времени уже полностью вошел в узости, потеряв возможность маневрировать. Момент для открытия противником огня был вполне подходящий, и ждать этого долго не пришлось. Но вопреки ожиданиям первые залпы японских батарей прогремели глубоко в тылу эскадры и оказались весьма удачными.

Глава 5

Когда в 06:10 втянувшийся в канал «Урал» огибал Айношиму, идя посередине фарватера в миле с небольшим к востоку от острова, из зарослей на берегу часто застучали выстрелы явно скорострельных орудий. Хотя пушки и были не более трехдюймового калибра, их оказалось больше десятка, и они стояли близко. Снаряды кучно ложились в высокий борт «Урала» и рядом с ним. Часть из них изначально летела гораздо выше палубы и предназначалась аэростату. Прежде чем что-то успели предпринять, парусиновый тент на юте был прошит навылет много раз. Но несколько снарядов разорвались, вспоров его обшивку, Прочная ткань обвисла по бокам лохмотьями, часть палубной обслуги воздухоплавательного парка выбило осколками, а оболочку шара пробило в нескольких местах. Оборудование для подъема и опускания «колбасы» не пострадало благодаря прикрытию из мешков с углем, сооруженному по приказу нового командира перед выходом в этот поход, но привязной трос перебило. Начавший быстро снижаться аэростат сносило ветром за корму «Наварина» и «Николая», а ни один из русских кораблей не мог развернуться в узком канале, чтобы оказать помощь его экипажу.

Подходившие с запада крейсера Добротворского видели потерю аэростата, но были еще в шести милях. Хотя вышедший к этому времени в голову колонны «Богатырь» и дал сразу самый полный ход, приняв влево со своего курса, когда он подошел к месту приводнения «колбасы», на поверхности плавала лишь почти полностью стравившая газ оболочка и разбитая корзина рядом с ней. Несмотря на несколько галсов в этом районе, лейтенанта Большова и его напарника мичмана Галицкого найти не удалось.

Быстро выловив оболочку, кое-как размещенную на палубе юта, «Богатырь» вернулся к своему отряду, встав в хвост крейсерской колонны, уже втягивавшейся в фарватер и молотившей по японским батареям с обоих бортов.

Поскольку в сторону Айношимы смотрело немало стволов с русских кораблей, ответный огонь был открыт почти сразу, хотя и не очень прицельный. Еще в течение трех минут засадная батарея острова продолжала стрелять более-менее точно, но потом ее просто задавили. Однако к этому времени показали себя все остальные японские форты и батареи западного сектора обороны крепости Бакан. Хоть этого и ждали, но стрельба с минимальных дистанций, начатая одновременно всеми фортами, все же вызвала заметное замешательство. Еще больше ситуация осложнялась невозможностью любого маневра как ходом, так и рулем.

С Умасимы и Мутсуресимы, всего с двенадцати – пятнадцати кабельтовых, почти прямо в борт по броненосцам Йессена открыли частый и очень точный огонь две четырехорудийные среднекалиберные батареи современных скорострельных орудий. К ним присоединился и невзрачный пароход, стоявший под берегом, но его две небольшие пушки заметной роли не играли.

А ушедший вперед «Жемчуг» угодил под снаряды сразу более десятка тяжелых пушек, размещавшихся в двух батареях на возвышенностях западной оконечности Хикошимы. Вскоре выяснилось, что одна из этих батарей гаубичная, а потому не столь опасная. Зато вторая, пушечная, хотя и была нескорострельной, зато имела солидный калибр и явно опытные расчеты. Дистанция до нее в момент открытия огня была менее полутора миль, и снаряды первого залпа легли в опасной близости, осыпав палубу и надстройки осколками.

Японские укрепления совершенно не просматривались с воды и с воздуха со стороны фарватера благодаря искусной маскировке. С такого расстояния не было возможности разглядеть, чем это достигалось, но даже после начала стрельбы точные места расположения орудий установили не сразу. Пороховой дым быстро сносило, а никаких ориентиров на зеленых склонах не было.

Миновав к началу канонады позиции японских скорострелок, головной крейсер русской штурмовой колонны уже вышел четырнадцатиузловым ходом на широкую часть фарватера западнее фортов, где сходились восточный и западный каналы, ведущие в Японское море. Это давало возможность активного маневра, чем он и воспользовался, еще добавив хода и двинувшись в глубину пролива к слиянию основного фарватера с отходящим к Вакамацу рукавом. По Хикошиме били левым бортом, одновременно продолжая бой с дозорными судами орудиями, способными простреливать носовые секторы правее генерального курса.

Почти сразу с острова начали стрелять еще семь пушек среднего калибра, но это были, по-видимому, мортиры совсем старых образцов, стрелявшие дымным порохом. Их снаряды ложились с большим разбросом, давая одновременно перелеты и недолеты в каждом залпе. Учитывая равномерность расположения всплесков по достаточно большой площади, вероятно, это можно было считать накрытием.

Легкий крейсер резко маневрировал и пока избегал повреждений. Благодаря быстрому изменению своего положения относительно фортов удалось разминуться со следующим залпом тяжелых батарей. Японцы просто не успевали разворачивать за ним свои пушки и после второго залпа, снова не давшего попаданий и легшего уже за кормой, переключились на приближавшиеся малые броненосцы, не имевшие возможности уйти от их снарядов в узком канале.

В 06:15 «Жемчуг» находился в пятнадцати кабельтовых почти строго к югу от японских фортов на Хикошиме, оказавшись у них в тылу, продолжая двигаться на юго-восток по фарватеру. Он бил по батареям из кормовых орудий, сосредоточив огонь остальных стволов на дозорных судах. По нему теперь вообще никто не стрелял. Подбитый пароход уже выбросило течением на мель под батареями, где он горел, прекратив ответный огонь после еще нескольких попаданий. А оставшееся в одиночестве второе брандвахтенное судно, петляя, уходило в глубь пролива, пытаясь достать истребители, которые к тому времени уже обогнали его и густо осыпали своими мелкими снарядами с носовых углов.

Проскочив, на полном ходу, под берегом, они уже обогнули Хикошиму с юга и почти скрылись за крутым поворотом пролива. Сразу за островом русло резко поворачивало сначала на восток, после на север, а потом на северо-восток. Видимо, японский обстрел на наших эсминцах никак не отразился, по крайней мере видимых повреждений не было. Все шесть кораблей Матусевича уверенно держали место в строю и сохраняли высокую скорость, маневрируя и часто стреляя.

Йессену пришлось намного хуже, чем «Жемчугу» с миноносцами. Небольшая дистанция и скованность в маневре позволяли противнику вести беглый огонь с максимальной частотой и невероятной в обычных условиях точностью. Это было буквально избиение, к счастью, не долгое. Накрытия начались с первых же залпов японских скорострелок, а вскоре последовали и попадания. Под градом снарядов малые броненосцы тем не менее держали строй и отвечали.

Первым пострадал флагманский «Ушаков». Уже в третьем залпе он получил снаряд в борт у носового барбета, а в следующем еще два в кормовую часть надстройки. Эти попадания вызвали потери в расчетах среднекалиберной батареи левого борта и пожар в кранцах кормовых трехдюймовок. Взрывающиеся в огне шрапнели разбрасывали горящий порох во все стороны, увеличивая площадь пожара, и не позволяли бороться с огнем.

Пламя быстро набирало силу, что вынудило прислугу кормовой башни покинуть свои посты из-за дыма и жара. Комендоры стодвадцаток тоже не могли стрелять. Лишь благодаря самоотверженным действиям пожарного дивизиона под руководством поручика Н. Е. Трубицина огонь не перекинулся на батарею левого борта, вскоре возобновившую огонь. Сам Трубицин погиб, сраженный осколком одного из детонировавших в огне снарядов. Из двенадцати человек его пожарного расчета уцелело только трое.

Затем пришел черед «Сенявина». После безвредного рикошета от горизонтальной брони кормовой башни на нем целой серией попаданий были выбиты две скорострелки стреляющего борта и повреждена вторая труба, после чего японцы занялись еще и «Апраксиным». Но при этом продолжали гвоздить по первым двум броненосцам из части скорострелок, поддержанных залпами устаревших орудий с Хикошимы, сразу давшими накрытия по «Ушакову».

В 06:17 «Апраксин» уже лишился ходовой рубки, разрушенной до основания двумя снарядами. В носу японский снаряд пробил борт под самой палубой и разорвался, ударившись в переднюю часть носового барбета. Взрывной волной и осколками разрушило верхнюю палубу, загорелись рундуки команды. Однако башня, ее механизмы и расчет не пострадали. Еще один снаряд почти безвредно разорвался на броне носовой башни левее амбразур, обдав массой осколков мостик и носовые стодвадцатки и трехдюймовки. А обстрел, судя по всему, только набирал обороты.

Открывшие ответный огонь из всех скорострельных стволов и начавшие разворачивать влево свои башни сразу после обнаружения японских позиций, малые броненосцы испытывали серьезные трудности не только от обстрела, но и из-за довольно сильного течения, раскачивавшего небольшие корабли, заставляя их «вилять» на курсе. На такую «болтанку», естественно, никто не рассчитывал.

Не имея возможности вести прицельный огонь даже по ближайшим японским позициям, отряд Йессена не справился со своей задачей. Его броненосцы не только не смогли прикрыть головной крейсер, но даже не сумели должным образом постоять за себя. Несмотря на частый ответный огонь, они не справились даже с передовыми японскими укреплениями, так и не подавив ближайшие батареи Умасимы и Мутсуресимы, лишь незначительно ослабив их огонь.

Гораздо точнее были шедшие следом «Дмитрий Донской», «Орел» и «Бородино», быстро накрывшие позиции японских скорострелок с двадцати – двадцати пяти кабельтовых. Большие броненосцы не видели Хикошиму из-за впереди идущих кораблей и потому целиком сосредоточились на открывшихся батареях слева по курсу. Быстро пристрелявшись в полигонных условиях, они принялись методично перемалывать их в щебень. По ним никто не стрелял, течением тяжелые корабли не мотало, так что расчеты работали как на учениях. Это спасло ситуацию и позволило «Ушакову», «Сенявину» и «Апраксину» переключиться на Хикошиму в 06:18.

Не добившись результата с «Жемчугом», в 06:15 эти тяжелые батареи взялись за броненосцы береговой обороны, накрыв «Ушакова» без пристрелки. До них было меньше двадцати кабельтовых. Обстрел этого форта «Жемчугом» никак не сказывался на его боеспособности. Японцы давали залп за залпом через каждые три-четыре минуты, а густые шапки порохового дыма при каждом выстреле с позиций среднекалиберных мортир выбрасывало намного чаще.

Шедший головным в отряде Йессена флагманский «Адмирал Ушаков» все еще сильно горел, но вместе со всеми начал пристрелку по фортам из стодвадцатимиллиметровых орудий левого борта. Примерное место крупнокалиберных батарей удалось засечь еще после их первого залпа, когда они накрыли верткого «Жемчуга», так что к моменту переноса японцами огня на вторую волну атакующих русских кораблей целеуказания были готовы и поданы во все плутонги.

Накрыть цель удалось третьим залпом, после чего перешли на беглый огонь из всех калибров, введя в дело и шрапнель. Добравшись наконец до широкой части канала, примыкавшей к западному берегу Хикошимы, три броненосца Йессена приняли вправо, приведя форты себе почти на левый траверз. После чего начали перестроение из строя пеленга в короткую колонну и били с максимальной частотой. Дистанция не превышала полутора миль и теперь не менялась, что позволяло держать постоянным прицел на орудиях и установку трубки на шрапнелях. В сторону берега хлынул буквально поток стали и огня калибром 75 и 120 миллиметров, подкрепляемый тяжелыми фугасами.

Этот обстрел был, без сомнения, очень результативным. Течение здесь было не столь чувствительно, и удавалось держать корабли на боевом курсе без рывков. Начавший слабеть огонь, как с оставшихся уже позади скорострельных батарей, так и с форта на Хикошиме, позволял вести броненосцы без резких маневров, руководствуясь исключительно глубинами под килем, удобством собственной стрельбы, буями и береговыми навигационными знаками.

К 06:25 Хикошима оказалась уже под перекрестным огнем, так как «Донской», «Орел» и «Бородино» наконец смогли разглядеть форты впереди и начали пристрелку носовыми залпами. Одновременно они продолжали добивать скорострельные батареи из остальных стволов. В этом им теперь помогали вспомогательные крейсера и старые броненосцы. Оба островка слева от фарватера совершенно скрылись из вида в тучах пыли и дыма. Но оттуда все еще сверкали вспышки редких ответных выстрелов, хотя и совершенно не прицельных.

В 06:26 в «Апраксин», шедший третьим, угодил тяжелый снаряд, разорвавшийся в жилой палубе позади второй трубы. Сразу же после вспышки разрыва, сопровождавшейся столбом бурого дыма, броненосец окутался паром. Осколками перебило паропровод от вспомогательного котла и повредило сам котел, который, как выяснилось, был под парами вопреки боевой инструкции.

Старшему механику «Апраксина» Милевскому с разрешения командира корабля капитана первого ранга Лишина пришлось пойти на это, так как на переходе главные паропроводы начали травить пар через фланцы и паропроизводительности основных котлов стало не хватать для работы изрядно изношенных машин на почти предельном ходу. К тому же много пара было необходимо для работы паро-динамо, которые на «Апраксине», по причине электроприводов башен главного калибра, были мощнее и загружены гораздо сильнее, чем на обоих других броненосцах этой серии. Исправить паропроводы до боя не было возможности.

Тут же всю корму корабля заволокло белыми клубами пара, а в третьем отделении жилой палубы стало невозможно находиться вовсе. Давление в магистрали упало. Встали три из пяти паро-динамо. Скорострелки и кормовая башня прекратили огонь, а носовая была вынуждена перейти на ручное управление. Спустя несколько секунд еще один тяжелый снаряд разорвался на палубе юта, но без тяжелых последствий. Были разрушены три офицерские каюты и кают-компания, но пожара не было. Броню башни только оцарапало осколками, разорвав брезентовые чехлы на мамеринце.

Резко положив право руля, Йессен вывел свой отряд из-под накрытий, увеличивая дистанцию. Подбитый «Апраксин» продолжал парить и начал отставать, выйдя из боевой линии и уйдя еще дальше вправо. Горячий пар втянуло вентиляцией во вторую кочегарку и машинные отделения, из-за чего их пришлось на время покинуть. Также пришлось оставить кормовое подбашенное отделение, где находились кормовые динамо-машины и общий распределительный электрический щит. Это не позволило быстро переключить всю сеть на носовые электромашины, еще работавшие в полную силу, поскольку поврежденный паропровод быстро перекрыли. Хотя давление перестало падать, обороты на винтах снизились.

Благодаря четким действиям аварийной партии, возглавляемой инженер-механиком штабс-капитаном Милевским, спустя пятнадцать минут с повреждением удалось справиться. Электричество в кормовых помещениях подключили, кочегарку и машинные отделения провентилировали, и люди вернулись на свои посты. «Апраксин» начал вновь набирать ход, что позволило отставшему от своего отряда кораблю занять место позади «Бородино» и принять активное участие в завершении боя.

Второго боевого галса у Хикошимы не потребовалось. Когда к половине седьмого Йессен достиг траверза южной оконечности острова, форт уже совершенно утратил боеспособность. Хотя часть его пушек еще стреляла, но никакой угрозы этот обстрел теперь не представлял. Снаряды ложились далеко в стороне, в то время как наши залпы точно впечатывались в его позиции. Облачка шрапнельных разрывов над батареями слились в сплошную серую тучу, размазываемую ветром на северо-запад и постоянно мигающую новыми вспышками, уже почти незаметными в общей массе.

Также были подавлены и пушки на других островах у входа на фарватер. Наконец догнавшие эскадру крейсера активно в этом участвовали. Их скорострелки вместе с башенными установками «бородинцев» и казематными пушками старых броненосцев и броненосцев береговой обороны покрыли сплошным ковром разрывов японские позиции, не позволяя расчетам опомниться. Ежесекундно в расположении фортов и рядом с ними взрывалось по три-четыре стодвадцатимиллиметровых или шестидюймовых снаряда. К этому прилагалось еще более десятка тяжелых фугасов за каждую минуту, а сосчитать количество шрапнелей было вообще безнадежным делом.

С пожаром на «Ушакове» почти справились, но полностью сбить огонь все еще не удавалось. Хотя казалось, что в стальных надстройках и палубах было просто нечему так гореть. Из кормовых трехдюймовок три полностью вышли из строя из-за жары, четвертую, на шлюпочной палубе по правому борту, еще можно было исправить. Броневые щиты защитили среднекалиберную батарею, вполне оправдав свое назначение. Все стодвадцатки продолжали действовать.

Следуя фарватером за ушедшим вперед «Жемчугом», оставляя за кормой дымящиеся развалины форта, а справа по борту впечатляющие пожары в Вакамацу, Йессен все ближе подходил к южному берегу пролива, ожидая кинжального залпа очередной артиллерийской засады. Головной крейсер и обогнавшие его эсминцы уже давно скрылись за поворотом фарватера, но это, как показало начало штурма, не давало никаких гарантий.

Все орудия, способные простреливать носовые секторы, обшаривали своими стволами заросшие лесом ряды крутых островерхих холмов, уходивших в глубь суши от берега вокруг старинного портового города Кокура, с возвышавшимися над ним развалинами древнего замка. Но больше никто не стрелял. На рейде порта были только небольшие парусные суда, на которые не обращали внимания. Ползший по проложенной вдоль берега железной дороге поезд также не обстреливали, ожидая появления более опасных целей.

В этот момент откуда-то из глубины пролива, перекрывая не прекращавшуюся канонаду, докатился грохот мощного взрыва. Почти сразу в ложбине между гор Хикошимы слева по борту показалось и начало быстро расти вверх огромное грибообразное облако дыма, поднимавшееся откуда-то из-за острова. По расчетам, там сейчас должны были осматривать гавани Симоносеки и Модзи наши авангардные легкие силы. Этот взрыв явно имел к ним отношение, но подорвали кого-то из наших, или это они так отметились, никто сейчас сказать не мог.

Все так же в максимальном напряжении начали поворачивать по фарватеру влево. Скоро впереди должен был открыться рейд порта Симоносеки на западном берегу. А почти напротив него и чуть выше по проливу и уже на восточном берегу – Модзи. По объемам проходивших через него грузов он был одним из крупнейших японских портов. Оттуда, судя по все еще невольно приковывавшему к себе взгляды, уже начавшему терять свою форму дымному грибу, вполне стоило ждать новых неприятностей.

Кормовые плутонги продолжали палить по Хикошиме, и под их грохот с палуб и мостиков внимательно осматривали все вокруг. На гористом побережье Кюсю вдоль железнодорожного полотна были разбросаны небольшие рыбацкие селения, у каждого из которых стояла своя флотилия мелких парусных посудин. Обогнавший броненосцы поезд уже почти скрылся из вида. Только дым его паровоза, поднимавшийся от подножия сбегавших к самой воде зеленых холмов, еще угадывался где-то впереди.

Время шло, а новых целей все не было. В 06:35 с «Ушакова» и «Сенявина» в узком просвете между петляющими берегами уже показался ушедший почти на три мили вперед, «Жемчуг», находившийся как раз сейчас под обстрелом у самого мыса Мекари. Откуда по нему били, с броненосцев не могли разобрать из-за дыма из его труб, сносимого ветром почти вдоль пролива. Миноносцев Матусевича и вовсе видно не было.

Через несколько минут, когда окончательно обогнули возвышавшиеся один за другим на самой юго-восточной оконечности Хикошимы крутые холмы, слева по курсу показались мачты и трубы нескольких судов, торчавших из-за плоского островка у входа в гавань Симоносеки. Вскоре открылась и вся акватория порта.

Там уже явно похозяйничал «Жемчуг» и скрывшиеся за очередным поворотом пролива эсминцы Матусевича. На рейде дрейфовал, фонтанируя паром из трубы, буксир, а один из пароходов затонул прямо на месте стоянки. Другой, сильно разрушенный, тоже быстро погружался в воду, приткнувшись носом к отмели и заваливаясь набок уже на самой границе гавани. От всех остальных спешно отваливали шлюпки с покидавшими их командами. Огромное количество мелких судов стремилось протиснуться в узкий пролив Косето, между Хикошимой и Хонсю.

У противоположного берега, где продолжал подниматься в небо колоссальный жирный столб дыма, уже начавший терять четкость своих контуров, растягиваемый ветром, скрывалась гавань Модзи, еще не видимая за поворотом береговой черты. В той стороне угадывалось еще несколько дымов явно из пароходных труб.

Сопротивление в Симоносеки все еще не было подавлено окончательно. Среди начинавшихся пожаров на палубах и в надстройках нескольких судов дружно сверкнули вспышки выстрелов, и впереди броненосцев встали всплески от упавших недолетом небольших снарядов. Поскольку никаких береговых укреплений никто так до сих пор и не увидел, батареи среднего калибра левого борта «Ушакова» и «Сенявина», все еще дымивших остатками добиваемых пожаров, сразу открыли огонь по быстро приближавшемуся пароходному ряду. Терпеть обстрел с каких-то купцов Йессен явно не собирался. Но наблюдение по горизонту не ослабляли ни на секунду.

Скоро справа открылась и гавань Модзи, еще совсем недавно плотно заставленная пароходами и парусниками всех размеров. Теперь же она представляла собой настоящее побоище. Сразу бросалось в глаза бурое, уже совершенно бесформенное, облако дыма, висевшее над водой на границе акватории порта и пролива, под которым в толчее волн скакали многочисленные обломки. Правее него находились два больших парохода, один из которых уже лег носом на грунт и валился на левый борт, задирая корму, другой быстро оседал в воду правым боком. На обоих не было ни труб, ни мачт, а надстройки казались свернутыми набок.

Чуть дальше начинал чадно гореть крупный парусный корабль, все мачты которого были повалены на стоявшие между ним и причальной стенкой пароходы. Сами эти пароходы были плотно прижаты друг к другу, густо опутаны остатками такелажа парусника, обрывками его и своего рангоута и обломками легких надстроек, из-за чего тоже имели довольно побитый вид.

Тут и там в гавани виднелись днища еще нескольких небольших судов, перевернутых вверх килем страшной силой, вырвавшейся на волю совсем еще недавно. Большая часть крыш на портовых постройках и ближайших к проливу домах отсутствовала. На уцелевших мачтах удержавшихся на плаву судов развевались обрывки грузового рангоута. К причалам и даже просто к берегу тянулись шлюпки. При появлении броненосцев люди, еще не успевшие спуститься с палуб в стоявшие под бортами лодки, начали просто прыгать в воду.

С «Жемчуга», все еще маневрировавшего среди всплесков выше по проливу, мигал ратьер. Но его сигналы почти все время закрывало дымом. Сигнальщикам едва удавалось разобрать передаваемые им сообщения. В них говорилось о батареях на выходе из пролива, под огнем которых сейчас и находился крейсер. Причина погрома на рейде Модзи не объяснялась. Крейсеру сейчас явно было не до того.

* * *

В 06:27 Матусевич уже видел с мостика своего головного эсминца симоносекский рейд. Его шустрые кораблики резво неслись вперед, постоянно работая рулем, так как водные потоки, огибавшие Хикошиму, мотали их как щепки. Гнавшийся за ним брандвахтенный пароход изрядно отстал и парил под огнем «Жемчуга», не видимого теперь за изгибом «кишки» пролива. Судя по всему, «японец» был тяжело поврежден и с трудом управлялся. С эсминцев видели, как он не справился с течением и приткнулся к южному берегу сразу за причалами порта Кокура.

Но он по-прежнему стрелял вдогонку эсминцам, хотя и не точно. Должно быть, его тоже раскачивало достаточно сильным в этом месте течением. Несмотря на множество накрытий, добиться попаданий японским артиллеристам так и не удалось, а вскоре их и вовсе заставили замолчать снаряды нашего крейсера, быстро настигшего свою обездвиженную цель.

Когда обогнули южную оконечность Хикошимы, в нескольких милях впереди слева по курсу даже без бинокля стало возможно разглядеть множество пароходов, стоявших у причалов и на якоре в акватории порта, за островком Ганрюдзима. Поначалу они сливались в сплошную стену серых и черных корпусов, труб, надстроек и густой лес мачт. Флагов видно не было, но по хризантемам на трубах и обвесах мостиков и нарисованным у форштевней глазам дракона было ясно, что если не все, то по крайней мере подавляющее большинство судов японские. Некоторые были под парами, вяло дымя из труб.

Когда подошли к Ганрюдзиме, чуть выше по проливу на его противоположном берегу открылся еще более плотно заставленный пароходами рейд Модзи. К этому времени слева уже была видна вся акватория порта Симоносеки. Оттуда с двух небольших пароходов, стоявших рядом с плавучим доком почти в самом проливе между Хикошимой и Ганрюдзимой, часто замигал сигнальный фонарь, запрашивая позывные. Вероятно, это был вооруженный дозор или что-то в этом роде, охранявшее непосредственно порт, и расположенные за высокой коробкой плавучего дока портовые мастерские. Поднятых на эсминцах Андреевских флагов оттуда, по-видимому, еще не разглядели.

Матусевич приказал ответить, что нуждается в помощи, и продолжил движение, увеличивая скорость и приготовив минные аппараты к выстрелу, начав разворачивать их влево. По мере приближения наши флаги все же узнали. К тому же повернутые минные аппараты не оставили у японцев сомнений, кто перед ними. Но появления русских кораблей, да еще так быстро после начала стрельбы с той стороны Хикошимы, здесь явно не ожидали. Возможно, поэтому огонь открыли с некоторым опозданием. Первые выстрелы прозвучали, только когда эсминцы уже вышли на траверз брандвахты, оказавшись в удобной для стрельбы минами позиции.

Сначала отстреливались только эти два судна из своих девяностомиллиметровых пушек, стоявших на баке. Но потом почти с каждого транспорта захлопали такие же или малокалиберные скорострельные пушки. Стрельба быстро усиливалась, но была не точной. Десятки всплесков окружили истребители, державшиеся середины пролива. Но при всей своей внешней эффектности эта мешанина вздыбленной снарядами воды только мешала наводчикам. Попаданий было всего три, и те мелкими снарядами без ущерба для боеспособности.

Разорвать дистанцию и прижаться к противоположному берегу Матусевич не решился, так как предполагал там наличие пушек, охранявших подходы к Модзи. К тому же от дальнего берега было бы затруднительно контролировать акваторию порта Симоносеки, а эта задача была первоочередной в боевом приказе. Миноносники открыли ответный огонь из орудий и пулеметов, а в каждый из дозорных пароходов выпустили по одной мине.

Дистанция была небольшой, а условия для стрельбы оптимальными. Но то ли из-за спешки, то ли из-за сильного течения в проливе они обе прошли мимо, никого не задев. Также благополучно они миновали громаду дока, после чего пропали из вида где-то за его высокими стенами. Ущерб от нашего артиллерийского огня, хотя и точного, также был незначительным и не повлиял заметным образом на боеспособность охраны порта.

Не сбавляя скорости, эсминцы прошли мимо Ганрюдзимы, а потом и забитого судами рейда, обстреляв показавшийся из-за дока буксир и выпустив еще три торпеды в два парохода, имевших возможность дать ход, судя по дыму из труб. Опасаясь задерживаться в столь враждебно встретившем его Симоносеки, Матусевич хотел таким образом обезопасить фарватер от возможных попыток его перекрытия путем затопления чего-либо достаточно крупного.

Однако при наводке аппаратов под огнем, видимо, был взят неверный прицел или все же снова не учли снос от течения. Из трех торпед в назначенные им цели попала лишь одна, и та, угодив под самую корму, не взорвалась, просто ударившись о перо руля и затонув позади своей жертвы. Две другие поразили транспорт, стоявший на якоре рядом, чуть выше по проливу. От их взрывов пароход начал быстро тонуть.

В него точно никто не целился, но вынужденно начатая эвакуация команды мгновенно перекинулась на соседние суда. Скоро уже все остальные транспорты начали спуск шлюпок. Сопротивление в Симоносеки оказалось явно сломленным. Стрельба хотя еще и не стихла, но стала совершенно неуправляемой.

За кормой снова показался «Жемчуг», которому можно было передать охрану фарватера в порту Симоносеки от его хозяев. На него ратьером передали сведения о месте стоянки брандвахты, предупредив также, что почти все пароходы вооружены. Эсминцам нужно было спешить, чтобы не дать японцам шанса перегородить канал дальше в самом узком месте, обозначенном на трофейных картах как Хаятомо-но-Сэто у мыса Мекари. Совсем рядом, чуть ниже по проливу на восточном берегу, был порт Модзи.

Стоявшие там суда с мостиков и палуб эсминцев было видно очень хорошо. В отличие от Симоносеки, оттуда не стреляли. Это вызывало некоторую тревогу, поскольку казалось противоестественным. На всякий случай, артиллерией носовых плутонгов и правого борта прочесали высокие борта и надстройки быстро оказавшейся в зоне досягаемости справа по курсу пароходной шеренги.

Никакого шевеления в порту, даже после начала обстрела, видно не было. Хотя кто-то в дальнем ряду довольно сильно дымил, явно находясь под парами. Только когда входные створы Модзи уже уходили за корму, в одном из промежутков длинного ряда транспортов и десятков мелких судов, стоявших в довольно небольшой гавани почти борт к борту, показался нос парохода средних размеров, уверенно двигавшегося на пересечку курса миноносцев. Но он опоздал. Догнать Матусевича никаких шансов не было. С его высокого бака вдогонку ухнула стодвадцатка.

Снаряд упал с перелетом. В ответ часто захлопали кормовые трехдюймовки и дробно затрещали «максимки», осыпая противника своей мелочевкой без особого эффекта. По крайней мере, заставить замолчать пушку не удалось, и менее чем через полминуты она бухнула снова. Снаряд лег уже ближе, но все еще с перелетом. Маневрировать в самой узкой части пролива даже миноносцам было сложно, и они вынужденно убегали за мыс под огнем, вытянув свой строй почти в струну.

Третий и четвертый снаряды легли уже в промежутках между миноносцами непосредственно в их колонне, когда головные начали ворочать вправо, за спасительный мыс Мекари, где японец не сможет их достать. Но прежде чем вышли из-под огня, часто бывшая пушка выпустила еще семь снарядов.

Дистанция была небольшой, и первые промахи японцев объяснялись, вероятно, исключительно нервозностью расчета. Потом они вполне реабилитировались. «Грозный» получил попадание в носовой кубрик, где загорелись вещи команды, а осколками пробило обшивку, в том числе и ниже ватерлинии. Еще один снаряд разорвался под самым бортом напротив второй кочегарки, что вызвало течь в угольной яме, но поскольку угля в ней было уже не много, ее удалось быстро заделать. На «Бодром» осколками от близкого разрыва пробило сходной тамбур в офицерские жилые помещения и заклинило носовой минный аппарат. Троих матросов ранило, одного убило. Серьезнее всех пострадал «Блестящий». Угодивший в его правый борт стодвадцатимиллиметровый снаряд пробил обшивку между 34-м и 35-м шпангоутами под самой палубой, прошел наискосок узкую угольную яму правого борта первой кочегарки и разорвался, ударившись в ее носовую переборку. От взрыва пострадало оборудование котельного отделения, что вынудило почти сразу вывести из действия котел, аварийно сбросив давление в нем. Истекая паром и сбавляя ход, эсминец с большим трудом смог уйти из-под огня.

Наконец оба отряда оказались вне зоны досягаемости из порта Модзи. И почти сразу оттуда, откуда только что выскочили миноносцы, громыхнуло так, что казалось даже быстро расширяющийся пролив вокруг и уходившее за горизонт море впереди вздрогнули. Следом по кронам деревьев и кустов на берегах прошла рябь сильного порыва ветра, а из-за холмов справа выбросило султан темно-бурого дыма, быстро поднимавшегося клубами вверх и сворачивавшегося в огромный гриб. Но долго разглядывать его не пришлось. Сразу за мысом Мекари Матусевича ждал сюрприз, довольно приятный.

* * *

С «Жемчуга», следовавшего по уже протоптанной миноносцами дорожке, отчетливо видели всплески сдвоенного торпедного взрыва среди пароходов в Симоносеки. Наблюдая «теплый» прием, какой оказали японцы нашим миноносникам, и разобрав мигание сигнального фонаря, крейсер сразу прекратил почти бесполезный обстрел уже невидимых фортов и перенес огонь на портовую брандвахту. Быстро приближаясь к стоянке пароходов, он скоро был всего в двенадцати кабельтовых к югу от все еще боеспособной охраны порта.

Стреляя из баковой стодвадцатки и всех пушек левого борта, он быстро добился нескольких попаданий в ближайший из двух пароходов. Тот замолчал и начал травить пар, но пока не тонул. Одновременно правым бортом и кормовой пушкой главного калибра добивали оставшийся позади вооруженный пароход, уже горевший на мели, а трехдюймовками обстреливали транспорты на рейде, чтобы заставить молчать их пушки и максимально ускорить эвакуацию экипажей.

Спустя три минуты был виден весь симоносекский рейд. С берега никакого противодействия до сих пор вообще не оказывалось, и это казалось многим совершенно невероятным. За линией пароходов дымили трубы портовых мастерских, на причалах бегали люди. В узкий и мелководный пролив севернее Хикошимы втягивалась вереница небольших парусных судов, бежавших из гавани. Выше по проливу в акватории порта беспомощно дрейфовал небольшой буксирный пароход, но отмеченные на картах старые форты молчали. Отбиваться пытались по-прежнему только стоявшие на рейде пароходы.

На убегавшую мелочь с крейсера не обращали внимания. Целей у комендоров и так было в избытке, гораздо больше, чем пушек. Лишь несколько шальных перелетов легли в их плотном строю. Плавучий док тоже не избежал шальных снарядов. Минимум два фугаса среднего калибра разорвались в его недрах, дав неяркие вспышки на высоченном борту.

Покончив с первым брандвахтенным пароходом, перенесли огонь на второе сторожевое судно, которое теперь было всего в трех кабельтовых чуть впереди левого траверза. Стреляли полными бортовыми залпами с максимальной частотой. Но так продолжалось не долго. Начавшие приходить в себя артиллеристы с пароходов все больше досаждали одинокому крейсеру, к которому пока никто не мог прийти на помощь.

К этому времени набиралось уже больше десятка попаданий мелких японских снарядов. На палубе появились раненые, и даже убитые. К тому же от интенсивной стрельбы вышло из строя шканечное орудие левого борта, а у стоявшей дальше к корме другой такой же пушки оборвало ствол от собственного выстрела. Отказала и одна из трехдюймовок.

Техника была исправной, просто уже более получаса «Жемчуг» часто и непрерывно стрелял из всех орудий влево. Для охлаждения их стволы поливали водой и обкладывали мокрыми тряпками, сильно парившими и шипевшими при этом. Но в каналах нарезки накопилась стружка, снятая с ведущих поясков десятков снарядов, прошедших через стволы. Это, в сочетании с перегревом, и было причиной происшествий. По всем инструкциям следовало прекратить огонь и пробанить пушки, но такой возможности не было. Японские пароходы стреляли все увереннее и точнее.

Но гораздо хуже было другое. В 06:32 прямо по курсу показался небольшой пароход, выходивший из-за остова уже легшего на грунт и все сильнее разгоравшегося подорванного транспорта. По нему дали предупредительный залп носовые трехдюймовки, принуждая к остановке, но оба легших под форштевень снаряда он проигнорировал, продолжая движение к фарватеру по кратчайшему пути, быстро набирая ход и, возможно, собираясь затопиться на нем.

Прекрасно понимая возможную опасность этого его намерения, командир «Жемчуга» капитан второго ранга Левицкий приказал дать полный ход и бить по нему из всех стволов. Правда, достать его теперь могли только две стодвадцатки да три трехдюймовки. Но дистанция не превышала полумили, и промахов было не много. Пароход густо запарил, хотя продолжал ползти вперед, уже садясь в воду кормой. Попадания сыпались градом, так как крейсер быстро приближался. Надстройка была разбита, из-под палубы валил дым вперемешку с паром. Когда до парохода оставалось не более полукабельтова, Левицкий скомандовал: «Стоп, машина!»

В 06:34 «Жемчуг», уже сбросивший скорость, ударил тонущего японца левой скулой по касательной в правый борт перед мостиком позади полубака, столкнув его с траектории, проходящей поперек фарватера. Положив перед самым ударом руль до упора влево и работая машинами «враздрай», попытались отжать его еще левее. Но узкий корпус крейсера только скребнул почти всем бортом по полубаку разбитого судна, со страшным лязгом и грохотом выбивая снопы искр, и быстро ушел вперед.

От этого тарана крейсер пострадал гораздо больше своей жертвы. Оказались свернуты с фундаментов носовая и шканечная стодвадцатимиллиметровые пушки левого борта, что сократило бортовой залп влево всего до двух стволов, смяло фальшборт, вплоть до третьей трубы. Обшивка получила глубокие вмятины и несколько длинных разрывов в верхней части надводного борта. К счастью, левый винт не пострадал.

Хотя удар был скользящий, брандер все же развернуло. Совершенно неуправляемый пароход продолжал на остатках инерции катиться по пологой дуге влево от середины фарватера, быстро погружаясь, пока не коснулся дна носом севернее гавани Симоносеки. Лейтенант барон Врангель, командовавший носовым плутонгом, удовлетворенно отметил, глядя на него: «Через дыры от наших снарядов так быстро тонуть он не может. Не так уж и много их наберется. Значит, кингстоны открыты. Точно самотопом был!»

Большая часть надстройки на пароходе была деревянной, и теперь ее разбило снарядами в щепу. В бортах чернели пробоины, но, как ни странно, он не горел. Течение начало разворачивать судно поперек пролива, но, вероятно, днище уперлось в подводное препятствие. Это остановило разворот и сильно накренило пароход на левый борт. Дальше он не двигался, затонув на самой кромке глубоководной части канала. При этом корма полностью ушла под воду, рядом с буями, ограничивавшими фарватер, но все же не выходя на него.

Это с огромным облегчением наблюдали с «Жемчуга», бывшего уже в полумиле севернее гавани Симоносеки, фактически на рейде порта Модзи. Стоянку судов в акватории этого порта начали обстреливать всеми орудиями правого борта. Ответного огня, как ни странно, почти не было. Только один пароход, уже имевший ход и двигавшийся к мысу Мекари, отстреливался из двух стодвадцаток. Тот самый пароход, что до этого очень точно гвоздил по уходящим за мыс нашим эсминцам. С «Жемчуга» видели шлейф пара, выброшенный одним из них после накрытия. Естественно, ему уделили большее внимание, чем всем остальным.

Результат оказался молниеносным и оглушительным. Едва получив свои первые попадания, «японец» исчез в яркой вспышке, разметав обломки по всей гавани, и сразу ее почти полностью закрыло огромным облаком дыма, закручивавшимся внутрь себя и продолжавшим сеять обломки, поднимаясь в небо на темной клубящейся ноге с прожилками остатков пара. В этот момент докатился жуткий грохот. Все, кто это видел и слышал, невольно присели и замерли на доли секунды. А потом пришла и взрывная волна заметно качнувшая крейсер влево, хотя ее удар и пришелся с носовых углов.

Что она натворила в самой гавани – было просто ужасно. Несколько небольших судов, оказавшихся поблизости, этим ударом перевернуло или мгновенно раздавило. Даже большие стальные пароходы не выдержали его. Попадали трубы, мачты и грузовые стрелы. Надстройки, словно бумажные, смялись и порвались. Обшивка бортов лопнула, как гнилая парусина. Два ближайших соседа водоизмещением не менее пяти-шести тысяч тонн явно тонули. Стоявший в северном углу порта трехмачтовый барк сорвало с якоря и бросило на соседние пароходы, которые накрыло его рухнувшими мачтами. Всех остальных тоже встряхнуло до потери сознания, пообрывав якоря и швартовые концы, а кто был у причалов, наверняка приложило о стенку с последствиями разной степени тяжести. Ни одной крыши на ближайших постройках не уцелело.

Потрясенные увиденным, комендоры прекратили огонь. Только почти сразу возобновившийся обстрел из уходившего за корму слева Симоносеки вернул всех к реальности. Однако стрелять в пароходы больше не решались. Продолжая движение, «Жемчуг» скоро оказался прямо напротив гавани и рядом с мысом Мекари. Из-за поросших лесом возвышенностей на мысу и правее него взлетели вверх сразу несколько сигнальных ракет. Сначала дважды пачками по четыре-пять, а потом одна за другой. Это были явно не наши сигналы.

О них пытались сообщить по радио на пропавшие где-то за кормой и все еще не показавшиеся из-за Хикошимы броненосцы, но связи не было. Левицкий понимал, что в такой ситуации покидать воды между этими двумя портами нельзя. Японцы явно не смирятся с возможностью прохождения нашего флота сквозь весь пролив и всячески будут мешать. А остановить их в случае ухода «Жемчуга» пока было некому. Нужно, так сказать, передать эстафету из рук в руки.

Не имея возможности развернуться в узком канале, крейсер работал машинами на заднем ходу против течения. Это позволяло удерживать минимальную дистанцию до симоносекского рейда, одновременно контролируя гавань Модзи, в ожидании отряд Йессена. Все уцелевшие пушки изрядно поцарапанного эскадренного разведчика, способные бить влево, снова стреляли в гущу транспортов с максимальной частотой, хотя из-за начавшегося рыскания, вызванного напором воды в узком канале, уже не прицельно.

Главной целью было принудить экипажи к продолжению прерванной эвакуации. На пароходах что-то уже горело, иногда взрывалось, но не очень сильно. Судя по тому, что даже некоторые иностранцы начали разворачиваться назад к своим пароходам, повторения того, что случилось в Модзи, здесь никто не опасался.

Справа ситуация была совершенно другой. Стрелять не требовалось. И так все спешили добраться до берега. Нехватка спасательных средств никого не останавливала. Бросались вплавь со всем, что попадало под руку. Пожар на изувеченном паруснике быстро усиливался. Один из пароходов между ним и причальной линией заметно проседал. Видимо, имел большую течь в трюме. Некоторые из «перевертышей» постепенно также уходили под воду. Толчея волн на месте взрыва начала успокаиваться. Там постоянно всплывали какие-то обломки.

Плотный огонь из мелких калибров со стороны Симоносеки слабел, но зато проявили себя сразу две новые береговые батареи. Они располагались впереди по курсу на северном берегу восточного устья, выше пляжа Дан-но-Ура, прямо по оси пролива. Точно определить их позиции после первого залпа не удалось, но расстояние не превышало полутора-двух миль. Как обычно, японцы сразу накрыли свою цель, хотя попаданий и не добились. Судя по всплескам, стреляли четыре тяжелых и столько же среднекалиберных орудий.

«Жемчуг» оказался в чрезвычайно затруднительном положении. Он не мог двинуться вперед, пока Йессен не придет ему на смену и будет полностью контролировать рейды Симоносеки и Модзи вместе с каналом фарватера в пределах этих портов. И не мог сам вернуться в Симоносеки, увеличивая дистанцию до открывшихся фортов, так как маневрировать в узком проходе, идя задним ходом против течения, с его разнонаправленными потоками, весьма чувствительными в этой сужающейся части пролива, было очень сложно. Свернуть вправо и скрыться от обстрела за мысом Мекари, войдя в гавань Модзи, после того, что там произошло, просто не решались. Кто знает, сколько там у японцев еще пароходов с взрывчаткой?! Уж лучше перетерпеть пять минут. Все на крейсере надеялись, что дольше не придется.

Наконец в 06:45 наши малые броненосцы показались на юге из-за поворота пролива. На них сразу передали семафором, что в Симоносеки стоят вооруженные транспорты, а в Модзи, вполне возможно, имеются суда с взрывоопасным грузом. Один, предположительно вспомогательный крейсер-минзаг, уже взорвался.

Противоминные калибры обоих «адмиралов», оставшихся в передовой группе поддержки после прорыва японской обороны, немедленно присоединились к обстрелу. С «Жемчуга» видели, как японские и иностранные команды опять стали покидать свои теперь уже обреченные суда, но не все. Ответная стрельба не прекращалась. На броненосцы снова передали ратьером, что в портах есть транспорты под парами, чтобы там были готовы топить любого, кто снова полезет на фарватер, но разобрать, что сигналили в ответ, не смогли. Возможно, и Йессен не видел, что передавали с крейсера. Слишком много дыма было в проливе.

«Жемчуг» сильно раскачивало и мотало на курсе. Его с трудом удавалось удерживать в пределах фарватера. О точной стрельбе нечего было и думать, поэтому отвечать открывшимся впереди фортам даже не пытались, а с появлением отряда Йессена стрельбу вообще задробили, приступив к обслуживанию перегревшихся пушек. Осыпаемый снарядами, тонкошкурый быстроходный разведчик гордо молчал, дав «малый вперед» машинам и двинувшись вверх по проливу. С него снова начали мигать сигнальным фонарем, передавая на броненосцы береговой обороны координаты батарей и приметные ориентиры.

В течение последних нескольких минут вокруг вертящегося на пятаке, как уж на сковородке, русского крейсера упало около полусотни японских снарядов. Два из них достигли цели. Первый разорвался у многострадального шканечного орудия левого борта, разрушив палубу, повредив надстройки и вызвав небольшой пожар. К счастью, все неиспользованные снаряды оттуда уже успели растащить, и развороченные шкафчики кранцев первых выстрелов оказались пусты. Второй пробил правый борт под мостиком, прошел через жилую палубу и разорвался на настиле бронепалубы между дымоходами из первой и второй кочегарок правее диаметральной плоскости корабля. Дым от его разрыва втянуло в котельные отделения, но он не был таким удушливым, как при прежних попаданиях. Никто не отравился, и люди смогли остаться на своих постах, продолжая работать[69]. Осколками повредило вентиляционные шахты правого борта и один из вентиляторов, но главные механизмы не пострадали, и корабль сохранил ход.

Оба снаряда калибром не превышали ста двадцати – ста пятидесяти миллиметров. Место этой батареи точно установили уже спустя две минуты. Ее пушки располагались на юго-восточном склоне одной из небольших гор, возвышавшейся дальше по побережью от Симоносеки, между зеленым массивом горы Руджуйсен и западным устьем пролива. На трофейных картах она значилась как Дайкарокуома, и на ее вершине имелись ночные навигационные знаки. Причем по вспышкам залпов определили, что орудия стояли в двух двухорудийных двориках, один над другим по склону. Лес вокруг них был вырублен для освобождения секторов стрельбы.

Позиции тяжелой батареи, которая, судя по вставшим почти вертикально столбам порохового дыма ее второго залпа, была гаубичной, выявили тоже быстро. Очищенная от деревьев вершина возвышенности, лежащей чуть южнее Дайкарокуомы, откуда она стреляла, просматривалась достаточно хорошо, а сметенная собственными выстрелами маскировка представила ее мощные каменные брустверы взорам наблюдателей во всей красе. На карте этот косогор был подписан как Чауши. На нем находились позиции одного из старых фортов и тоже были ночные навигационные огни.

Второй залп гаубиц снова лег накрытием. На этот раз один из снарядов рванул под самым бортом, обдав осколками и окатив полубак каскадами воды. Крышку якорного клюза погнуло, пробив в двух местах, дали течь через заклепки швы обшивки впереди носовых погребов. От сильного сотрясения отказали приборы Гейслера у носового орудия и заклинило снарядный элеватор, но сама пушка не пострадала.

Как и у западного входа в пролив, на его выходе тоже не удалось заранее определить места расположения японских укреплений. Позиции орудий были очень хорошо замаскированы и совершенно не выделялись на фоне заросших лесом многочисленных холмов. Сейчас все с замиранием сердца ждали оживания других старых фортов, расположенных на склонах выше жилых кварталов Симоносеки. Те, что на карте отмечались номерами 2 и 3, были совсем рядом слева по борту, а четвертый и пятый уже за кормой, но тоже недалеко. Одного их общего залпа вполне могло хватить слабо бронированному крейсеру второго ранга. Но они молчали.

Насколько можно было разглядеть через оптику биноклей и других приборов, маскировка уже выявленных позиций достигалась укладкой свежих зеленых сучьев на капитальные сооружения. Бетонные или каменные брустверы орудийных двориков стали вполне видны только после первых залпов, когда это импровизированное укрытие смело пороховыми газами. Теперь десятки пар глаз обшаривали густую зелень слева в поисках чего-либо подобного.

Наконец, в 06:50 «Ушаков» и «Сенявин» уже вплотную подошли к акватории Симоносекского порта, и «Жемчуг» смог со спокойной совестью покинуть свою позицию, двинувшись к восточному выходу из пролива. По-прежнему под огнем обогнув мыс, крейсер обнаружил справа от себя в небольшой бухте под южным берегом пролива, называвшейся Таноура, еще одну большую стоянку судов. Там, в стороне от основного русла, по которому гоняли туда-сюда океанские воды переменные приливные течения, стояли на якорях десятки больших пароходов. Среди них торчали высокие мачты с оснасткой барков и шхун. Причем некоторые шхуны были очень большие, четырех– и даже пятимачтовые.

Получив возможность строго держать курс, немедленно открыли огонь по обеим выявленным японским батареям, закономерно уделяя больше внимания более скорострельной, а потому более опасной среднекалиберной пушечной. Хотя, учитывая, что теперь на левый борт стреляли только две стодвадцатки и столько же трехдюймовок, комендоры скорее показывали идущим следом кораблям точное место противника, нежели имели шанс нанести ему заметный урон.

В сторону стоянки тем временем развернули почти не стрелявшие до сих пор бортовые пушки и противоминный калибр правого борта, открыв огонь по палубам и надстройкам многочисленных транспортов. Бить в корпус все еще опасались, не зная характер груза судов. Пароходов и крупных парусников в этой гавани было намного больше, чем в Симоносеки и даже в Модзи. Среди них уже сновали истребители.

Два судна, видимо торпедированные ими, сидели в воде много выше ватерлинии, заметно накренившись, возможно, затонув на мелководье. Три наших эсминца, рассыпавшись в цепь, держались на фарватере дальше к востоку. Все их орудия вели частый огонь по берегу и палубам судов, откуда им стреляли в ответ. Трех других нигде видно не было. Скорее всего, они углубились в заставленную судами бухту.

Свернув с судоходного канала в акваторию стоянки, четко обозначенную буями, крейсер снизил ход и шел теперь впритирку к стоящим буквально борт к борту друг с другом судами всех размеров – от портовых буксиров до приличных океанских пароходов. По нему били со всех сторон малокалиберные пушки транспортов и батареи, не угомонившиеся даже когда «Жемчуг» оказался рядом с пароходами. Риск накрыть своих ничуть не охладил боевой дух самураев.

Но скоро форты пляжа Дан-но-Ура сменили свою цель. Теперь они посылали залп за залпом в пролив, переключившись, видимо, на броненосцы береговой обороны, еще не видимые с «Жемчуга». Зато со стороны Таноуры прилетало все больше, в том числе из стрелкового оружия и развернутых прямо на берегу полевых орудий. Еще несколько человек на палубе было ранено. По бортам и надстройкам часто стучали винтовочные и шрапнельные пули, но попаданий снарядами крупнее миноносных калибров не было.

Крейсер продолжал медленно продвигаться к выходу с фарватера, стреляя на оба борта. В 06:47 впереди справа по курсу открылись заросшие сосновым лесом возвышенности мыса Есаки. Фарватер теперь просматривался до восточного входа. Никаких крупных судов на нем не было. Явной угрозы со стороны Таноуры тоже.

Зато дальше, милях в пяти-шести, от обилия целей буквально рябило в глазах. Небольшие парусники, удалявшиеся в восточном и северо-восточном направлении, буквально закрывали горизонт. За ними на разном удалении поднимались к небу несколько столбов дыма, вероятно, от каких-то уходивших судов, тоже драпавших на восток полным ходом.

Слева по курсу были отчетливо видны холмы острова Манджу и шапка леса на расположенном между ним и уходившим от пролива на северо-восток берегу Хонсю, небольшом плоском каменистом островке. Там вполне могли находиться другие японские батареи, но пока они не проявляли активности, хотя дистанция до островов по дальномеру не превышала двадцати – двадцати пяти кабельтовых и продолжала сокращаться.

* * *

Достигнув Симоносеки, «Ушаков» и «Сенявин», не сбавляя хода, шли мимо, ведя огонь из скорострелок левого борта по всему, что видели в гавани. Брандвахта у Ганрюдзимы очень быстро оказалась разбита этим огнем. Один из сторожевиков взорвался, вероятно, имел мины или минные аппараты на корме. Пожары на пытавшихся отстреливаться пароходах усилились. Это подавило остатки воли к сопротивлению у большинства гражданских команд стоявших в порту судов, и стрельба резко ослабла, хотя окончательно и не прекратилась.

Видя бедственное положение, в котором оказался головной крейсер штурмовой колонны, Йессен спешил ему на выручку. Стремясь в то же время максимально обезопасить фарватер для прохождения остальных сил флота, он приказал развернуть на пароходы башни главного калибра. На фалах «Ушакова» подняли сигнал по международному своду: «Стравить пар и срочно покинуть судно», а с мостика замигал ратьер, передавая целеуказания для второго корабля в колонне.

Спустя две минуты, когда одно из дымивших трубой судов, пытавшееся сняться с якоря, было взято на прицел и стало ясно, что предупреждение не возымело желаемого действия, последовали двухорудийные залпы с обоих броненосцев. Десятидюймовые фугасы из кормовых башен кучно легли в цель, буквально разорвав неугомонный транспорт, а носовые башни сразу начали наводиться на следующего.

После этого оставшиеся люди с палуб стоявших во внешнем ряду транспортов начали прыгать не только в шлюпки под бортом, но и прямо в воду. Началось массовое бегство остатков экипажей. Стрелять из порта перестали совсем. Русские также прекратили обстрел, давая возможность спастись тем, кто этого хотел. Судов, явно готовых дать ход в гавани Симоносеки, больше не было видно. Все, у кого шел дым из труб, теперь травили пар либо из пробитых котлов, либо добровольно открыв клапаны. Отсутствие явных угроз для судоходства позволило избежать ожидавшихся в этом месте задержек, и Йессен сразу двинулся дальше, готовясь к бою с новыми батареями.

Трехдюймовки и стодвадцатки, не способные простреливать носовые секторы, оставив в покое пароходы, начали засыпать шрапнелью и фугасами не видимые для них склады, причалы и мастерские в портах на обоих берегах Симоносеки, стараясь не дать развернуть там хоть какую-то береговую оборону и нанести максимальный ущерб портовой инфраструктуре. Кормовые башни тоже дали пару залпов.

Используя половинные заряды, они имели реальный шанс достать своими мощными фугасами привлекательные цели, скрытые за рядами разгружавшихся или ждущих очереди на разгрузку судов. Первоначальным планом предполагалась обязательная бомбардировка портов, но при этом должна была быть корректировка с аэростата. Теперь же, когда аэростат оказался потерян в самом начале боя, били по целеуказаниям из артиллерийских рубок. Фактически по площадям, поскольку из-за недостаточного обзора не имели ни малейшего понятия о результатах своего огня. Осознав это, стрельбу задробили, опасаясь зацепить жилые кварталы.

Как стало известно уже после войны, серьезных разрушений в районе доков и складов не было, а несколько все же упавших в черте города Симоносеки снарядов вызвали лишь небольшой пожар среди домов и на мануфактуре. Зато стрельба по площадям шрапнелью, дававшей значительный разброс, сильно затрудняла все передвижения по улицам и портовым зонам, не позволив своевременно вывести на причальные стенки полевую артиллерию ожидавших погрузки армейских частей, стоявших лагерем поблизости и поднятых по тревоге.

Порт Модзи казался полностью разрушенным. Даже длительный обстрел из тяжелых орудий вряд ли дал бы такой впечатляющий результат. Все суда, что были в его гавани, либо уже лежали на дне, либо тонули с различной скоростью. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Среди остовов судов и на берегу все сильнее разгорались пожары, так что толком разглядеть что-либо было довольно трудно. Восточнее, там, куда ушел «Жемчуг», а еще раньше эсминцы, из-за крутых холмов также поднимались дымы, то ли из труб наших головных кораблей, то ли японских. А может, и от пожаров. В небо постоянно взлетали сигнальные ракеты.

Дальнейшая зачистка портов Симоносекского пролива и приведение фарватера в непригодное для использования состояние в задачи отряда поддержки авангардной группы не входили. Поэтому терять время здесь Йессен не собирался. Его цели теперь были дальше, тем более что за кормой отряда из-за Хикошимы уже показались корабли третьей группы.

Стрелять по раскрывшим себя обстрелом «Жемчуга» японским батареям у восточного устья пролива сразу оказалось невозможно, даже несмотря на переданные головным крейсером ориентиры. Горизонт в том направлении был закрыт дымом из его труб. А когда он ушел вправо за мыс Мекари и цели, к тому же дополнительно обозначенные его стодвадцатками и шрапнелью, наконец открылись, уже мешало течение, опять начавшее раскачивать броненосцы береговой обороны.

Зато японцам никаких препятствий не было, чем они и воспользовались. Их залпы гремели прямо в лоб кораблям Йессена. Под этим точным огнем оба малых броненосца молча проходили самую узкую и бурную часть пролива, не имея возможности эффективно отвечать. А просто выбрасывать снаряды в сторону противника было непозволительной роскошью. Правда, на этот раз скорострелок у японцев не оказалось, так что повторения того, что было полчаса назад, не произошло. Тем не менее им удалось добиться четырех попаданий средним калибром.

«Ушаков», идя в голове колонны, принял на себя их все. Сначала ударило в якорную полку правого борта, перебив якорную цепь и скинув в воду сам якорь. При этом обрывок цепи сорвало со скоб, и он, свесившись за борт, волочился по воде. Затем разворотило левое крыло мостика, повредив трехдюймовку, стоявшую под ним и выбив весь расчет. Третий снаряд угодил в вертикальную броню носовой башни и ушел рикошетом в воду по правому борту без разрыва. А четвертый разворотил палубу перед правой носовой стодвадцатимиллиметровой установкой, повредив осколками трехдюймовку под мостиком и переранив семерых человек из ее расчета и из обслуги подачи снарядов в надстройке. Люди в среднекалиберной батарее, прикрытой щитами пушек и брустверами, не пострадали.

Гаубичные чемоданы снова ложились довольно близко, но с серьезным разбросом, иногда заливая палубы всплесками и осыпая осколками. Реального ущерба от них не было, но все же хорошо, что этих залпов было только два. Имей гаубицы меньшее рассеивание и большую скорострельность, пришлось бы совсем туго.

В 07:03, наконец преодолев последний поворот бесконечно длинного пролива, броненосцы береговой обороны, один за другим легли на северо-восточный курс. Сравнительно небольшая осадка и еще недавно миновавший свой пик прилив позволяли достаточно свободно маневрировать даже за пределами фарватера, где по картам были подходящие глубины, так что удалось уйти влево со струи течения, приблизившись еще больше к японским укреплениям и сбив неожиданным маневром пристрелку.

Открывшаяся за мысом Мекари большая стоянка крупных грузовых судов уже «опекалась» «Жемчугом» с эсминцами. Помощи они не запрашивали, так что Йессен целиком сосредоточился на подавлении береговой обороны. До японских фортов на Хонсю теперь было от пяти до девяти кабельтовых, и русские пушки, управляемые опытными комендорами, методично сравнивали их с землей.

К этому времени стволы всех скорострельных орудий левого борта, почти не замолкавших с начала боя, сплошь покрылись волдырями вздувавшейся от перегрева краски, хотя их постоянно поливали водой из ведер и пожарных рукавов. Пока, к счастью, отказов и поломок в артиллерийской части не было.

Гаубичную батарею с полумили густо накрыли шрапнелью, сосредоточив огонь уцелевших трехдюймовок с обоих броненосцев, а среднекалиберную начали обрабатывать фугасами. Минимальная дистанция была вполне комфортна для нас, позволяя хорошо видеть позиции противника и уверенно вести прицельный огонь, экономя далеко не безграничный боекомплект.

Уже первые русские залпы дали гарантированные накрытия, после чего броненосцы перешли на беглый огонь. Главный калибр снова стрелял ослабленными зарядами. Разрывы десятидюймовых стальных пироксилиновых бомб были весьма эффектными и эффективными. Хотя, к сожалению, не такими частыми, как хотелось. В башнях начались проблемы с гидравликой приводов, из-за чего орудия порой пропускали залпы. Несмотря на точный и плотный обстрел, моментально привести к молчанию японские пушки было невозможно.

А вскоре их поддержал и еще один форт, показавший свои зубы с мыса Есаки. Там снова были тяжелые гаубицы и нескорострельные среднекалиберные пушки. Причем последних оказалось более десятка. Все орудия размещались в трех батареях, расположенных настолько близко друг к другу, что почти сливались в одну, вытянутую вдоль побережья на пятьсот-шестьсот метров артиллерийскую позицию.

Они открыли огонь сразу, как только корабли Йессена накрыли форты на северном берегу пролива. Дистанция до мыса Есаки к тому времени была около двух миль, и броненосцы начали отвечать из скорострелок правобортных батарей почти без задержки, ведя бой теперь на оба борта. Вскоре к ним присоединился «Жемчуг», вышедший прямо на траверз мыса и оставивший пароходы на стоянке Таноура миноносникам.

Его скорострелки часто били с прямой наводки, отыгрываясь за все сразу, постоянно давая накрытия. А затем из глубины пролива подтянулись и большие броненосцы с «Донским» и вновь вернувшимся в боевую линию еще парящим из кормовых помещений «Апраксиным». Там, откуда они пришли, в небо вставали столбы густого черного дыма.

С приходом больших броненосцев, оказавшись под сосредоточенным перекрестным массированным огнем, японцы на обоих берегах пролива стали стрелять заметно хуже, в то время как наше давление, наоборот, быстро набирало силу.

Едва обогнув мыс Мекари, корабли третьей группы, которым не нашлось «работы» в проливе после подавления западного сектора японской обороны, сбавили ход до малого и перестроились поперек фарватера в правый пеленг. Проходя акватории Симоносеки и Модзи по уже пробитой дороге, им так и не довелось пострелять. Назначенные цели на берегу оказались недоступными, а все прочее уже разбитым, так что у пушкарей, буквально «чесались руки».

И вот теперь, справившись окончательно с пожарами и другими повреждениями, насколько это было возможно, имея форты в подходящих секторах стрельбы, они начали пристрелку по мысу Есаки носовыми плутонгами и башнями, не забывая одновременно бить из всего остального за корму влево и по видимым очагам сопротивления среди транспортов и едва проглядывавших за ними хлипких построек селения Таноура справа.

Очень быстро японские форты оказались под мощным, хорошо управляемым, подавляющим огнем с минимальных дистанций. Полевые батареи, весьма досаждавшие миноносцам, занявшимся уже подбором подходящих трофеев, были моментально сметены со своих открытых позиций. Превосходство флота было неоспоримым, что быстро начало сказываться.

Двигаясь на восток, следом за «Ушаковым» и «Сенявиным», державшимися северной кромки фарватера, «Орел», «Бородино», «Апраксин» и «Донской» перекрывали оставшуюся часть судоходного канала и оставляли у себя слева по корме еще стреляющие, но уже почти не опасные батареи района Дан-но-Ура, совершенно скрывшиеся из вида среди разрывов.

Уверенно накатываясь на мыс Есаки, русские броненосцы били все точнее и чаще. Последний серьезный очаг сопротивления крепости Бакан оказался буквально окружен русскими кораблями. Пройдя траверз мыса, броненосцы последовательно ворочали на обратный курс и возобновляли огонь. Форт огрызался из последних сил, но ничего сделать уже не мог.

Вслед за кораблями Рожественского пришел «Наварин», также активно включившийся в перестрелку обоими бортами, стоя против мыса Мекари. Флагман Небогатова вынужденно задержался в порту Симоносеки, но и без него шансов у японцев уже не было никаких. Первыми, после серии мощных взрывов на позициях, окончательно замолчали пушки на северном берегу. Им больше не удалось добиться ни одного попадания. Хотя с мыса Есаки и продолжали стрелять еще в течение получаса, открыть счет попаданий в русские корабли его артиллеристам так и не удалось. Это была уже агония.

К четверти восьмого утра пятого июля наш флот полностью контролировал Симоносекский пролив за островом Хикошима и гавани портов Симоносеки и Модзи. Хотя на берегу хозяйничали исключительно японцы, в портах и на стоянке Таноура полным ходом шел сбор трофеев, сопровождавшийся сухими хлопками ружейного огня с берега и вспышками частой стрельбы мелких пушек и пулеметов с наших катеров и кораблей в ответ. Иногда ухали залпы средних калибров.

Японцы стягивали в города войска, разворачивали полевые батареи. Всего этого у них здесь было много, но это уже не могло изменить общего положения дел. Покончив с капитальными береговыми укреплениями, самые опасные из этих незначительных очагов сопротивления подавили очень быстро, не став отвлекаться на остальные.

Все попытки японцев перекрыть фарватер, к чему они, как показали проведенные после разбирательства и опрос пленных, были готовы, благодаря стремительности атаки удалось пресечь в самом начале. Весь пролив оказался пройден нашими отрядами насквозь менее чем за час, при этом без потерь в корабельном составе. Это был несомненный и, надо сказать, ошеломляющий, неожиданный успех.

Хотя при этом серьезно пострадали «Николай I», «Апраксин», «Ушаков», «Жемчуг» и несколько эсминцев, все они смогли продолжить плавание, исправить повреждения на ходу и активно участвовали в дальнейших действиях. В то время как японскому судоходству был нанесен очень серьезный урон. Помимо уничтожения и захвата судов с грузами удалось наглухо перекрыть еще и важный маршрут снабжения.

Глава 6

Когда группа Небогатова входила в акваторию порта Симоносеки, он считался уже безопасным. Прошедшие ее перед этим главные силы не открывали огня и сами не были обстреляны даже из винтовок. Это казалось подозрительным, поэтому Небогатов приказал усилить наблюдение, а трехдюймовкам, на всякий случай, «прочесать» пароходную шеренгу.

Опасения еще больше усилились, когда из гавани на фарватер начало сносить небольшой двухтрубный пароход. Экипажа на нем видно не было, судя по тому, что дым из труб не шел, машина не работала. Поскольку никаких своих маломерных судов ни с броненосцев, ни со вспомогательных крейсеров спустить на воду еще не успели, флагман группы, возглавлявший колонну и бывший к нему ближе всех, двинулся наперерез.

Судно выглядело совершенно брошенным и не опасным. Решили, что его просто вынесло течением, после того, как одним из наших снарядов или его осколками перебило швартовы или якорную цепь. Пароход догнали и притерлись к борту почти без удара. Палубная команда под руководством боцмана едва успела свесить кранцы. Если бы не они, обшивку помяли бы, как минимум. А так только пару кранцев размазало по борту, словно они не из пенькового каната были сплетены, а из гнилой соломы.

Под матюги боцмана, недовольного лихачеством командира, который, по его мнению, «играется броненосцем почти в десять тысяч тонн как маленьким крейсером», быстро пересадили на потенциальный трофей людей, подав швартовые концы и начав осмотр, готовясь к буксировке. Но едва закрепили швартовы, грянул достаточно сильный взрыв, разрушивший корму судна и заваливший шканцы и ют броненосца обломками.

От осколков и обломков пострадало много людей, занятых в этот момент в палубных работах на обоих кораблях. Были выведены из строя четыре орудия. Разбиты иллюминаторы и повреждена обшивка по левому борту. От сильного сотрясения сработали предохранительные клапаны во второй кочегарке, а в левой машине лопнул паропровод. Подводная часть броненосца не пострадала, и течей нигде обнаружено не было, хотя медная и деревянная обшивка была раздавлена в щепу или вовсе сорвана на большом протяжении.

Вероятно, пароход был подготовлен к подрыву и запальные шнуры уже горели, когда его вынесло на фарватер. Взрыв заложенных подрывных патронов вызвал детонацию боеприпасов, которыми, как позже узнали из сохранившихся судовых бумаг, был частично загружен кормовой трюм. Этот взрыв и повредил «Николая».

Несмотря на тяжелые потери в экипаже «Николая I», аварийные работы с механизмами были начаты сразу же, одновременно с оказанием помощи всем пострадавшим. Швартовы оборвало, рулевой привод вышел из строя. Тем не менее, работая одной только правой машиной, броненосец своим массивным корпусом со страшным лязгом и снопами искр отжал пароход с фарватера, но сам на него вернуться уже не смог.

Утечку пара прекратили довольно быстро, перекрыв поврежденные магистрали. Это позволило без перебоев работать правой машине, но восстановить работу руля сразу не удалось. Когда японский «брандер» наконец лег на грунт, «Николай», отработавший в последний момент «задний ход» правым винтом, но все же сносимый течением, мягко уткнулся носом в отмель севернее Симоносеки под старым фортом № 3, рядом с первым неудавшимся японским пароходом-самоубийцей.

В действии все еще оставалась только правая машина. Пар в котлах сел из-за поврежденного паропровода, и ее неполной мощности на заднем ходу было недостаточно, чтобы немедленно сойти на глубокую воду. Ее едва хватало, чтобы справиться с течением, норовившим развернуть броненосец лагом и прижать бортом к затонувшему судну. В этом случае потери правого винта было бы не избежать. К счастью, руль исправили быстро.

Спешно спустили последнюю уцелевшую шлюпку и начали заводить стоп-анкер. Машинная команда – трюмные и те, кто уцелел после взрыва на палубе, – делала все возможное. Уже через двадцать минут восстановили поврежденный паропровод, а давление в магистрали поднялось настолько, что стало возможным дать полный задний ход обеими машинами. Одновременно по распоряжению флагманского механика Орехова затопили несколько небольших отсеков в корме. В результате нос немного приподнялся, и броненосцу самому удалось сняться с мели. К этому времени с «Николая» уже готовились подавать буксир на «Урал», державшийся рядом для оказания помощи, но этого не потребовалось.

Пока продолжались аварийные работы на флагмане Небогатова, паровые катера, спущенные с «Урала», державшегося в гавани Симоносеки, и «Терека», маневрировавшего на траверзе Модзи, развозили по рейдам японских портов штурмовые группы, высаживавшиеся на брошенные суда. До причалов, с которых часто щелкали винтовочные выстрелы, добраться даже не пытались, щедро осыпая мелкими снарядами и пулеметными очередями наиболее заметные скопления стрелков.

Откуда-то с ушедших вперед кораблей прилетала шрапнель, рвавшаяся над портом и городом, и среднекалиберные фугасы, падавшие с большим разбросом, преимущественно в уже опустевший пролив Косето. Лишь немногие накрывали южную окраину города и портовые мастерские. С больших кораблей, находящихся в Симоносеки, причальные стенки были вообще не видны за множеством судов, поэтому огня они не открывали, опасаясь без корректировки разрушить город.

* * *

Замыкавшие штурмовую колонну крейсера Добротворского достигли порта Симоносеки в 07:03. Пушки там уже не стреляли, а винтовочный огонь с берега никого всерьез не беспокоил. Входя на рейд, с мостиков бронепалубников насчитали в гавани восемнадцать пароходов вместимостью от полутысячи до трех тысяч тонн и более. Между ними сновали наши катера. Палубы транспортов были пусты. На некоторых занимались пожары и были видны разрушения от артиллерийского огня и взрывов. Один уже лежал на грунте и сильно горел. Рядом с ним торчали из воды искореженные надстройки другого судна. Еще два затонули на мелководье севернее портового рейда. Возле них был «Николай I». Он, видимо, имел повреждения и с трудом мог управляться. Ему помогал «Урал», державшийся с правого борта по корме. «Терек» маневрировал на фарватере пролива несколько севернее и прикрывал действия многочисленных катеров у обоих берегов.

Отстрелявшись, на всякий случай, по открывшимся всего на несколько минут портовым мастерским, южной части причалов и здоровенному плавучему доку, за которым все это скрылось, крейсера, держась у острова Ганрюдзима, спустили все свои шлюпки и тоже приступили к осмотру ближайших судов.

Поскольку Добротворский оказался замыкающим в штурмовой колонне, ему было приказано помогать вспомогательным крейсерам в работах по блокированию канала и уничтожению или захвату всего, до чего удастся дотянуться. Краткие инструкции он получил семафором, пока добирался сюда.

«Богатырь», «Аврора» и «Светлана» установили связь с катерами, мелькавшими между тушами транспортов, уже начавшими сбиваться в кучу из-за неуправляемых дрейфов, поскольку часть швартов и якорных канатов была перебита осколками или расклепана японцами. Быстро согласовали границы зон ответственности и вплотную занялись осмотром добычи.

К этому времени штурмовые группы с катеров бегло проверили пять судов в северном углу гавани. Ничего подозрительного обнаружено не было, и после того, как убедились, что они еще не тонут, перешли на другие, подыскивая пароходы, способные быстро дать ход, чтобы увести с собой.

Но после взрыва транспорта у борта «Николая I» все катера и шлюпки получили приказ тщательнее осматривать груз. Поскольку два из пяти уже проверенных пароходов были в грузу, на них вернулись и начали искать более тщательно. В ходе этих поисков так и не обнаружили ничего опасного, но время потеряли, так что помощь шлюпок с крейсеров была кстати.

Так как экипажей на японских пароходах уже не было, установить маршрут следования и характер груза путем опроса не представлялось возможным. Поэтому, кроме взрывчатки, искали, в первую очередь, судовые документы. Но в большинстве случаев все бумаги и карты были сожжены, а тщательно шерстить каюты капитанов и вскрывать сейфы времени не было, так что приходилось спешно метаться по трюмам. Наиболее подходившие по размерам и характеру груза для дальнейшего использования пароходы отмечались специальными бело-красными вымпелами, поднимаемыми на мачтах. После чего ими занимались уже другие люди, имевшие свою задачу.

Как только набралось шесть таких судов, а на остальных не выявили взрывоопасных предметов, по сигналу с «Николая I» «Богатырь», «Урал» и «Светлана» вместе с броненосцем открыли огонь по всем остальным на потопление. Гребные шлюпки, тем временем, прекратили осмотр Симоносеки и, подав буксирные концы на «Аврору», у нее на буксире двинулись к Модзи. В штабе Небогатова опасались скорого появления крупных сил японского флота, с приходом которых обстоятельно растаскивать пароходы и топить их поперек канала уже точно не получится.

Довольно быстро прикончив все ненужное и вызвав все-таки несколько вторичных детонаций, правда, не очень сильных, «Николай I», уже закончивший свои аварийные работы, вслед за «Авророй» двинулся вверх по проливу. Когда он покидал гавань порта, начались окончательные приготовления к прекращению японского судоходства в проливе Симоносеки.

Все оставшиеся неосмотренными пароходы уже тонули, а некоторые из них еще сильнее загорелись. В то время как отобранные шесть, имевшие довольно значительное количество взрывоопасного груза на борту, тщательно минировались. Причем заряды закладывались у самого днища в машинных и котельных отделениях и под взрывчатку в трюмах, что гарантировало большие и трудно поддающиеся заделке, особенно под водой, разрушения корпусов. Впоследствии это должно было максимально осложнить судоподъемные работы.

Дрейфовавший на рейде буксир, осмотренный в первую очередь, оказался в исправном состоянии. Попав под обстрел, экипаж просто покинул судно, стравив пар из котла. Поднявшаяся на его борт группа досмотра с «Авроры» быстро перекрыла клапаны и вновь подняла давление в магистрали, о чем сразу сообщили Небогатову, до ухода «Николая» бывшему старшим на рейде. Это серьезно упрощало блокирование канала.

Еще до завершения минирования он начал швартоваться к брандерам лагом и поочередно вытягивал их на фарватер южнее Ганрюдзимы, где пароходы ставили на якоря поперек судоходного канала. Когда спустя чуть более часа установкой трех пароходов формирование первичной баррикады было закончено, подожгли запалы. Груз в трюмах и все надстройки перед подрывом облили керосином, мазутом, газолином. В общем, всем, что хорошо горело. Из-за малой глубины подорванные суда, упокоившись на грунте, возвышались над водой. Но, благодаря предпринятым мерам, быстро разгорелись.

Пока трофейный буксир возился с этой троицей, «Богатырь», «Урал» и «Светлана» ошвартовались бортами к трем оставшимся минированным судам и вместе с ними двинулись на фарватер пролива, покидая гавань Симоносеки. Здесь швартовы отдали, отпустив подожженные пароходы дрейфовать сначала под действием ветра вверх, а потом по течению вниз по проливу.

Буксир вдогонку за ними пытался вытянуть из гавани громадину плавучего дока, очень медленно тонувшего, несмотря на несколько подводных пробоин от снарядов. Покидавшие гавань корабли провожались разрывами шрапнелей с развернутых на берегу полевых батарей. Ответить японцам с крейсеров не могли, так как не видели, откуда по ним бьют. Впрочем, обстрел был не точным.

Течение с запада на восток прекратилось и уже начало менять направление на обратное, так что проблем с буксировкой на спокойной воде не было никаких, вот только отяжелевший от принятой воды док двигался медленно, а шрапнель рвалась все ближе. Поэтому, едва выволокли его на фарватер рядом с «баррикадой», буквально протиснувшись между горящими транспортами, на буксир передали приказ: «Рубить концы и идти в Модзи полным ходом». Высокий угловатый ящик дока, сильно покосившийся из-за неравномерных затоплений, еще какое-то время видели с наших кораблей, но когда догорели запальные шнуры и начали рваться заряды в его чреве, он совсем скрылся в дыму.

Осмотр гавани Модзи тоже сопровождался ружейным огнем с берега. Но ничего, пригодного к буксировке, там обнаружить не удалось. Из тридцати двух пароходов и пяти крупных парусных судов к моменту начала осмотра с катеров на плаву держались только двенадцать транспортов. Все остальные уже легли на грунт или сильно горели. Ни одного мелкого каботажного судна не уцелело. Что не утонуло, оказалось выброшено на берег. Да и из этих двенадцати ни одного потенциального приза не было. У троих разошлись заклепочные швы, и они медленно тонули, остальные имели повреждения надстроек, рулей или механизмов. Это все выяснилось достаточно быстро, так что к моменту подхода «Николая I» основные работы были закончены.

В машинных отделениях тех, что еще не тонули, начали закладывать подрывные патроны, груз готовился к поджогу. Как только из Симоносеки пришли крейсера и буксир, с их помощью принялись вытягивать брандеры на фарватер, просто оставляя их дрейфовать с горящими запалами. Всего таким способом вывели четыре судна, расставив их от отмели, ограничивавшей акваторию Модзи с юга, до противоположного берега пролива, где городские кварталы спускались почти к самой воде. Когда вытягивали четвертый, сработал заряд на первом. Следом и остальные. Транспорты легли на дно, перечеркнув пролив поперек ломаной линией. Все, что осталось от них над водой, очень быстро оказалось объято пламенем. Таким образом, судоходная часть фарватера, имевшая здесь ширину около трех кабельтовых, была полностью перекрыта уже во второй раз.

Напоследок вывели все три и без того тонувших парохода. Два из них вытянул «Терек», а третий – «Николай I». Они были последними нашими судами, покинувшими Модзи. Буксир, собравший все катера, ушел чуть раньше. Течение уже развернулось, порождая водовороты вокруг мыса Мекари, где буксирные концы со вспомогательного крейсера и броненосца обрубили. Изувеченные и предварительно подожженные пароходы медленно начали сплавляться вниз по проливу, поворачиваясь и постепенно расходясь в стороны. Один из них выбросило на отмель у границы гавани Модзи, чуть западнее затопленных брандеров, а два других навалились на их остовы и так затонули.

Крейсера же, когда вытянули свои полузатонувшие «прицепы» до мыса Мекари, пропустили вперед «Терека» с «Николаем», только что избавившихся от своих «хвостов», после чего поднялись в самую узкую часть пролива, где с пароходов отдали якоря. После чего, приняв обратно штурмовые группы, отдали швартовы, снова дав ход. Запальные шнуры уже горели, и в течение получаса все заряды исправно сработали.

Когда вскоре после восьми часов утра это наконец произошло, среднего в их ряду уже начало разворачивать. Грунт не удержал кормового якоря, так что в заграждении, организованном фактически в самом узком месте пролива, сразу после поворота, открылся узкий проход. С замыкавшего колонну «Богатыря» это хорошо видели.

Вода убывала, и течение, развернувшееся в обратную сторону, набирало силу. Крейсера ушли на стоянку Таноура, оставив в запертом теперь с юга и севера Симоносекском проливе только два больших разгромленных портовых рейда, забитых остовами уже затонувших, а также горящих и тонущих судов. Хотя из всего, что было на берегу в обоих портах, почти ничего не пострадало, вывезти оттуда какие-либо грузы морем теперь было весьма непросто.

* * *

Поскольку нападения с западной стороны пролива теперь можно было не опасаться, а с востока нападать было просто некому, в Таноура можно было, не торопясь, разжиться трофеями. Когда огнем противоминных и миноносных калибров удалось выгнать японцев с судов на берег, на палубы всех, кто еще держался на плаву, поднялись наши матросы. Они действовали быстро, заделывая опасные пробоины, где это было еще возможно, и проверяя исправность механизмов и наличие угля, где это было нужно.

Из двадцати четырех пароходов и восьми крупных парусных судов, стоявших в бухте в два, а местами и в три ряда, наибольший интерес вызывали четыре транспорта. Два английских – «Шропшир» в четыре с половиной тысячи и «Виндекс» в шесть тысяч тонн водоизмещения, оба с ходом в тринадцать узлов. Их трюмы были уже пусты, зато угля в ямах хватило бы дойти до Сайгона, а может и дальше. На немецком угольном пароходе «Галатея» в пять тысяч тонн, загруженном австралийским первосортным углем, кроме генерального груза нашли еще около полусотни первоклассных пятикратных цейсовских биноклей в заводской упаковке. Последним, признанным достойным, призом в гавани Модзи был новенький быстроходный американский транспорт «Лизком-бей» с тушенкой и стальным прокатом, имевший очень яркую окраску. Его скорость была на полузла меньше, чем у англичан, но ценный груз вынудил провести полноценный захват и вывести это судно почти от самого берега на фарватер.

Эти четыре парохода решено было взять с собой, и сейчас шло комплектование перегонных команд трофеев. Осмотреть как следует все, что было на стоянке, конечно, не успели. А с усилением сопротивления эти попытки и вовсе прекратили, ограничившись только осмотром с воды. Судя по внешнему виду, все остальные суда были преимущественно японскими пароходами, шхунами и барками среднего размера, большей частью изрядно изношенными, с армейскими грузами в трюмах и на палубах.

Два транспорта, пытавшиеся дать ход при появлении Матусевича, были торпедированы его миноносцами и затонули прямо на месте стоянки. Причем один из них, английский «Арчер», пытался таранить «Безупречного», за что и поплатился. Видя явную угрозу для своего флагмана, шедший следом «Блестящий», не мешкая, отстрелялся из всех калибров по мостику. А точный двухторпедный залп окончательно устранил риск столкновения и наглядно показал перспективы для остальных иностранцев-контрабандистов, активно протестовавших поднятыми флажными сигналами по международному своду и готовившихся дать ход, чтобы покинуть порт.

Из тех судов, что еще оставались доступными для осмотра, отобрали несколько кандидатов в брандеры и, убедившись в их безопасности, приступили к основательному минированию, не жалея взрывчатки. Захваченные у бортов транспортов портовые баржи и два наливных водяных бота также готовили к затоплению. Все не нужные и не способные передвигаться самостоятельно или старые корабли подлежали уничтожению на месте без различия груза и флага.

Захваченные абордажными партиями, высаженными с эсминцев, у мыса Мекари сразу после прорыва через пролив три портовых буксира были полностью исправны и даже под парами. Им досталось много работы. Еще до окончания боя, под ружейным и шрапнельным огнем, они начали вытягивать трофейные пароходы и брандеры на чистую воду. В итоге, к приходу «Николая» с «Тереком» из Модзи и крейсеров из Симоносеки все призы стояли на кромке фарватера на якорях, их новые машинные команды шуровали в топках, поднимая пары в котлах, а освободившиеся буксиры спешно занялись почти готовыми брандерами.

Когда крейсера Добротворского показались из-за мыса, пароходики сразу двинулись к ближайшему от пролива, уже заминированному судну, стоявшему с почти пустыми трюмами, начав сталкивать его на фарватер, оттягивая в пролив. У самого мыса, уже разминувшись с «Богатырем» и «Светланой», минеры подожгли запальные шнуры и покинули судно, обрубив канат. Буксиры сразу двинулись обратно на рейд за следующим. Якорей с пароходов на этот раз не отдавали, просто сплавив их по течению на запад. По длине шнура заряды должны были сработать где-то через четверть часа, у мыса Мекари.

Контролировать процесс и наблюдать за проливом позади баррикады отправили два катера с «Терека». Они сопровождали первое неуправляемое судно, держась в паре кабельтовых позади него. С них хорошо видели, как транспорт снесло до преграды. Наткнувшись кормой на торчавшие из воды останки утопленников у мыса, он прекратил дрейф. Но набирающим силу течением корпус развернуло поперек пролива и затолкнуло нос на мель уже западнее фарватера.

Тут и рванули уложенные под фундаменты котлов и машин ящики с пироксилиновыми шашками. От взрыва, вскрывшего днище на большой площади, пароход вздрогнул всем корпусом, прогнав по воде вокруг волну ряби и выбросив из покосившейся и просевшей трубы облако серого дыма, после чего сразу провалился кормой, слегка наклонившись вправо.

Получилось даже лучше, чем планировали. Имевший небольшую осадку полупустой пароход, таким образом, расширил завал. Остальные брандеры уже не имели шансов миновать это препятствие и только уплотняли его. Четыре дополнительных утопленника в самой узкой части пролива перекрыли его весьма основательно и на всю ширину. Взрывчатки для их подготовки израсходовали изрядно, так что образовавшаяся баррикада была достаточно надежна и долговечна. Большие разрушения днища у всех подорванных транспортов, в сочетании с сильными течениями переменной направленности, гарантировали максимальные осложнения для тех, кто будет вынужден очищать фарватер от этого металлолома.

Но наблюдать за этим спокойно японцы не дали. Плотный ружейный огонь с берега вынудил катера отойти почти сразу. Заставить замолчать стрелков, укрывавшихся за деревьями, катерные пулеметы и малокалиберные пушки не смогли. Понеся потери в экипажах и покинув назначенную позицию, с них отмигали фонарем запрос о помощи. Опасаясь, что проливом могут незаметно подкрасться японские миноносцы, к мысу отправили «Жемчуг».

Как раз заканчивавший очередной боевой галс бронепалубный крейсер не стал снова разворачиваться на восток, двинувшись к мысу Мекари. Еще на подходе он обстрелял поросшие лесом склоны холмов на обоих берегах пролива, после чего, невзирая на начавшийся обстрел еще и шрапнелью откуда-то из городских кварталов, держался поблизости от формировавшегося завала. С него и с катеров просматривалась часть пролива вплоть до окраин Симоносеки и горящих напротив него на фарватере затонувших судов. Ничего похожего на попытки преследования обнаружено не было.

Тем временем корабли эскадры и их штурмовые группы занимались уничтожением тех судов, что не представляли для нас интереса. Из соображений экономии, старались не стрелять. Подрывные заряды, усиленные подручными средствами, обнаруженными на борту транспортов, вполне справлялись с потоплением пароходов. При наличии горючих грузов их просто поджигали. Хотя до портовых барж, ботов и прочей мелочи, укрывшихся под самым берегом, всерьез добраться так и не удалось, рейд Таноура был фактически в кратчайшие сроки приведен в негодность.

Работа продвигалась быстро. К половине девятого сплавили последний брандер, а из-за мыса Мекари все время глухо докатывались раскаты не прекращавшихся мощных взрывов.

Закончив на стоянке и вернувшись от мыса, плодотворно поработавшие катера подходили к высоким бортам своих пароходов-крейсеров, где их принимали на шлюп-балки под грохот не прекращавшихся взрывов в трюмах, котлах и машинах японских судов на рейде. Крейсера также принимали свои шлюпки и людей. Стоянка Таноура была окончательно разгромлена. Некоторые суда уже затонули, остальные быстро ложились на грунт. Глубина была небольшой, так что крупные пароходы, погрузившись всего на три-пять футов, плотно обосновывались на дне. Те, что помельче, погружались по палубу. Все сильно горели, а русский флот готовился продолжить поход на восток.

Не став дожидаться, пока трофеи разведут пары, Рожественский приказал заканчивать работы по закупорке фарватера и выдвигаться. Из доклада о полученных боевых повреждениях стало известно, что серьезно пострадали «Жемчуг», «Адмирал Ушаков», «Генерал-адмирал Апраксин» и «Николай I». Причем у двух последних довольно тяжелые повреждения в главных механизмах, и для их устранения необходимо вывести из действия машины на несколько часов.

Их пока придется тянуть на буксире. Кроме того, не может идти своим ходом истребитель «Блестящий», а «Бодрый» в ближайшие три-четыре часа способен держать только восьмиузловой ход. Все остальные эсминцы имеют повреждения различной степени тяжести, но сохранили боеспособность.

Времени для ремонта не было. Нужно было спешить, чтобы успеть пройти узости пролива Хойо до заката, поэтому все работы решено было провести на переходе. Эскадра начала вытягиваться с фарватера пролива Симоносеки, преодолевая уже развернувшееся и ставшее теперь встречным течение. Вперед на разведку выслали «Жемчуг».

В строю главных сил головными теперь шли оба больших броненосца Рожественского, следом большие вспомогательные крейсера, каждый из которых тянул по подбитому броненосцу. «Урал» так и не расстался с «Николаем», а «Терек» взял на буксир «Апраксина». За инвалидной командой в кильватер встали «Сенявин» и «Ушаков», тянувшие подбитые миноносцы. «Наварин» замыкал строй, ведя на буксире «Виндекс».

Выглядело это со стороны довольно печально. Буксировщики с большим трудом справлялись с набиравшим силу течением, поэтому головные корабли эскадры периодически стопорили машины, поджидая отстающих. На стоянке еще оставались русские крейсера и миноносцы, метавшиеся в разные стороны, собирая свои и трофейные шлюпки и катера, что еще больше растягивало строй, окончательно лишая его внешних признаков организованного отхода.

«Громкий», сменивший «Жемчуга», держался у мыса Мекари до половины десятого, наблюдая за проливом южнее уже затопленных на фарватере пароходов. Там, на отмели за гаванью Модзи, начиналось какое-то движение, но толком разглядеть не удавалось из-за большого расстояния и слишком узкого открыто просматривавшегося участка пролива, к тому же затянутого дымом.

Сплавляемые из Таноуры два последних подожженных судна усиливающимся течением прижало к уже лежащим на дне пароходам, перекрыв фарватер примерно от его середины до границы у западного берега пролива сразу за мысом, где рванула взрывчатка, окончательно прикончив транспорты. Причем первый из них почти перевернулся и затонул лежа на правом борту. Но у мыса, под самыми скалами, уже за границей фарватера, все еще оставался узкий проход с примерно трехметровой глубиной в малую воду.

Буксиры заполнили этот промежуток пятью загруженными мостовыми конструкциями и рельсами стальными портовыми баржами, приведенными ими в пролив в своем последнем рейсе. После чего их экипажи открыли кингстоны и подорвали машины, встав на якорь в просветах этой баррикады. Окончательно запечатав пролив, моряки перебрались на «Громкого», покидавшего Симоносекский пролив последним.

Ему навстречу по течению дрейфовали еще два парохода, с сильно горящими грузами в трюмах и на палубах. Один из них имел заметный крен на правый борт, а другой неестественно глубоко сидел в воде кормой. Их сорвало с якорей после серии взрывов боеприпасов в трюмах, детонировавших от жара. Было ясно, что эта парочка совсем скоро станет дополнением к уже вполне сформировавшейся третьей преграде в проливе.

После ухода броненосцев еще какое-то время в Таноуре оставались крейсера Добротворского, занятые сбором разбежавшихся по стоянке досмотровых групп и готовившиеся буксировать три оставшихся трофейных парохода, пока те не смогут идти самостоятельно. С ними держались и боеспособные миноносцы, обеспечивающие гарантированный подрыв или поджог того немногого, что оставалось на плаву.

Подойти к берегу им так не удалось из-за усиливающегося обстрела. Успели только всадить несколько снарядов в плавкран да слегка пощипать обширную стоянку барж и грузовых фунэ. Уведя свои побитые истребители за линию начавших погружаться пароходов, Матусевич собрал все шлюпки, привел их к крейсерам, дождался подхода «Громкого» и под градом шрапнели покинул бухту Таноура последним в 10:53. Крейсера со своими ведомыми судами двинулись на восток чуть раньше.

Головные броненосцы к одиннадцати часам утра уже почти скрылись из вида. Но с них было прекрасно видно жирный черный дым, густым шлейфом встававший за кормой и сносимый ветром на север от стоянки. Складированные на берегу грузы тоже горели в нескольких местах, но не сильно. Вероятно, их уже тушили. Из-за зеленых гор полуострова Бузен, самой северной части острова Кюсю тоже вставали густые столбы дыма от горевших судов в портах Модзи и Симоносеки и затопленных поперек фарватера в самом проливе.

Правда, по мнению офицеров из штаба Рожественского, оба порта сохранили почти все свои портовые плавсредства и береговую инфраструктуру и все еще могут обслуживать небольшие суда, проход для которых старательные японцы расчистят уже довольно скоро. Это понимали и многие на палубах броненосцев и крейсеров, поэтому приказ на срочный отход без массированной бомбардировки практически павших городов при отсутствии явной угрозы со стороны надежно запертого пролива вызвал недоумение. Однако спорить никто не решился. О дальнейших планах штаба наместника императора, в которых еще предстояло немало пострелять, были пока осведомлены только командиры кораблей и флагманы отрядов.

Глава 7

Эсминцы замыкали походную колонну, развернувшись завесой позади крейсеров, буксировавших трофеи. Убедившись в том, что их не пытаются преследовать, завесу вскоре свернули, приказав миноносцам держаться при главных силах. Получив по радио этот приказ, они перестроились в кильватер и, обойдя появившийся у флота обоз с правого борта, быстро догнали броненосную колонну, густо дымившую в пяти милях впереди бронепалубников.

Трофейные пароходы вскоре смогли дать ход под своими машинами, что избавило крейсера от обузы, позволив тоже начать нагонять авангард. Поскольку «Николай» и «Апраксин» все еще были «иждивенцами», главные силы не могли дать более семи узлов, так что отряд Добротворского, вместе с призами, вскоре после полудня также догнал остальную эскадру.

По мере удаления от входа в пролив течение слабело и почти не мешало движению. Эскадра набирала скорость. Пострадавшие механизмы на «Николае» и «Апраксине» спешно приводили в порядок. Снова, как на переходе, Политовский мотался между аварийными броненосцами «словно водовоз на пожаре». В итоге к половине первого часа дня все корабли смогли дать ход. Оставались еще кое-какие мелочи по механической части, но при сохранении тяги вспомогательными крейсерами, необходимую эскадренную скорость в девять узлов теперь все держали уверенно.

Отмеченные дымными столбами Симоносеки и Модзи к этому времени были далеко за кормой. Уже невозможно было точно разглядеть, но многим казалось, что несколько южнее и дальше за ними все еще был виден дымный шлейф пожаров в заливе Вакамацу. Русский флот пересекал море Сио-Нада, одно из многочисленных спокойных внутренних морей Японской империи. Обычного для этих мест кишения всевозможных мелких судов не было и в помине. Даже паруса рыбаков крайне редко мелькали в зоне видимости.

Поскольку главным силам японского флота теперь, чтобы добраться до нас, требовалось как минимум обогнуть остров Кюсю с юга, в течение ближайших суток вероятность большого артиллерийского боя сводилась к нулю. Некоторую угрозу могли представлять вспомогательные крейсера и миноносцы из Куре и Хиросимы, но днем они вряд ли рискнут приблизиться.

Так что до наступления темноты активных действий со стороны противника не ожидалось. Воспользовавшись этим, Рожественский отправил «Светлану» и «Богатыря» провести поиск судов и обстрелять порт Убе в устье реки Кото и осмотреть бухты Ямагути, Айо и Оми на южном побережье острова Хонсю. А «Аврору» отправили к Накацу, на северном берегу Кюсю.

В этих пунктах предполагалось наличие транзитных и таможенных якорных стоянок на подходе к Симоносеки и Модзи. О том, что стоянки обитаемы, говорили хорошо видимые с мостиков и марсов дымы, поднимавшиеся из-за все еще мглистого горизонта в этих районах. Однако крейсера нашли там лишь местную парусную мелочь да небольшие каботажные пароходы.

Обстреляв их и маяки, они почти одновременно сообщили об отсутствии достойных целей по радио, запросив разрешения на осмотр прилегавших бухт и островов. Но получили приказ на возвращение, так как точных карт этих вод не имелось, а шнырять между многочисленными островками, не зная фарватеров, на больших крейсерах было слишком рискованно. К тому же времени для этого уже не оставалось.

Когда «Аврора», а за ней и «Богатырь» со «Светланой», распугивая по пути рыбацкую мелочь, вернулись к эскадре, она уже повернула на юго-восток к мысу Секи и входила в широкий проход между островами Химесима на юге и Касадо и Иваи на севере и востоке. Справа по борту левее зеленых скатов круглоголовой Химесимы были хорошо видны величественные вершины гор Футаго и Вашиносудаке, возвышавшиеся на разделявшем моря Сио-Нада и Джуо-Нада полуострове северного берега Кюсю, который огибали сейчас русские корабли. А где-то далеко за ними проглядывали сквозь легкую дымку еще более высокие горы. С левого борта, так же как и за кормой, тоже был виден японский берег, уходящий к горизонту островами и островками, с неизменно густо-зеленым покрывалом на них и встававшими, казалось, прямо из моря еще дальше живописными горами. Только впереди была вода. И ни одного дымка или паруса в пределах видимости.

Исходя из того, что на некоторых из островков, а также не менее чем в трех местах на большом берегу ясно просматривались перемигивания береговых сигнальных постов и дымы, от планировавшейся изначально экспедиции крейсеров и миноносцев в залив Бепу отказались. Там, скорее всего, тоже уже никого стоящего не было.

В это время по беспроволочному телеграфу была принята депеша с позывными крейсера «Олег». В ней сообщалось, что он находится в Озаки, имеет серьезные повреждения, полученные в ходе боя с крейсерами «Нанива» и «Такачихо», произошедшего юго-восточнее мыса Коозаки. Выйти в море в течение ближайших пяти-восьми дней возможности не имеет. Это известие прояснило некоторые неясные моменты в поведении японцев и их радиопереговорах незадолго до рассвета.

В ответ отбили телеграмму об успешном прорыве и захваченных трофеях, а также запросили последние сведения о ситуации вокруг Цусимы и у западного устья пролива Симоносеки. Присутствие станции беспроволочного телеграфа дальней связи в Озаки оказалось весьма кстати. К тому же тот факт, что «Олег» смог благополучно добраться до Цусимы, был, несомненно, еще одной хорошей новостью.

Видимо, японцы начали опять ставить помехи, так как переговоры по радио между флагманами отрядов стали невозможными. Пришлось перейти на сигнализацию фонарями. Но, несмотря на это, спустя полчаса «Уралом» был принят ответ из Озаки. В нем говорилось, что утром с аэростата в Окочи видели отряд из четырех больших судов, шедших от корейского берега на восток. Из-за большой дальности опознать корабли не удалось. «У Цусимы дежурят…» Далее телеграмма обрывалась, и шли одни помехи. Возобновить связь не удавалось. В штабе уже успели привыкнуть, что даже в случаях плохой радиосвязи, вызванной противодействием противника, на полностью доведенных до рабочего состояния новых немецких станциях всегда хоть что-то, хоть клочками, но принимать и передавать было можно. И теперь требовали от минеров обеспечить переговоры с Окочи.

Однако, как пояснил вызванный в штаб флагманский специалист по радиоделу лейтенант Леонтьев, японцы, судя по всему, начали препятствовать нашим переговорам на всех частотах. Если сначала они перебивали передачи только обычными своими станциями, с длиной волны, сопоставимой с основными нашими, что привело к невозможности внутриэскадренных переговоров, но позволяло принимать отправленные издалека депеши с «Олега» станциям «Орла», «Николая» и дальнобойной станции «Урала», имевшими большую длину волны, то теперь задействовали и аналогичную им по волне. Пока она работает длинной искрой, депеши даже наших самых новых и мощных станций проходить не будут.

Тем временем, по мере приближения к проливу Хойо флот перестроился, готовясь к возможной перестрелке с береговыми батареями. Между мысом Сада на острове Сикоку, ограничивающим пролив с востока, и островком Така у побережья Кюсю – его западной границы, был довольно узкий проход. Считалось вероятным наличие в этом районе батарей и других укреплений противника. Крейсера выслали вперед на разведку вместе с сохранившими ход миноносцами.

Когда они приблизились к проходу, от группы разведки отделились эсминцы, имитируя высадку десантной партии на узкий каменистый полуостров, идущий от Сикоку к мысу Сада. Японцы на это никак не реагировали. Не было отмечено даже работы беспроволочного телеграфа. Ожидавшихся брандвахтенных или патрульных судов также не было видно. Опасаясь какого-либо нового подвоха со стороны противника, большим кораблям пока запретили подходить близко.

Нагнавший свою разведку флот был вынужден маневрировать на малых ходах, в виду прохода, в то время как Добротворский предпринял аналогичную демонстрацию против острова Така, у западного берега пролива. Результат был таким же. Даже никаких запросов с сигнальных постов, которые непременно должны были быть в этом месте.

Тогда, держась под самым берегом, крейсера начали бомбардировку хорошо видимых маяков, провоцируя противника на открытие ответного огня. А эсминцы тем временем, приняв на палубы тралы, до этого возимые на «Тереке», занялись поиском возможных минных заграждений, ползая в сцепках попарно вблизи берега.

Но японцы молчали. Тогда крейсера придвинулись ближе, идя по проверенному фарватеру и не прекращая бомбардировку. Спустя пятнадцать минут, под прикрытием этого обстрела, с «Богатыря» высадили штурмовую группу на остров Така, а «Аврора» обследовал мыс Сада, но кроме маяков и их обслуги, прятавшейся в расщелинах, никого обнаружить не удалось[70]. Никаких признаков крепостного минного поля тоже не было, а ставить неуправляемое заграждение на такой оживленной судоходной трассе японцы бы точно не стали.

Поскольку ни мин, ни батарей в проливе не оказалось, флот незамедлительно возобновил движение. Смотрителей быстро доставили на флагман и допросили. Выяснилось, что наблюдение за проливом велось только непосредственно с маяков, имевших телеграфную связь. Японские флотские связисты и сигнальщики покинули посты при появлении наших главных сил и отправились в свои гарнизоны с докладом, приказав смотрителям телеграфировать о передвижениях русских.

В это верилось с трудом, поэтому пленных оставили на броненосце для последующей более вдумчивой беседы. Искать среди скал, возможно, прятавшихся там, наблюдателей не стали. Маяки подорвали, после чего штурмовые группы вернулись на крейсера, а эсминцы свернули тралы и догнали флот, продолжавший движение на юго-восток в Тихий океан.

Воспользовавшись небольшой задержкой в проливе Хойо, Рожественский созвал совещание на борту флагманского «Орла». Нужно было решать, как быть дальше. С повреждениями от огня японских батарей удалось справиться, насколько это было возможно в походных условиях. Пробоины в бортах заделывали деревом, парусиной и бетоном, механизмы привели в относительный порядок.

Трофейные пароходы уже давно шли своим ходом. Ревизия их запасов показала, что они вполне в состоянии преодолеть путь до Владивостока, даже если придется ждать у Курильских островов, пока откроются проливы. Отправлять их все, еще до начала собрания, было решено одной компактной группой, так как это считалось более безопасным. При эскадре оставался только бывший американец «Лизком-бей», из-за своего преимущественно продовольственного груза, который планировалось выгрузить на Цусиме.

Начальник отряда крейсеров капитан первого ранга Добротворский прибыл на совещание с опозданием, вызванным возней в проливе, которой он лично руководил. К этому времени уже было известно, по какой причине задержались крейсера и не дошел «Олег». Но от командира отряда с нетерпением ждали подробных объяснений, как такое могло произойти на новом крейсере, к тому же только что вышедшем с заводского ремонта.

Даже было высказано мнение, что Добротворский умышленно оттягивает визит к начальству, чуя вину за собой. Впрочем, дело было непростое, и начальнику разведочной завесы, отвечавшему за обеспечение безопасности по маршруту движения флота, имелись все резоны контролировать обеспечение этой самой безопасности. Но когда он все же явился, да еще и с «подарками», это невольно вызвало несколько ухмылок, сразу замеченных им.

Еще когда катер с «Богатыря» ошвартовался к трапу и капитан первого ранга поднимался на палубу броненосца, все обратили внимание на двух матросов, тащивших следом за ним большой деревянный ящик. Судя по тяжелому дыханию дюжих моряков, весил тот ящик изрядно. Все открылось, когда наконец добрались до адмиральского салона, где проходило совещание.

Дело в том, что при закупорке Симоносекского пролива штурмовая группа с «Богатыря» обнаружила на пришвартованном к крейсеру пароходе контрабандный груз из пистолетов «Маузер 96» и патронов к ним. Уложенные в ящики пистолеты с запасными обоймами перенесли на крейсер. Всего набралось 146 ящиков. Сколько в них было пистолетов, сосчитать никто до сих пор не успел. Патроны к ним, лежавшие в таких же ящиках рядом, просто ссыпали в мешки для экономии места, сколько успели набрать до подрыва судна, и свалили потом все это кучей в кают-компании. На большее тогда времени не хватило. Считать и сортировать их пока еще не начинали. И вот теперь ящик этих маузеров Добротворский приволок к адмиралу и раздарил всем, кто здесь оказался.

По-своему истолковав ухмылки на лицах некоторых офицеров, явно глубоко его задевшие, он сразу заявил, что это боевой трофей. Что с бою взято – то свято! Никаких задержек в ходе операции это не вызвало, а что удача улыбнулась его отряду, так то карта так легла. Никого от этого пирога он не отжимал и все добытое сдаст по описи. Завидовать не надо.

Пока штаб и вызванные командиры кораблей и отрядов приходили в себя от его напора, Добротворский, уже не на шутку распалившись, попытался взять инициативу в свои руки. Со свойственной ему самоуверенностью он заявил, что кроме ценных подарков готов вынести на рассмотрение совета перспективное предложение.

Полученные некоторыми кораблями при прорыве повреждения, конечно, довольно серьезные, но в конечном итоге ни один из пострадавших не имеет сколько-нибудь значимых затоплений. Боеспособность сохранили все, поэтому командир отряда крейсеров заявил, что считает возможным и нужным отправить один крейсер на Цусиму прямо сейчас в обход острова Кюсю с юга для набега на японские коммуникации южнее Цусимских островов, которые наверняка заметно оживятся после ухода флота. Причем это следовало сделать немедленно, чтобы успеть до прекращения массового перехода скопившихся за последние недели транспортов, так как он мог уже начаться. Но основной задачей отделяемого крейсера было создание у противника иллюзии, что весь наш флот идет на юг.

Кроме ущерба для армейских перевозок на заключительном этапе прорыва, это позволяло организовать очаг напряжения в районе южной оконечности Кюсю и его западного побережья, заставив противника нервничать и оттягивать дополнительные силы от Цусимы. Даже если обман раскроется, присутствие в том районе одного-единственного полноценного крейсера не позволит снять и части дозорных судов с южного направления, чтобы не оголить свои главные коммуникации. А это, в свою очередь, облегчит прорыв конвоя с севера.

Когда начнется штурм Осакского залива и японцы, вне всякого сомнения, поймут, что их обманули, они могут организовать полноценную охоту на этот крейсер. Но у него будет свобода маневра и запас топлива на угольщиках в условленном районе встречи, так что загнать его в угол вряд ли удастся.

Предложение сразу признали дельным и приняли к дальнейшей разработке, но от капитана первого ранга все же потребовали объяснить, как вышло, что на «Олеге», всего месяц назад закончившем ремонт и имевшем опытных кочегаров, вышли из строя котлы.

Этот вопрос Добротворский воспринял вообще как личное оскорбление. Начав багроветь лицом и с трудом сдерживая свой гнев, он сказал, что все причины были подробно изложены им в докладной записке, отправленной штабу на связном вспомогательном крейсере, но никто не потрудился не только изучить ее, а даже просто принять для рассмотрения. И теперь хотят во всех грехах сделать виноватым его одного.

Поскольку ни о какой докладной записке никто из присутствующих ничего не слышал, это вызвало некоторое замешательство. А Добротворский продолжал своим громким властным голосом, перейдя уже к обвинениям непосредственно в адрес высшего штабного руководства в низких интригах, направленных против него лично, в угоду которым едва не угробили не только «Олега», но и весь отряд крейсеров, сначала отправив его на вражеские коммуникации без прикрытия броненосцев, а потом еще и поставив задачи с явно невыполнимыми сроками.

Успокоить разбушевавшегося начальника отряда пытался флаг-капитан штаба Клапье-де-Колонг, но получил в ответ порцию претензий в некомпетентности и отсутствии контроля за обработкой поступающих наиважнейших сведений от воюющих отрядов, что, сидя в тылу, в тепле, он не может понять того, как быстро меняется ситуация непосредственно в ходе проведения операции и какую огромную ответственность несет на себе начальник отдельного отряда, по сути отрезанного от остального флота!

Тут уже вмешался Рожественский, резко потребовавший от Добротворского прекратить истерику. Он сказал: «Насчет ответственности, так ее на штабе поболее вашего будет, а насчет тыла, так вы, когда к борту подходили, сами пробоины видели, а некоторые теперь вообще на дне покоятся, а на ваших крейсерах только краску штормом посмывало! Так что тут вы тоже погорячились, дорогой Леонид Федорович! Что же касаемо докладной записки, то с этим вопросом, конечно, разберемся. Вас лично никто ни в чем не обвиняет. Просто нужно разобраться в причине, чтобы не допустить подобного в дальнейшем, вот и все!»

С большим трудом Добротворский все же совладал со своими чувствами. Объявили перерыв, велев подать чаю и бутерброды. Потом еще и коньяку для успокоения нервов. Заодно начали выяснять судьбу злополучной бумаги, скоро узнав, что ее получил от капитана второго ранга Скальского вахтенный начальник командир правой кормовой шестидюймовой башни мичман Бубнов 4-й, провожавший его у трапа. Тот передал ее сразу в канцелярию штаба, о чем имелась соответствующая запись в документах. К концу чайного перерыва нашлась уже и сама докладная записка, так и лежавшая в канцелярии в залитом сургучом конверте. В бешеном сумбуре тех дней про нее никто даже и не вспомнил.

После почти получасового перерыва продолжили совещание. В итоге в рискованный рейд, предложенный Добротворским, решили отправить «Аврору», которой почти не довелось пострелять в ходе симоносекского дела. Полный боекомплект мог оказаться весьма кстати на оживленных судоходных трассах. На крейсер, для расширения возможностей при высадке штурмовых групп или призовых партий, передали дополнительно четыре шлюпки с трофейных пароходов, доведя численность судовых плавсредств до половины штатной. Еще до завершения общего собрания командир крейсера капитан первого ранга Егорьев отбыл на свой корабль, для подготовки к одиночному плаванию.

А на продолжившемся заседании штаба и старших офицеров, кроме решения вопроса с призами, снова прорабатывали предварительный план атаки Осакского залива. К слову говоря, потери и повреждения при штурме пролива Симоносеки оказались меньше ожидаемых, так что по количеству стволов и наличию боезапаса ситуация была сейчас лучше, чем предусматривалось изначальными планами. Отделять в отдельный отряд тяжело поврежденные корабли не понадобилось, поэтому вероятность благоприятного развития дальнейших событий заметно увеличилась. За атаку Кобе и Осаки высказались все. Возражений не было, оставалось еще раз проработать детали, что было уже обязанностью штаба.

На этом пришлось свернуть военный совет, так как был получен сигнал с «Богатыря» о появлении дыма на горизонте. Нужно было срочно возвращать офицеров на места. Всем флагманам и командирам было приказано подготовить свои варианты выдвижения на рубеж атаки и предоставить их на рассмотрение штаба не позже завтрашнего утра.

К этому времени «Аврора» уже отделилась от эскадры и двинулась на пятнадцати узлах к заливу Саэки, в то время как флот продолжал идти на юго-восток, перехватив и потопив некстати вылезший в море каботажный пароход, лишь перед самым закатом довернув к югу. Крейсера и миноносцы шли впереди, развернувшись в широкую завесу, прочесывая пролив Бунго на всю ширину. Встречные суда топили, ссаживая экипажи в шлюпки. Но кроме парусной прибрежной мелочи никто больше не попадался, что было совершенно нехарактерно для этих обычно весьма оживленных вод.

Гористое японское побережье и разбросанные вдоль него скалистые острова, самыми крупными из которых были Цукуми, Осима и Хибури, было хорошо видно с обоих бортов. Наш общий поворот на юг гарантированно заметили. К тому же крейсер «Аврора» постоянно мозолил глаза у самого берега, продвигаясь в том же направлении.

Достигнув горла пролива Бунго, эскадра буквально уперлась в маяк, возвышавшийся среди прохода на одинокой скале. На него передали сигналом приказ спасаться по возможности, одновременно броненосцы развернули в его сторону свои башни. После того, как от островка отвалила шлюпка, ее подобрал «Орел», приняв пассажиров, а «Николай» и Наварин» отстрелялись тяжелыми калибрами с прямой наводки. Белая каменная башня полностью обрушилась после двух прямых попаданий.

Когда вышли в Тихий океан, передовая завеса из крейсеров разошлась еще шире, в то время как истребители были вынуждены вернуться к эскадре из-за тяжелой встречной зыби. Флот теперь держался на некотором отдалении от берега, но его дымы все время было видно. Забыть о нас не давал и трехтрубный крейсер, проводивший разведку восточного побережья Кюсю и обстреливавший навигационные объекты.

Вялая бомбардировка с «Авроры» маяков у Саэки и далее к юго-востоку, скорее всего, не причинила заметного ущерба, но панику среди шнырявшей вдоль берега парусной мелочевки подняла приличную. Две подвернувшиеся по пути флотилии небольших рыбацких судов с крейсера также обстреляли, рассеяв и обратив в бегство.

Тем временем основные силы наконец наткнулись на добычу. Незадолго до заката «Светланой» был обнаружен дым встречного судна. Доложив об этом на флагман по радио, крейсер пошел на сближение и вскоре остановил голландский пароход «Эверстен». Несмотря на приличную волну, с третьей попытки на него все же высадили досмотровую партию и приказали следовать в кильватер крейсеру, чтобы провести досмотр на ходу.

Со слов капитана, пароход шел в Модзи из Суробайи с грузом керосина и риса. Контрабанды не было. Поэтому голландец отказывался ложиться на обратный курс, не желая терять время, и требовал его отпустить. Сначала вызванные сильной волной задержки с высадкой, а потом препирательства с капитаном заняли довольно много времени, и крейсер успел отстать от ушедшего дальше флота. Настырного голландца уже хотели отпустить, однако документы на груз были показаны не все, что вызывало подозрения.

Досмотр ускорили и быстро обнаружили под мешками риса деревянные ящики, в которые были упакованы разобранные станции беспроволочного телеграфа производства фирмы «Телефункен» и немецкие пневматические станции с наборами инструмента для сверловки, рубки, клепки и чеканки, что однозначно являлось контрабандой. Пароход перешел под управление призовой команды, которая повела его к главным силам флота, а голландцы теперь должны были съехать на один из вспомогательных крейсеров, как только позволит погода.

Глава 8

Тихий океан встретил русский флот тяжелой зыбью. Это серьезно осложняло жизнь миноносникам. Хорошо, что ремонт на обоих пострадавших эсминцах успели закончить. Все остальные корабли переносили такое волнение вполне прилично. Учитывая, что встреч с японским флотом в течение ближайших суток можно было не опасаться, эсминцам приказали гасить котлы и подать буксиры на пароходы.

Все четыре приза из Симоносекского пролива и свеженький голландец пока шли в середине общего строя, так что миноносцам пришлось втягиваться внутрь ордера и уже там начинать возню с канатами. При этом «Безупречный» подал конец на «Терек», оказавшийся ближе всех, так как трофея для него не хватило.

Следующей целью Тихоокеанского флота был Осакский залив. Переход до него планировалось осуществить с соблюдением максимальной скрытности. Для этого за ночь с пятого на шестое июля предполагалось выйти южнее основных морских путей, проходивших вдоль южного побережья острова Сикоку, затем повернуть на восток-северо-восток, чтобы к полудню следующего дня оказаться примерно на 140 миль южнее пролива Кии. Попутно нужно было встретиться с «Днепром» с которым к ночи была установлена устойчивая радиосвязь.

До наступления темноты встретили еще два небольших японских каботажника и три шхуны, шедших в пролив Бунго с юга и востока. Их не стали досматривать из экономии времени, быстро продырявив трехдюймовками, предварительно ссадив экипажи в шлюпки. Оттуда их забирал дежурный «Жемчуг» и переправлял на борт флагманского броненосца для последующего опроса. Флот при этом не останавливался ни на минуту.

Ночью шли плотным строем, выключив все ходовые огни. Крейсера приблизились к броненосцам, держась всего в миле впереди них по курсу, выбросив длинные туманные буи, чтобы было проще ориентироваться в темноте. Все трофейные пароходы, тянувшие миноносцы, на всякий случай, вывели из общего ордера левее строя эскадры, где они шли в более свободном построении.

Незадолго до полуночи достигли назначенной точки рандеву с «Днепром» и по кодовой комбинации огней на мачтах нашли его. Взаимное опознавание прошло без эксцессов. Повтора сигналов не потребовалось. На переходе никаких судов наш рейдер не встретил, так что призов не привел.

Его проводили к броненосцам, где он занял предписанное ему место, после чего эскадра начала круто ворочать к востоку, двинувшись на исходные рубежи для атаки. Ход держали не менее девяти узлов, уже не опасаясь встретиться с кем-либо в этих обычно пустынных водах. Однако крейсерскую завесу с рассветом развернули снова.

Почти сразу «Жемчуг» обнаружил дым на северо-востоке и полным ходом пошел на сближение. Пароход шел от японских берегов, но его курс вел к колонне броненосцев, поэтому было решено судно остановить. Им оказался французский пароход «Артемия», направлявшийся, по словам капитана, с небольшим попутным грузом из Кобе в Сингапур.

Выяснив это, с «Жемчуга» передали приказ Рожественского следовать за ним и привели к каравану транспортов, поставив в хвосте колонны. Радиопередатчика на судне не было, поэтому рассекретить эскадру, идя с ней, он не мог. Француза обещали отпустить через сутки, если тот не будет пытаться скрыться, а за это время оставленные на борту офицер и два матроса осмотрят судно на предмет контрабанды. Задержку и перерасход топлива предложили компенсировать деньгами в нашем консульстве по прибытии судна в Сингапур.

Капитан, естественно, был против, заявляя, что он идет из Японии и потому контрабанды на судне быть не может. Он требовал немедленно покинуть палубу, а пароход отпустить.

В ответ досмотровая партия была увеличена, и скоро нашлись патроны для японских винтовок «Арисака» и 75-миллиметровые снаряды. Все производства осакского арсенала.

Под давлением этих фактов капитан признал, что имеет небольшой военный груз до Шанхая, где предполагалось передать его на японское судно в ходе промежуточной бункеровки. Поскольку контрабанда была лишь небольшой частью от общего груза, ее можно было просто выбросить за борт, а пароход все же отпустить, когда уже не будет необходимости в соблюдении секретности. Конечно, если почтенный шкипер согласится рассказать что-либо заслуживающее внимания о подходах к Осакскому заливу, о нем самом и проливе Кии.

Капитана «Артемии» такой вариант развития событий вполне устраивал, и он охотно согласился прогуляться вместе со старпомом и еще двумя офицерами на катере на флагманский «Орел» для окончательного решения вопроса. А тем временем с его парохода полетели за борт ящики с патронами. Выбрасывать военное имущество было жаль, но перевозить это все в такую погоду казалось слишком рискованным. К тому же времени заняло бы непростительно много, а так никакой заминки не возникло.

Из беседы с капитаном и его штурманом выяснили, что ночью никаких береговых огней ни во входе, ни в глубине пролива Кии нет. В самом проливе запрещено любое передвижение судов от заката до рассвета. Тех, кто до ночи не успевал добраться до таможенного отстойника Вакаяма, останавливали сигналом с берегового поста на острове Исима, отправляя на рейд Гобо на противоположном берегу пролива, откуда за ними приходил брандвахтенный пароход.

Никаких дозорных судов французы не видели, кроме старого сторожевого судна у острова Токушима в проливе Китан, ведущем уже непосредственно в Осакский залив, и еще одного, такого же древнего, на рейде порта Вакаяма. Однако в заливе несут службу несколько японских небольших миноносцев. Их видели, когда бункеровались в Осаке.

Торговых судов в заливе много, в том числе и иностранцев. Навстречу «Артемии» попалось несколько пароходов, направленных японской береговой охраной в Осакский залив и Харимское море, чтобы переждать набег русского флота. Однако капитан Жерве счел, что ему ничего не угрожает, поскольку он шел уже обратным рейсом, благополучно доставив в Кобе груз взрывчатых веществ и стальных отливок. Принятая довеском контрабанда была надежно припрятана.

Карты фарватеров и навигационные знаки Кобе и Осаки, показанные французами, совпадали с добытыми на «Малазиен». Часть рассказанного была уже известна нашей разведке и подтверждалась данными из других источников. Но вместе с тем было и много нового. Например, о запрете любого ночного судоходства в проливе Кии и новом отстойнике судов на рейде Гобо никто и ничего до сих пор не знал.

Это наталкивало на мысль, что ночью дозорная служба в проливе все же несется. Скорее всего, миноносцами или небольшими пароходами. В связи с этим был изменен первоначальный план прорыва к укреплениям на входе в Осакский залив и выбран другой вариант боевого построения. Рейд Гобо, в дополнение к ранее определенной Вакаяме, назначили запасной целью, в случае если прорваться в залив не удастся.

Флот продолжал движение на восток-северо-восток. Состояние моря все так же не позволяло провести угольную погрузку, в которой нуждались эсминцы, поэтому никаких задержек не планировалось. До начала второго часа пополудни шестого июля с флагмана не было никаких сигналов. Штурм Осаки назначили на рассветные часы завтрашнего дня. Море вокруг было совершенно пустынным. Радиотелеграфисты не отмечали никаких признаков работы чужих станций поблизости.

После полудня, учитывая отсутствие явных признаков близости хотя бы даже разведки противника, Рожественский счел возможным сделать профилактическую остановку для осмотра и необходимого ремонта механизмов, на которой уже давно настаивал флагманский механик Политовский. К этому времени «Николай I» с явным трудом мог держать эскадренные девять узлов. Это было совершенно неприемлемо, в свете предстоящего прорыва через охраняемые воды к Осакскому заливу и возможного боя. Для неотложных работ по восстановлению работоспособности механизмов на нем необходимо было вывести из действия часть котлов во второй кочегарке и левую машину, что было невыполнимо на таком ходу.

Шар не поднимали, чтобы не выдать своего места. Но когда флот лег в дрейф, призы и пароходы-крейсера машины не останавливали и обеспечивали его охрану, рассыпавшись веером вокруг до границы видимости. Попутно было созвано очередное совещание, для обсуждения возможных вариантов атаки, в случае если так и не удастся восстановить боеспособность «Николая», и окончательного согласования действий всех отрядов с учетом новых сведений.

На нем присутствовали и пехотные командиры, сразу высказавшие претензии к погрузке войск, приведшей к полнейшему беспорядку в частях, вызванному спешной и бессистемной рассадкой пехоты. Получилось, что командиры старшего и среднего звена оказались на одних кораблях, а их части – совершенно на других, причем порой сразу на всех троих вспомогательных крейсерах. Исправить это сейчас в полном объеме было невозможно, но часть старшего командования все же начали перевозить туда, где было больше всего их подчиненных. Также обещали пехоте обеспечить максимально возможные условия для связи с началом высадки, но десантные группы пришлось переформировывать на ходу.

Предложенная Берсеньевым тактика отдельных боевых групп вполне оправдала себя в Симоносеки, поэтому единодушно было решено при штурме укреплений Осакского залива действовать по такой же схеме. Дело облегчалось тем, что флот теперь был в одном кулаке, и исключался этап сосредоточения отрядов, что резко снижало вероятность возможных накладок и задержек.

По имевшимся данным разведки, крупных сил японского флота у Осаки быть не должно. Только несколько номерных миноносцев и вооруженные пароходы. Чтобы не дать противнику времени на приведение береговой обороны в полную готовность и минирования подходов к портам, атаковать нужно было в лоб, через пролив Китан, при этом подобравшись к нему незаметно, пройдя проливом Кии почти тридцать миль.

В случае движения в обход, предположительно слабо укрепленными проливами Наруто и Акаси, огибая остров Авадзи с запада через Харимское море, шансов остаться необнаруженными не было никаких. Следовательно, к моменту появления наших передовых отрядов в Осакском заливе противник будет готов к продолжительной осаде, которую мы себе позволить не могли.

Главным препятствием были три японских укрепленных района, прикрывавших как пролив Китан, самый подходящий вход во внутреннюю акваторию, так и район порта Вакаяма, восточнее этого пролива. Из-за незначительной ширины входного канала эти укрепления обеспечивали достаточно надежную защиту.

На западном берегу пролива Китан располагался район Юра. По сведениям разведки в нем было одиннадцать батарей, насчитывавших в общей сложности 62 орудия калибром от 90 до 280 миллиметров. На острове Токушима – восточном берегу пролива – размещались еще шесть батарей с тридцатью четырьмя орудиями калибром от 120 до 280 миллиметров. И наконец, самым восточным укрепленным районом был район Када, расположенный между мысами Када и Арида севернее Вакаямы. Там было восемь батарей с сорока восемью орудиями снова от 90 до 280 миллиметров.

Допускалась вероятность наличия береговой артиллерии и внутри залива, у самих портов, но достоверной информации на этот счет не имелось. Точные места расположения орудий предстояло выявить в ходе боя. Все известные батареи были вооружены орудиями старых моделей.

Мин не опасались, так как из-за интенсивного судоходства, в значительной степени иностранных пароходов и сильных приливно-отливных течений, никаких заграждений там не ставилось. Это было известно наверняка. К тому же глубины пролива Китан исключали вероятность его сплошного минирования.

Однако сам залив, сравнительно мелководный, особенно в своей восточной части, мог быть быстро и достаточно серьезно прикрыт оборонительными минными заграждениями, выставленными с дежурного минзага, или даже нескольких, предположительно имевшихся в готовности к выходу в Кобе и Осаке. Для этого было достаточно перегородить лишь узкие судоходные фарватеры, ведущие к рейдам портов.

В случае заминки с преодолением входных проливов времени для этого у японцев будет достаточно. А минные заграждения в сочетании с возможными береговыми батареями и мелями на подступах к портам сделают невозможным или чрезвычайно затруднит высадку десантов. В случае срыва высадки, уже не будет возможности разрушить, или хотя бы достаточно серьезно повредить верфи, арсенал и другие важные военные объекты.

Обстрел с моря с большой дистанции, из-за линий возможных экстренных оборонительных заграждений, не окажет желаемого воздействия на крупные промышленные объекты, даже при корректировке огня с аэростата и израсходовании всего боекомплекта эскадры. Это было ясно всем собравшимся, поэтому такой вариант даже не рассматривался.

Чтобы избежать заминки, планировалось отправить броненосцы береговой обороны, крейсера и истребители сразу на прорыв через пролив Китан под прикрытием огня с больших броненосцев еще до подавления береговой обороны пролива. Угля на эсминцах для действий в заливе гарантированно хватало, но потом нужно будет искать подходящее место для бункеровки, либо бункероваться трофейным прямо в захваченных портах. Тут уж по обстоятельствам. Как повезет.

Взяв под контроль фарватеры и причалы портовой зоны Кобе и Осаки, передовые отряды обеспечивают их удержание, при поддержке огнем с кораблей, и высадку основного десанта с больших вспомогательных крейсеров и бронепаубников, высаживающих свои десантные роты. Их подход ожидался в пределах получаса после появления наших передовых кораблей у японских портов внутри залива.

Главной целью наземной части штурма в Осаке являлся Осакский арсенал, являвшийся одним из основных поставщиков тяжелой артиллерии для армии и флота, а также боеприпасов и прочей военной техники. Он располагался почти в шести верстах от берега рядом с развалинами древнего замка в черте города, так что к нему еще предстояло прорваться. Поэтому все хорошо подготовленные регулярные стрелковые части задействовались именно в Осаке. Пехота, пробившись к комплексу зданий арсенала, должна будет очистить его от японцев и обеспечить условия для закладки фугасов прямо в цехах. Их подрыв приведет к остановке производства, хотя бы на некоторое время. После этого следовало немедленно отступать обратно на корабли.

Одновременно с Осакой атакуется верфь и все портовые сооружения порта Кобе, одного из крупнейших портов Японии. Но пехоты на Кобе уже не хватало, поэтому большую часть работы на берегу там предстояло выполнить десантным ротам с кораблей эскадры. Вся операция в заливе должна завершиться к ночи, поле чего флот снова выдвигается в южном направлении. Так, в общих чертах, выглядел окончательный план штурма.

К трем часам пополудни Политовский доложил, что эскадра готова начать движение. Механизмы исправны и после притирки и регулировки некоторых вспомогательных агрегатов, что можно доделать уже на ходу, способны работать на максимальной мощности достаточно продолжительное время. Запасов угля, воды и машинного масла на всех кораблях достаточно.

К этому времени успели обсудить все основные вопросы, поэтому старшие морские и армейские офицеры немедленно разъехались по своим кораблям, после чего флот двинулся в пролив Кии. Эсминцам было предписано иметь пары для экономического хода к наступлению темноты. По готовности механизмов отдать буксиры и двигаться самостоятельно, согласно боевому приказу, имевшемуся у командиров отрядов. Уже ближе к вечеру этими эсминцами развезли пакеты с окончательными боевыми приказами для флагманов, командиров кораблей и командиров, формируемых фактически заново, штурмовых пехотных отрядов. Командиры всех трофейных судов также получили свои приказы и инструкции.

Двигаясь на север, держали не более восьми узлов хода, чтобы машинные команды имели возможность отдохнуть и спокойно закончить работы. Время пока позволяло не спешить. Снова выслали вперед крейсера, но потом их вернули, поскольку для скрытности решили держать перед флотом трофейного американца, а за ним, в качестве репетичных кораблей, пару эсминцев. Крейсерам же было приказано находиться за ними, то есть в четырнадцати милях позади авангарда, и быть в готовности выдвинуться на перехват.

Такое построение обеспечивало более скрытное контролирование водного пространства впереди по хорду движения. Одинокий пароход с явно коммерческой внешностью не вызовет ни у кого тревоги, а дым держащегося на пределе видимости у него за кормой одинокого репетичного эсминца никак не должен ассоциироваться с нашей эскадрой. Так как входили в район интенсивного судоходства, радио пользоваться было запрещено.

Скоро достигли основных судоходных путей, сходившихся у горла пролива Кии. Вполне ожидаемо, снова обнаружили дымы. Высланные по наводке головного дозора крейсера остановили два крупных японских парохода. Первого перехватил «Жемчуг». Судно называлось «Сикоку-Мару», везло хлопок, рельсы и телеграфный провод из Америки и было объявлено призом. Другой пароход, остановленный «Светланой», назывался «Миёси-Мару». Он оказался пассажирским судном, шедшим из Кагосимы. Контрабанды на нем не было, но отпускать его сейчас значило раскрыть всю операцию, поэтому его поставили пока в хвост колонны трофеев, позади «Арабии», откуда многого было не разглядеть, обещав отпустить, когда отпадет надобность в соблюдении секретности. Ни одно из перехваченных судов не имело радио и потому не могло сообщить о нашем появлении, так что важнейший фактор – скрытность – соблюсти пока удавалось.

С наступлением темноты «Арабия», «Виндекс», «Галатея», «Эверстен» и «Сикоку-Мару» отделились от эскадры и двинулись на юго-восток. На» англичанах» за прошедшие сутки силами команд установили по четыре трофейные 47-миллиметровые пушки, превратив их в хилое подобие вспомогательных крейсеров. Им предстояло произвести поиск на южных подступах к Токийскому заливу, на путях следования пароходов с Гавайских и Марианских островов, не приближаясь к самому заливу, чтобы не столкнуться с его дозорными судами.

Для действий на торговых путях отводились одни сутки. Командовать ими поставили лейтенанта Гернета, пришедшего с Окинавы на крейсерах Добротворского и теперь возвращавшегося во Владивосток из своего затянувшегося похода вокруг Японии. Он же был старшим над всем конвоем.

Проведя короткий набег на коммуникации, ему следовало скрытно догонять остальные призы, которые будут огибать район залива по широкой дуге под охраной «Сикоку-Мару», вооруженного его прежними хозяевами двумя короткоствольными 50-миллиметровыми старыми немецкими пушками. После чего совместно произвести разведку и поиск контрабандистов уже северо-восточнее Токийского залива, на пути судов, следующих из Америки по дуге большого круга. Рекомендуемый маршрут был в стороне от основных судоходных трасс, из соображений максимальной безопасности.

По этой же причине задерживаться в районах поиска категорически не рекомендовалось, проведя его лишь попутно с основным движением конвоя через Курилы в Корсаков и далее во Владивосток. На случай перехвата новых призов во время последней остановки перегонные команды импровизированных вспомогательных крейсеров были значительно усилены, чтобы иметь возможность скомплектовать минимум два новых экипажа с каждого.

Хотя после появления здесь русских все судоходство на Тихоокеанском побережье наверняка встало, считалось вероятным встретить кого-либо именно вдали от берега, поскольку там могли быть как суда, ожидающие возможности войти в порт, так и те, кто еще не получил предупреждения японских властей, находясь в море.

Этот караван благополучно достиг Владивостока 17 июля. У Токийского залива никого встретить не удалось, несмотря на активный поиск с охватом максимально возможной площади моря. Зато на переходе от корсаковского поста до Владивостока, когда не имевшие никакого эскорта пароходы, для большей безопасности, шли, разделившись на два отряда, да еще и с большими интервалами между судами (чтобы только иметь возможность видеть ракетные сигналы друг друга), были перехвачены три шхуны из флотилии, насчитывавшей семь кораблей, которые возвращались с хищнического промысла у берегов Сахалина и Охотского моря.

Это были совершенно новые крепкие, ходкие и мореходные суда, довольно большой грузовместимости. Именно поэтому четырем остальным удалось скрыться. Трофейные шхуны привели на буксире во Владивосток. А те, что ушли, добравшись до японских берегов, распространили известие, что русские теперь загородили сплошными дозорными линиями из вооруженных пароходов все пути на север, полностью перекрыв хорошо освоенные ранее места браконьерского промысла.

Вскоре после ухода каравана призов пассажирскому «Миеси-Мару» и «Артемии» было приказано стравить весь пар из котлов и залить топки. Эти мероприятия плотно контролировали русские офицеры, вернувшиеся затем на свои корабли. Потерявшие на время возможность самостоятельно передвигаться пароходы просто оставлялись на месте, чтобы после ухода флота, вновь разведя пары, спокойно следовать в любую сторону.

Имея огнетрубные котлы, после такой процедуры «старый японец», так же как и достаточно «пожилой француз» могли дать ход не раньше чем через три часа. За это время эскадра уже почти достигнет пролива Китан, через который планировалось ворваться в Осакский залив. Как потом стало известно, японский пароход был встречен судами, мобилизованными береговой охраной, уже много позже начала атаки и благополучно отстоялся под берегом до ухода русского флота, а французский успешно добрался до Шанхая.

Ярко раскрашенный «Лизком-бей» так и остался с эскадрой, продолжившей движение к своей цели. С него, в случае успеха штурма, планировали перегрузить в спокойных водах залива большую часть продовольствия, в котором нуждался цусимский гарнизон, после чего также отправить во Владивосток со штабной почтой.

* * *

Приблизившись к входу в пролив Кии около полуночи, для ведения разведки впереди по курсу, в голову колонны главных сил в дополнение к репетичному миноносцу выслали остальные корабли Андржиевского, а Матусевич на своих трех эсминцах прикрывал фланги. Опасались как японских разведчиков, так и случайных коммерческих или каботажных судов. Строжайший запрет на радиопереговоры без экстренной необходимости по-прежнему соблюдался.

Спустя полтора часа у самого устья пролива «Грозный» остановил большой английский пароход «Нефертити». Шедшее с юго-запада со всеми включенными ходовыми огнями судно было хорошо заметно, в то время как истребитель совершенно скрывало тьмой, поэтому его появление было полной неожиданностью для англичан.

Когда, сблизившись до пятидесяти метров, через мегафон по-английски потребовали остановиться и не пользоваться радио, пароход начал ворочать в сторону истребителя, пытаясь раздавить его своим корпусом. Русские совершенно не были настроены либеральничать, поэтому открыли огонь при малейшей угрозе. Длинная пулеметная очередь по самому верху мостика парохода быстро остудила горячие головы просвещенных мореплавателей.

От двух десятков трехлинейных пуль пострадали лишь доски стенок и подволока ходовой рубки. Те, кто был слишком близко от стекол, отделались мелкими порезами. Остальные только легким испугом. После пулеметной очереди пароход сразу начал травить пар и лег в дрейф. Поднявшиеся на его палубу матросы с «Грозного» закрыли клапаны, но давление к этому времени уже упало почти до нуля. Все лишние огни немедленно погасили, чтобы не демаскировать пароход.

Пулеметная стрельба была, конечно, не такой громкой, как орудийная, но в этом районе интенсивного судоходства ее вполне могли услышать с других пароходов, возможно, находившихся рядом. Никаких огней вокруг не просматривалось, но их вполне могли успеть погасить. Успокаивало, что до берега было еще достаточно далеко, так что оттуда разглядеть или расслышать что-либо было невозможно.

Учитывая тот факт, что на пароходе имелась станция беспроволочного телеграфа, имелся шанс, что ею успели воспользоваться, хотя минеры миноносца все время следили за эфиром и никаких сигналов не слышали. К тому же было известно, что в заливе базировалось два дивизиона миноносцев. Исходя из этого, считалось вероятным, что часть из них может быть задействована в дозорных линиях. Нервное напряжение росло с каждой минутой.

На звуки стрельбы со стороны эскадры вскоре подошел «Безупречный». Находясь на прицеле орудий и минных аппаратов двух эсминцев, англичане совсем сникли. Капитан, отказавшийся предоставить документы на груз, но вопреки всему уверявший, что следует в Сингапур из Йокосуки, а в Осаке у него лишь бункеровка, молча удалился в свою каюту. Старший офицер, штурман и механик, порезанные разлетавшимися осколками стекол ходовой рубки, просто не стали разговаривать с нашими офицерами, оставшись на мостике и всем своим видом выражая возмущенное презрение, периодически прикладываясь к сильно початой бутылке виски. Остальная команда, состоявшая преимущественно из малайцев и индусов, никаких препятствий русским морякам не чинила.

Осмотр корабля и его трюмов провели поверхностно, но и этого было достаточно. Стальные и чугунные отливки, а также листовая сталь в трюмах были запрещены к ввозу в любую из воюющих стран. Имея ценный груз, «Нефертити» был новым судном, спущенным на воду всего три года назад. Мог принять на борт до шести тысяч тонн груза и держать при этом полный ход в одиннадцать узлов.

Из беседы с матросами парохода выяснилось, что груз предназначался осакскому арсеналу. Но сдвинуть с места новый ценный приз в течение ближайшего часа, а то и больше, не представлялось возможным из-за севшего пара в котлах. Машинную команду «Нефертити» отправили на место поднимать пары, а «Безупречный», оставив на пароходе семнадцать человек для охраны, и «Грозный» под бортом, на всякий случай, двинулся к эскадре, чтобы сообщить адмиралу о трофее.

Узнав о нем, Рожественский сначала хотел отправить его вдогонку за остальными призами. Но до начала штурма оставалось около трех часов, а пароход все еще не мог дать ход. Поэтому было решено англичанина топить, чтобы не путался под ногами. Когда все еще лежащий в дрейфе пароход догнала вся эскадра, с него сняли экипаж, перевезя его на «Днепр», и открыли кингстоны, предварительно отдав оба якоря, чтобы не снесло течением и ветром на мелководье, поскольку таким бесшумным способом он должен был тонуть довольно долго.

В каюте капитана «Нефертити», в сейфе, вскрытом топорами и кувалдой, нашли судовой журнал, японский морской телеграфный код, правда, как почти сразу выяснилось, старого образца, документы на груз и пароходную кассу. Деньги отдали капитану под расписку, а все остальные бумаги отправили на флагманский броненосец для предстоящего суда, определяющего призовое право. Начавший медленно садиться в воду и едва заметно крениться вправо большой транспорт еще какое-то время маячил за кормой флота темной громадой, но вскоре совсем пропал в ночи.

Оставшиеся четыре миноносца тем временем продолжали осторожно продвигаться вперед. Ожидавшихся дозорных судов на подступах к проливу Кии и на его входе обнаружено не было, других торговых и каботажных пароходов – тоже. Даже рыбацкие шхуны не попадались на пути. Русский флот беспрепятственно приближался к своей цели, и это уже становилось подозрительным.

Сигнальные вахты были заменены отдохнувшими усиленными. Все, кто был на мостиках и палубах, вглядывались в темноту вокруг. Многие сосали сахар, надеясь так улучшить свое ночное зрение. Лишние огни давно погасили, иллюминаторы закрыли заслонками, а все примыкавшие к верхним палубам помещения освещались только слабым светом пиронафтовых фонарей. Передвижения по кораблям максимально ограничили, а разговаривать невольно старались как можно тише.

Боевого развертывания до определения точного места не планировалось, поэтому шли обычным походным ордером. Впереди «Лизкомбей», следом, несмотря на сильную качку, держались эсминцы, занимавшие места в голове и по обоим бортам основной колонны, не выходя за пределы просматриваемой зоны. Между средними трубами они несли белые полотнища, на всякий случай, чтобы не словить снаряд от своих в случае ночной схватки. Основные силы возглавляли крейсера, шедшие клином с «Жемчугом» во главе. За ними шли броненосцы в двух колоннах. Замыкал строй «Донской».

Весь предыдущий день, а теперь и ночью, небо закрывало облаками, берег был далеко, и его еще не было видно, так что определиться с местом возможности не имелось. Шли по счислению, полагаясь на опыт штурманов. Полученная в результате прокладки точка довольно серьезно не совпадала с координатами, взятыми со штурманского стола на мостике «Нефертити», имевшего последнюю обсервацию по береговым ориентирам сегодня до полудня.

Но полагаться на английского штурмана, оказавшегося в момент ареста судна сильно пьяным, тоже было нельзя. В этой ситуации координаты, выданные флагманским штурманом Филипповским, внушали гораздо больше доверия. По ним до ближайших отмелей было еще достаточно далеко. Да и глубины под килем пока не вызывали тревоги.

Однако по мере втягивания в пролив решили все же предпринять некоторые меры предосторожности, помня о едва не случившейся позавчера аварии с крейсерами у западного побережья Готских островов. Рискнув воспользоваться притушенным фонарем, «Жемчуга» подозвали сигналом к борту флагмана и передали на него пакеты с новыми инструкциями для командовавшего американским пароходом мичмана Картавцева, а также для головных миноносцев.

Увеличив ход и начав опережать броненосные колонны, крейсер второго ранга тихой тенью миновал завесу миноносцев и приблизился к «Лизком-бей», задержавшись у его борта лишь для передачи пакета с приказом. После чего так же тихо вернулся к миноносцам головного дозора, передав и на них распоряжение флагмана, сразу уйдя влево и начав медленно оттягиваться за их корму на свое место в ордере. А эсминцы расступились, пропуская сквозь свой строй одного из собратьев, который как репетичный корабль должен был связать с эскадрой уходящего дальше вперед трофейного впередсмотрящего.

Все маневры были выполнены без единого проблеска света и в полной тишине. Пользоваться станциями беспроволочного телеграфа на передачу было категорически запрещено, хотя возле них постоянно дежурили минеры. Аппараты принимали лишь отдаленные редкие переговоры японских судов или береговых постов, причем даже не всегда кодированные. Никаких признаков тревоги не было.

Море вокруг, сколько удавалось разглядеть в темноте, казалось пустым. Зыбь заметно стихла, но все еще заметно качала корабли, особенно миноносцы, то совершенно пропадавшие из вида между гребнями волн, то вылетавшие на их вершины, стряхивая с палуб каскады воды. Впрочем, такая погода для здешних вод и этого времени года считалась тихой.

Глава 9

Потери транспортного тоннажа и грузов, понесенные за первую неделю после высадки русских на Цусимских островах и выхода их крейсеров на судоходные пути в Корейских проливах, а также южнее и западнее них, вынудили японскую Главную Квартиру полностью остановить переброску снабжения войскам на континенте, чтобы избежать новых потерь.

Затем судоходство между Кореей, Китаем и портами Японии возобновилось, но только в виде единичных прорвавшихся судов или редких хорошо охраняемых крупными силами флота конвоев, двигавшихся в темное время суток. Объемы перевозок резко сократились, а их стоимость наоборот возросла.

Из-за невозможности наладить полноценное снабжение базирующегося на Мозампо флота на специальном совещании при Совете Генро начальник Генерального штаба Императорского флота маршал флота Ито Сукэюки предложил даже покинуть Южную Корею и действовать опираясь только на базу Сасебо. Но начальник штаба действующего флота контр-адмирал Като, занявший эту должность еще при Того, был категорически не согласен.

Он заявил, что это будет большой ошибкой. Несмотря на близость Сасебо от Цусимы, только из Мозампо можно надежно контролировать пути подвоза из Владивостока к захваченным противником островам. Кроме того, эта позиция обеспечивает оптимальные условия для прикрытия основными силами флота всех армейских коммуникаций и патрульных линий в Корейских проливах. А русский флот, если он останется на Цусиме, можно надежно запереть там минными заграждениями.

Постоянное минирование вод, прилегающих к Цусима-зунду, вполне возможно обеспечить ночными действиями легких сил отрядов «Ко-кутай», формируемых в Фузане и Мозампо, прикрываемых миноносцами, истребителями и вспомогательными крейсерами. Это позволит достаточно быстро восстановить боеспособность тяжелых кораблей и держать действующую эскадру в постоянной готовности к выходу в море для решительного сражения, к которому русские теперь совершенно не готовы.

В то же время минная война неизбежно вынудит Рожественского сократить количество выходов крупных кораблей, а с немногочисленными русскими миноносцами вполне могут справиться их японские собратья, для которых время подхода для перехвата в этом случае будет минимальным. В конечном итоге русские будут вынуждены и вовсе увести свою эскадру обратно во Владивосток, так как отремонтировать броненосцы, серьезно пострадавшие после боя, возможно только там. Таким образом, база в Мозампо является жизненно необходимой для осуществления полноценной блокады Цусимских островов. А угроза для коммуникаций, ведущих в Южную Корею, лишь временная.

После недолгих сомнений Совет Генро согласился с доводами контр-адмирала Като, но потребовал от него немедленных решительных действий. Было также одобрено ускорение формирования отрядов «Кокутай» и для их вооружения и комплектования выделены средства от министерства финансов. Также выделялось все необходимое для развития береговой обороны Мозампо и Фузана и для активного минирования прилегавших к Цусиме вод.

Далее на этом совещании обсудили ряд мер по противодействию русским крейсерам и предотвращению их дальнейших вылазок вдоль западного побережья империи. Отдельно обсуждались вскрывшиеся недостатки в организации береговой обороны и принятые в связи с этим меры. Был намечен ряд первоочередных мероприятий для восстановления нормального судоходства к западу от Кюсю. Начатую Номото программу радикального усиления патрульных сил единодушно было решено продолжать.

Для повышения безопасности судоходства к югу от Кореи началось спешное расширение сети береговых сигнальных постов на островах Гото. Часть из этих постов планировалось оснастить пародинамо и станциями беспроволочного телеграфа, для возможности быстрой прямой связи с базами в Сасебо, Мозампо и флотом. Обсуждалась также возможность прокладки новой телеграфной линии от южной оконечности Корейского полуострова к Сасебо, но ввиду чрезмерной рискованности этой операции в данный момент ее отложили на неопределенное время.

Контр-адмирал Ямада после потери Цусимских островов получил предписание перебазироваться со своим флотом из Фузана в Нагасаки и с тех пор был занят только охраной этого порта и японских армейских перевозок между Кюсю и Кореей. Но особенно в этом не преуспел. Имевшиеся в его распоряжении устаревший броненосец, четыре канонерки и около десятка вспомогательных крейсеров были не в состоянии надежно прикрыть столь значительную площадь моря.

Нормальную охрану конвоев, следовавших из метрополии на континент, удавалось обеспечивать, лишь привлекая крейсера контр-адмирала Уриу. Но их формирование требовало непозволительных затрат времени. Два первых таких каравана из пяти и восьми пароходов благополучно достигли Чемульпо. Вообще после возобновления судоходства удалось доставить менее десятой части грузов, обычно перевозимых за это время, чего было явно недостаточно.

Организованные с помощью англичан поставки продовольствия и прочего снабжения для армии из Индокитая и Сингапура обходились неимоверно дорого и все равно не покрывали потребностей войск. В то время как в портах западного побережья Кюсю и Симоносекского пролива скопилось огромное количество судов с необходимыми грузами. В сложившейся ситуации в Токио возобладало мнение, что главной задачей флота становилась охрана судоходства и недопущение подвоза снабжения русскому гарнизону Цусимских островов.

От продолжения наступательных действий на море пришлось временно отказаться, направив все немногие оставшиеся ресурсы на укрепление позиций на континенте. В этой связи была составлена специальная директива для руководства флота и отданы соответствующие приказы морским министром.

Получив эти распоряжения, новый командующий действующим флотом контр-адмирал Като, назначенный на эту должность после гибели Номото и того памятного совещания в ставке, немедленно занялся формированием большого конвоя. Он приказал сосредоточить все суда с грузами для армии в Маньчжурии на охраняемых рейдах крупных портов западного побережья Кюсю, и использовать только паровые суда, что облегчало управление этой армадой. На все транспорты были назначены флотские офицеры и сигнальщики, для обеспечения нормальной связи с силами флота, выделяемыми для их охраны в море.

В качестве отвлекающего маневра и ответной меры на захват корейских портов и Цусимы и атаки на Майдзуру решено было подвергнуть бомбардировке с моря Владивосток и военные объекты в заливе Посьет, где, по данным разведки, начали строить новые укрепления. Для этого набега разрешили использовать только бронепалубники контр-адмирала Уриу и первый отряд истребителей, усиленные всеми наличными вспомогательными крейсерами и обеспеченные отрядом прорыва заграждений из шести больших пароходов, груженных жмыхом и пробкой.

Уже тридцатого июня, воспользовавшись мглистой погодой, крейсера при помощи катеров смогли преодолеть две линии минных заграждений у мыса Басаргина и проникнуть в Уссурийский залив. Потеряв один из пароходов-прорывателей на минном поле у бухты Соболь, о котором не было сведений от разведки, пользуясь корректировкой огня с державшихся в виду берега истребителей, они обстреляли город.

Наблюдалось зарево сильных пожаров, а охранявшие ударную группу вспомогательные крейсера потопили два миноносца, пытавшихся атаковать японские корабли. Ответный огонь батарей был неточным, поскольку с них не видели целей, кроме подорвавшегося судна, снесенного ветром к берегу, а истребители, едва угодив под накрытия, уходили в туман, сбивая пристрелку.

После этого Уриу наведался в Посьет, где также обстрелял поселок. Но в самом заливе тумана не было, что позволило вести уже прицельный огонь. В результате все видимые с моря постройки были уничтожены, а не успевшие скрыться во внутренних мелководных бухтах небольшие суда потоплены. У японцев никто более не пострадал.

К моменту возвращения Уриу организационные работы шли ускоренными темпами. Грандиозный конвой планировалось отправить под прикрытием всего действующего флота, как только будет закончен ремонт броненосных крейсеров. Но русские опять опередили, буквально на два-три дня.

Когда шторм, разыгравшийся в первых числах июля, начал стихать, они снова отправили в море свои подводные лодки, занявшие позиции у выхода с фарватера Мозампо. Это вынудило контр-адмирала Като до наступления темноты отказаться от выхода крупных кораблей. Четыре вспомогательных крейсера, задержавшиеся в Фузане и Мозампо, не успели занять своих патрульных районов. А уже к вечеру четвертого июля стало ясно, что русский флот пришел в движение.

Еще днем были атакованы дозорные истребители у Цусима-зунда. Это сначала никого не встревожило. Такое уже случалось, и не раз. Но когда им начали активно мешать вернуться на позиции, появились первые подозрения. А после обнаружения дымов многих больших кораблей, пробиравшихся вдоль западного берега Цусимы на север, все сомнения отпали. Это было давно ожидаемое событие, и Като считал, что его флот к этому готов. Но его переиграли.

Имитировав попытку прорыва с Цусимы на север вечером четвертого июля, русские уже ночью атаковали своими крейсерами прибрежное судоходство в проливе Кии. Также был обнаружен одиночный башенный крейсер, пробиравшийся на Цусиму. В штабе действующей эскадры решили, что это ложная атака, призванная отвлечь внимание от уходящего флота, поэтому продолжали действовать по исходному плану, по которому в первую очередь должны были быть уничтожены русские главные силы. Като активно вел их поиск севернее Цусимы всю ночь.

Но утром следующего дня Рожественский внезапно атаковал считавшийся очень хорошо укрепленным Симоносекский пролив, попутно уничтожив более сотни мелких парусных судов, перевозивших уголь и прочие грузы в заливе Вакамацу. Никакой береговой обороны там не было, так как считалось, что к нему можно пройти только симоносекским фарватером, надежно прикрытым фортами крепости Бакан.

Однако Рожественский снова удивил. Залив атаковали только немногочисленные легкие силы. Прошедшие не по фарватеру, а мелями в большую воду, русские истребители на рассвете молниеносно разделались с брандвахтой (старым корветом «Тенрю», даже не успевшим задействовать свое мощное вооружение) и хозяйничали на внешнем рейде Вакамацу почти час. Расположенный в южной части залива металлургический завод в Явата, также не имевший обороны с моря, не был атакован ими, вероятно, только по причине нехватки времени.

Дозоров к востоку от Цусимы оказалось явно недостаточно, раз целый флот смог их преодолеть незамеченным. К тому же часть из них была снята с позиций и направлена на поиски русских севернее, когда они начали движение. Там же действовали и почти все крейсера. Никому просто не могло прийти в голову, что на поврежденных тяжелых кораблях можно решиться на штурм хорошо укрепленного, мелководного, извилистого и сложного в навигационном отношении пролива.

Начав штурм на рассвете, воспользовавшись неожиданностью своего нападения, русским удалось довольно быстро подавить все батареи крепости Бакан, в том числе и новейшие, вооруженные скорострельной артиллерией. Это оказалось возможным лишь благодаря тому, что отвлеченные нападением на залив Вакамацу дозорные суда у западного выхода с симоносекского фарватера не обнаружили приближающийся флот противника. А тот, в свою очередь, сумел максимально использовать полученное с первых минут преимущество и снова навязал стремительный артиллерийский бой на минимальной дистанции.

Хотя японской береговой обороне и удалось нанести прорывающемуся флоту тяжелые потери, в том числе уничтожив аэростат, но предотвратить сам прорыв из-за его внезапности оказалось невозможным. Быстрые и решительные действия нападавших не дали возможности перекрыть канал минами. Минный заградитель «Тотоми-Мару», стоявший в готовности в гавани Модзи, угодил под обстрел с головных русских кораблей и взорвался, не выполнив своей задачи. Детонация имевшихся на нем мин и оказавшегося рядом парохода со взрывчаткой разрушила порт и уничтожила большинство стоявших там судов.

После падения фортов крепости Бакан и гибели «Тотоми-Мару» остановить русских было уже нечем. В результате в портах Симоносеки и Модзи было потеряно более четырех десятков крупных пароходов с ценными грузами, а сами порты, как и пролив, оказались полностью блокированы корпусами затопленных на их рейдах и на фарватере судов. Лишь к вечеру пятого июля удалось расчистить узкий и не безопасный проход для миноносцев в большую воду.

Кстати говоря, потери могли быть гораздо больше. Как только из штаба крепости Бакан сообщили в портовую кантору, что русские все же смогут форсировать Симоносекский пролив, как минимум миноносцами и малым крейсером, уже прорвавшимися за рубежи батарей, комендант порта Модзи приказал разводить пары на всех судах, стоявших в гавани. Но выполнить это распоряжение уже не смогли, поскольку рейды в глубине пролива оказались атакованы.

Как только стало ясно, что в проливе уже никого не спасти, брандвахтенному вооруженному пароходу «Росетта-Мару», охранявшему восточные входные створы фарватера, было отдано распоряжение следовать полным ходом на восток и предупредить всех, кто движется к проливу, о скором появлении противника.

К этому времени уже начали разводить пары в котлах на судах, стоявших на стоянке Таноура за мысом Мекари. Но далеко не на всех пароходах в этот момент были команды. К тому же русский авангард продвигался по проливу без задержек, так что, к сожалению, времени не хватило. Зато действия «Росетта-Мару» позволили спастись четырем крупным пароходам и нескольким большим парусным судам, следовавшим в Модзи и Симоносеки и после предупреждения укрывшимся в Хиросимском заливе.

По телеграфу были извещены якорные стоянки Убе и Накацу, располагавшиеся в центральной части моря Сио-Нада, на противоположных берегах (Убе на севере, Накацу на юге). Это позволило стоявшим там судам рассредоточиться по укромным бухтам, избежав захвата или потопления. При этом три парохода с ценными грузами, в том числе два иностранных, едва успели укрыться за островом Озу, войдя в бухту Токуяма, где на них загасили котлы, чтобы не выдать себя дымом. С сигнальных постов на острове видели, как русские крейсера, осмотрев и обстреляв Убе и окрестности, где только что находились транспорты, прошли всего в пяти милях южнее.

Все имевшиеся в окрестностях Симоносеки и Модзи войска, полицейские и ополченческие формирования начали стягивать в порты, готовясь отбивать десант. Из лагерей ожидавших погрузки войск галопом отправляли артиллерию, организовывая оборону. Однако полностью подготовиться к отражению нападения все же не успели, так как времени на это, как оказалось, не было.

До появления русских миноносцев непосредственно в гаванях Симоносеки и Модзи даже не все посыльные еще были отправлены, так что оборону заняли только полицейские отряды общей численностью 179 человек. Тем не менее они успешно отразили все попытки десантов и удержали под контролем причалы до начала прибытия войск.

С появлением полевой артиллерии был начат обстрел русских кораблей, пытавшихся приблизиться к причальным стенкам или захватить суда на рейде. Но они вскоре перестали появляться в виду батарей, выполняя свою работу, прикрываясь корпусами многочисленных пароходов в портовых акваториях. Заметных повреждений никому из нападавших армейские артиллеристы не нанесли.

Хоть каких-то успехов им удалось добиться только в Таноуре. К моменту появления там русских в окрестностях селения удалось развернуть уже три батареи, в том числе одну гаубичную. Они активно обстреливали миноносцы, крейсера и даже броненосцы, ведущие бой с фортами на мысе Есаки и на другом берегу пролива. Однако большая часть развернутых в спешке на открытых позициях пушек была быстро выбита русскими скорострелками, с тяжелыми потерями в людях для обороняющихся формирований. После этого все попытки высадки на причалы отбивались почти исключительно ружейным огнем, под не-прекращавшимся обстрелом из корабельных калибров.

После разрушения броненосцами фортов возможности к сопротивлению были почти полностью исчерпаны. Но, используя рельеф и застройку, удалось скрыть движение пехотных колонн, благодаря чему войска в Таноура прибывали во все возрастающих количествах. С их помощью ополченцы так и не позволили высадиться русским на берег, неизменно встречая приближавшиеся миноносцы и катера ружейными залпами и стрельбой из немногих уцелевших полевых пушек. Хотя в этот раз нога захватчика так и не ступила на японскую землю, к сожалению, предотвратить уничтожение всех крупных судов на стоянке и затопление нескольких пароходов в самом проливе на фарватере не удалось.

Поняв, что попытки высадки на берег обречены на провал, русские покинули пролив. С прилегавших к восточному устью Симоносеки возвышенностей было отлично видно, как формировалась их колонна, уходившая на восток. При этом новые броненосцы шли очень медленно, иногда совсем останавливаясь. Вероятно, имели повреждения в главных механизмах. А броненосец с двумя трубами и башней главного калибра только в носу и один из броненосцев береговой обороны вообще не могли передвигаться самостоятельно, жестоко пострадав от огня береговых батарей. Взявшие их на буксир большие вооруженные пароходы едва вытягивали против набиравшего силу встречного течения. Защитники пролива Симоносеки записали на свой счет еще два тяжело поврежденных вражеских истребителя, также уведенных на буксирах с поля боя.

Сразу после прорыва русского флота через Симоносекский пролив по всему тихоокеанскому побережью Японии, вплоть до Токийского залива, была объявлена боевая тревога. По радиотелеграфу до самой ночи постоянно передавали приказ всем судам, находящимся в море, срочно укрыться в защищенных гаванях. Хотя принять это предупреждение могли лишь немногие суда, оснащенные радио, это все же позволило заметно очистить воды южнее пролива Бунго.

В самом проливе и далее в океан судоходство было извещено о приближении флота противника через сеть береговых сигнальных постов и двумя брандвахтенными пароходами, снятыми с позиции в узости пролива Хойо и отправленными на юг для предупреждения всех встречных судов. До наступления темноты они успели развернуть четыре больших парохода и более двух десятков парусников, преимущественно небольших каботажных шхун. Но, несмотря на все предпринятые меры, избежать новых потерь не удалось. Несколько судов все же были перехвачены русской эскадрой, уходившей вдоль восточного побережья Кюсю к югу, но об этом стало известно только когда их экипажи смогли добраться до берега.

Кроме прямого ущерба, вскоре появились дополнительные потери в транспортном тоннаже, косвенной причиной которых был прорыв Рожественского. Из-за уничтоженных его флотом маяков в проливах Хойо и Бунго и множества навигационных знаков на восточном побережье Кюсю в течение трех последующих суток на камнях разбились восемь небольших парусных судов и три каботажных парохода, а французский парусно-винтовой транспорт «Мерт», следовавший в Куре, в ночь с шестого на седьмое июля выскочил на отмель между мысом Секи и островом Така у западного побережья пролива Хойо и был впоследствии разбит штормами.

Судя по донесениям с береговых постов и от экипажей потопленных русскими кораблей, их флот в относительном порядке продвигался к югу. Все действия Рожественского теперь сводились к набегам крейсеров, почти не участвовавших в боях в Симоносекском проливе, в то время как броненосцы не поддержали их даже при разрушении береговых объектов, в проливе Хойо, держась на значительном удалении. Хотя теперь, как отмечали наблюдатели, все они и могли передвигаться самостоятельно.

Это косвенно подтверждало версию о тяжелых повреждениях большей части броненосных кораблей от огня береговых батарей или, по крайней мере, израсходовании ими боезапаса до критических пределов, так как в ходе штурма пролива и портов стреляли они много.

Като считал, что Рожественский не сможет без промежуточного ремонта на Цусиме достичь Владивостока. Прорваться через пролив Цугару или Курильские острова тоже было не реально без бункеровки, провести которую в ближайшее время в океане просто не возможно из-за погоды. К тому же у него в этот раз с собой не было угольщиков. Оба больших быстроходных парохода имели на борту пехоту. Это было известно из показаний очевидцев боя в проливе и из сведений, полученных от агентуры на Цусиме.

Следовательно, свежий японский флот имеет теперь все шансы перехватить и уничтожить ослабленную и побитую русскую эскадру на подходах к Цусимским островам. Поэтому после неудачных поисков вечером четвертого и утром пятого июля севернее Цусимы и последовавшего затем запоздалого броска на максимальной скорости к Симоносеки он приказал всем кораблям идти в свои порты, пополнить запасы и быть готовыми к решающему сражению.

Главные силы вернулись в Мозампо, откуда гарантированно успевали перехватить Рожественского, ожидаемого с юга, до того как он достигнет Цусима-зунда, и одновременно не допустить подвоза снабжения на Цусиму с севера. Попытка прорыва груженых русских судов со стороны Японского моря была весьма вероятна.

Короткая передышка позволила кораблям Уриу принять боекомплект, уголь и воду до полных запасов и привести в полный порядок механизмы после штормового перехода от Владивостока до своей базы.

Сложившаяся с уходом Рожественского в Тихий океан ситуация делала запоздалыми, а потому бесполезными все попытки его поиска, пока он не обогнет остров Кюсю с юга. К тому же командование военно-морских районов Куре и Йокосука просто не располагало достаточными силами для этого. Но зато появлялась возможность отправить на запад скопившиеся в Сасебо и Нагасаки пароходы с грузами для армии, так как угроза со стороны Цусимы значительно уменьшалась.

Все перевозки теперь было достаточно прикрыть от русских легких сил развернутыми южнее Цусимских островов дозорами из вспомогательных крейсеров и кораблей контр-адмирала Ямада. Это гарантировало полную безопасность в светлое время суток. А в случае, если из Цусима-зунда и из Кусухо никто не выйдет, так как вполне возможно, у русских не осталось на Цусиме боеспособных кораблей, движение можно будет продолжить и ночью.

О приближении главных сил Рожественского с юго-востока заблаговременно должны будут предупредить дозоры из каботажных судов, начавшие выдвигаться со второй половины дня 5 июля в район южнее Кюсю и в пролив Осуми. Все отправляемые туда пароходы были оснащены передатчиками. Миновать скрытно целым флотом две, а местами и три линии патрулей и береговых сигнальных станций было невозможно, а о приближении конвоя с севера известят оставленные там обычные дозоры.

Уже во второй половине дня 5 июля из вод, прилегавших к Сасебо и Нагасаки, а также из самих этих портов потянулись на запад пароходы, шхуны, барки и прочая плавучая братия. С наступлением темноты судоходство снова перекрыли, так как поступило сообщение, что из Озаки вышли русские миноносцы.

Суда, уже ушедшие за меридиан островов Данджо, получили приказ уходить к югу, а с рассветом снова повернуть к Корейскому побережью. С ними держались «Фусо», «Майя» и «Чекай» из седьмого боевого отряда. Утром они снова вернулись на линию своего дозора. Три другие канонерки и вспомогательные крейсера загоняли обратно в Нагасаки и Сасебо тех, кто не успел отойти далеко от японских берегов. Возобновить перевозки удалось лишь на рассвете.

Движение быстро набирало силу. Лишь ближе к полудню японские берега покинули последние суда этого грандиозного каравана. Всего в море на этот момент находилось более шести десятков транспортов всех размеров. Они заполнили промежуток в тридцать с лишним миль между островами Данджо и Гото, растянувшись в длину на полсотни миль. Никакого строя в этом «миграционном потоке», естественно, не соблюдалось, но зато с запада и севера держалась дозорная цепь из пяти вспомогательных крейсеров и всех кораблей седьмого боевого отряда.

Поступившие к полудню шестого июля сведения о приближающемся с юго-востока русском флоте вынудили послать два самых восточных в завесе вспомогательных крейсера к северу, чтобы вернуть задержавшиеся с выходом транспорты, еще не достигшие меридиана Томиэ, обратно в Сасебо или Нагасаки. Точных сведений о противнике пока не было.

Из донесений береговых постов стало известно, что несколько крупных паровых судов прошли между архипелагом Удзи и островом Симокосики, самым южным из островов Косики еще утром. Их дымы, удалявшиеся на северо-запад, хорошо видели, но численный состав был неизвестен. Еще раньше подозрительные дымы, продвигавшиеся в том же направлении, видели с острова Куросима и сигнальной станции на горе Набехирояма в районе Мурадзаки.

Судя по всему Рожественский за ночь протащил свою эскадру через несколько проливов между многочисленными островами у пролива Осуми, пройдя сам пролив незамеченным, либо обойдя его. Теперь все японские дозорные суда у Кюсю оказались много южнее, так как караулили русских в более безопасных в навигационном отношении водах ниже Якусимы и юго-западнее Кусакани и уже не успевали его нагнать.

Для уточнения обстановки на перехват были брошены дозорные вспомогательные крейсера и миноносцы от Сасебо. Им совместно с парой вспомогательных крейсеров, выдвинутых от Готских островов, предстояло обнаружить русский флот и обеспечить наведение на него главных сил контр-адмирала Като, начавших выдвижение из Мозампо к юго-востоку, чтобы дать бой южнее Цусимы еще до заката.

Однако русские все не появлялись. Атака их крейсером или крейсерами войсковых транспортов юго-западнее Готских островов была принята за очередной отвлекающий маневр, поэтому Като распорядился прекратить все судоходство западнее Кюсю и приказал контр-адмиралу Ямаде справляться своими силами, не желая раздергивать флот. В помощь Ямаде направили лишь пятый отряд миноносцев для поиска отбившихся от каравана судов и их конвоирования к ближайшим портам, в то время как сам контр-адмирал Като держался в двадцати милях южнее мыса Коозаки, ведя активный поиск вспомогательными крейсерами, отрядами истребителей и миноносцев на южных румбах, вплоть до Готских островов.

В ходе нескольких перестрелок, произошедших после полудня шестого июля между русскими крейсерами и эскортом конвоя южнее и юго-западнее острова Фукуэ, были потеряны три парохода с грузами. Еще два выбросились на отмели у южного берега острова, где один из них впоследствии полностью выгорел. Пять поврежденных и восемь развернувшихся и ушедших от преследования судов смогли добраться до Нагасаки к утру следующего дня своим ходом, а одного привели на буксире вспомогательные крейсера, также пострадавшие в перестрелках. Остальные суда добрались до корейских шхер и смогли пробраться вдоль берега в Мозампо и Фузан. Лишь четыре парохода из 58, вышедших в море утром, достигли одной из целей своего плавания – Чемульпо. Еще два прорвались даже до Дальнего. Грузы с остальных хоть и не были потеряны, их доставка в войска заняла еще более полутора месяцев.

С наступлением темноты поиски только усилились. Дозорные линии между Готскими островами и Квельпартом, а также между Квельпартом и корейским берегом были всемерно уплотнены, чтобы обеспечить своевременное обнаружение русских, если те попытаются прорваться к Цусиме ночью. В море южнее Цусимы было отправлено все, что имело радиостанции на борту, даже дозорные суда, патрулировавшие раньше на северных подступах к Корейскому проливу.

Такая концентрация сил принесла свои плоды. По сообщениям штаба Като, поздно вечером шестого июля и ночью с шестого на седьмое японские дозоры у острова Квельпарт неоднократно обнаруживали русские крейсера, пытавшиеся прорваться к Цусиме, а миноносцы даже вступали в бой с ними. Это, вероятно, был авангард эскадры Рожественского, сумевший избежать обнаружения до наступления темноты.

При этом минимум один крейсер был торпедирован и, вероятно, затонул (сразу с нескольких миноносцев наблюдали взрыв торпеды под его кормой), остальные отступили, так и не преодолев блокаду проливов с юга. До самого рассвета контактов с противником больше не было. Крупных артиллерийских кораблей обнаружить за всю ночь так и не удалось.

С рассветом продолжили поиски флота противника южнее Цусимы. Однако так никого и не нашли, что, впрочем, не исключало, что противник все же смог преодолеть дозорные линии ночью. Но если даже русские смогли миновать все заслоны и снова проскочить в Цусима-зунд, без ущерба на этот раз им этого сделать не удалось.

Дело в том, что кроме усиленной блокады дозорами были приняты меры по минированию Цусима-зунда. Еще до полудня 6 июля начальник отряда минных заградителей базы Мозампо капитан второго ранга Ода получил приказ командующего действующей эскадрой контр-адмирала Като произвести постановку мощного минного заграждения на южных подходах к Озаки. Разработка операции и прочие приготовления заняли весь день. А вечером из Мозампо вышли минные заградители «Хейдзе-Мару», «Кориу-Мару» и двенадцать груженных минами шхун под эскортом первого отряда истребителей.

У Цусима-зунда истребители ввязались в перестрелку с дозорными русскими миноносцами, обеспечив минзагам безопасные условия для работы на небольшом удалении от берега, в то время как шхуны двинулись к самому побережью. Две из них были перехвачены миноносками русской береговой охраны и уничтожены еще до достижения района постановки заграждений, но оставшиеся десять вывалили свой груз по назначению и благополучно вернулись в базу. Причем половина из них минировала фарватер, идущий в Озаки вдоль берега с севера, который постоянно тралили русские. Всего за ночь выставили более двухсот мин.

Столь массовое минное оружие применялось впервые в ходе войны. Результат был получен незамедлительно. Этой же ночью, но уже перед самым рассветом, с дозорного судна «Хидзен-Мару», остававшегося в Корейском проливе после окончания операции, наблюдали зарево от прожекторов, осветительных и сигнальных ракет, появившееся в стороне Цусима-зунда после сильного взрыва, грохот которого докатился уже после появления боевого освещения.

Причем это зарево сопровождалось длительной артиллерийской канонадой, то стихавшей, то вспыхивавшей с новой силой. Судя по звуку, использовались пушки среднего калибра, что наводило на мысль о бое крупных кораблей. Было похоже, что противник нарвался на только что выставленные мины и теперь освещал подходы к проливу, в поисках миноносцев.

Подойти ближе было опасно, так как там уже начинались минные банки. С «Хидзен-Мару», державшегося на границе безопасных в минном отношении глубин, было видно только, что светили прожекторами и стреляли русские береговые батареи и какие-то суда у самого входа в Цусима-зунд. Но что это были за суда и по кому они стреляли, выяснить сразу не удалось. Японских кораблей в том районе к этому времени уже точно не должно было быть. Все участвовавшие в минировании и их прикрытии начали отход еще до полуночи. Получалось, что русские били по своим.

* * *

В ночь с шестого на седьмое июля к Цусиме с севера приближался конвой из трех больших пароходов с грузами для осажденного гарнизона. Колонну транспортов возглавлял «Тобол», везший продовольствие и боеприпасы, следом шли «Аргунь» и «Алантон», груженные подобным образом, но имевшие еще дополнительные боеприпасы в кормовых трюмах. Все предметы снабжения были распределены более-менее равномерно между тремя транспортами, чтобы потеря любого из них не была критична ни по одной из статей снабжения.

Кроме грузов в трюмах пароходы имели на палубах по четыре миноноски, только что доставленные по железной дороге с Балтики и Черного моря. Эти суденышки предназначались изначально для охраны рейда Владивостока, но после захвата Гензана были запланированы к отправке туда и даже погружены на палубы. Однако после получения запроса с Цусимы снова переадресованы, вместе с самими пароходами, в трюмах которых слегка изменилось содержимое. Основная масса грузов, уже имевшихся на борту, изначально совпадала с заявкой цусимского гарнизона.

Догрузка дополнительными снарядами и кое-чем еще для пострадавших в боях кораблей не заняла много времени, и вскоре, получив приказ: «Срочно начать движение!», пароходы отправились в путь, сопровождаемые броненосным крейсером «Адмирал Нахимов» и номерными миноносцами № 205 и 206, отозванными от корейских берегов. Старшим в конвое был контр-адмирал Энквист, державший свой флаг на «Нахимове».

Из соображений скрытности маршрут был проложен вдали от побережья и рассчитан таким образом, чтобы достичь входа в Цусима-зунд к рассвету 7 июля. На завершающем, самом опасном, участке пути эскорт должен был усилиться всеми наличными боеспособными миноносцами с цусимской базы. Также силами тральных партий и патрульных отрядов Цусимы должна была обеспечиваться безопасная проводка вдоль побережья. Это все оговаривалось в доставленных «Иртышом» приказах и было согласовано по радио.

Вначале все шло по плану. Даже лучше. Ожидавшихся японских дозорных судов у Цусимы не встретили, но усиление эскорта составили только два миноносца. Остальные, как выяснилось, были заняты в перестрелках на ближних подступах к Озаки. Японцы, по неизвестной причине, этой ночью вели себя гораздо активнее, чем обычно.

От варианта переждать неспокойную ночь в Окочи отказались, так как эта стоянка хорошо просматривалась из пролива и в отсутствие флота была не безопасна. Решили прорываться прибрежным фарватером, пока еще не рассвело. Броненосный крейсер, имевший большую осадку, был стеснен в маневре у самого побережья, изобиловавшего подводными камнями, поэтому решили вести его отдельно.

Войдя в западный проход Цусимского пролива, пароходы с встретившими их миноносцами втянулись в фарватер, максимально прижимавшийся к цусимскому берегу, в то время как «Нахимов» со своей парой сопровождающих держался западнее, идя зигзагом и прикрывая от возможных атак. Все огни на нем были потушены, и за соблюдением светомаскировки следили строжайшим образом, чего нельзя было сказать о пароходах.

Оказавшись у конечной точки своего маршрута, их экипажи, судя по всему, расслабились. С флагмана контр-адмирала Энквиста периодически замечали в стороне оставленного каравана то слабый проблеск света в открытом люке или иллюминаторе, то сноп искр из дымовой трубы, то проблеск фонаря. Чтобы пресечь это безобразие, не обозначая своего места, пришлось отправить к конвою один из миноносцев.

Гонец добрался до пароходов, когда они уже догнали тральную партию, состоявшую из двух пар миноносок и четырех портовых грунтовозных шаланд, ожидавших их в условленной точке у Окочи, и активно перемигивались с ними фонарями. Получившие «втык» командиры транспортов резко сбавили активность переговоров и приняли другие положенные меры. После чего двинулись к Цусима-зунду, держась за тральщиками строго в узкой проверенной полосе, обозначенной временными вехами. Миноносцы ушли вперед на разведку. Где-то много южнее все еще периодически вспыхивали перестрелки. В этой тревожной обстановке караван медленно продвигался вперед.

Как только слева по борту открылась бухта Ната, появились еще две дозорные миноноски. От них узнали, что в районе пролива между двумя половинками Цусимы действуют японские миноносцы. Их численность установить не удалось. По этой причине никакие навигационные огни включить невозможно. Держать «Нахимова» на открытой воде становилось слишком рискованно, и за ним отправили того же «двести пятого», что привез нагоняй от начальства.

Тем временем с миноносок на борт головного «Тобола» поднялся бывший старший штурманский офицер «Изумруда» Полушкин, уже хорошо знавший подходы к нашей базе на Цусиме. Он кратко проинструктировал командира транспорта и согласовал с ним основные кодовые сигналы, после чего, дождавшись подхода кораблей Энквиста, перебрался на одну из миноносок головной пары тралящего каравана.

Уже оттуда, ориентируясь по чуть видневшемуся слева берегу, он дал сигнал к началу движения. Далее подавал команды рулевому и голосом сообщал рекомендуемый курс на остальные суда тральной партии. Доставившие его миноноски и оба миноносца, оставшиеся при конвое, двумя группами заняли позиции западнее головных тральщиков и крейсера, вставшего в кильватер пароходам на протраленную полосу, и начали активный поиск противника.

В 03:17, не дойдя примерно пяти миль до мыса Камасусаки, «Аргунь» налетел на мину. Ее, болтавшуюся на волнах, за несколько секунд до взрыва видели впередсмотрящие, но что-либо предпринять уже никто не успел. Вероятно, ее подрезали тралом, и она всплыла, сдрейфовав под борт парохода.

Взрыв пришелся на самую ватерлинию левого борта под клюзом. Через пробоину быстро затопило все помещения в носу, вплоть до носовой переборки первого трюма. Пароход сразу заметно сел носом, но сохранил ход и управляемость. Попытки подвести пластырь на ходу оказались безуспешными. Переборка опасно прогнулась и началась фильтрация через ослабшие заклепки. Но воду из трюма успевали откачивать.

О подрыве и его причине немедленно известили все корабли конвоя. На полубаке «Тобола», а затем и обоих других транспортов выставили вооруженных винтовками матросов для своевременного расстрела подобных мин в дальнейшем. Однако это быстро привело к полнейшей панике. Плавающие мины начали мерещиться всем впередсмотрящим. Кроме того, сигнальщики замыкавшего колонну «Алантона» углядели под берегом буруны миноносца, якобы атакующего конвой с кормовых углов.

Это добавило к частой, неуправляемой и бестолковой ружейной пальбе еще залпы осветительных ракет и грохот артиллерии. К пушкам «Алантона», усердно расстреливавшим прибойную волну, почти сразу присоединились комендоры подорвавшегося парохода, а затем и «Тобола».

В течение почти трех минут не удавалось навести порядок на палубах. Хорошо еще, что на мостиках паники не было и транспорты не начали шарахаться в разные стороны. Но на сигналы, передаваемые ратьером, а потом сигнальными ракетами и даже прожектором с «Нахимова», никто не реагировал. Только когда мнимые миноносцы были освещены прожектором с броненосного крейсера, стрельба наконец стихла. Сразу погас и прожектор. Но на звуки канонады к конвою устремились ближайшие дозорные катера и миноноски. Их появление с носовых курсовых углов в зоне, едва освещаемой уже почти упавшими в воду ракетами, вызвало новый приступ неуправляемой частой стрельбы из всех калибров и впечатляющей световой иллюминации.

Только когда все русские москитные силы, приближавшиеся к транспортам и их эскорту, вывесили в небе множество осветительных ракет, удалось опознать в «нападавших» своих, и перестрелка прекратилась. К этому времени успели несколько раз прострелить хрупкие корпуса миноносок, траливших фарватер, повредив котел на одной из них. Обоих подраненных тральщиков пришлось срочно менять, вызвав дежурную пару, что привело к задержке в сорок минут прямо среди обнаруженного свежего минного поля у входа в северный входной фарватер.

Все это время москитные силы цусимской базы, вместе с батареями обеспечивали охранение неподвижного каравана и почти постоянное освещение вод западнее него. Каждую минуту ожидали атаки маячивших в проливе и словно ждавших именно этого всю первую половину ночи японских миноносцев. Но, к всеобщему удивлению, ее так и не последовало.

Когда возобновили движение, довольно скоро к освещению подступов к каравану подключились и мощные прожекторы береговых батарей. Остаток пути до прохода в своих оборонительных минных полях конвой преодолел в свете постоянно выпускаемых с берега и эскорта ракет и пробегавших по горизонту лучей боевого освещения, так что обошлось без эксцессов.

Несмотря на помощь пришедшего из Озаки буксирного парохода, ошвартовавшегося к борту поврежденного судна и также начавшего качать воду, из-за задержки на входе «Аргунь» с трудом дотянул до отмели у мыса Эбошизаки, где уткнулся в грунт рядом с остовом «Изумруда». Корма оставалась на плаву. К этому времени совсем рассвело.

В течение первой половины дня седьмого июля, воспользовавшись отливом, закрыли пробоину пластырем, подкрепленным деревом и бетоном, частично разгрузили носовые трюмы. При этом все время качали воду. Но она не убывала. Оказалось, что камнями продавило обшивку. Только когда в затопленный отсек спустились водолазы и смогли частично заделать новые течи, нос оторвался от грунта.

Это позволило перейти на рейд Озаки, где, продолжая разгрузку, начали ремонт силами «Камчатки». После освобождения от грузов и искусственного кренования на противоположный борт вся пробоина оказалась над водой, и ее удалось надежно заделать временной деревянной заплатой, обшитой снаружи железом, а ослабшие стыки листов у днища забетонировали.

Глава 10

После встречи с «Нефертити» на кораблях усилили наблюдение по всем румбам. Поскольку в течение последних полутора суток эскадра не имела возможности определить своего точного места, имелась большая вероятность вылезти на камни у любого из берегов пролива Кии, так и не добравшись до второй цели экспедиции. К тому же считалось, что на входе могут ждать японские сторожевые суда. Чтобы обезопасить эскадру от неприятных неожиданностей и в то же время не встревожить противника раньше времени, после короткого совещания на борту флагмана решили все так же держать перед флотом нестандартного разведчика, страхуя его эсминцами, держащимися за кормой.

Продолжая углубляться в пролив, передали на борт трофейного американца, уже давно имевшего опытную усиленную сигнальную вахту, приказ командующего выдвигаться вперед с соответствующими инструкциями. Яркая окраска «Лизком-бей» полностью исключала даже мысль о возможности военного использования судна. Поэтому было маловероятно, что его будут сразу топить японские дозоры, окажись они в проливе, в то время как он успеет сообщить о контакте на идущие следом истребители, почти невидимые в ночи.

Расчетные координаты к началу второго часа ночи были где-то между островком Исима у западного берега устья пролива Кии и мысом Энджукаиган его восточного берега, примерно на середине прохода, имевшего ширину чуть больше десяти миль. Лотом постоянно проверяли глубину, но дна пока не доставали. Шли на восьми узлах, чтобы не было бурунов, но механизмы держали в готовности дать полный ход в любую минуту. Попутное приливное течение добавляло еще полтора-два узла. Ночь была темной. Тучи по-прежнему закрывали луну и звезды, не позволяя провести обсервацию.

В начале третьего начали перестраивать эскадру в боевой порядок. Следом за американцем низкими тенями неизменно скользили уже два связных истребителя. На всякий случай. Малые броненосцы и крейсера выдвигались вперед главных сил, сопровождаемые четырьмя оставшимися истребителями. «Урал» готовил к подъему запасной шар, уже заполненный газом и державшийся на привязи в наспех заштопанном ангаре. Пары на всех кораблях подняли до максимума, готовясь к боевому маневрированию. Экипажи заняли места по боевому расписанию.

Десантные части, назначенные для захвата батарей, проверяли снаряжение на палубах, изготовившись к погрузке в боты и трофейные лихтеры. Паровые катера для их буксировки усердно дымили последние полчаса, разводя пары на вываленных шлюпбалках. Сети для быстрой высадки пехоты лежали вдоль бортов «Урала» и «Терека», исполнявших при эскадре роль быстроходных десантных пароходов.

Основная часть пехоты заканчивала переформирование, вызванное сумбурной погрузкой. Командиры старшего и среднего звена, не переставая материться, изучали цели и подходы к ним, находившиеся уже внутри залива. Попутно знакомились со своими новыми подчиненными, совершенно сбившимися с ног и сорвавшими глотки, заново формируя роты из надерганных в Озаки откуда придется и затолканных в необъятные недра пароходов взводов, порой тоже сводных. Экипаж «Днепра», помимо расквартированного на нем батальона, готовил к высадке еще и сводную роту из своего экипажа.

Согласно первоначальному плану операции, войска для зачистки батарей должны были оказаться на берегу в пределах получаса после начала огня на поражение с основных сил флота. Считалось, что к этому времени стрельбы с берега уже можно будет не опасаться. Исходя из опыта Майдзуру и Цусимы, в штабе были уверены, что никаких противодесантных батарей в столь отдаленном от театра боевых действий районе у противника быть еще не может. Не могли японцы так быстро исправить свою главную ошибку. Так что самым главным было найти подходящее место, чтобы скорее добраться до фортов.

Вся эскадра пришла в безмолвное движение, проводя рокировку для предстоящей атаки. Причем отдельные отряды на время потеряли из вида друг друга в обманчивой темноте. И в этот момент с шедших в голове флота истребителей фонарем сообщили, что «Лизком-бей» выскочил на камни. Немедленно корабли передового отряда снизили ход до самого малого, усилив вахты впередсмотрящих на полубаках и ведя частый промер глубин.

Почти сразу с левого борта на три румба впереди траверза возглавлявшего передовой отряд «Ушакова» была замечена работа сигнального прожектора, запрашивающего морзянкой название и принадлежность судна. К счастью, к этому времени к отряду уже подошел посланный от авангарда связной эсминец «Безупречный», с которого сообщили, что «американец» вылетел на каменистую отмель и с него видят слева береговые скалы. Причем на этих скалах явно просматриваются какие-то слабые огни, зажженные уже после аварии и даже теперь плохо различимые с самого аварийного судна. С оказавшегося немного позади него «Ушакова» эти огни были вообще незаметны даже сейчас.

С остальных кораблей Йессена в ночной тьме по левому борту никаких огней также не видели. Однако вскоре удалось разглядеть слева едва видную пену разбивавшихся о скалы волн, и оттуда, как всем теперь казалось, доносился шум прибоя. На фоне ночного неба чуть угадывался контур возвышенного побережья из двух холмов с явной пологой седловиной между ними.

Исходя из этого решили, что эскадра слишком близко подошла к западному берегу пролива и, вероятнее всего, сейчас виден остров Икисима, чей силуэт, по характерной седловине, был хорошо узнаваем. А «Лизком-бей» оказался на отмели отходящей от мыса Нобезаки северо-восточной оконечности Икисимы. И теперь с возвышенности чуть южнее этого мыса и моргал морзянкой прожектор. Очевидно, с японского сигнального поста видят потерпевший аварию пароход, а возможно, и часть эскадры.

В этот момент на берегу, рядом с сигнальным, открылся боевой прожектор, целиком осветивший «Лизком-бей» и скользнувший за его корму. Йессен немедленно приказал дать ход и ворочать вправо, уходя от берега и электрического света. К счастью, луч погас, не дойдя до флагмана группы и отбежавших к нему связных миноносцев всего пару кабельтовых. Это давало надежду, что до сих пор открыт только головной «американец».

На больших броненосцах в это время еще не знали о том, что творится впереди. С них тоже не видели слабых береговых огней, а потому столь близкая световая сигнализация, да еще на такой высоте от уровня воды, оказалась полной неожиданностью. Считалось, что берег достаточно далеко. Еще большую тревогу вызвал появившийся впереди луч боевого прожектора, лишь немного не дошедший и до колонны главных сил.

Шедший сразу за крейсерами «Орел», так же как корабли Йессена, а следом и Добротворского, немедленно положил право руля, стремясь скорее удалиться от источника света, каким бы он ни был. Остальные броненосцы, пароходы-крейсера и «Донской» в точности повторили его действия, ожидая разъяснений от идущих впереди отрядов. Связной «Безупречный» приблизился к «Орлу», едва успели начать маневр уклонения. Его командир быстро объяснил, что происходит, и миноносец сразу отправили дальше вдоль колонны, для предупреждения всех остальных, с приказом потом вернуться к флагману для получения распоряжений.

Известить все корабли скрытно и быстро не было возможности. Запрещалась любая световая или звуковая сигнализация. Никто не знал, откуда был тот прожектор и сколько вражеских кораблей скрывается в ночи вокруг. Все распоряжения передавались голосом или пакетами с записками, забрасываемыми на палубы. Броненосцы, крейсера и пароходы, так и не обменявшись никакими сигналами, один за другим отворачивали вправо, ориентируясь по туманным буям, свешенным с кормы впереди идущих кораблей.

Еще не сформировавшийся строй эскадры сломался, но корабли все же не сбились в кучу. На разном расстоянии друг от друга, ломаной кривой линией они более-менее организованно отходили в одном направлении. При этом многие командиры по-прежнему не имели понятия о происходящем. Лишь спустя четверть часа после обнаружения прожектора, когда с прошедшего вдоль всей колонны «Безупречного» забросили на палубы пакеты с разъяснениями, напряжение несколько спало.

До пролива Китан оставалось еще двадцать семь миль, поэтому было крайне важно не позволить противнику понять, кто перед ним. В этот момент «Днепр» оказался на левом траверзе флагманского «Орла». Пароход-крейсер призвали к борту сигналом и передали приказ приблизиться к берегу и, назвавшись только что утопленным «Нефертити», запросить помощи. Попутно принять на борт команду с «Лизком-бей» и окончательно определиться с местом, пока основные силы будут отходить на северо-восток.

Согласовав точку рандеву, капитан второго ранга Скальский развернул свой пароход на прежний курс, прорезав строй отходящего флота. Пушки спешно завешивали парусиной. При этом на баке и юте пришлось городить декорации из подручного материала, чтобы хоть как-то замаскировать вооружение. Скоро удалось разглядеть слабые проблески света слева по курсу, оказавшиеся световой сигнализацией, а потом и тушу «американца». Довернули прямо на него и почти сразу включили все положенные ходовые огни. Еще даже не получив запрос с берега, просигналили прожектором, что пароход английский, называется «Нефертити», идет в Осаку и сбился с курса в темноте. Уже стопоря ход рядом с «Лизком-бей», запросили указать курс на Вакаяму, являвшийся обычным таможенным отстойником на подходах к Осакскому заливу.

На «Лизком-бей», уже давно сообщившего на берег свое название и национальную принадлежность, прочитав морзянку «Днепра» и сообразив, что к чему, тоже начали наглеть, врубили все положенные огни и потребовали помощь лоцманов и буксирных судов, чтобы с большой водой сняться с мели.

С острова, уже ратьером, передали приказ обоим судам немедленно выключить все освещение, оставаться на месте до утра и ждать катер с офицером, после чего луч снова боевого прожектора поочередно мельком осветил оба судна с вывешенными флагами согласно названной национальной принадлежности, прошелся по горизонту и погас. А с берега повторили требование убрать огни, иначе пригрозили открыть огонь.

С «Днепра»-«Нифертити» ответили, что предпочитают дождаться рассвета на глубокой воде и рассчитывают получить шлюпку с лоцманом утром. После чего предложили свою помощь «американцу», все же отключив основные огни, но, начав освещать фонарями борт соседнего парохода, торчащего на камнях.

На «Лизком-бей» тоже погасили ходовые огни, но активно использовали фонари, постоянно семафоря на сигнальный пост, что не могут совсем выключить освещение, так как пытаются заделать пробоину и сойти с камней самостоятельно. Тем временем небольшой экипаж суматошно носился по казавшемуся огромным из-за темноты и неосвоенности судну, спешно осматривая нижние помещения, устанавливая степень повреждений и вероятность продолжения плавания.

Расчет был на то, что с берега палить все же не станут. Звук над водой разносится далеко, а свет фонарей в предутренней дымке не так заметен. Зато японские сторожевые суда, если они здесь есть, пойдут, в первую очередь, разбираться с источником света, что позволит флоту благополучно ускользнуть.

Результаты осмотра аварийного парохода оказались неутешительными. Вода в первом и втором трюмах прибывала довольно быстро, а пробоины, судя по всему, немаленькие, были в днище. Учитывая близость вражеского берега, командовавший призовой командой мичман Картавцев со «Светланы» решил покинуть судно. На «Днепр» фонарем послали запрос о шлюпке для спасения команды, одновременно начав семафорить на пост, что пароход тонет и экипаж с него уходит. Тем временем спустили имевшийся на правом борту, смотрящем от берега, свой баркас, начав обстоятельно грузить его самым ценным, что попадалось на глаза.

С берега почти сразу приказали все фонари погасить, на что с «американца» ответили, что экипаж покидает судно и огни выключат, когда все сойдут в шлюпки. Грести к берегу из-за прибоя опасаются и переберутся до утра на «англичанина». После чего, погасив большую часть огней, начали открыто спускать на воду все оставшиеся плавсредства. В эти шлюпки также спешно перетаскивали ящики с трофейной тушенкой и всю судовую документацию.

Уходя с корабля, открыли кингстоны в машинном отделении, подбросив угля в топки котлов и перекрыв предохранительные клапаны и основную паровую магистраль. В работе оставили только пародинамо для освещения палуб, чтобы не спотыкаться в темноте. Отдраили горловины всех люков и водонепроницаемых дверей, чтобы ускорить затопление. Морская вода, добравшись до раскаленных котлов, гарантированно должна была прикончить пароход, но уже после того, как экипаж его покинет.

С «Днепра» тем временем спустили катер. Он забрал все шлюпки с экипажем «Лизком-бей» и доставил их к борту парохода-крейсера. Людей и часть грузов подняли на палубу и сразу дали ход, едва приподняв катер на талях над водой. На кильблоки штатного места его поставили, когда уже набрали приличную скорость, развернувшись обратно в океан. Все остальные шлюпки и вовсе оставили за бортом, собрав на длинный буксирный конец, так как свободных шлюпбалок не было, да и времени на возню с ними тоже. Они до самого начала штурма так и болтались за кормой, раскачиваясь в кильватерной струе и рассыпая содержимое открывшихся от падения ящиков.

В этот момент рванули котлы на тонувшем судне. «Днепр» тут же погасил последние свои огни и повернул на северо-восток. С Исимы вновь открылся боевой прожектор, осветивший быстро заваливающийся на правый борт «Лизком-бей», окутавшийся облаком пара, за которым укрылся вспомогательный крейсер. Быстро скользнув по горизонту, свет погас. Никаких сигналов более не видели. По беспроволочному телеграфу также никаких депеш не перехватывали. Обычные переговоры сигнальных постов, с обычной регулярностью. Причин для тревоги, кажется, не было.

* * *

Броненосцы первого отряда, отойдя примерно на десять миль от мыса Нобезаки к северо-востоку, застопорили ход, вглядываясь и вслушиваясь в горизонт. Скоро подтянулись остальные отряды, выводимые в точку рандеву сновавшими между ними эсминцами. Это казалось невероятным, но обошлось без столкновений, и никто не потерял своего отряда. Всеобщую сумятицу удалось преодолеть достаточно быстро.

Утраченной американской тушенки и стального проката было, конечно, жаль, но зато авария с «Лизком-бей» позволила определиться с местом, хотя и вызвала некоторое замешательство, еще более усугубившееся потерей строя. По уточненному, но все еще довольно приблизительному счислению корабли находились примерно в двух с половиной милях от восточного берега пролива западнее островка Арисима, лежащего у входа в бухту Юра. Где-то справа должно было быть селение Арида, но ни берега, ни селения видно не было. Здесь планировалось дождаться «Днепра» или каких-либо новостей от него или японцев. На юго-западе, где почти час назад пропали из вида ходовые огни наших пароходов, показавших свои места, еще два раза открывался прожектор с Исимы. Затем докатился тяжелый гул, похожий на далекий приглушенный взрыв. Но никакой стрельбы слышно не было ни тогда, ни в течение всего прошедшего с тех пор времени. Световых сигналов и радиотелеграфирования тоже.

Довольно скоро появился и явно спешащий «Днепр», несмотря на полностью выключенные ходовые огни и прочую светомаскировку, издалека обнаруженный по большому пятну пены, разгоняемой его форштевнем в стороны. Он заметно уклонился к северу и явно проскакивал мимо поджидавшего его флота. Опасаясь, что на таком приличном ходу крейсер уходит от какой-то опасности, никаких сигналов ему не подавали, усилив наблюдение в том направлении, откуда он появился. А на перехват выслали пару миноносцев, чтобы провести разведку и, по возможности, прикрыть.

Если все спокойно, «Днепр» следовало вывести к флагману для доклада. Флот тем временем начал движение, придерживаясь южного курса. Передали приказ: «Усилить бдительность». Хотя казалось, куда уж там усиливать!

Как скоро выяснилось, опасения оказались напрасными. Капитан второго ранга Скальский просто спешил найти своих. Когда его крейсер подошел к «Орлу» и на броненосец передали пакет с коротким рапортом и точными координатами, ход увеличили. Наш «спектакль» прошел даже лучше, чем ожидалось. Повезло в главном. Никакого, даже самого замызганного брандвахтенного, корыта у этой самой Исимы не оказалось!

Опасаясь, что японцы могут выслать для уточнения обстановки дозорные суда или миноносцы из Вакаямы, флот повернул на северо-запад, к проливу Наруто, спеша убраться с вероятного пути противника. Согласно плану через полтора часа, то есть перед самым рассветом, рассчитывали занять исходную точку для боевого развертывания восточнее островка Нусима. Этот необитаемый островок-скала был в стороне от основных, весьма оживленных в этих проливах, судоходных путей, к тому же находился достаточно далеко от основных известных укреплений, что позволяло надеяться на его полную заброшенность. По нему предполагалось окончательно определиться с местом перед штурмом.

Поскольку идея с «призраком «Нефертити» оказалась удачной, по правому борту и в голове колонны главных сил выставили все три парохода крейсера с зачехленными пушками, готовые при появлении японцев со стороны Осакского залива назваться «Нефертити», а между их колонной и основными силами держались истребители, для связи или атаки, как повезет. У заряженных орудий на всех кораблях стояли комендоры, готовые открыть огонь по первому приказу. Но было крайне важно не начать палить во все подряд раньше, чем будет отдан этот самый приказ. Ожидавшейся нервозности в командах не было. Всплеск адреналина после входа в устье пролива Кии уже угас. А после Симоносеки прорыв этим широким каналом, да еще ночью, был уже не так страшен.

Наличие японских дозоров в самом проливе считалось весьма вероятным, однако никаких встреч до самой исходной позиции больше не было. Когда небо на востоке начало сереть, на северо-западе в утренней дымке показались едва видимые контуры возвышенностей Нусимы. До него было не более семи-восьми кабельтовых. Получив последний ориентир, без каких-либо дополнительных сигналов приступили к боевому развертыванию.

Крейсера первого ранга, ведомые Добротворским, и миноносцы, быстро набирая ход, двинулись к проливу Китан. Следом за ними на максимальных оборотах шла их группа поддержки из трех малых броненосцев Йессена и крейсера «Дмитрий Донской». Все большие броненосцы в кильватерной колонне также повернули на северо-восток, идя следом с небольшим отставанием. В голове их строя держался флагманский «Орел», а в хвосте – броненосец младшего флагмана Небогатова «Николай I».

Огромные вспомогательные крейсера держались в полумиле от их правого борта, слегка отставая. «Урал», шедший головным в этой колонне, уже поднимал шар. Все прочие заканчивали приготовления к высадке войск. Хотя их участие в артиллерийском бою никакими планами категорически не предусматривалось, комендоры, всю ночь отдежурившие у своих заряженных пушек, не покидали постов.

Одинокий «Жемчуг» маневрировал на больших ходах восточнее флота, почти на пределе видимости, прикрывая от возможных атак миноносцев со стороны рейда Вакаямы и ведя разведку по флангу. К половине пятого утра фланговый разведчик находился примерно в двух милях южнее «Богатыря» и «Светланы», совершенно не видя их в утренних сумерках и накатившем тумане. С его мостика чуть позади левого траверза были видны только два головных корабля контр-адмирала Йессена «Адмирал Ушаков» и «Сенявин», которых он сейчас как раз обгонял. О примерном месте всех остальных можно было только догадываться, исходя из предписанной диспозиции. Флот приближался к наверняка охраняемым водам, так что контакта с противником ожидали в любой момент.

Только-только светало. Плотные тучи закрывали небо. Зари видно не было, лишь хмарь становилась не черной, а серой на востоке. В этот момент сигнальщики «Жемчуга» обнаружили справа по курсу неясную тень, похожую на довольно крупный пароход. Но прежде чем об этом успели сообщить на другие корабли, «тень» разразилась серией сигнальных ракет и попыталась скрыться в восточном направлении. Почти сразу такой же набор сигнальных огней взвился впереди русской колонны. Это истребители Матусевича наткнулись на японские дозорные паровые катера. На них не было никакого вооружения, но известить всех в округе о нашем появлении они возможность имели, что и продемонстрировали незамедлительно. О контакте миноносники сразу сообщили по радио, атаковав встреченный дозор.

Поняв, что скрытность потеряна, капитан второго ранга Левицкий, командир «Жемчуга», приказал передать ратьером на «Ушакова», что видит подозрительный пароход справа, и тоже бросился в погоню, открыв огонь. Противник явно уступал в скорости, и, казалось, что шансов на спасение у него нет никаких. Но поскольку для расширения просматриваемого сектора и уклонения от вероятного торпедного залпа из мглы крейсер шел широким зигзагом, продвигаясь лишь примерно на восток, дистанция до противника не сокращалась и попаданий не было. А вскоре беглец и вовсе пропал из вида, нырнув в более густую полосу тумана. Быстро светало. Спустя какое-то время этот пароход был обнаружен снова уже почти на рейде Вакаямы. Но до него было более двадцати пяти кабельтовых.

Глава 11

Когда эскадра была обнаружена, Рожественский приказал дать радио на «Жемчуг», чтобы он прикрывал группу пароходов-крейсеров, не отрываясь от них, но квитанции так и не получили. Тогда «Уралу» приказали вести свою колонну на восток за «Жемчугом» и держаться вне зоны возможных перелетов с берега. Судя по пасмурному утру, у командующего были сомнения, что удастся использовать аэростат. На сей раз квитанция пришла сразу. Эта депеша была последней, которую успели передать. Японцы принялись усиленно глушить все радиопереговоры.

Уже в 04:40, неожиданно быстро, открыли огонь береговые укрепления. Сначала с западного берега пролива Китан, примерно с двадцати кабельтовых по обоим отрядам истребителей начали пристрелку две среднекалиберные батареи, имевшие по пять орудий каждая. Вскоре к ним присоединились еще две батареи, уже из тяжелых гаубиц, стоявшие совсем рядом, лишь чуть выше и левее по склону берега острова Авадзи, выходящего к проливу Китан. Они дали свои первые двухснарядные залпы по крейсерам первого ранга, легшие с небольшим перелетом.

В течение следующей минуты на заросших лесом склонах слева по курсу засверкали вспышки выстрелов еще в трех местах. Причем из-за тумана не все позиции удалось точно зафиксировать сразу, несмотря на сравнительно небольшую дистанцию. Японские снаряды кучно рвались неподалеку от крейсеров и истребителей, быстро приближавшихся к проливу. Пушки на Токушиме пока молчали.

Угодив под очень плотный обстрел, Добротворский начал активно маневрировать, стреляя в ответ чисто символически. Чтобы сбить японцам пристрелку, резко повернули почти строго на север. Точно так же действовали и истребители. Но едва корабли, возглавлявшие русскую штурмовую колонну, легли на курс, явно обозначающий попытку прорыва, откуда-то из гущи японских батарей укрепленного района Юра взлетели три красных ракеты. Почти сразу такой же сигнал взвился с Токушимы.

Спустя всего минуту проявили себя сразу пять новых батарей среднего калибра. Четыре из них располагались на каменистой косе под левым берегом пролива, большей частью на крутом холме в ее северной части, а еще одна на западной оконечности Токушимы на косогоре у самого пролива. Причем все эти пушки, стреляя по нашим головным кораблям, в перспективе должны были начать бить поперек прохода. От берега до берега между Авадзи и Токушимой было две с небольшим мили, так что обойти простреливаемую часть возможности не имелось. Летящие с обеих сторон японские снаряды непременно найдут свою цель.

Огонь с батарей быстро стал мощным и точным. Противник оказался явно готов к отражению атаки. Радовало, что скорострельных пушек не было. Но и без того почти три с половиной десятка орудийных стволов, открывших огонь последними и наглухо перекрывших пролив Китан, успевали выпускать достаточное количество снарядов, чтобы перемолоть хрупкие корпуса всех шести эсминцев одного за другим или даже оптом.

Шедшие следом за ними бронепалубники тоже не продержались бы долго под таким огнем. К тому же они не могли вести прицельную стрельбу, так как постоянно резко маневрировали, уходя от накрытий. Добротворский огрызался против Авадзи из орудий левого борта. А силы носового залпа его отряда было явно недостаточно для расчистки прохода. Группа прикрытия Йессена также оказалась под огнем, хотя и не столь плотным, как крейсера. Но помочь они не могли, будучи связаны боем с укрепленным районом Юра. К тому же от них до батарей в самом проходе было более трех миль, и курсовой угол был неподходящим. Колонна главных сил находилась еще дальше. В этой ситуации нашим миноносникам не оставалось ничего другого, как, резко отвернув вправо, выйти из-под огня, отказавшись от самоубийственного прорыва. Выполняя этот маневр, отряды разделились.

Матусевич на полном ходу ушел к юго-востоку, сразу оказавшись в полосе тумана и быстро потеряв из вида все остальные отряды. Не имея связи по радио и не видя никого из флагманов, он решил атаковать запасную цель, которой являлся порт Вакаяма. Там он рассчитывал встретиться с остальными. А Андржиевский, сбросивший скорость, когда японцы перекрыли огнем подступы к проливу и потому отставший от первого отряда, успел получить приказ Йессена «держаться поблизости». Скоро с «Грозного» увидели адресованный им сигнал об отходе к югу, поднятый на «Орле». Выйдя из-под огня со своими истребителями, он маневрировал вне зоны обстрела в двух милях южнее прохода, оказавшись за линией наших бронепалубников. Не имея возможности оказать какую-либо поддержку в артиллерийском бою, миноносцы ждали дальнейших распоряжений, пока в 04:58 не получили приказ с крейсеров о повторной попытке прорыва.

С миноносцев наблюдали разгоревшуюся дуэль флота с берегом. С запада с встающих круто из воды берегов пролива Китан били японские форты. Их довольно быстро закрыло облаком пыли и дыма от разрывов наших снарядов и собственных залпов. Набегавшим с океана ветром его словно вдавливало в лесистый склон, от чего он весь стал серым, с проплешинами зелени торчащих верхушек самых высоких деревьев. А над фортами, где это облако продолжало распухать рывками, словно дыша, все время сверкали вспышки.

Отряды русских броненосцев и крейсеров на южных румбах, контрастно освещенные только встающим солнцем, окруженные огромными бирюзовыми столбами воды, постоянно вздымаемыми фугасами, тонули в клубах черной угольной гари из труб, смешивавшейся с клочьями разорванного серого туманного покрывала и порохового дыма от частой собственной стрельбы. Их залпы подсвечивали это все изнутри.

* * *

В 04:48, когда истребители вынужденно отвернули к востоку, Добротворский также положил право руля, ложась на курс NO – 83°, чтобы обстрелять полными бортовыми залпами японские заградительные батареи в проливе. До них в момент разворота было от пятнадцати до двадцати пяти кабельтовых. Этим маневром удалось вывести крейсера из-под накрытий с Авадзи.

Японцы сразу перераспределили цели. Все батареи района Юра, кроме тех, что стояли на косе, теперь занялись отрядом Йессена, а заградительные с обоих берегов пролива били по крейсерам, хотя пока и не очень точно. Им отвечали.

Оказавшись на прямом боевом курсе, бронепалубники пристрелялись по батарее на западной оконечности Токушимы, стоявшей на небольшой горушке у самого пролива, и быстро дезорганизовали ее огонь. К тому же теперь они к ней приближались, что еще больше усиливало воздействие, в то время как стрельба пушек с косы на другом берегу пролива стала неэффективной, поскольку для них крейсера быстро смещались как по горизонту, так и по дальности.

Но, как выяснилось, продолжать обстрел в тепличных условиях «Богатырю» и «Светлане» было не суждено. Уже в 04:53 оба крейсера снова угодили под точный огонь. Сначала грянули два пристрелочных трехорудийных залпа со среднекалиберной батареи с холма примерно на середине острова Токушима, сразу давших накрытие. Следом, видимо уточнив таким образом дистанцию, проявились сразу две тяжелые гаубичные батареи, размещавшиеся неподалеку. Их залп кучно накрыл «Светлану». При этом один из девяти снарядов разорвался в опасной близости. Появились осколочные пробоины, в том числе подводные в нижней угольной яме второй кочегарки левого борта. Заклинило одну из трехдюймовок. Появились потери в прислуге орудий по всему кораблю.

Однако отступать Добротворский не собирался. Игнорируя гаубичный обстрел и довольно точную и частую стрельбу более мелких пушек со средней части острова, крейсера по-прежнему обрабатывали батарею на западной оконечности Токушимы, продолжая двигаться на восток-северо-восток. Ход снизили. Оказавшийся недоступным пролив уже уходил за левый траверз в кормовые сектора, и Добротворский был на фланге заградительной позиции восточного берега пролива Китан.

Продольный огонь с небольшой дистанции по орудийным дворикам, развернутым в линию вдоль пролива, был просто опустошающим. А ответная стрельба с холма прекратилась. Крейсера просто вышли из секторов стрельбы этих пушек. С косы били часто, и снарядов вокруг падало много. Однако попаданий не было.

Так везло, пока в 04:55 с Токушимы не начала стрелять еще одна тяжелая батарея. Причем к ней отряд приближался. Этот форт открыл огонь следом за гаубицами. По сообщениям из артиллерийских рубок, новым противником оказалась предположительно четырехорудийная пушечная батарея серьезного калибра, расположенная на возвышенности в восточной части острова. Учитывая малую дистанцию, она была очень опасна. Повезло, что ее первые двухснарядные залпы легли перелетами.

Не имея возможности воевать на двух крейсерах против всех фортов Токушимы и считая, что сделал все, что мог, Добротворский приказал отходить. Но командир «Богатыря» предложил развернуться не через правый борт, что было ожидаемо и логично, а через левый. И не удаляться от острова, а возвращаться к проливу, держась как можно ближе к берегу. Поскольку гаубицы не имели возможности стрелять прямой наводкой, приближение к ним не делало их более опасными, скорее наоборот. А среднекалиберные пушки могли просто не успеть сильно напакостить, учитывая их медлительность. Зато был шанс почти сразу оказаться в мертвой зоне для самой опасной тяжелой батареи. Если бы это удалось, открывался путь в залив вдоль восточного берега пролива Китан, где укрепления, уже почти потерявшие боеспособность, еще явно не пришли в себя. Имелась реальная возможность прорваться, что и являлось первоочередной задачей для крейсеров и миноносцев.

Недолго думая, Добротворский согласился. Одновременно с началом разворота, находясь в двенадцати кабельтовых к югу от самой южной точки Токушимы, сигналом призвали к себе истребители Андржиевского, видневшиеся на юго-западе.

В 05:02 под плотным обстрелом «Богатырь» и «Светлана» закончили разворот на северо-северо-западный курс. Выровняв строй и снова дав полный ход, они возобновили частый огонь на оба борта. Орудиями, способными простреливать сектора справа по курсу, добивали заградительную позицию пролива на Токушиме, очень удачно оказавшись у нее в тылу. Остальными пушками правого борта начали пристрелку по среднекалиберным батареям и гаубицам в середине острова. Одновременно левым бортом били по носовым румбам, усмиряя шестиорудийную батарею в южной части каменистой косы на противоположном берегу пролива Китан. До нее и трех других на злополучной косе пока «не доходили руки» у броненосных отрядов, занятых подавлением наиболее опасных тяжелых пушек на Авадзи.

Истребители большим ходом приближались слева, начав быстро сокращать расстояние между собой и крейсерами. Они никем не обстреливались и неслись по прямой, держа курс на север-северо-восток, правя прямо на середину пролива, быстро набирая скорость. Все японские укрепления, уже связанные боем, а частью временно подавленные, помешать им не могли. Путь в залив оказался практически открыт. В этот момент в «Богатырь» попало сразу два снаряда. Первый был тяжелый, как потом выяснилось по найденным осколкам, калибром 240 миллиметров. Он угодил в офицерские жилые помещения, разрушил две каюты по правому борту и повредил кают-компанию. Возник серьезный пожар, из-за которого расчету кормовой башни пришлось на время ее покинуть, но броня остановила осколки, и ни механизмы, ни пушки не пострадали. Второй снаряд шестидюймового калибра пробил среднюю трубу чуть выше кожуха и противоосколочного бруствера, разорвавшись на выходе уже с противоположного левого борта. Его осколками было убито четверо и ранено еще семь человек из расчетов орудий на батарейной палубе, а в котельном отделении повредило один из котлов, который пришлось сразу вывести из действия.

Оба эти попадания выглядели весьма эффектно. Крейсер, сразу начавший густо дымить из кормовых помещений, пустил в небо струю пара из второй трубы и окрасился фейерверками вспышек разлетавшегося пороха из пробитых осколками гильз в беседке с трехдюймовыми патронами. Защитные траверсы минимизировали ущерб. Разбитую беседку выбросили за борт, а так и не разошедшийся пожар на шканцах быстро потушили.

Шедший следом крейсер «Светлана» попаданий не имел, но пострадал от еще одного близкого разрыва гаубичного снаряда. Упавший всего в трех метрах от правого борта тяжелый фугас обдал борт и мостик осколками, часть из которых, пробив щит шестидюймовки в носовом спонсоне, вывела орудие из строя до конца боя. Две палубные трехдюймовки, стоявшие поблизости, имели большие потери в расчетах, но уцелели. Через новые осколочные пробоины у ватерлинии вода начала быстро поступать в полупустую верхнюю яму первой кочегарки.

Ответный огонь бронепалубников уже давал результаты. Под шапками разрывов шрапнелей и столбами желтого дыма, бурой пыли и битого камня от фугасных снарядов, часто встававших среди японских позиций, шестидюймовки с Токушимы отвечали заметно реже и не так точно, как в начале, а гаубицы стреляли и вовсе не прицельно, одним-двумя орудиями в залпе. Это уже никак не могло остановить крейсера.

От самой опасной и пока не обстреливаемой никем тяжелой пушечной батареи на восточной оконечности острова вскоре, как и рассчитывали, закрылись изгибом береговой черты. С левого борта сходящимся курсом быстро приближались истребители Андржиевского. На них флажным семафором передали приказ «идти на прорыв под самым берегом Токушимы». Приняв сигнал, они на максимальной скорости проскочили перед носом колонны Йессена, двигавшейся на северо-восток, и вошли в пролив, прижимаясь к его восточному берегу. В результате эсминцы оказались в канале почти одновременно с крейсерами, держась чуть правее и впереди них.

Имея превосходство в скорости в четыре-пять узлов, они быстро уходили вперед, без заметных последствий преодолев узость. Правый берег, «выметенный» пушками крейсеров, вообще не подавал признаков жизни, а с косы, засыпаемой снарядами скорострелок, стреляли заметно реже и большей частью с недолетами.

С «Богатыря» и «Светланы», огибавших западную оконечность Токушимы, из всех стволов, что могли бить вправо, додавливали пушки на холме. Их уже изрядно обглоданные брустверы из красного кирпича и камней в двух группах по три позиции с совсем небольшим промежутком между ними, словно кокошник перекинутые через вершину возвышенности, были отлично видны менее чем в полумиле справа по борту, даже без биноклей.

Вдруг, совершенно неожиданно, перед носом головного «Богатыря», державшегося дальше от берега, чем Андржиевский, встали шесть всплесков от снарядов, явно адресованных уходящим вперед миноносцам, но прошедших чуть выше них и легших перелетом. Кто стрелял, видно не было из-за склона холма. Хотя еще никто не пострадал, ситуация снова оказалась критической.

Добротворский приказал немедленно разворачиваться и дать сигнал на эскадру, что пролив стерегут японские крейсера. Но капитан первого ранга Стемман резонно заметил, что, начав разворот в проливе, как раз на косу, под их пушки и вылезем, а так, бог даст, проскочим за дымом, а уж потом, оглядевшись, и доложим, кто там палит и откуда.

Тем временем сигнальщики сообщили, что из-за холма показалась еще одна батарея, явно засадная. Ее сектор стрельбы ограничивался горушкой, чью вершину до сих пор тщательно перепахивали пушки бронепалубников. Но зато она ее надежно закрывала, и шесть исправных стволов калибром не менее пяти дюймов встретили рвущихся в залив русских. Будь миноносцы одни, тут бы они и остались. Даже крейсерам мало не показалось бы, не изведи японцы первый свой залп, считай, впустую. Дистанция-то плевая. С такой ни скосы, ни гласисы не спасут.

Батарея выглядела монументально. Ее правый фланг возвышался на каменном основании, воздвигнутом на прибрежной отмели. В толстенных серых брустверах явно просматривались широкие амбразуры. На позициях копошились люди, что-то горело, но пушки смотрели теперь прямо в борт крейсерам. Долго ждать залпа не пришлось. Он плотно лег под бортом «Светланы». С «Богатыря» сквозь всплески видели, как откуда-то из-под мостика выбросило огонь и дым, корму заволокло облаками разрывов.

На это ответили сразу, покрыв брустверы серыми брызгами разлетающейся от попаданий каменной крошки и клубами дыма сработавшей начинки фугасов. Однако форт оказался отнюдь не хрупким, и первые залпы, даже в упор, перенес легко. Пока державшие полный ход крейсера огибали его позицию, вгоняя залпы в казавшийся монолитом камень, японцы ответили еще дважды. При этом сквозь пыль и дым неизменно сверкали шесть вспышек дульного пламени.

Правда, своих целей канониры уже явно не видели, лишь снова зацепив одним снарядом корму «Светланы». Все остальное легло позади, хотя и совсем рядом. На этом испытания закончились, поскольку, как оказалось, отряд вышел из секторов обстрела этой батареи. Повезло, что держались не середины пролива, а прижимались к его восточному берегу. Иначе всего тремя японскими залпами точно не отделались бы. Да и сами так кучно бить бы не могли.

В 05:15 позади прорвавшихся миноносцев и крейсеров, начавших склоняться вправо, чтобы гарантированно выйти из зоны досягаемости засадных пушек, виднелись четыре корабля отряда Йессена. Они двигались на запад, уже развернувшись на второй галс и начав обстреливать батареи в середине и на востоке Токушимы с прямой наводки, и находились менее чем в полумиле к югу от острова. Примерно на милю южнее и немного позади них почти закончили разворот через правый борт в том же направлении новые броненосцы, стрелявшие носовыми залпами по батареям района Юра и на правый борт из всего остального по Токушиме. Они уже нащупывали пушечную батарею, подпалившую «Богатыря». А еще южнее шли на восток к Вакаяме старые эскадренные броненосцы Небогатова. Они били по кормовым секторам и в нос по левому борту. Восточный берег Авадзи, плотно закрытый клубами дыма от сгоревшей взрывчатки и поднятой разрывами пыли, постоянно вздрагивал и озарялся изнутри вспышками новых разрывов русских фугасов и шрапнелей и уже нечастого ответного огня.

В этот момент сначала шедшим впереди истребителям, а потом и начавшим отставать от них крейсерам, открылась небольшая бухта на северной стороне Токушимы. В ней дымили трубами несколько малых паровых судов, немедленно давших ход, при появлении наших кораблей. Разглядеть, что это за суда и сколько их, не удавалось. Бухту закрывало дымно-пылевым шлейфом. Никаких агрессивных намерений по отношению к крейсерам они не выказывали и начали движение на запад, как будто на другую сторону пролива, пытаясь, видимо, скрыться под восточным берегом Авадзи. Быстро потеряв их из вида, про них сразу забыли в горячке боя с фортами.

Добротворский приказал принять еще больше вправо, ведя свои крейсера теперь на северо-восток и огибая Токушиму с севера. Он хотел как можно скорее выйти в тыл к злополучному форту в проходе и к самой опасной батарее на вершине холма в восточной части острова. Обе эти позиции уже просматривались, и бронепалубники открыли огонь, посылая залп за залпом во фланг и тыл японцам.

С востока орудийные дворики засадной батареи оказались защищены только кирпичными стенами, поддававшимися шестидюймовым фугасам и даже «дубовым» трехдюймовым бронебоям с прямой наводки. Кирпичная крошка, осколки и выставленная на картечь шрапнель в течение следующих нескольких минут буквально вымела их, выкосив расчеты и, как выяснилось позже, заклинив орудия.

Суда, обнаруженные в бухте, скоро снова оказались в поле зрения сигнальщиков. Однако их все еще невозможно было толком рассмотреть. Лишь когда они уже огибали западную оконечность острова, почти скрывшись за ней и окончательно разминувшись и с истребителями и крейсерами, стало видно некоторые из них.

С подстреленного и потому немного отставшего крейсера «Светлана» в просвете дыма увидели, что за небольшим однотрубным пароходом в середине группы этих подозрительных судов идут три малых прибрежных миноносца, все однотрубные с поворотными минными аппаратами на корме. У двух мачта была перед мостиком, а у замыкавшего строй – позади трубы. В них опознали миноносцы третьего класса в пятьдесят тонн водоизмещением. Что за корабли шли перед ними и сколько их, по-прежнему невозможно было разобрать. Угадывались лишь смутные тени, быстро ускользавшие за остров. Обо всем этом сообщили ратьером на «Богатырь», но из-за дыма пожара на корме это сообщение там сразу не разобрали. Предпринять что-либо против них крейсера уже не успевали. Оставалось только известить броненосцы с той стороны Токушимы об опасности минной атаки ракетным сигналом, что и было немедленно исполнено по приказу капитана первого ранга Шеина. Этот сигнал увидели с флагманского «Богатыря» одновременно с повторным семафором.

Новость о миноносцах, ушедших за Токушиму к флоту, вынудила Добротворского отдать приказ прекратить только начавший сказываться обстрел японских укреплений с фланга и тыла и разворачиваться через левый борт, чтобы идти вдогонку за ними. На развороте обнаружили и обстреляли еще одно скопление мелких паровых и парусных судов, обнаруженное за скалой Камишима, ограничивавшей бухту с востока.

Результатов не наблюдали, так как цели быстро скрылись из вида за островком, густо поросшим корявыми японскими соснами. Причем растительность на Камишиме, начинаясь на некоторой высоте от уреза воды, раскидывалась в стороны, из-за чего он напоминал зеленый мохнатый гриб на толстой серой ноге. Миноносцы, тем временем оказавшись совершенно без поддержки, продолжали углубляться в Осакский залив. Маневр крейсеров с них, похоже, не видели.

Едва развернувшись на обратный курс, еще даже не войдя обратно в пролив, разглядели мигание сигнального фонаря с нашего аэростата, показавшегося над сопками Токушимы и дымом на острове и за ним. Полностью сообщение разобрали не сразу, только позывной Добротворского в самом начале да распоряжение миноносцам следовать к намеченным целям уже в конце. Крейсера снизили ход, держа артиллерию в готовности встретить любого противника с любого направления, начав передавать на шар светограмму с запросом повторной передачи распоряжения. Но полностью отбить ее даже не успели. Сигналы с «колбасы» повторили раньше.

Теперь послание разобрали полностью. Из него следовало, что Добротворскому вместе с миноносцами следовало немедленно выдвигаться к портам, обеспечить блокаду пролива Акаси и возможность высадки десантов. Распорядившись отмигать квитанцию, начальник отряда скомандовал к развороту. Но немедленно приступить к исполнению не удалось. Со «Светланы», уже имевшей заметный крен, сообщили об отказе рулевого привода. И без того было видно, что крейсер катится вправо. Ход почти сразу застопорили, оказавшись вполоборота кормой к только что форсированному проливу. «Богатырь» начал осторожно приближаться к собрату, открыв огонь по японским батареям на косе, резко активизировавшимся в этой ситуации. Японские пристрелочные залпы падали вокруг «Светланы». Отдали команду готовиться к буксировке, чтобы вытянуть собрата из-под огня.

В течение следующих пятнадцати минут, стоя без хода под обстрелом, прочесали частой гребенкой разрывов фугасов и градом шрапнели горушку на северной оконечности плоской каменистой косы у западного берега пролива Китан, неожиданно быстро приведя к молчанию японские пушки. За это время работу руля восстановили, и отряд двинулся вслед за миноносным авангардом, уже совершенно скрывшимся из вида. На отходе дали еще несколько залпов по косе и западной оконечности Токушимы, не позволяя пушкарям «поднять головы». «Светлана» заделывала пробоины и спрямляла крен, а у «Богатыря» исправляли повреждения от осколков попавшего в трубу снаряда, оказавшиеся серьезнее, чем казалось сначала, так что держали всего восемь узлов хода.

Эсминцы между тем по одному приближались к проливу Акаси и гаваням Кобе и Осаки, чтобы не дать возможности никому покинуть залив и пресечь возможные попытки минирования фарватеров на подходах к портам или блокирования их любыми другими способами.

Попутно им предстояло провести разведку возможных береговых укреплений и каким-то образом нейтрализовать возможные дозорные суда в самих гаванях. Вот только выделявшихся для этого согласно плану им в усиление трех крейсеров и трех броненосцев береговой обороны с ними теперь не было.

* * *

Сразу после открытия огня с острова Авадзи колонна контр-адмирала Йессена, состоявшая из трех малых броненосцев и старого броненосного крейсера, довернула на два румба к берегу, чтобы сократить дистанцию и эффективней прикрыть оказавшиеся под интенсивным обстрелом крейсера и миноносцы. По отряду сначала почти не стреляли. Но по мере введения японцами в бой все новых батарей стало крепко доставаться и отряду прикрытия.

По сигналу с «Ушакова» весь отряд должен был бить по группе из двух пятиорудийных батарей среднего калибра, размещавшихся на восточном склоне, выше основания каменистой косы, и группе из двух гаубичных тяжелых батарей, расположенных рядом, лишь немного выше и западнее них. Позиции этих укреплений практически соприкасались, образуя хорошую групповую цель. Уже в 14:46 с двадцати двух кабельтовых «Ушаков» добился накрытия, после чего открыли огонь на подавление все остальные корабли отряда.

Шедшие следом «Орел», «Бородино», «Николай I» и «Наварин» с началом боя также приняли немного влево от своего первоначального курса, чтобы быстрее уменьшить расстояние до японских фортов. Они вступили в бой спустя шесть минут. К этому моменту дистанция до самой дальней цели не превышала трех миль, что позволило бить шрапнелью по наиболее опасным фортам, никем более не обстреливаемым.

Поскольку скорострельных батарей противника пока обнаружено не было, ими оказались три четырехорудийные крупнокалиберные пушечные батареи. Две на высоте примерно семисот футов от воды в миле от берега, много выше по склону тех позиций, что уже обстреливали корабли Йессена. А третья почти вдвое ниже и на полторы мили западнее.

Отвечать эскадренным броненосцам с японского берега было уже некому. Все имевшиеся орудия вели перестрелку с крейсерами и броненосцами береговой обороны, поэтому Рожественский приказал еще больше приблизиться для увеличения результативности обстрела. Из боевой рубки «Орла» было видно, как плотно ложатся снаряды вокруг всех четырех кораблей идущего впереди отряда Йессена, но и их ответный огонь был тоже весьма хорош.

Считая, что теперь выявлены уже все японские береговые укрепления пролива Китан и что у него вполне достаточно огневых средств для их быстрого подавления, командующий приказал Небогатову ворочать к востоку. Младший флагман должен был найти пропавший в тумане отряд капитана второго ранга Матусевича и вместе с ним и «Жемчугом» не допустить бегства пароходов с таможенной стоянки у Вакаямы, на тот момент еще невидимой за мглой где-то справа по борту. Там предполагалось добыть богатые трофеи, но сначала предстояло подавить форты укрепленного района Када.

Но довольно скоро корабли Матусевича, а потом и крейсер второго ранга стали достаточно хорошо видны много восточнее. Эсминцы, оказывается, уже почти добрались до Вакаямы и теперь начали обмениваться сигналами с «Жемчугом» и остальной эскадрой. Но они были далеко, и в ближайшее время при прорыве в залив на них рассчитывать не приходилось. Зато это позволяло немедленно заняться таможней, пока японцы там ничего не испортили.

Матусевичу и Левицкому световым семафором приказали провести разведку и не позволить ускользнуть ни одному пароходу со стоянки. А также обеспечить безопасность двух эскадренных броненосцев, отправляемых к ним для артиллерийской поддержки, от возможных атак минных сил. Японские миноносцы до сих пор не появились на поле боя, и никто не знал, откуда их ждать.

Выдвижение на восток двух устаревших тяжелых артиллерийских кораблей придавало устойчивость случайно образовавшемуся восточному отряду легких сил и одновременно прикрывало открытый со стороны пролива фланг сцепившихся с батареями двух других броненосных отрядов. К тому же с их уходом освобождалось место для более свободного маневрирования под усиливающимся огнем противника.

Получив приказ, Небогатов начал ворочать вправо последовательно, и его корабли довольно быстро покинули боевую линию. Однако из боя они не вышли. Стреляя шрапнелью и фугасами всех калибров по Токушиме и по батареям района Юра, «Наварин» и «Николай I» двинулись на восток. Почти сразу с «Николая I» замигал ратьер.

Предвидя неизбежные трудности с обследованием столь обширной и хорошо защищенной стоянки, каковой являлся рейд Вакаямы, Небогатов запросил усиления своего отряда катерами и баркасами, поскольку собственных плавсредств броненосцев, укомплектованных по-боевому, для высадки штурмовых групп было явно недостаточно. Особенно после потери большей части гребных судов его флагманом прямо на рострах во время боя в Симоносеки. Это могло вызвать непозволительную потерю времени и дать противнику шанс уничтожить или вывезти самое ценное с пароходов, или затопить суда, лишив нас законной добычи. По опыту Симоносеки, швартоваться к пароходам на крупных боевых кораблях уже не хотелось, а рассчитывать добыть трофейные шлюпки до того, как удастся подавить батареи, было бы верхом наивности. На миноносцы в этом деле тоже особо надеяться не приходилось, поскольку все они, по плану, были нужны внутри залива, и оставлять их при «антикварах» никто явно не собирался.

С «Орла» сразу последовало распоряжение на «Днепр» и «Терек» выделить высадочные средства и людей для Небогатова. С обоих вспомогательных крейсеров незамедлительно начали спускать катера и баркасы, уже на плаву быстро комплектуя их командами. Не дожидаясь их подхода, старые броненосцы обогнали колонну застопоривших машины пароходов-крейсеров и продолжали удаляться на восток, все так же стреляя по своим целям. Так что сформированному буквально за четверть часа каравану катеров и гребных судов, включавшему в себя все баркасы с «Лизком-бей», пришлось их догонять. Но слабенькие машины катеров, тянувших по две-три шлюпки, едва выгребали по весьма чувствительной для них зыби, из-за чего на преодоление семи миль, отделявших точку их спуска на воду от рейда, потратили более часа.

За это время все батареи района Када были уже подавлены или перестали представлять реальную опасность, и Небогатов начинал нервничать из-за задержки с полноценным осмотром судов на рейде. Слепой обстрел шрапнелью всей территории гавани не давал гарантии, что к стоявшим на стоянке таможни пароходам никто не рискнет приблизиться из порта и не испортит хотя бы их механизмы. В подтверждение этого на одном из транспортов начался пожар, то ли от нашего шального снаряда, то ли от действий японцев.

Глава 12

К моменту, когда истребители были вынуждены отказаться от прорыва с ходу во внутреннюю акваторию залива из-за плотного японского заградительного огня, все укрепления района Юра, кроме батарей на косе в самом проходе, оказались уже под быстро набиравшим силу обстрелом из орудий всех калибров. Тут подали голос и батареи Токушимы, открыв огонь по крейсерам Добротворского. Поскольку весь этот остров находился в секторах обстрела носовых плутонгов и башен правого борта отрядов как Йессена, так и Рожественского, по нему сразу же открыли огонь. Но, едва пристрелявшись, пришлось резко менять курс, разворачивая броненосные отряды на восток-северо-восток, чтобы иметь возможность бить по нему уже полными бортовыми залпами. Район Юра к этому времени начал заметно сдавать под нашим огнем.

Вообще, невзирая на солидные калибры и большую численность стволов на японских береговых укреплениях, русский флот имел подавляющее превосходство в огневой производительности. К тому же японцы ничем не могли защититься от шрапнели, и это явно сказывалось. Залпы с берега стали реже. Участвующих в них орудий становилось все меньше, а разброс снарядов в этих залпах все больше.

Видя это, Рожественский приказал передать Йессену, чтобы после разворота на следующий боевой галс он снизил ход, для гарантированного подавления огневых точек на Токушиме еще до того, как ему придется в очередной раз разворачиваться для смены стреляющего борта. Время уходило, а нужно было обеспечить проводку в залив быстроходных пароходов-крейсеров с десантом.

Видя начатый Добротворским и Матусевичем второй рывок к проливу Китан, Рожественский рассчитывал, что миноносцы и крейсера в этот раз все же смогут его проскочить и уйти по возможности дальше в залив, чтобы препятствовать минированию фарватеров и обеспечить безопасность прохода кораблей Йессена и больших вспомогательных крейсеров уже с той стороны. Судя по заметно ослабшей японской стрельбе, шансы на прорыв у наших легких сил были вполне приличные. Их просто нечем было теперь остановить. А додавить еще не замолчавшие батареи было уже делом техники. Под перекрестным сосредоточенным огнем они при любом раскладе не смогут продержаться дольше получаса.

В 04:52 Йессен находился всего в двадцати пяти кабельтовых западнее мыса Арида и менее чем в миле южнее Токушимы. Его отряд только что довернул вправо, ложась на курс сто пять градусов. В этот момент по головному «Ушакову» открыли огонь сразу три тяжелые батареи с мыса Арида и восточнее его. Они быстро добились накрытий, но попаданий пока не было. Одна из батарей на самом мысу была гаубичной, и ее залпы ложились с большим разбросом, но две другие, четырехорудийные, размещавшиеся милях в полутора от береговой черты, имели очень серьезный калибр и стреляли неприятно метко.

Оказавшись под перекрестным огнем с Токушимы слева и с укрепленного района Када с носовых углов, передовой отряд поддержки еще какое-то время продолжал следовать прежним курсом, не желая снижать резким маневрированием эффективности своего бортового огня. Причем японские позиции на мысе Арида все это время могли обстреливать только «Жемчуг», находившийся в трех с половиной милях южнее, три истребителя капитана второго ранга Матусевича, только что показавшиеся из дымки и приближавшиеся к устью реки Кино с северо-запада, да пара носовых трехдюймовок и стодвадцаток нестрелявшего правого борта самого «Ушакова». Броненосцы Рожественского и Небогатова были пока слишком далеко. К тому же они оказались связаны боем еще и с фортами района Тамагошима и не имели возможности прикрыть своих меньших собратьев.

Под таким малодейственным огнем японцы на мысе Арида чувствовали себя вполне комфортно, продолжая точно и довольно часто укладывать двухорудийные залпы вокруг «Ушакова», а в случае перелетов – в опасной близости от шедших следом «Сенявина» и «Апраксина». Вскоре «Сенявин» получил прямое попадание в только восстановленную после прорыва через Симоносекский пролив среднекалиберную батарею левого борта, которое снова полностью вывело ее из строя и вызвало сильный пожар. Однако броненосец сохранил свое место в строю. В то же время сам «Жемчуг» был взят под обстрел с еще одной открывшейся гаубичной батареи, размещавшейся немного восточнее мыса Арида. Она стреляла двухорудийными залпами с предельной для себя дистанции, но уже третьим залпом накрыла крейсер.

Капитан второго ранга Левицкий, видя, что с рейда Вакаямы и большой стоянки севернее этого порта ни одно судно не пытается улизнуть, а находящимся в полутора милях у него за кормой большим вспомогательным крейсерам ничего не угрожает, начал левый разворот, чтобы выйти из-под накрытий и приблизиться к японским батареям. Одновременно с ним и Йессен начал разворот через левый борт, при этом все корабли его отряда ворочали одновременно, так что «Дмитрий Донской» оказался головным в колонне. Этот резкий маневр на время вывел их из-под огня, но и им самим удалось возобновить обстрел только после его завершения.

Вся передовая группа поддержки завершила разворот в 05:10. Теперь замыкавший колонну «Адмирал Ушаков» был всего на двенадцать кабельтовых западнее мыса Арида и примерно в миле к югу от восточной оконечности острова Тарушима. Сразу после завершения маневра легли на курс 262, возобновив бомбардировку уже известных японских позиций на Токушиме.

Небольшая дистанция позволяла вести достаточно точный огонь, даже используя ослабленные заряды при стрельбе из главного калибра малых броненосцев. Ход пока не сбавляли, чтобы скорее выйти из-под снарядов с батарей района Када. При этом японские пушки у мыса Арида, оказавшиеся теперь за кормой, по-прежнему игнорировались. Впрочем, их вскоре начали обстреливать броненосцы Небогатова. Поскольку Йессен от них уходил, а Небогатов наоборот приближался, быстро добившись накрытий, японцы были вынуждены сменить цели, что, несомненно, избавило малые броненосцы от новых повреждений, в то время как их огонь с прямой наводки по укреплениям Токушимы даже из изрядно расстрелянных десятидюймовых орудий производил просто опустошающее воздействие. К этому добавлялись подавляющий огонь шрапнелью и частая стрельба стодвадцатимиллиметровыми гранатами.

Сразу после разворота Йессена «Орел» и «Бородино» так же начали разворот на следующий боевой галс, положив право руля. Пока Йессен добивал Токушиму, эскадренные броненосцы должны были привести к молчанию уцелевшие японские орудия на западном склоне берега Авадзи, чтобы позволить десантной группе Кобе – Осака на быстроходных пароходах форсировать пролив Китан.

На первом этапе от высадки отрядов зачистки у самого пролива решили отказаться. Из-за гористой и лесистой местности, окружавшей батареи, достигнуть японских позиций, не зная дороги, было слишком сложно. Это неизбежно привело бы к потере темпа. Почему-то эта простая мысль не пришла никому в голову при планировании операции. Безопасность пехоты на вспомогательных крейсерах предстояло обеспечить пушкам броненосцев.

Группе пароходов-крейсеров, возглавляемой «Уралом», над которым уже висел аэростат, правда, еще «на коротком поводке», метрах в стапятидесяти над водой, было приказано приблизиться, но держаться вне зоны возможных перелетов в готовности дать полный ход. Это вынудило расчет «колбасы» начать срочный спуск шара, чтобы, закрепив его швартовыми концами в ангаре, максимально уменьшить риск потери ценного имущества при прорыве полным ходом сквозь простреливаемую противником зону. Из-за все еще сохранявшейся мглистости горизонта и дувшего порывами ветра вести полноценное наблюдение из его корзины с такой высоты все равно было невозможно. А привязной трос или оболочка могли не выдержать рывков.

Корабли Рожественского еще даже не успели закончить разворот и вновь начать пристрелку, как из-за западной оконечности Токушимы, то есть восточного берега пролива Китан, только что форсированного нашими крейсерами и истребителями и потому считавшегося уже безопасным, выскользнули четыре низких довольно быстроходных судна. Они сразу двинулись на пересечку курса отряда Йессена. Но, едва показавшись, снова пропали из вида в серой мути, клубившейся над водой.

Следом за ними появились еще несколько небольших паровых судов, разглядеть которые с «Орла» и «Бородино» не было возможности из-за дыма и остатков утренней дымки, висевшей слоями в проходе. Но в подтверждение их агрессивных намерений из-за Токушимы, вероятно от Добротворского или Андржиевского, взвился ракетный сигнал, означавший опасность минной атаки. «Жемчуг» и миноносцы Матусевича были слишком далеко на востоке, выполняя свои задачи, так что прикрыть тяжелые артиллерийские корабли, связанные боем, оказалось некому. Поскольку «Богатырь», «Светлана» и три эсминца, что уже прорвались через пролив Китан, все равно не могли успеть оказать помощь, Рожественский распорядился передать через шар приказ для них идти в залив и атаковать назначенные цели. Отбиваться предстояло самостоятельно.

Начатый спуск аэростата приостановили. Распоряжение передали несколько раз, дождавшись подтверждения в получении с «Богатыря». Все это время «Урал» на малом ходу разворачивался по широкой дуге через левый борт на обратный курс, отстав от «Днепра» и «Терека», закончивших комплектование шлюпочного каравана для Небогатова и сразу рванувших поближе к броненосцам.

* * *

Хотя с обоих «бородинцев», маневрировавших прямо напротив входа в пролив Китан, почти не видели за клубами порохового дыма и копоти из труб, стелившихся прямо поверх утренней дымки, приближавшиеся из него неизвестные корабли, с «Донского», оказавшегося лишь немного севернее, их оказалось видно довольно хорошо. Сначала появились один за другим четыре небольших миноносца с покатыми палубами и наклоненными к корме двумя трубами, похожие силуэтом на наши миноносцы типа «Батум», хотя и с иным расположением надстроек. Они сразу повернули поперек курса старого броненосного крейсера и даже начали стрелять из своих пушчонок.

Капитан первого ранга Лебедев немедленно приказал дать сигнал ракетами о торпедной атаке с носовых углов, сообщить об этом ратьером на идущие следом корабли, положить лево руля и открыть огонь по миноносцам, уходя от явной торпедной атаки. В течение следующих трех минут, пока крейсер катился влево, повинуясь перекладке руля, из-за дымившихся развалин заградительных батарей, в клубах не разогнанного ветром дыма из труб первой четверки, выскользнули еще четыре размазанные тени. Причем возглавлявшее вторую группу судно было явно крупнее и казалось наиболее опасным.

Все плутонги, способные простреливать носовые секторы правого борта, немедленно перенесли огонь на быстро приближавшиеся миноносцы. Но скорость сближения на почти встречных курсах была очень высока, а небольшое расстояние не позволило уйти от атаки начатым маневром. Лишь ураганный огонь с минимальной дистанции спас от гибели.

Опытные и уже почти не страдавшие от вражеского огня расчеты умудрялись стрелять довольно точно даже на циркуляции. Причем это касалось даже громоздких шестидюймовых орудий. По крайней мере один снаряд главного калибра гарантированно попал в цель, прикончив второй корабль в начавшей боевое развертывание японской колонне. После этого попадания миноносец окутался паром, выкатившись из общего строя в сторону берега, и более не был обнаружен сигнальной вахтой крейсера и шедших следом кораблей. Возможно, затонул или приткнулся к отмели под берегом Токушимы. Но это был единственный выбитый из атаки японский корабль. Остальные три благополучно вышли в точку пуска торпед. С мостика «Дмитрия Донского» ясно видели пороховые вспышки залпов. Об этом немедленно снова дали ракетный сигнал, предупреждая шедшие следом корабли и маневрировавшие южнее большие броненосцы, продублировав его морзянкой прожектора.

Хотя японцы стреляли с оптимальной дистанции, целясь в «Донского», попаданий они не добились. Благодаря начатому развороту, торпеды прошли за его кормой. Однако атака этих четырех недомерков отвлекла на себя скорострелки ветерана, что позволило спокойно выйти на боевой курс следующей четверке.

* * *

В 05:15, когда возглавлявший после разворота колонну кораблей отряда Йессена старый броненосный крейсер вдруг начал отворачивать влево с предписанного боевого курса и открыл огонь по носовым секторам, прекратив «обработку» берега, с шедшего следом «Апраксина» еще не видели угрозы впереди. Но ракетный сигнал об опасности минной атаки с носовых углов и предупреждающее мигание фонаря заставили усилить наблюдение за носовыми секторами. Сразу же в клубах дыма были обнаружены несколько небольших судов, с которых была возможна стрельба торпедами по шедшим им навстречу малым броненосцам. Среди всех силуэтов выделялся один, почти в середине ломаного строя противника, бывший заметно выше. Вспышки выстрелов его орудий казались ярче. В этот момент увидели второй ракетный сигнал и разобрали в дыму морзянку фонаря с «Донского» о выпущенных противником торпедах.

С «Апраксина» незамедлительно продублировали сигнал, резко положив лево руля. Все скорострелки правого борта развернулись на самую крупную и, следовательно, самую опасную цель. Дистанция не превышала четырех кабельтовых, так что попадания были частыми. В носу у японца начало что-то гореть, а чуть погодя на юте прогремел мощный взрыв, сильно разрушивший корму. Уже было видно, что это небольшой пароход, имевший пушку на баке и, похоже, минный аппарат или мины заграждения в корме, рванувшие от наших попаданий. Носовое орудие на нем еще продолжало стрелять, несмотря на то, что судно быстро тонуло и горело. Причем один из его снарядов разорвался на юте «Апраксина». Но хуже было другое. Воспользовавшись тем, что русские пушки были заняты этим почти безобидным, но очень привлекательным пароходом, шедшие за ним три миноносца успели выйти на рубеж атаки. Когда их обнаружили с шедших следом «Сенявина» и флагманского «Ушакова», японцы уже выпустили свои торпеды и отвернули на северо-запад.

Уходя от этого залпа, все корабли Йессена также были вынуждены повернуть на юг, временно прекратив обстрел Токушимы. Более того, этот маневр заставил «Орел» и «Бородино» также уклоняться влево, чтобы избежать столкновения. При этом строй отряда Йессена совершенно смешался, а «бородинцы», уходя от малых броненосцев, были вынуждены описать полную циркуляцию через левый борт, также лишившись возможности вести прицельный огонь по японским укреплениям в течение следующих десяти минут.

Только в 05:28 броненосцы Рожественского смогли возобновить обстрел батарей района Юра на острове Авадзи с двухмильной дистанции. При этом все еще беспорядочно маневрировавшие в попытках восстановить строй корабли Йессена уже более пяти минут находились под быстро набиравшим силу огнем крупнокалиберных батарей районов Тамагошима и Юра.

Хорошо, что батареи с укреплений района Када в это время уже были заняты перестрелкой со старыми броненосцами Небогатова и «Жемчугом», из-за чего не смогли воспользоваться возможностью вести безнаказанный фланговый обстрел скучившегося отряда.

Действовавшим отдельно и маневрировавшим южнее мыса Арида «Жемчугу» и миноносцам не было видно, что происходит у пролива Китан, но явное отступление с огневых позиций и временная потеря организованности в рядах главных сил всем бросилась в глаза. Прийти на выручку немедленно ни крейсер, ни Небогатов явно не успевали. В ответ на запрос «Нужна ли помощь?» им приказали держать позицию, которая позволяла одновременно обстреливать батареи района Када и контролировать рейд Вакаямы.

Пытавшиеся прикрыть Йессена своим дымом метнувшиеся от Вакаямы истребители Матусевича теперь отходили вместе с ним к юго-востоку, также активно маневрируя под огнем, но только затрудняли прицеливание для орудий более крупных кораблей, одновременно мешая наводить порядок в колонне. Японцы же стреляли все лучше и лучше.

В результате, пытаясь отыскать просвет между дымными следами миноносцев и дымом из своих труб, Йессен не имел возможности вести прицельный огонь и бестолково метался под обстрелом до 05:32, когда наконец смог нормально разглядеть характерный профиль Токушимы. Его отряд оказался к этому времени в тридцати двух кабельтовых южнее острова, почти строго на западном курсе, чуть отклонявшемся к северу. Всего в миле с небольшим к юго-востоку, стоя с застопоренными машинами, гвоздили по укреплениям района Када «Николай I» и «Наварин».

Все еще под сильным огнем, броненосцам береговой обороны и старому броненосному крейсеру все же удалось вновь встать в одну, пока еще неровную колонну. Пока выравнивали строй и интервалы, Йессен получил доклады командиров о повреждениях. К счастью, торпедных попаданий не было. Большую тревогу вызывал «Сенявин», из-под первой башни которого валил дым. Оказалось, что среди прочего он успел получить попадание тяжелого фугаса в носовую часть. А «Апраксина» настигли гаубичный снаряд, угодивший в корму, и шестидюймовый под батарею левого борта. Но ни управляемости, ни скорости ни один корабль не потерял. Подводных пробоин тоже не было, артиллерия действовала. Так что бой можно было продолжать.

В 05:22 снаряд, выпущенный одной из пушек на восточной оконечности Токушимы, угодил в левый борт позади барбета носовой башни «Сенявина», чуть ниже стыка палубы и борта. Идя с кормовых углов, он пробил обшивку и, пройдя через внутренние помещения, ударил по касательной в переднюю часть барбета носовой башни. От удара о броню снаряд раскололся без разрыва. При этом его содержимое рассыпалось по палубе, но не взорвалось, а лишь загорелось. Обломки тела снаряда застряли в переборках внутренних помещений.

От вспыхнувшего пороха (начинки снаряда) загорелись разбитые шкафчики команды и рундуки. Дым начал просачиваться в башню и подбашенное отделение, из-за чего пришлось открыть броневую дверь в башне. Сама башня оставалась в действии. Механизмы не пострадали, хотя сотрясение было довольно сильным. Огонь в жилой палубе потушили быстро, а дым скоро вытянуло через пробоину и разбитые иллюминаторы.

Попадание в «Апраксина», несмотря на возраставшую дистанцию, пришлось с одной из гаубичных батарей и потому считалось почти случайным. В 05:27, уже в момент разворота на западный курс, в него угодил 280-миллиметровый снаряд. Придя с кормы и пробив палубу юта позади и левее кормовой башни главного калибра, он скользнул по вертикальной броне барбета, срикошетив назад и влево. После чего разорвался от удара о броневую палубу, примерно на диаметральной плоскости.

Силой взрыва в настиле бронепалубы, сразу за помещениями кормовых погребов, выдавило вмятину диаметром в три фута, нарушив герметичность заклепочных швов и серьезно повредив ударной волной и осколками переборки офицерских жилых помещений и верхнюю палубу. Общие разрушения оказались довольно значительными, но пожара не было. В кормовой башне отметили небольшое сотрясение, но механизмы и расчет не пострадали. Рулевой привод действовал, так что на боеспособности броненосца это никак не сказалось.

Шестидюймовый снаряд вообще безвредно разорвался на поясной броне под носовым стодвадцатимиллиметровым орудием, лишь подняв высокий гейзер морской воды. Никаких течей или ослабленных швов после него отмечено не было. Осколочные повреждения оказались также несущественными. Остальные корабли Йессена, несмотря на плотный обстрел, получили только осколочные повреждения.

Вообще, так же как и в предыдущих перестрелках с крепостями, отмечалось гораздо меньшее разрушительное действие от разрывов снарядов с береговых батарей, по сравнению с аналогичными калибрами японской корабельной артиллерии. Также заметно меньше было удушливое действие дыма от этих разрывов.

Видя тяжелое положение передовой группы поддержки и не имея возможности реально помочь, Рожественский приказал Йессену отходить к югу для исправления повреждений и перестроения, чтобы потом совместно возобновить обстрел с безопасной дистанции и с корректировкой с воздуха.

Одновременно и новые броненосцы, находившиеся южнее пролива Китан, дали полный ход и отвернули на зюйд, развернувшись через правый борт, стремясь выйти из зоны действия батарей района Юра. Пушки с Авадзи тоже стреляли все чаще и точнее. Хотя число участвовавших в бою стволов с японской стороны было теперь заметно меньшим, чем в начале боя, этот огонь был все же очень опасным. Одно удачное попадание могло вывести из строя даже эскадренный броненосец, не говоря уже о побитых кораблях Йессена.

Вскоре «Орел» и «Бородино» встали в кильватер выровнявшему свою колонну отряду броненосцев береговой обороны, оказавшись в пяти кабельтовых за «Донским». На «Урал» отправили запрос о возможности использования аэростата. Последние японские залпы, легшие с большим разбросом, показали, что флот, похоже, вышел из зоны эффективного огня противника и находится в относительной безопасности. Искавшие этой самой безопасности большие вспомогательные крейсера, за исключением все так же маячившего в стороне и державшего на привязи шар «Урала», теперь спешно удалялись от броненосных колонн, опасаясь японских перелетов. Их метания не добавляли организованности в общую диспозицию.

Заминка с опусканием шара после получения запроса с флагмана оказалась очень кстати. Видимость улучшалась, ветер не превышал критических скоростей. К этому моменту «Урал» находился в пяти с половиной милях южнее пролива Китан, идя малым ходом на запад. С «колбасы», которую без сигнала с флагмана снова начали поднимать, хорошо просматривались уже почти полностью восстановившие свою боеспособность японские укрепления на Авадзи и Токушиме. С нее последние пять минут неоднократно пытались передавать поправки на броненосные отряды, но организовать контрбатарейную стрельбу не удавалось из-за постоянных резких маневров броненосных колонн.

Поскольку расположение всех японских пушек, открывших свои позиции в ходе предшествовавших перестрелок, было известно, теперь можно было начать спокойно разрушать японские сооружения, максимально снизив риск, так как артиллерия кораблей Рожественского обладала превосходством не только в скорострельности, но и в дальнобойности. А при корректировке с шара еще и в точности.

За входными воротами Осакского залива аэронаблюдателям удалось разглядеть отходящие в северо-западном направлении, вдоль восточного побережья Авадзи, шесть небольших паровых судов. Опознать их не удалось, но, скорее всего, это были японцы. Наши крейсера, находившиеся севернее Токушимы и уже развернувшиеся на курс к портам внутри залива, с высоты набранных двухсот метров были также видны среди дымных разводов из множества труб маневрировавших у входа в пролив Китан кораблей и пожаров на острове, так же как и уже ушедшие в глубину залива эсминцы. Японцев ни с миноносцев Андржиевского, ни с крейсеров Добротворского, похоже, не видели.

Несмотря на сплошную облачность и мглистость горизонта, видимость с шара была вполне приличной и продолжала улучшаться по мере подъема, уже достигая десяти-двенадцати миль. Это позволило организовать полноценную связь между отрядами, используя в качестве ретранслятора видимый всем аэростат.

С вводом в залив десантных сил нужно было спешить, чтобы не позволить японцам подтянуть в порты дополнительные регулярные войска. Из-за отставания от графика и явного недостатка сил внутри залива от разведки береговой обороны пригодного для высадки войск побережья у городка Акаси пришлось отказаться, сосредоточившись на блокировании пролива по водному пути.

Обширные пляжи на примыкавших к морю окраинах Акаси намечались с самого начала планирования операции в качестве резервного пункта высадки блокирующих сил, в случае неудачи с прорывом к железнодорожной станции Кобе. Теперь же для одновременной разведки и выполнения всех остальных задач в заливе элементарно не хватало времени и сил. Как обычно, все планы пошли прахом после первых выстрелов.

Глава 13

Наконец прекратив бестолково откатываться к югу и восстановив порядок в отрядах, Рожественский и Йессен снова начали бомбардировку берега. Обе колонны последовательно повернули на юго-западный курс, ведя не частый, но максимально прицельный огонь по укреплениям на западном берегу Авадзи и Токушиме. Но поскольку этот курс вел от входа в Осакский залив, Токушима скоро оказалась слишком далеко, и ее обстрел прекратили, начав разворачиваться через правый борт на обратный курс. К моменту разворота на второй боевой галс, проведенного так же последовательно, что не дало укрепленному району Юра полноценной передышки, все крупнокалиберные японские укрепления на восточном берегу острова Авадзи были уже накрыты. Флот снова начал приближаться к проливу Китан, возобновив и бомбардировку Токушимы.

Только теперь броненосные колонны двинулись на приступ по всем правилам, а не «сломя голову», как сначала. Флагманские броненосцы уточнили данные дальномеров пристрелкой с корректировкой из корзины аэростата уже с нормальной дальности, а не с пистолетной, как при первой атаке. Это позволяло держаться, хотя бы вначале, вне зоны эффективного ответного огня и отказаться от резкого маневрирования. Все это положительно сказалось на качестве нашей стрельбы.

Имея хорошо различимые ориентиры и уверенную корректировку с высоты уже более трехсот метров, довольно быстро удалось организовать массированный обстрел всех известных целей и в течение следующих двадцати минут почти полностью подавить остатки боеспособных тяжелых батарей у пролива Китан.

Как только это стало очевидно, Рожественский приказал начать сближение с японскими позициями. Сокращение дистанции при полной дезорганизации ответного огня было уже более или менее безопасно. Теперь, при минимальном риске получения серьезных повреждений, броненосные отряды приступили к окончательному добиванию береговой обороны с минимальным расходом боезапаса.

Когда самые опасные форты замолчали совсем, а на возвышенности в средней части Токушимы прогремел мощный взрыв, стрельбу башен и средних калибров тоже задробили. Однако в покое японские укрепления никто оставлять не собирался. Все так же часто стреляя шрапнелью, перемежая это короткими огневыми налетами фугасами всех калибров, две броненосные колонны подошли вплотную к берегу, фактически закрывая собой драгоценные «Днепр» и «Терек». «Уралу» было приказано «пока держаться в стороне, поддерживая светосигнальную связь с „Орлом”, и вести наблюдение с воздуха как за входом в залив, так и за прилегающей к нему акваторией».

Рожественский опасался новых минных атак, поэтому вперед на разведку выслали истребители Матусевича. Не получив никаких повреждений от редкого огня со стороны еще не до конца добитых укреплений на косе, они быстро форсировали пролив Китан. Оказавшись в заливе, рассыпались веером, осмотрев ближайшие бухты на северном побережье Токушимы и на восточном берегу Авадзи. Там нашли только небольшие деревянные парусные суда, спешно покидаемые экипажами. Обстреляв их, для ускорения процедуры в 05:58 Матусевич сообщил ракетным сигналом, что проход свободен. Закончив осмотр, он снова собирал отряд в одну колонну, страхуя прорыв пароходов-крейсеров с десантом и ожидая нового приказа.

Получив с «Орла» сигнал на начало рывка, два огромных вооруженных парохода начали набирать ход, ложась на северный курс. По мере приближения к узости для наблюдателей на пароходах-крейсерах поросшие лесом берега с обоих бортов становились все выше. На них уже можно было разглядеть проплешины изломанных разрывами деревьев, до сих пор затянутых сизым налетом остатков сгоревшего пороха. Там инородными вкраплениями выделялись угловатые контуры капитальных оборонительных сооружений.

Пушки с фортов молчали, но всем, кто был на палубах, да и не только, спокойствия это не добавляло. Пройдя Китан на полном ходу, обозники дружно и довольно точно отстрелялись по батареям на косе, не дав себя в обиду, и по неожиданно открывшейся справа за южным скатом изрытого воронками холма очень грозной позиции на шесть пушек, непонятно почему совершенно не стрелявшей. Затем, не замедляясь, проследовали дальше под эскортом встретивших эсминцев, передав семафором на броненосцы о напугавшем их подозрительном форте.

Следом, уже не торопясь, втягивались ощетинившиеся пушками корабли Йессена и Рожественского со своим аэростатоносцем. Две последних – недобитых сначала крейсерами Добротворского, потом вспомогательными крейсерами, а теперь и броненосцами – батареи на косе были быстро и окончательно приведены к молчанию огнем вновь активировавшихся шестидюймовых башен и стодвадцатимиллиметровых скорострелок левого борта с прямой наводки. Одновременно, на всякий случай, взяли под плотный, подавляющий обстрел, в том числе и главными калибрами, засадную батарею за горой на восточном берегу пролива, до сих пор казавшуюся совершенно целой.

Миновав проход, отряды свернули вправо и застопорили ход. Оказавшись внутри японского обороняемого периметра, всего в трех кабельтовых севернее Токушимы, и не прекращая огня шрапнелью с тыла и флангов по всем известным укреплениям противника, броненосцы легли в дрейф, подрабатывая машинами, гася снос от течения и удерживаясь на одном месте. Периодически проводились внезапные короткие огневые налеты фугасами, чтобы держать противника «в тонусе».

С «колбасы» разглядели, что из леса, покрывавшего крутые береговые склоны, выходят дороги прямо к небольшим деревянным пристаням под северным берегом Токушимы и во внутренней гавани каменистой косы у восточной оконечности Авадзи. Возможно, эти дороги ведут к батареям. Как-то ведь завозят туда снаряды японцы. Вьючными тропами боезапас для калибра 270–280 миллиметров не протащишь при всем желании. Решили провести разведку боем, после чего сразу продвигаться к главным целям атаки.

Кроме изрядной экономии боезапаса, эта вылазка в случае успеха в разы повышала безопасность наших тылов и путей отхода. В то время как лишний час-полтора задержки у пролива броненосцев и «Урала» с расквартированными на нем войсками уже не играл особой роли. Свою главную задачу они выполнили. Основные силы десанта ушли вперед, а поддержка войск, высаженных в портах, огнем с крейсеров первого ранга и пушками самих десантных пароходов-крейсеров считалась более чем достаточной, учитывая, что противостоять им, похоже, могли только полевые батареи.

С «Урала», тянувшегося в самом конце процессии, еще в проливе на ходу начали спуск шлюпок для высадки десантных рот. К тому моменту, когда он встал за броненосцами под северным берегом Токушимы, все катера и баркасы были на плаву, и их начали заполнять пехотой, приступив к перевозке людей на берег. Благополучно достигнув пристаней, при полном отсутствии противодействия, пехота устремилась по оказавшимся даже мощенными булыжником дорогам в глубь территории. На Авадзи в течение получаса удалось достигнуть самых дальних японских фортов. На марше опасались засад среди деревьев, смыкавшихся кронами над дорогами, и кустов. Но, к всеобщему удивлению, все обошлось.

Прекращавшийся по условному сигналу ракетами огонь с кораблей позволял быстро занимать японские позиции, одну за другой, и нейтрализовать остатки контуженых, перераненных и полностью деморализованных гарнизонов батарей, почти совсем потерявших боеспособность.

Когда взяли последний форт на Авадзи, на Токушиме, где путь до целей оказался в разы короче, уже закончили уничтожение заградительных позиций. Засадная батарея оказалась очень солидным сооружением с бетонными брустверами толщиной более семи футов. Они выдержали множество попаданий, но это не помогло японцам. Подковообразные орудийные дворики не имели нормальной защиты с восточной стороны, откуда и достали орудия и их обслугу снаряды с крейсеров. К развалинам пушечной батареи, где продолжали рваться боеприпасы, не приближались. Контролировать разрушение гаубичных позиций не было необходимости. Несколько залпов с тяжелых кораблей, оказавшихся у них в тылу, вызвали детонацию погребов.

На фортах западной оконечности Авадзи все уцелевшие орудия подорвали найденными в артиллерийских двориках снарядами. Погреба, командные пункты и средства связи также взорвали, а постройки, в том числе и разрушенные, подожгли, после чего двинулись обратно, прихватив с собой всех найденных живыми офицеров, а также бумаги, какие удалось обнаружить.

Обратный путь проделали гораздо быстрее, поскольку двигались не по уходившей бесконечными петлями вверх дороге бегом, а под гору, к тому же на трофейных снарядных повозках. Этим транспортом, вместе с лошадьми, удалось разжиться на интендантском складе, на который случайно наткнулся один из отрядов. Когда последние шлюпки уже отвалили от пристаней, из подходившего к самой воде леса показались вооруженные люди, начавшие стрелять по отдельности и залпами, но их сразу прижали к земле пулеметами и пушками с катеров.

* * *

К этому времени уже было известно, что рейды портов Кобе и Осака, расстояние между которыми не превышало десятка миль, не имеют никакой обороны. Когда разделившиеся эсминцы отряда Андржиевского, идя на максимально возможном для их изношенных механизмов ходу, достигли назначенных им пунктов внутри залива, японцами еще не было предпринято никаких попыток минирования или блокирования внутренних акваторий. Даже почти все вехи и буи в его довольно мелководном северо-восточном углу оказались на своих местах. Фарватеры, обозначенные ими, вели к устью реки Ойодо, на берегах которой широко раскинулись кварталы Осаки, дымившие трубами многочисленных фабрик и заводов.

Занимавшиеся как раз снятием обвеховки два лоцманских катера из порта Осаки были быстро настигнуты, остановлены и взяты на буксир, а их экипажи перешли на борт «Грозного», сменив статус на военнопленных. Вот только немедленно допросить их возможности не было. По-японски знали лишь пару фраз, совершенно не подходящих к ситуации. Причем их обе, в азарте, использовали при захвате своих трофеев, вызвав легкое недоумение японцев, вероятно, так и не понявших, как убрать паруса на катере, не имеющем даже мачты. Попытки вести беседу на английском и немецком результата не дали, и пленников просто заперли в носовом кубрике.

Пока эсминцы не углубились в обширные стоянки внешних рейдов, они постоянно переговаривались между собой. Поскольку радио только фонило, а соседей было не разглядеть с такого расстояния да еще при дымке, упорно висевшей над водой в закрытой акватории залива, для этого пользовались фонарями из вороньих гнезд.

Крейсера Добротворского остались где-то за кормой, и даже их дымы почти слились с общим серым шлейфом, тянувшимся от пролива Китан. Так что в случае внезапного нападения на быструю помощь с их стороны рассчитывать не приходилось. Готовились прикрывать друг друга сами.

Но, как выяснилось, даже это было бы затруднительно, поскольку, едва войдя на внешние рейды портов, миноносцы потеряли из вида друг друга. Слишком много там оказалось всего. Часть судов стояла на якорях или бочках, некоторые у причалов, а между ними передвигалось во всех мыслимых направлениях сразу огромное количество разнообразной плавучей мелочевки. Причем эта мелочевка курсировала как в пределах гаваней, так и между ними. Это было похоже на большой муравейник. Казалось, что два наших эсминца должны были неминуемо в нем увязнуть и исчезнуть.

Невольно робея от грандиозности панорамы, они продвигались, каждый к своей цели, ожидая в любой момент залпа из чего-нибудь серьезного с берега или из толпы судов впереди и вокруг. Но по маневрировавшим непосредственно в портовых зонах «Грозному» и «Бодрому» никто не стрелял! В то время как они, наоборот, палили часто, выписывая крутые зигзаги на полном ходу, пытаясь блокировать все японские передвижения по воде.

Сначала получалось не очень. Обычные сигналы просто игнорировались, а предупредительные выстрелы не давали желаемого эффекта. Едва остановив снарядом под нос одно-два судна, даже не судна, а так, лодчонки, приходилось их оставлять и спешить к следующим, вызывающим подозрение. Тем временем остановленные успевали смыться. Стало получаться только когда начали принуждать к повиновению еще и короткими пулеметными очередями поверх палуб. Как оказалось, это действовало сильнее артиллерийского огня.

Среди занятых в перевозках грузов между пароходами и крупными парусными судами небольших парусных и даже гребных лодок, началась паника. Ближайшие сразу замирали, а их экипажи из двух-трех человек падали на палубы и днища, моментально скинув паруса. Прочие же, сталкиваясь друг с другом, бросились в разные стороны прочь от фарватеров, быстро скрывшись за рядами туш транспортов всех возможных размеров.

Паника быстро охватила всех. Иностранные суда в большой спешке покидались своими экипажами. Высадившиеся на два ближайших из них призовые команды с «Бодрого» обнаружили нетронутыми даже штурманские карты и прочие важные документы, просто брошенные на мостиках. Соблюдением секретности гости Страны восходящего солнца совершенно не озаботились. Механизмы оказались исправными, а котлы под парами.

Но один эсминец был просто не в состоянии контролировать рейд такого большого порта, как Кобе или Осака. И их командиры это прекрасно понимали, ограничившись только обеспечением максимальной безопасности входных створов. До подхода крейсеров, которые, по всем планам, должны были прийти одновременно с ними, но теперь отстали, ситуация оставалась весьма шаткой. Тем не менее свою главную задачу «Грозный» и «Бодрый» выполнили. Благодаря их решительным действиям, все же появившиеся бронепалубные крейсера спокойно смогли добраться до самых гаваней и высадили десантные роты, ошвартовавшись прямо к причалам, к всеобщему удивлению, почти не встречая противодействия со стороны японских гарнизонов.

В Кобе пришел «Богатырь», а Осакой занялась «Светлана». Вначале в обоих портах события развивались совершенно одинаково. Встретивший крейсера ружейный огонь с причалов и из некоторых строений был быстро подавлен их артиллерией, после чего швартовке и сходу людей на опустевшие пирсы никто не мешал. Зато, едва передовой десант, разделившийся на отряды, скрылся из поля зрения корабельных наблюдателей за ближайшими постройками, японская оборона проявила себя. Штурмовые колонны угодили в засады, устроенные в узких проходах среди штабелей грузов и складских зданий. Сразу появились раненые и убитые. Однако засевшие там японцы были плохо обучены, хотя и вооружены современными винтовками, так что это хотя и вызвало некоторую заминку, все же не остановило продвижение моряков, быстро взявших под контроль причальные зоны и господствующие над ними самые высокие строения и краны, где разместили лучших стрелков, отобранных из всего гарнизона Цусимы.

Хотя потери были чувствительными, приобретенный такой ценой контроль над ключевыми позициями давал в дальнейшем возможность нормальной высадки основных сил десанта. Ждать этого оставалось уже не долго. Силуэты приближавшихся вспомогательных крейсеров маячили на юго-западе. Но дальше сходство заканчивалось. Если в Кобе выделенных и без того не слишком крупных сил для выполнения задачи оказалось достаточно, даже появилась возможность отвести «Богатырь» раньше графика, то в Осаке, наоборот, потребовалось усиление. Но и после этого задача была выполнена не полностью и с очень серьезными потерями.

Тем временем «Громким» у пролива Акаси были остановлены два японских каботажных судна. С них сняли экипажи, отпустив на шлюпках к берегу, а сами суда с открытыми кингстонами оставили дрейфовать в проливе. Множество небольших парусов, маячивших под восточным берегом острова Авадзи, пока не трогали. Рыбаками заниматься сейчас возможности не было.

Сообщить о занятии позиции на эскадру по радио не удалось. Все передачи перебивались сильной искрой, а семафорить было бессмысленно, так как вокруг одинокого эсминца никого из своих видно не было. Залив за кормой был пуст, а в направлении Кобе, где уже должны были показаться наши крейсера, по-прежнему виднелись только десятки дымов да верхушки надстроек, труб и множества мачт, торчавших над горизонтом. Причем чужих мачт и надстроек.

С клотика обзор был намного лучше, но и оттуда не удавалось ничего толком разглядеть за корпусами судов всех возможных размеров и типов, разбавленных множеством серых парусов характерного азиатского профиля, сливавшихся в отдалении в сплошную шевелящуюся стену. Где-то среди них затерялись два других эсминца отряда.

За спиной на юго-восточных румбах, милях в одиннадцати-двенадцати, на фоне зеленых гор, скатывавшихся крутыми склонами в залив, вставали два столба дыма, довольно быстро продвигавшихся в направлении Кобе и Осаки. Кому они принадлежали, оставалось только гадать. Хотелось верить, что это все же Добротворский. Но надежды было мало. Слишком много сюрпризов оказалось здесь у японцев сегодня.

Когда еще только прорвались через пушки пролива Китан и начали углубляться в залив, со всех трех эсминцев хорошо видели за кормой ракетный сигнал, предупреждавший об опасности минной атаки, и следом за этим разворачивавшиеся на обратный курс наши уже горящие бронепалубные крейсера. Даже после получения через аэростат приказа о срочном выдвижении к портам они не появились. Стало ясно, что и это последнее прикрытие, как минимум, завязло в сражении на входе. С тех пор стрельба там не стихала, значит, бой все еще не закончен.

Хотя времени после этого прошло уже немало, никакого подкрепления все еще видно не было. Строго на юге, милях в семнадцати, угадывался профиль вершин окутанного дымом не то выстрелов, не то разрывов, острова Токушима. За ним и возле него держались дымы кораблей, наверняка нашей эскадры. Оттуда докатывался гул канонады.

Чуть восточнее Токушимы вставали из-за горизонта возвышенности Татсумибакияма и гораздо бо́льшая Маниташи. Где-то за ними было устье реки Кино и порт Вакаяма, и оттуда тоже выносило ветром дым. А еще дальше к востоку, вплоть до северных румбов, за дымами судов, местами едва видимые из вороньего гнезда из-за расстояния, просматривались уходившие за горизонт горы, опоясывавшие весь Осакский залив. Где-то у подножия этих гор, уже недоступные взгляду даже с мачты, дымили трубами фабрики, промышленные районы, верфи и арсеналы.

Впереди и слева по курсу был пролив Акаси, ведущий в Харимское море, который «Громкому» надлежало перекрыть и блокировать до получения других распоряжений. Южный берег пролива, переходивший дальше к юго-западу в западный берег Осакского залива, уходивший лесистыми скатами в воду, был пустым и малонаселенным и поэтому не представлял интереса. А вот по его северному берегу у подножия подступавших почти к самому морю таких же зеленых гор, лишь чуть выше полосы прибоя и узкого пляжа, шла лента железной дороги, по которой тянулся в западном направлении грузовой состав. Его было прекрасно видно даже без бинокля. Оттуда, вероятно, так же хорошо видели эсминец под Андреевским флагом.

Время шло, и где сейчас находились крейсера, никто на «Громком» по-прежнему не знал. Зато о примерном месте нахождения броненосцев теперь можно было судить по снова появившемуся за Токушимой едва видимому аэростату. Главные силы непременно должны были быть где-то рядом с ним. Но на сигналы прожектора с эсминца «колбаса» не отвечала.

Не получая ни инструкций, ни усиления, капитан второго ранга Керн начал действовать по своему усмотрению. Он распорядился прекратить запросы, но за шаром наблюдать постоянно, так же как и за маломерными целями слева. После чего повел миноносец в атаку на поезд, приказав открыть огонь, как только это станет возможным.

Спустя четверть часа паровоз товарного эшелона уже стоял неподвижно, обильно травя пар из пробитого котла. Судя по тому, как он и три следующих за ним вагона покосились на рельсах, можно было предположить, что полотно повреждено и эшелон сошел с пути. Это давало надежду на блокирование железной дороги западнее Кобе, хотя бы частично. Теперь, если придется все же покинуть позицию, подвоз войск с этого направления для японцев будет затруднительным.

Добившись желаемого, Керн развернулся на обратный курс, с удовлетворением наблюдая бегство рыбацких флотилий из залива вдоль южного берега пролива Акаси в Харимское море. Малым ходом он курсировал на расстоянии прямого выстрела до железной дороги, прикрывая дальние фланги десантов, возможно уже высаженных в портах. Следили, чтобы аэростат не скрывался из поля зрения за возвышенным берегом Авадзи.

Хотя дальше к северо-западу и западу в проливе и за ним маячили многочисленные мелкие каботажные суда, возможно ведущие разведку, отогнать их не пытались. Покидать позицию, не дождавшись смены, было нельзя, так же как и атаковать в одиночку, не имея за спиной никакого прикрытия. Все же воды вокруг были японские.

* * *

В Кобе, благодаря действиям моряков с «Богатыря», десантный отряд, сформированный из пехоты с «Днепра» и его десантной роты, усиленный тремя пулеметами на артиллерийских станках, спокойно высадился в порту, уже частично занятом десантной ротой бронепалубного крейсера. Артиллерии флагмана отряда крейсеров за все время высадки даже не нашлось достойных целей. Отработав по очагам сопротивления в самом начале, больше он так ни разу и не выстрелил. Только уже в конце пребывания в гавани его пушки участвовали в отражении двух самых массовых японских атак. Зато комендоры коммерческого крейсера не упустили возможности потренироваться, постоянно ведя частый огонь. Не заморачиваясь вопросами экономии боезапаса, они палили по любому строению, казавшемуся им подозрительным, даже когда берег вокруг совершенно обезлюдел. Их приходилось иногда одергивать, так как такой азарт мешал осмотру. К счастью, флажный семафор и сигналы фонаря каждый раз вовремя замечали, и обошлось без стрельбы по своим.

Такое «усердие», как выяснилось уже довольно скоро, оказалось совсем не лишним. Выдвинутая вперед всего через полчаса разведка обнаружила, что жители прилегавших к порту кварталов в панике бросают свое имущество и покидают дома. Следом потянулись и те, кто жил дальше, но тоже прекрасно слышал канонаду, а потом и видел нашу разведку. Эта стихийная волна быстро распространялась, порождая страшные слухи о несметных полчищах варваров, высаживающихся с кораблей и убивающих всех, кто попадается им на глаза.

Передовые заставы из охотников-пластунов, выдвинутые к рубежам, удобным для обороны с направлений возможного появления противника, сообщили о совершенно пустом городе в радиусе почти целой версты от гавани. Это позволило немедленно приступить к формированию завалов и баррикад на ведущих к порту улицах, одновременно отложив намечавшийся вывод передовых рот для организации дальней обороны и закончить переформирование принятой на борт в жуткой спешке и полном беспорядке пехоты. Найденные в портовой конторе планы города и окрестностей перечерчивали и раздавали пехотным командирам с отмеченными распределенными позициями.

Благодаря этому, все дальнейшие действия исполнили максимально быстро и с минимальными потерями. А когда начались японские атаки, их встретили уже более или менее организованные стрелковые части, занявшие подготовленные рубежи для обороны. К тому же в использовании артиллерии кораблей и сдерживании противника целенаправленными поджогами опустевших домов никто не стеснялся, что и помогло удержать контроль над захваченной территорией столь незначительными силами.

Сойдя на причалы, основной частью сил, в первую очередь, атаковали товарную станцию и железнодорожный вокзал с телеграфом. Эти объекты удалось взять легко, но продвинуться к западу для разрушения подъездных путей, как это планировалось изначально, дальше городских окраин не получилось. Высланный туда отряд наткнулся на засаду и был вынужден отступить, бросив поврежденный паровоз и даже не успев его подорвать. Стоявшие на рейде крейсера не смогли оказать поддержку десанту своей артиллерией, хотя район боя находился в зоне уверенной досягаемости их пушек и просматривался с корабельных марсов. Оказалось невозможным достаточно быстро передать точные данные для стрельбы. Вокруг были жилые кварталы, а ситуация менялась просто стремительно.

Оставив против японского отряда арьергардный заслон с пулеметом, пешим порядком, фактически бегом по шпалам, пехота отошла и поддержала моряков, штурмовавших судостроительный завод фирмы «Кавасаки Докярд Компани» на юго-западной окраине города. Засевшие в его строениях, отделяемых от города и порта рекой Сумидагава, ополченцы и части территориальной армии оборонялись достаточно грамотно, и сбить их с позиций первым же наскоком, атакуя через мосты, десантной роте не удалось.

С подходом, обученных сухопутному бою частей ситуация резко изменилась. Продвигаясь пригородами от железной дороги на звуки стрельбы, пехота вышла во фланг обороняющимся, уже по другому берегу, стремительной атакой отсекая защищавших мосты японцев от остальных заводских корпусов. Зажатые между двух огней, ополченцы были быстро сломлены и сдались, а территориалы уже не смогли удержать рухнувшей позиции и скоро оказались уничтожены. Сдаваться никто из них не захотел. На остальной территории завода войск и ополченцев не оказалось.

К этому времени передовые отряды высаженной для усиления второй десантной роты «Богатыря» уже приступили к сбору трофеев. Окончательно очистив территорию порта, а потом верфи и железнодорожной станции от японцев, десантники сразу занялись уничтожением вражеского имущества. Все железнодорожные стрелки испортили, зацепляя их тросами и цепями к маневровым паровозам и вырывая с мясом. Пути, по возможности, подорвали, так же как и все, что стояло на них. В итоге искореженные рельсы оказались завалены останками развороченных и сгоревших составов. Паровозное депо и железнодорожная мастерская горели. Взрывчатки не жалели, а керосина, масла и прочего горючего материала нашли на месте в достаточном количестве.

Когда загорелось и здание железнодорожного вокзала, вернулся арьергард, отстреливавшийся от наседавшего противника. Японцев отбили контратакой, оказавшейся для них совершенно неожиданной. В результате возникшего замешательства удалось их окружить на западных въездных путях и, прижав плотным ружейным и пулеметным огнем к шпалам, забросать бомбочками. Лишь немногим удалось выскочить и скрыться среди домов. Гоняться за ними не стали и отступили обратно к порту, вывезя всех своих раненых и даже убитых. Трех пленных офицеров отправили на «Богатырь» еще раньше. В ходе боев в районе вокзала и телеграфа все три пулемета оказались сильно повреждены, и их пришлось подорвать на месте.

Пытавшихся преследовать японскую пехоту и ополченцев отсекли артиллерией «Днепра», контролировавшего все вокруг рейда на расстоянии прямого выстрела его пушек и постоянно бившего в сторону станции после ее оставления. Вообще весь Кобе, находящийся на узкой полоске земли между морем и горами Рокко-сан и Мая-сан, простреливался с кораблей насквозь, что с самого начала разделило его на восточную и западную части, практически не имевшие сообщения между собой.

Непосредственно в порту никакой береговой обороны не оказалось, а рабочие и грузчики разбежались еще в самом начале высадки. Отправленный сразу к портовой конторе отдельный отряд нашел здание совершенно брошенным, но никаких ценных документов не обнаружили. В нескольких комнатах, несмотря на распахнутые окна, еще стоял густой запах сгоревшей бумаги и лежали горки теплого пепла, вокруг которых валялись огарки карт и каких-то документов. Имевшийся переводчик, просмотрев сохранившиеся папки и сшивки, сообщил, что там лишь бухгалтерия и прочая бюрократия.

После зачистки моряки, растекаясь по порту, не встретили даже захудалых сторожей. Так что чувствовали они себя как дома. Результаты беспрепятственной бурной деятельности десанта стали видны очень быстро. К «Днепру» постоянно подходили шлюпки и катера, тянувшие кинугасы с трофейным имуществом. Брали только самое ценное и легко переносимое.

На берегу подожгли мастерские судоремонтного завода. Про это предприятие было известно лишь, что оно основано Мацумотой сравнительно недавно и там строили грузовые пароходы и миноносцы. Несмотря на то что война шла уже полтора года, многие офицеры все еще считали, что ничего более сложного, чем небольшой бронепалубный крейсер, японцы вообще не умеют делать, а всю высококачественную сталь завозят из Европы. При этом большинство работ выполняют вручную.

Однако при осмотре обнаружили новые кузнечные, сталелитейные и механические цеха и даже довольно крупную электротехническую мастерскую с хорошей оснасткой и станками. А в качестве продукции – две строящиеся подводные лодки самой современной конструкции в высокой степени готовности. Их, так же как и цеха, насыщенные сложным оборудованием, основательно заминировали и взорвали в числе первых.

Взрывчатки на борту парохода-крейсера оказалось неожиданно много. Ее не экономили. Под днище ремонтировавшегося в доке парохода уложили сразу сто двадцать пудов динамита. От взрыва дрогнул весь Кобе. Батопорты рухнули, оказавшись искореженными взрывной волной и крупными обломками судна. Сам док тоже сильно пострадал. Как позже выяснилось, было проломлено каменное основание килевой дорожки. Учитывая сложные грунты, на которых он был построен, это выводило его из строя на неопределенный срок, если не навсегда. От следующих взрывов обрушились цеха сталелитейного производства, погребя под развалинами часть готовой продукции.

На этом взрывчатка все же кончилась. Стоявшие в высокой степени готовности у стенок верфи четыре новейших истребителя просто подожгли, залив во внутренние помещения каждого по 40–50 ведер нефти, обнаруженной на складах, и забив машинные и котельные отделения, а также кубрики и каюты деревом под подволок.

Все деревянные конструкции, эллинги и леса вокруг строящихся кораблей подожгли. Одновременно завалили углем, промасленным деревом и прочим горючим хламом, а потом подожгли складированную рядом листовую сталь и штабель железных заготовок для сталелитейного производства с клеймами известных английских и германских заводов. Огнем быстро оказался охвачен весь судостроительный завод «Кавасаки», большинство построек которого были также деревянными.

Затопили или сожгли все найденные плавсредства, максимально осложнив этим судоходство в гавани. Портовое оборудование привели в негодность, а обнаруженные в подходящем состоянии пароходы увели, начав топить то, что оставалось на рейде и на подходах к пирсам, чтобы полностью перекрыть входные фарватеры. Глубины были не очень большими, так что для надежности всех «утопленников» поджигали.

Преимущественно легкие деревянные постройки жилых кварталов, примыкавших к порту и заводу, были разбиты или сгорели в первые два часа боев. При этом, как стало известно уже после войны, потери наступавших от вспыхнувших неконтролируемых пожаров в разы превышали урон от огня корабельных пушек, а остановить распространение огня удалось только благодаря действиям войск, активно занявшихся тушением.

После того, как все, что успело сгореть, сгорело, а дым отнесло ветром, на образовавшемся обширном открытом раскаленном пространстве уже не осталось укрытий. После неудавшегося прорыва к вокзалу через эту засыпанную пеплом и тлеющими головешками пустыню попытки перебросить подкрепления к Осаке прекратили. Но атаки на узких не выгоревших участках в западной части города не прекращались. Как ни странно, полевой артиллерии, как в Симоносеки, так и не появилось.

Хотя к исходу дня противостоявшие сводному десанту японские части имели подавляющее превосходство в живой силе, реализовать его они не могли. Под прикрытием огня флота командиры оборонявшихся рот организованно отводили людей с позиций, эвакуируя раненых и убитых. Никого из своих на вражеской земле не оставили. На «Днепр» все уцелевшие десантники, едва державшиеся на ногах от усталости, вернулись только к вечеру.

Уходя из порта, подожгли оставшиеся угольные и армейские склады. Последними, используя уже маневровые паровозы и боеприпасы с «Днепра», уронили и взорвали портовые краны, что еще больше усилило погром. Завершал это «Днепр» уже в одиночку. «Богатырь» ушел раньше, как только стало известно, что в Осаке возникли осложнения. К этому времени японские атаки выдохлись. Постоянно прибывавшие пополнения из территориальных войск, пытавшиеся наступать с запада, не могли преодолеть простреливаемого вдоль и поперек участка выжженного города, опоясывавшего гавань. Уцелевшие старые одноэтажные кварталы просматривались с мачт до подножия гор. При любом шевелении там начинался сильный обстрел из корабельных орудий, не дававший занять даже исходных позиций или отправить подкрепления дальше.

В итоге японцы смогли отбить только завод, легко оставленный нами, где занялись тушением пожаров. Потрепанные формирования гарнизона Кобе, состоящего из полицейских частей и ополченцев, держали оборону восточнее и прикрывали кварталы с европейской застройкой и направление на Осаку.

В Осаке «Терек» также благополучно выгрузил свои войска, ошвартовавшись к угольной пристани. Правда, немного позже «Днепра». Прилегавшие к причалам постройки и горы угля были к этому времени уже очищены от японцев матросами со «Светланы», так что высадка прошла без суматохи и ожидавшихся потерь. Войск на «Тереке» было гораздо больше, но от этого порядка там больше не было. В Озаки он принимал свой десант так же аврально. Пехота, частично переформированная еще во время плавания, окончательно организовывалась уже на берегу. Хорошо, что общая задача, конкретные рубежи обороны и сроки выдвижения были доведены всему офицерскому составу. Но офицеров не хватало, поэтому одну роту раздергали повзводно по остальным, ставшим теперь сводными усиленными.

Таким составом слегка обалдевшая от слишком большого количества командных воплей за короткий промежуток времени «махра» охотно шла в бой, где было проще укрыться от издергавших все свои нервы из-за флотского бардака офицеров. Получив по группе сигнальщиков и минеров для связи с кораблями и взрывных работ на каждую роту, стрелки стремительно заняли территорию верфей и доков, успев там поджечь все, что могло гореть. Сгоряча вместе со складами сибиряки спалили и портовую кантору со всеми бумагами, еще до того, как ее успели осмотреть моряки. Доки сразу взорвали, опасаясь, что потом времени на это не будет.

Но дальше возникли серьезные проблемы с арсеналом. Он находился довольно далеко от порта, почти в шести верстах. Притом, среди огромного города с миллионным населением, многократно пересекаемого в разных направлениях двумя крупными и несколькими мелкими реками, соединенных каналами. Конечно, воевать со всем этим населением никто не собирался, но и на противодействие тоже особо не рассчитывали.

Нормальной карты Осаки не было, но арсенал разглядели с мачт среди кварталов по заводским трубам. Дополнительным ориентиром были развалины старинного замка, примыкавшего к нему. Предполагалось воевать с ополчением и полицией, но надеялись, что они просто не успеют среагировать до того момента, как десант уйдет в город и доберется до своей цели.

В принципе, все так и вышло. Организованные вооруженные люди появились вокруг порта в достаточном количестве уже после того, как штурмовая группа арсенала ушла к цели. Ее продвижение не встретило вооруженного отпора, но быстро добраться до места не удалось. Пробираться городом было бы проще и быстрее несколькими небольшими отрядами, но имелся риск, что кто-нибудь заблудится. Поэтому все, что выделили для атаки, шло одной большой колонной. Захваченные для быстроты продвижения конные экипажи и конки на конной железной дороге то и дело вставали, чтобы разобрать образовывавшиеся на пути заторы из брошенных телег и узлов с имуществом.

Горожане с воплями разбегались, едва завидев появлявшиеся из-за угла кареты грузовые повозки и вагоны, буквально обвешанные людьми в чужой военной форме, ощетинившимися штыками, за которыми вдобавок скакали конные упряжки с пушками и пулеметами. Пока не посадили весь почти полнокровный полк на трофейные колеса, это радовало, но потом уже стало доставать, поскольку с приобретением транспорта общая скорость продвижения не возрастала.

В итоге, когда добрались до арсенала, японская пехота из состава территориальных войск, размещавшаяся в приспособленных под казармы уцелевших строениях замка, отделенного от него только рвом с водой, успела занять круговую оборону. Ситуацию осложняло еще и то, что с трех сторон заводы были окружены естественными оборонительными линиями в виде водных преград. С востока и севера его огибала река с лаконичным названием О, а с запада прикрывали широкие рвы замка.

Засевшие среди старинных развалин, подсобных строений и заводских корпусов японцы ожесточенно отстреливались. Русские, убедившись, что оба моста надежно обороняются, а в других местах через реку под плотным ружейным огнем не переправиться, начали развивать наступление с юга. Не рискуя углубляться в лабиринты старой крепости, оставляя ее на левом фланге, жилыми кварталами вышли к ограде арсенала. Но узкие улочки, примыкавшие к нему, так же как и проходы между корпусами, заваленные всяким мусором и отбросами, давали массу укрытий обороняющимся. Атака захлебнулась.

К тому же остатки старинных массивных построек цитадели и высокие капитальные корпуса цехов и прочих строений заводов не позволяли в полной мере реализовать огневую мощь в виде свезенных на берег пулеметов, пушек, стрельбы кораблей шрапнелями и фугасами и значительное численное превосходство русского десанта над японским гарнизоном.

Дело решил стремительный рывок десантной роты с «Богатыря», только что подошедшего от Кобе. Все матросы этой роты, по опыту сегодняшних боев, помимо штатных трехлинеек взяли по трофейному маузеру с парой запасных обойм и полными карманами патронов к ним россыпью. Кроме того, имевшиеся у них два пулемета системы Максима имели станки-треноги, гораздо более удобные в обращении, чем пушечный лафет. Они успешно перетаскивались пятью матросами и могли сопровождать атакующие порядки непосредственно в атаке. Пулеметные расчеты и их непосредственная охрана, по восемь-десять человек, перепоясались крест-накрест пулеметными лентами. Так руки оставались свободными для боя, а вид получился весьма грозный. Впрочем, по две коробки на пулемет взяли.

Под прикрытием шквального пулеметного огня моряки быстро преодолели узкую ничейную полосу и с воплями «полундра!» ввязались во встречный бой. В горячке схватки в коридорах и проходах арсенала многие побросали свои винтовки и орудовали только большими пистолетами. Мощный патрон и длинный ствол маузеров позволяли доставать врага даже за деревянными перегородками и среди завалов из ящиков и прочей упаковочной мелочи, приготовленной для готовой продукции и частью ею уже заполненной.

В таких условиях в полной мере проявилось превосходство компактного, мощного самозарядного оружия перед длинной и неудобной винтовкой. Японская оборона была прорвана, смята, и вскоре почти весь арсенал перешел под контроль высадившейся пехоты и десантных рот с кораблей.

Однако японцы, получившие откуда-то подкрепления, тут же предприняли мощную контратаку, выбив еще не зацепившуюся за новые рубежи пехоту с большинства позиций. Завязались перестрелки, часто переходившие в жестокие рукопашные схватки. Несмотря на не-прекращавшийся обстрел со «Светланы» и подошедшего «Богатыря» района железнодорожной станции и мостов через реку Нея севернее арсенала, к японцам постоянно прибывали подкрепления. В таких условиях было нереально удержать всю территорию заводов. К тому же нужно было зачистить свои тылы от остатков гарнизона. Только после полутора часов непрерывного боя стрельба стихла. Позиции противников определились, и это позволило приступить к вдумчивому минированию оставшихся под контролем русских литейного и одного из механических цехов, вскоре взорванных вместе со всеми станками и оборудованием.

Причем для минирования использовали трофейный порох, найденный в подходящих количествах на одном из складов. Взрывчатка для Осаки, как выяснилось уже после начала штурма, оказалась на «Днепре», а то, что имелось на «Тереке», израсходовали еще в порту и на верфи. В высказываниях по этому поводу допустимыми в приличном обществе были только слова «авральная погрузка». Остававшихся двух ящиков пироксилиновых патронов для столь серьезного объекта явно не хватало. Пришлось импровизировать.

Оборудование и постройки большинства остальных цехов и производственных корпусов были в разной степени повреждены, в том числе и несколькими сильными, судя по всему, случайными взрывами, вызванными широким применением русскими легких горных орудий, даже внутри строений стрелявших гранатами и шрапнелью прямой наводкой, а также артиллерией кораблей. Это было вполне логично на таком взрывоопасном производстве и дорого обошлось обеим сторонам.

Близость крейсеров первого ранга и вооруженного парохода с их достаточно серьезными калибрами в мешанине уличных боев мало помогала десанту. Стрелять с кораблей по площадям, на которых перемешались наши и японские части, не было смысла, так как выяснилось, что с равными шансами можно положить как японцев, так и своих. А для точного целеуказания не оказалось надежных и достаточно быстро срабатывавших способов связи войск с флотом.

Хотя местность от порта до самого арсенала была совершенно плоской и просматривалась хорошо, сигналы фонаря или флажные семафоры порой закрывало дымом. К тому же все эти сигналы приходилось передавать с возвышавшихся над всем остальным строений либо высоких деревьев, тут же густо обстреливавшихся японцами. А ракетные сигналы не давали необходимой точности.

В этих условиях долго удержать позиции на таком удалении от бухты было не реально. Командовавший десантом командир первого отдельного восточно-сибирского полка полковник Пален приказал готовиться к отступлению в направлении порта, где уже были подготовлены импровизированные оборонительные рубежи, едва удалось закрепиться в литейном и механическом корпусах и заложить подрывные заряды. Но это его решение было встречено активными протестами со стороны офицеров из десантных рот «Светланы» и «Богатыря», считавших, что этого мало. Они самовольно заставили развернуться отводимую на запасные позиции горную батарею и отправили ее на левый фланг, где началась очередная японская атака. Пушкари были вынуждены подчиниться, так как все офицеры-артиллеристы к тому времени уже были кто убит, а кто ранен и отправлен обратно на пароход-крейсер, и батареей командовал обыкновенный фейерверкер, не посмевший возразить флотскому лейтенанту, размахивавшему маузером перед носом. Однако нарочного к полковнику с докладом о вынужденном изменении диспозиции этот фейерверкер все же отправил.

В результате, после ухода получивших вскоре приказ на возвращение моряков отступившая к подготовленным рубежам под прикрытием оставленных заслонов пехота в самый ответственный момент лишилась артиллерийского прикрытия, что до крайности осложнило последующий отвод рот, прикрывавших отход основной части полка. На обратной дороге они потеряли более половины своего состава и смогли пробиться к своим, только благодаря предпринятой встречной атаке из порта. А отправленная моряками батарея горных пушек, едва достигнув новых позиций, была накрыта гаубицами. С большими потерями в людях удалось спасти только два орудия. Самовольно выдвинувший пушки под обстрел лейтенант Сенцов, ревизор со «Светланы», погиб почти сразу в предпринятой им безнадежной атаке в лоб одного из цехов с большей частью своего отряда. Вообще наши потери в этих боях были очень серьезными, хотя японцев полегло в несколько раз больше.

Но все это было не напрасно. Осакский арсенал списали со счетов как минимум до конца войны, так же как и судостроительные предприятия в Кобе и Осаке. А уж о потере престижа Японской империи от этого погрома не стоит даже и говорить. Особенно, учитывая тот факт, что примерно десятая часть потопленных или захваченных в заливе и его окрестностях судов после объявления тревоги по всему тихоокеанскому побережью Японии пытались именно спастись от русского флота под защитой его укреплений.

Поскольку побережье Осакского залива вне портов русскими почти не контролировалось, там, по всей вероятности, нашли укрытие несколько японских мобилизованных пароходов из состава дозорных сил. Они постоянно глушили попытки радиопереговоров между русскими отрядами. Причем делали это довольно эффективно. Даже самые новые аппараты, стоявшие на «Орле» и «Николае I», сквозь треск помех принимали только небольшие куски отправляемых депеш. Чтобы найти их, у Рожественского не было ни свободных кораблей, ни времени. К тому же мешавшие станции могли быть и береговыми. В этих условиях первыми добравшиеся до Кобе и Осаки два эсминца второго отряда, после подхода подкреплений и полного овладения портовыми зонами, использовались в качестве быстроходных посыльных кораблей связи. Общее управление флотом осуществлялось с борта флагманского броненосца «Орел» при помощи сигнального прожектора на аэростате «Урала», державшегося рядом с флагманом. Это позволяло поддерживать довольно устойчивую связь в пределах прямой видимости световых сигналов с шара.

Только ближе к вечеру, когда была налажена надежная передача сообщений через многочисленные мобилизованные корабли из числа трофейных пароходов и буксиров, имея в ямах минимальный остаток угля, Андржиевский наконец-то получил приказ бункероваться. Его истребителям предписывалось взять топливо с берега, встав к стенке японских угольных складов в Осаке рядом с «Тереком», уже начавшим принимать обратно на борт возвращавшиеся войска.

Спустя почти три часа авральных погрузочных работ, проведенных преимущественно пленными японцами и сменившимися с вахты матросами вспомогательного крейсера, эсминцы второго отряда имели снова полные ямы и полный запас котельной воды и масла. Более того, хозяйственный Андржиевский позволил отойти от стенки, только когда каждый истребитель был дополнительно загружен не менее чем двенадцатью тоннами угля в перегруз, прямо на настилах кочегарок и в мешках на верхней палубе вдоль кожухов котельных отделений. Только тогда он посчитал, что взял с японцев все, что причиталось, и его корабли снова готовы к походу.

Часть войск принял на борт подошедший из Кобе «Днепр», что выровняло плотность населения на вспомогательных крейсерах. При этом интенсивное полуторачасовое челночное курсирование шлюпок и мелких каботажников между этими двумя вспомогательными крейсерами, а также «Уралом», хоть как-то упорядочило командные и интендантские структуры пехоты. Но войска снова пришлось переформировывать, теперь уже из-за боевых потерь.

На «Тереке» оказалось много раненых, занявших все каюты от первого до третьего класса. Уцелевшая пехота разместилась в эмигрантских палубах, из-за чего там оказалось чрезмерно тесно. Это вынудило начать срочную перевозку раненых на «Урал», так как предполагалось использование двух других пароходов-крейсеров в дозорных завесах при отходе, что не исключало возможности перестрелок с противником.

Войска же с «Урала» после зачистки фортов у пролива Китан, переправленные катерами и малыми судами в Осаку, активно участвовали в завершающих боях за арсенал и в обеспечении обратного прорыва штурмовавшего его полка. Сам он к портам не приближался, так как штабной аэростатоносец был все время нужен у борта флагмана, а катеров и прочих высадочных средств с появлением многочисленных трофеев вполне хватало.

Глава 14

Из-за возникшей небольшой задержки у пролива Китан японцы успели снять часть навигационных знаков на фарватерах, ведущих к Кобе и Осаке, поэтому новейшие броненосцы русской эскадры не стали приближаться к северо-восточному углу залива, оставаясь неподалеку от берега острова Авадзи на больших глубинах. Крейсер «Урал» с миноносцами Матусевича держался рядом с ними. Отряд Йессена выдвинулся ближе к Осаке, но в боях более не участвовал, занимаясь исправлением повреждений.

Погода улучшалась. С воздушного шара уже к полудню можно было видеть весь залив и ближайшие подступы к нему, а также почти половину Харимского моря по другую сторону Авадзи. Фактически всю его восточную часть. Кроме того, с него было возможно управление отдельными отрядами на значительных расстояниях при помощи сигнального прожектора.

Обилие отправляемых через шар телеграмм вынудило соединить прямым телефонным проводом штаб наместника с аэростатом. Предложение «вообще переехать на вспомогательный крейсер» не прошло из-за нехватки времени. Туда перебрались только офицеры, контролировавшие сбор трофеев и сортировавшие добытую документацию. В тесных помещениях броненосца им для этого явно не хватало места.

Несмотря на неизбежную потерю части газа через оболочку, шар вполне уверенно держался в воздухе до наступления темноты, лишь снизившись к вечеру с максимально достигнутых восьмисот метров до четырехсот или даже чуть менее. Но при этом с него постоянно обеспечивался обзор на максимально возможное по условиям видимости расстояние. Именно с воздуха были обнаружены японские миноносцы, укрывавшиеся после атаки русских кораблей на мелководье севернее селения Сумото, на восточном берегу Авадзи. Наведенные на них истребители Матусевича потопили миноносцы № 55, 54 и 15 из третьего отряда, занимавшиеся перезарядкой своих минных аппаратов, а также добили поврежденные старые миноносцы № 1, 3 и 4, два из которых едва держались на плаву.

Японцы приняли бой, даже не пытаясь уйти. Но оказать реального сопротивления не смогли, ввиду явной слабости вооружения своих кораблей, к тому же пострадавших в атаке, так что повреждений и потерь в экипажах эсминцы не имели.

Миноносцы с номерами с 1-го по 4-й уже к началу войны были исключены из списков флота и отстаивались в затонах Кобе, в ожидании очереди на разделку. Но большие потери в корабельном составе, понесенные японским флотом в мае 1905 года, вынудили снова ввести их в строй. Пройдя основательный ремонт на верфи, они охраняли таможню и брандвахту у Вакаямы.

Никаких других военных судов в заливе обнаружено не было. Впрочем, основательно его никто и не осматривал. Поэтому считалось вполне вероятным, что с наступлением темноты противник резко активизируется, собрав все, что у него осталось для решительного боя.

Исходя из этого, предполагалось отвести еще до ночи все корабли из мелководных и захламленных уничтоженными транспортами районов, где теперь образовалось множество хороших укрытий для подкрадывающихся мелких судов, и сосредоточиться всем флотом в районе стоянки броненосцев. Уже там закончить подготовку к обратному прорыву и уходить в Тихий океан.

* * *

После отделения от главных сил Небогатов не стал рисковать кораблями и людьми. Выявив японские позиции и оттянув на себя их огонь, он спокойно отошел из зоны досягаемости крупнокалиберных гаубиц и тяжелых батарей укрепленного района Када, размещавшихся на мысе Арида и выше по берегу. Убедившись, что с фортов до него не достают, распорядился остановить машины «Николая I» и «Наварина» и возобновить пристрелку. Теперь стрельбе никто не мешал, и после уточнения дальности поправки вносить не требовалось.

В тепличных условиях, правда, с солидной дистанции, оба его броненосца начали планомерное подавление обнаруженных укреплений. Стреляли не часто, но максимально точно, лишь иногда подрабатывая машинами, чтобы удержаться на месте. Позиция обеспечивала полный контроль над рейдом порта, так что чье-либо бегство исключалось.

Батареи гаубиц непосредственно на мысе Арида были разрушены без особых проблем в течение получаса. Пушки «антикваров» до них добивали, хоть и на пределе возвышения стволов некоторых калибров. Когда там начали рваться погреба, обстрел прекратили. А вот имевшиеся на двух дальних пушечных батареях орудия несколько превосходили по дальнобойности артиллерию старых броненосцев. Поэтому, чтобы дотянуться до них, пришлось пойти на хитрость.

Стоявшие левым бортом к берегу «Николай I» и «Наварин» приняли воду в коридоры и небольшие отсеки правого борта, что вызвало крен в три градуса вправо и увеличило угол возвышения орудий стрелявшего борта[71]. Дав ход машинам, нащупали дистанцию, находясь всего в паре кабельтовых дальше зоны досягаемости фортов. Возникшие при этом небольшие неудобства в обслуживании орудий с лихвой компенсировались безопасностью. Спустя еще час с четвертью, после нескольких сильных взрывов на японских позициях, ответный огонь прекратился.

Во время контрбатарейной стрельбы с мостиков и палуб броненосцев наблюдали начало движения пароходов, стоявших на рейде под парами, вдоль побережья на север к бухтам Када и Мияма. Скоро за ними потянулись десятки небольших парусных и паровых судов. Эта свора довольно быстро нагнала более крупные суда и сновала между их тяжело сидевших в воде корпусов, как мелкая рыбешка вокруг акул.

Высланные на перехват только что подошедшие минные катера со вспомогательных крейсеров угодили под огонь, не стрелявшей ранее и потому уцелевшей, среднекалиберной батареи. Кроме того, их обстреляли с шедшего замыкающим в японской колонне небольшого парохода, имевшего по одной пушке, скорее всего старой 88-миллиметровке Круппа, на носу и корме.

Шрапнель с берега и достаточно точный, хотя и не частый огонь с транспорта вынудил катера принять вправо и уйти на рейд порта, контролировавшийся «Жемчугом». Их отход сопровождался непрекращавшимся обстрелом, спастись от которого удалось только за окутавшимся дымом пожаров на разбитых фортах мысом Арида, где катера оказались не видны для японских наблюдателей.

В опустевшем порту все было тихо. «Жемчугу», маневрировавшему на малых ходах на внешнем рейде, не удалось обнаружить даже брандвахту, обязанную стеречь гавань. К полудню, после бегства основной части судов, в Вакаяме остались только шесть иностранных пароходов. Причем все они, насколько можно было разглядеть со стороны, были покинуты экипажами. На двух занимались небольшие пожары, но до подхода катеров «Жемчуг» не мог с этим ничего поделать, поскольку своих целых шлюпок на нем после прорыва через Симоносекский пролив не осталось, а швартоваться к подозрительному судну не спешили. Только с подходом шлюпочного каравана удалось приступить к осмотру и быстро ликвидировать последствия поджогов. Закончив разведку порта, дали сигнал, что опасности в гавани нет. Получив это известие, дав еще несколько контрольных залпов главными калибрами по разрушенным батареям, корабли Небогатова дали ход и начали приближаться, продолжая стрелять по разрушенным укреплениям фугасами среднего калибра. По мере приближения обстрел из старых шестидюймовок сменился частой пальбой заранее подготовленной шрапнелью.

Берег не отвечал. В нескольких местах над развалинами фортов вставали дымные столбы, уносимые ветром вверх по склонам гор и переваливавшие дальше за них. Трехдюймовки вскоре тоже замолчали, но в плутонги постоянно передавали изменявшиеся данные для стрельбы, а комендоры готовили по ним снаряды, чтобы в случае необходимости открыть огонь немедленно.

Маневрируя западнее Вакаямы, с броненосцев спустили оба имевшихся на них катера и все гребные суда с дополнительными штурмовыми группами, для ускорения осмотра. Они, действуя совместно с катерами вспомогательных крейсеров и «Жемчугом», довольно быстро прошерстили брошенную таможенную стоянку и рейд самого порта. На причалы не высаживались. С берега периодически открывался ружейный огонь, быстро смолкавший под пулеметным и артиллерийским обстрелом с катеров.

С палуб транспортов хорошо просматривалась вся опустевшая акватория порта. Удалось разглядеть, что в устье реки Кино укрылась лишь деревянная парусная мелочевка, скорее всего принадлежащая местным рыбакам. Рисковать из-за нее катерами и людьми никто не собирался, так что от вылазки в порт вообще отказались.

Стараясь держаться за корпусами осматриваемых транспортов, потерь не имели, довольно быстро проверив все крупные паровые суда. Из них были отобраны три самых лучших. Из оставшихся один к моменту начала осмотра с катеров имел неисправные главные механизмы и уже горел, а остальные, по разным причинам непредставлявшие ценности в качестве трофеев, несмотря на попытки противодействия с берега, сожжены и потоплены уже штурмовыми группами.

Среди призов оказался английский пароход «Летингтон», шедший через Курильские проливы с грузом угля во Владивосток, но перехваченный японцами еще в январе. С тех пор он полгода болтался по таможенным отстойникам в ожидании решения призового суда, пока неожиданно не дождался хозяев груза. Поскольку судно было давно брошено экипажем, вернувшимся на родину сразу после вынужденного преждевременного окончания рейса, а уголь из трюмов все еще не выгрузили, «Летингтон» стал первым призом из целого списка трофеев Осакского залива. Кроме него, от Вакаямы под управлением русских экипажей ушел голландский пароход «Бетак» вместимостью в три тысячи триста восемьдесят тонн, груженный каучуком, сырой нефтью в бочках и телеграфным кабелем. Он направлялся в Кобе и пришел буквально накануне, только вчера закончив таможенный осмотр.

Немецкий «Фальке» с грузом кожи, селитры, пародинамо и прочего электрического оборудования производства завода «Сименс» в трюмах тоже только вчера вечером прошел таможенный досмотр. Но поскольку судоходство ночью в проливах было запрещено, он вместе с голландцем должен был сегодня с рассветом проследовать в Осаку. Теперь и у него, как у явного контрабандиста, после смены экипажа, сменился маршрут.

Закончив проверку порта, «Жемчуг» с катерами выдвинулся к бухте Мияма. С его мачт было хорошо видно, что она буквально забита паровыми и парусными судами всех размеров. Почти все плавающее и самоходное из Вакаямы перекочевало туда. Дым из множества труб застилал берег. Но тратить боекомплект не хотелось, а оставлять все это на плаву, уже разрушив форты, тем более.

Было ясно, что всем укрывшимся в этом углу пароходам и мелким парусным судам просто некуда деваться. По лоции пролив между островом Тарушима и мысом Када был несудоходным, из-за большого количества подводных опасностей, а между Токушимой и Тарушимой вообще непроходим в отлив даже для мелких судов, так что их единственным шансом на спасение и защитой являлись форты.

Считалось, что они уже подавлены, но это оказалось не так. Уцелевшие японские пушки не замедлили проявить себя, как только русские катера с крейсером начали приближаться. Причем почти одновременно открыли огонь сразу четыре батареи. Рядом с уже известной оказались еще две. Они имели почти смыкавшиеся позиции недалеко от уреза воды сразу за северным входным мысом бухты Мияма, а самая дальняя, в глубине пролива на мысе Ебизаки, била с недолетами. Вообще разброс снарядов с этих батарей был необычно большим.

Не став дожидаться попаданий, «Жемчуг» резко отвернул влево и начал отвечать всем правым бортом по ближайшей из них, расположенной выше по склону к востоку от бухты Мияма. Его почти сразу поддержали оба броненосца, шедшие следом, всего в девяти кабельтовых в строе фронта. Они сразу после достижения накрытия повернули влево, приведя японские батареи себе на траверз и открыв подавляющий огонь. Катера тем временем продолжили неспешное движение на север.

Сосредоточенным огнем последние японские укрепления района Када были подавлены примерно через полчаса, после чего перешли на обстрел шрапнелью всех, в том числе и разрушенных ранее, позиций. А крейсер двинулся к берегу, чтобы плотнее прикрыть катера, осматривавшие обе бухты. Встречный малокалиберный артиллерийский огонь с японских и прочих пароходов был малоэффективным и легко подавлялся имевшимися огневыми средствами до тех пор, пока из толчеи плавучей мелочи у бухты Када не выдвинулся тот самый вооруженный пароход, обстрелявший катера еще при их первой попытке сближения. Сопровождаемые всплесками снарядных разрывов, катера шарахнулись под берег, прервав досмотр уже настигнутых судов. Но против бронепалубного крейсера, пусть и второго ранга, у «японца» шансов не было. Нахватавшись стодвадцатимиллиметровых снарядов, он быстро загорелся, а вскоре где-то в районе его носового трюма здорово рвануло. Должно быть, от пожара взорвался артиллерийский погреб. Это окончательно прикончило сторожевик, быстро затонувший носом вперед в полумиле к юго-западу от входа в бухту. Над водой остались только мачты и верхушка трубы.

К этому времени под берегом начались массовые самозатопления судов, как японских, так и иностранцев. Экипажи их спешно покидали. Все, затонувшее на мелководье, было быстро проверено и подожжено, а все же просочившаяся через пролив в глубину залива паровая и парусная мелочь обстреляна вдогонку с «Жемчуга», сразу вернувшегося к броненосцам. Оттуда его отправили в залив с донесением для командующего. Попутно предписывалось провести бункеровку, пока позволяла обстановка. На переходе с него, на всякий случай, снова обстреляли все еще горевшие японские форты района Тамагошима.

Сейчас видимость была хорошей, и изрытый воронками, еще дымившийся Токушима просматривался до мельчайших деталей. На отмели против седловины между центральным плато и возвышенностью у самого пролива Китан до сих пор горел остов небольшого парохода, а неподалеку торчали из воды труба с мачтой еще одного. На берегу никакого движения замечено не было.

Проходя проливом Китан, дали пару залпов по холму на косе, где сигнальщикам показалось какое-то шевеление. Ответного огня не было. На позициях тяжелых батарей выше по склону виднелись дымы выдыхающихся пожаров. Взрывы боезапаса уже прекратились. Справа, на Токушиме, просматривались большие разрушения. Часть массивных строений батареи в глубине пролива, построенных на отмели, обрушилась после взрыва погреба.

Залив поразил совершенно пустыми водами, над которыми в полгоризонта вставал грязно-серый дым, совершенно не гармонировавший с ярко-зелеными склонами берега Авадзи, убегавшего по дуге к северу справа, и бирюзовыми вершинами гор вдали впереди и слева. На его фоне висела серая капля аэростата, с которой белой искрой часто помигивал сигнальный фонарь. К нему и двинулись, отмигав свой позывной прожектором.

Никого не встретив, благополучно достигли стоянки главных сил, где с двух часов после полудня принимали уголь и воду с «Урала». Командир крейсера все это время находился на борту штабного корабля, в который превратился «Урал» после заселения части его палуб двумя переехавшими отделами походного штаба, а потом в адмиральском салоне «Орла».

Оставив в трофейном отделе всю собранную в Вакаяме документацию, а также перечень судов, их грузов и имущества, захваченного в порту, капитан второго ранга Левицкий доложил в подробностях ситуацию у входа в пролив Китан со стороны пролива Кии. После чего изложил суть своей идеи о продолжении операции. До окончания бункеровки он принимал участие в совещании, определившем дальнейшие действия русского флота. На этом совещании именно его почти авантюрное предложение о чисто демонстративной атаке Токийского залива, уже предварительно согласованное со штабом Небогатова, было принято за основу реализованной в дальнейшем отвлекающей операции русского флота, вызвавшей не меньший моральный и политический эффект, чем штурм Осакского залива. Хотя безвозвратных потерь ни одна из противоборствующих сторон в ней вообще не имела.

После отправки единственного своего крейсера Небогатов сначала маневрировал на малых ходах у входа в залив, периодически открывая беспокоящий огонь по подавленным батареям всех укрепленных районов. Но поскольку признаков их оживания не было видно, скоро броненосцы снова легли в дрейф у Вакаямы, не прекращая внезапных коротких огневых налетов.

На «Наварина» баркасами и ботами, захваченными у осмотренных транспортов, начали возить уголь с «Летингтона», пополняя запасы. Сам флагман тоже спешно бункеровался, но уже пришвартовавшись к трофейному угольщику, так что на нем работы шли быстрее. С «Николая I» в воду ушли водолазы, в том числе и доставленные с «Наварина».

Пока сводная группа механиков с обоих броненосцев приводила в порядок механизмы бывшего английского парохода, на палубу флагмана отряда, а также в недра реквизированных ботов и баркасов перекочевало более четырехсот тонн высококачественного кардифа, а поврежденные листы медной обшивки подводной части, которые невозможно было закрепить, сняли и подняли на палубу.

Нормальной связи с флотом по радио не было. Станция «Николая I» принимала лишь треск помех. Но в северной части горизонта висел наш аэростат. В ответ на поданный прожектором запрос о дальнейших инструкциях с него передали: «Держать позицию и ждать распоряжений!» Но время шло, а приказов ни по радио, которое все так же фонило, ни по светосигнальной связи не было.

Судя по тому, что шар молчал и не двигался, в заливе помощь «антикваров» не требовалась. Пользуясь этим, оба старых броненосца спокойно принимали на палубы мешки, заполненные отменным трофейным углем, находясь у японского берега. Штаб Небогатова ожидал уже в ближайшее время нападения с тыла, из Внутреннего Японского моря или из Тихого океана, поэтому спешили взять как можно больше. Еще до отправки «Жемчуга» для разведки и несения дальних дозоров отправили к Нусиме и далее на всю глубину пролива Наруто на западе, и Исиме на юге пароходы «Бетак» и «Фальке».

Их экипажи, учитывая повышенный риск предстоящего дела, комплектовались исключительно добровольцами. Снабженные только комплектами сигнальных ракет и усиленными наблюдательными вахтами, они не имели ни вооружения, чтобы отбиться от противника, ни большой скорости хода, чтобы от него уйти. Правда, в качестве ударного оружия и средства эвакуации одновременно каждый пароход получил по два минных катера, взятых на буксир. Таким образом, у них появлялась возможность для проведения атак встречных коммерческих и каботажных судов и принуждения их к повиновению. Эти импровизированные дозоры достигли своих позиций к трем часам пополудни. В качестве репетичного корабля, как только удалось «реанимировать» почти заржавевшие главные механизмы, западнее селения Арида был отправлен и застоявшийся «Летингтон», что позволяло расширить просматриваемую зону, сохраняя дистанцию между дозорными судами в пределах ясной видимости ракетных сигналов, которые затем незамедлительно можно было передать на броненосцы.

Едва заняв свою позицию в северной части широкого пролива Кии, видя справа, слева и за кормой далекие гористые японские берега, «Летингтон» обменялся ракетными позывными с обоими дозорными пароходами, державшимися за горизонтом. При этом «Бетак», чей дым был вообще едва заметен, поскольку в его котлах использовали хороший уголь, отозвался сразу. А вот трофейный «немец», место нахождения которого легко угадывалось по мазку встававшего на юге темно-бурого дыма от эрзац-угля в брикетах, замешкался почти на полчаса и ответил только на повторный запрос позывного, переданного после сближения.

После передачи условного сигнала для броненосцев, что в просматриваемом дозорами районе враг не обнаружен, «Летингтон», так и не получивший в свое распоряжение катеров, «скучал» в назначенном ему секторе, нарезая квадраты на экономическом ходу и пугая рыбаков до начала отхода флота из залива. Все это время механики возились с его механизмами, оказавшимися изрядно запущенными, хотя и традиционно для англичан качественно изготовленными.

Зато дозорные пароходы, почувствовав поддержку у себя за спиной, начали действовать гораздо увереннее. Бывший «голландец», робко топтавшийся до этого на середине южного устья пролива, решился отойти с позиции для проверки скопления парусов под берегом на юго-западе. Оставив в проливе один из своих катеров под командованием мичмана Щербицкого, с другим на буксире и поднятым боевым флагом, он полным ходом двинулся к восточному побережью острова Сикоку.

Появление корабля под Андреевским флагом у самого устья реки Иошино вызвало большой переполох среди местных москитных флотилий, поспешивших скрыться на мелководье и в многочисленных протоках. Мельтешение парусов всего в двух милях от «Бетака» вселило в команду парохода и экипаж оставшегося приданного катера, которым командовал мичман барон Унгерн-Штенберг, надежду захватить какой-нибудь приз.

Отдали буксирный конец и послали катер на перехват. Но попытка преследования быстро закончилась посадкой на одну из песчаных отмелей, густо разбросанных в дельте реки, изрядно обмелевшей, поскольку был отлив. Сойти с нее самостоятельно не получилось, а катившая с океана вдоль пролива зыбь стала сильно раскачивать катер, навалившийся правым бортом на торчавшие из песка камни. Обшивка страшно скрежетала. Появилась течь. Пришлось вызывать подмогу с парохода, откуда выслали вельбот. Когда он подошел, в него с огромными трудностями перегрузили часть угля, снятые пулеметы и некоторые прочие грузы, которые было не страшно намочить. Умаявшись с перетаскиванием тяжестей в скакавшую на волнах у борта шлюпку, абордажники утратили весь свой энтузиазм и были даже почти готовы взорвать катер и уходить не солоно хлебавши на вельботе. Но облегчившееся суденышко, при тяге еще и со шлюпки, чьи гребцы налегали на весла изо всех сил, все же соскользнуло на глубокую воду. После этого, не испытывая более судьбу, мичман приказал возвращаться к пароходу. Там снова подали буксир и вернулись в назначенный район патрулирования. В проливе, где была назначена позиция, вполне предсказуемо за все оставшееся время дежурства так и не обнаружили никакого судоходства, даже пройдя его насквозь дважды. При этом на обоих берегах была хорошо видна японская световая и дымовая сигнализация.

Ушедший почти на тридцать миль к югу от своего флота, «Фальке» тоже наблюдал многочисленные паруса небольших судов под берегом в районе бухты Юра. Отправленный к ним катер прапорщика Епифанова успел потопить две рыбацкие джонки до того, как остальные разбежались, но ничего крупнее не встретил.

Проведенный другим катером, под командой мичмана Сытенко, с солидной дистанции осмотр острова Иосима, у северо-восточной оконечности которого покоились останки «Лизком-бей», также не дал желанных целей для атаки. Зато сам катер дважды попадал под ружейный огонь сначала с берега, а потом и с остова затонувшего парохода. В ходе патрулирования на картах и схемах побережья были отмечены несколько точек, откуда «работали» гелиографы сигнальных постов.

Поскольку позиции дозорных судов были гарантированно известны противнику, до ночи оба парохода-разведчика ожидали неминуемого ответного визита японцев. Пар в котлах держали на максимуме, готовясь дать полный ход, хотя надежды оторваться было мало. Сами суда подготовили к быстрому затоплению, после чего предполагалось уходить на катерах, мелями. Однако до наступления темноты на горизонте так и не появилось ни одного дымка.

* * *

Истребители Матусевича, разделавшись с японскими миноносцами и обеспечив безопасность прорыва десантных судов, получили приказ доставить пленных офицеров с потопленных ими кораблей на борт флагмана. Таковых оказался всего один человек. Хоть и раненый, но в сознании, он уже получил первую помощь и вполне годился для допроса. «Безупречный» немедленно отделился от своего отряда, продолжившего медленное движение к проливу Акаси с осмотром побережья, и полным ходом вернулся к эскадре.

Одновременно с пересадкой пленного на эсминец передали пакет с новым приказом штаба, которым предписывалось форсировать пролив Акаси и произвести набег на каботажное и промысловое судоходство в Харимском море. Районом атаки намечалась вся территория западнее острова Авадзи, вплоть до острова Шодо. Осмотреть этот остров и бухты на его берегах предписывалось еще до наступления темноты, затем немедленно возвращаться и вставать на бункеровку к борту «Урала». До полуночи следовало принять уже полные запасы топлива, воды и других видов снабжения.

Скоро все три истребителя первого отряда, ведомые своим флагманом, полным ходом двинулись к проливу. Пройдя через него и обменявшись приветствиями с брандвахтенным «Громким», еще не ушедшим на бункеровку, они устремились вдоль самых пляжей почти строго на запад. При этом обстреляли и заставили остановиться встречный поезд с войсками. Было видно, как от него разбегались люди в форме и с оружием, а поврежденный паровоз парил.

С возвышенностей в районе селения Акаси взлетели в небо несколько сигнальных ракет, и замигала световая сигнализация. Ей сразу ответили с ближайших островов и возвышенностей дальше по берегу. Станциями беспроволочного телеграфа стали приниматься какие-то новые сигналы, пробивавшиеся сквозь общий фон помех. По-видимому, отправлявший их передатчик был довольно мощным и находился где-то недалеко. Стало ясно, что рейд пройдет под постоянным и плотным наблюдением.

Учитывая это, было приказано держать высокий ход, но механизмы не надсаживать, имея запас мощности для рывка, в случае возникновения опасности. Держаться все время в зоне видимости световых сигналов друг друга и постоянно менять наблюдателей в вороньих гнездах, чтобы не переутомлять людей.

Выйдя из узости, с эсминцев обнаружили слева по курсу множество небольших парусных и паровых судов, спешивших скрыться в юго-западном направлении. Но, судя по тому, что с них ни одной ракеты так и выпустили, это были обыкновенные рыбаки или коммерческие либо почтово-пассажирские шхуны и пароходы, не представлявшие большой ценности. Их не преследовали. Гавань Акаси справа оказалась совершенно пустой. Только несколько небольших джонок, вероятно, негодных к плаванию, лежало на берегу.

Матусевич повел отряд в проход между островками Уесима, Куракесима, Футонсима и северным берегом Харимского моря. Он постепенно расширялся к западу и оказался буквально забит парусами всех мастей и размеров. Правда, в основном это были простые джонки, которых гоняли пулеметными очередями и из мелких пушек. Оказавшись под обстрелом, они сразу сбрасывали паруса. С некоторых даже прыгали за борт люди. Однако топить их не стали, большую часть обходя стороной и просто пугая. Было жаль терять время на эту мелочь. Сначала их было очень много, но постепенно воды вокруг пустели.

Справа за узкой полоской прибрежной равнины вставали высокие горы, опоясанные террасами полей. Они уходили за горизонт рядами, бледнея по мере увеличения расстояния. У их основания, в многочисленных прибрежных городках дымили трубы заводов. Слева возвышались такие же зеленые острова и островки, по мере продвижения уходившие один за другим и выплывавшие друг из-за друга. В сочетании с удивительным цветом морской воды и наконец почти очистившимся от туч небом это создавало завораживающую по красоте картину.

Однако любоваться всем этим приходилось урывками. Встречавшиеся паровые и парусные каботажные суда незамедлительно останавливали и топили без досмотра сразу, как только их команды перебирались в шлюпки. Но их каждый раз приходилось догонять, из-за чего отряд разошелся широким веером и постепенно миноносцы отдалялись друг от друга все больше.

Продвигаясь таким образом на запад, быстро достигли прохода между грядой из более крупных островов Тангесима, Иесима и Нисима, слева по борту, из-за которых грозно выглядывала вершина острова Шодо на юго-западе, и северным берегом Харимского моря с подступавшими теперь к самому морю горами справа. Здесь парусных судов, как рыбацких, так и прибрежного каботажа, снова стало больше. Сигнализация японских береговых постов провожала отряд с самого выхода из пролива Акаси, поэтому все еще продолжавшееся столь оживленное судоходство вызвало некоторые подозрения. Опасаясь засады, Матусевич приказал эсминцам сосредоточиться.

Образовав что-то вроде клина, отряд, не сбавляя хода, углубился в эту толчею, ведя редкий артиллерийский и пулеметный огонь. То один, то другой миноносец иногда останавливался или замедлял свое движение, чтобы прикончить какую-нибудь не успевшую скрыться посудину, поэтому строй не держался. Со всех сторон с берегов сверкали гелиографы и вставали столбы сигнального дыма, но никакого противодействия вообще не было.

Японских военных кораблей никто не видел, ответной стрельбы с атакованных судов не было. Береговая оборона противника не проявляла никаких признаков активности, хотя истребители неоднократно приближались к берегу достаточно близко. Не отмечалось никаких запросов сигнальными фонарями, вероятно, национальная принадлежность атаковавших кораблей не вызывала ни у кого сомнений.

Совершенно обнаглев от такой безнаказанности, первый минный отряд произвел набег на небольшую бухту Аиои, вдававшуюся в берег чуть южнее устья реки Ако. На это решились, видя вереницы малых судов, стремившихся укрыться именно там. Флагман отряда прикрывал действия своих подчиненных, маневрируя на открытой воде, а «Блестящий» и «Быстрый» осторожно двинулись к входу. Он представлял собой ущелье меж двух гор, уходящее в воду своим дном, и был почти невидим с моря за небольшими островками. Его ширина не превышала трех кабельтовых, и если бы не столь интенсивное движение в бухту, отряд наверняка прошел бы мимо. Пробираясь меж скалистых островков у входа, ждали атаки, но так никого и не встретили. Дальше открылась панорама круто скатывавшихся к воде густо заросших склонов, а между ними ряды уходящих вдаль мачт, корпусов, парусов и небольших столбов дыма огромного скопления джонок, шхун, пароходов, с трудом передвигавшихся в узком вытянутом с юга на север чулке бухты. Их копошение было похоже на возню дождевых червей в банке.

Капитан второго ранга Шамов, командир головного «Блестящего», приказал из пушек не стрелять, а пулеметами дырявить только паруса, чтобы быстро и бескровно согнать экипажи на берег, одновременно распорядившись тащить все вновь наделанные за последние два дня зажигательные бомбочки из погребов наверх. Возникла мысль, что такое столпотворение должно хорошо и быстро гореть, как это было в Вакамацу, так что снаряды можно и сэкономить. Он поделился этим с командиром «Быстрого», полностью с ним согласившимся. Треща короткими пулеметными очередями, оба эсминца подошли к ближайшим джонкам, уже покинутым своими хозяевами, и подожгли их. Затем еще по две, три. Все они медленно дрейфовали по ветру в глубь бухты, скоро прижавшись бортами к новым жертвам, также покинутым людьми. Так что тушить начавшуюся огненную волну оказалось некому, и она быстро набирала силу. Когда осторожно развернувшиеся эсминцы двинулись на выход, дальний конец бухты полностью закрыло дымом многочисленных плавучих костров.

Соединившись, снова двинулись на запад и с солидной дистанции обстреляли стоянку судов у рыбацкого городка Ако в устье реки Шикуса. Долго пострелять и добиться заметных результатов не довелось, поскольку стоянка стремительно пустела. Все, кто мог, уходили вверх по реке, где их было уже не достать. Приближаться к берегу не решились, опасаясь отмелей. Лот уже и так показывал минимальный запас глубины под килем.

Затем преследовали убегавшие в западном направлении каботажники и шхуны вплоть до пролива между островом Какусима и большим берегом, где все же настигли и прикончили еще три парохода и пять шхун, выбросившихся на берег под частым огнем трехдюймовок. После этого вокруг никого не осталось.

Потеряв более полутора часов на возню со всей этой мелочью, времени на осмотр острова Шодо уже не имели. Да, судя по всему, и смысла в этом не было. Японцы, наверняка извещенные телеграфом, уже должны были очистить все ближайшие воды от своих судов. Так что лишний крюк не добавил бы трофеев, лишь приведя к перерасходу угля и еще большей потере драгоценного времени.

Матусевич решил возвращаться, но пройти другим маршрутом. Он приказал обойти Нисиму с юга. Сразу наткнулись на стоянку парусных судов в укромных бухтах его южного берега. Немедленно обстреляли их. Хотели пустить в дело и остатки запаса подрывных зажигательных патронов, но подойти вплотную не удалось. Лотом снова нащупали довольно близкое дно. Это позволило части мелкосидящих судов спастись в узком проливе между Нисимой и лежащим совсем рядом с ее восточным берегом островом Бозе. Южнее за грядой островков милях в пяти-шести сигнальщики разглядели паруса и дымы судов. Насчитали целую флотилию в четырнадцать вымпелов, убегавшую на запад и спешащую, вероятно, укрыться за островом Шодо. С мачт сообщали, что за ними видны еще суда, двигавшиеся от Авадзи и огибающие Шодо уже с юга.

Поскольку серьезных целей не видели, разворачиваться не стали, продолжая движение обратно в Осакский залив. Следуя теперь в восточном направлении южнее всех уже осмотренных с северной стороны островов, еще какое-то время видели на южных и юго-западных румбах небольшие парусные суда. Причем некоторые довольно близко. Не имея времени для их перехвата, просто прошли мимо, продемонстрировав свое присутствие. Встреченную у южной оконечности Тангасимы большую двухмачтовую шхуну обстреляли из всех калибров. Судно сильно загорелось и было брошено экипажем. После этого восточная часть Ха-римского моря совершенно опустела.

Благополучно завершив вылазку почти на полсотни миль во Внутреннее Японское море и потопив не менее девятнадцати парусных судов прибрежного каботажа различных размеров, а также шесть небольших пароходов водоизмещением от 100 до 350 тонн, не считая тех, что сгорели в бухте Аиои, Матусевич к наступлению темноты уже был у борта штабного вспомогательного крейсера-аэростатоносца, назначенного ему на роль угольного транспорта. Разместив свои эсминцы, сам он отправился на доклад к командующему.

От борта «Урала» только что отошел «Жемчуг», освободив место для швартовки. Это позволило начать приемку топлива и воды сразу на всех кораблях отряда. Параллельно шла приемка боезапаса, изрядно потраченного за прошедший день. Матросам и офицерам с истребителей были обеспечены максимальные условия для кратковременного отдыха. Работы выполнял экипаж крейсера.

Сам Матусевич находился в штабе, где отчитывался о системе береговых постов северного побережья Харимского моря и районах сосредоточения мелкого каботажного судоходства. После доклада его отправили обедать, но сразу снова вызвали для получения дальнейших инструкций на предстоящий прорыв флота в Тихий океан.

* * *

Тем временем к броненосцам постепенно подтягивались штурмовые отряды из Кобе и Осаки. Ставший бесполезным аэростат опустили и закрепили на юте «Урала» по-походному. Затем из него откачали остатки газа, приступив к ремонту оболочки. С рассветом шар должен был быть снова готов к работе. Судя по всему, у обслуги «колбасы» поспать этой ночью шансов не было.

Флот максимально придвинулся к осмотренному и потому считавшемуся безопасным восточному берегу Авадзи, насколько позволяли глубины исходя из трофейных карт. Сам берег взяли под контроль катерные дозоры. Подошедшие истребители второго отряда вступили в охранение сосредотачивающегося флота, маневрируя в сомкнутом строю на малых ходах в зоне прямой видимости больших кораблей.

После того, как временно мигрировавшие отделы перебрались обратно на «Орел», штаб снова воссоединился. Так было спокойнее в условиях ожидавшегося столкновения с японским флотом. Несмотря на то что о его приближении еще ничего не говорило, вероятность решительного боя в ближайшее время считалась весьма высокой. Отправили «Жемчуг» для разведки пролива Китан, начав формирование походных колонн.

Через два с половиной часа, когда флот уже начал покидать Осакский залив, бункеровку истребителей Матусевича закончили. Имея полные ямы, «Безупречный», «Блестящий» и «Быстрый» отдали швартовы, занявшись приборкой уже на ходу и выдвигаясь в голову эскадр, направлявшихся на юг по проливу. До самого отхода никаких атак противник так не предпринял. Это было странно. Предполагалось оживление его легких сил с темнотой.

Русские, не включая огней, организованно и спокойно покидали один из крупнейших портово-промышленных районов Японской империи, еще менее суток назад имевший мощную береговую оборону и считавшийся неприступным. Рожественский уходил, уводя с собой четыре трофейных парохода и оставляя на дне Осакского залива и гаваней обоих его больших портов все остальные японские и иностранные суда, застигнутые здесь сегодня.

Общее водоизмещение уничтоженных транспортов превышало восемьдесят тысяч тонн. Это не считая мелких каботажных судов, портовых буксиров, барж, ботов, лихтеров, фунэ, грузовых джонок, в несчитанном количестве и самых неудобных местах легших на грунт в течение дня. Кроме судов были уничтожены четыре плавучих дока. Хотя добраться до всего, что планировали, все же не удалось, сделано было немало. Небо на северо-востоке озарялось мощными пожарами.

Самым крупным из трофеев, взятых внутри залива, был транспорт пароходной компании «Осака Сёсен» «Кину-Мару» вместимостью в четыре тысячи триста тонн, стоявший под погрузкой в Кобе. Пароходы компании «Юсэн» «Табия-Мару» и «Мидзухо-Мару» только что пришедшие с грузом филиппинского риса, являлись сравнительно новыми судами, хотя и не очень крупными. Самым ценным был английский грузопассажирский пароход «Шоудер-бей» грузоподъемностью в три с половиной тысячи тонн, груженный американским хлопком и различными механизмами. Его полный ход превышал четырнадцать узлов при полной загрузке.

Еще два совсем новых японских судна, взятые в Кобе, пришлось сжечь из-за почти пустых угольных ям. Поскольку для их бункеровки не хватило времени, они могли стать серьезной обузой, так как принять уголь в ближайшее время возможности не предвиделось, а ценность самих судов, даже с учетом имевшегося на них груза жмыхов, была несоизмерима с трудностями и риском при их вынужденной буксировке после исчерпания запасов топлива. Несколько иностранных транспортов, попавших в руки призовых команд с еще работоспособными механизмами, из-за их преклонного возраста также использовали в качестве брандеров на фарватерах.

Кроме пароходов в портах и у побережья залива изъяли более полутора десятков исправных моторных и паровых катеров. Большинство из них были совсем новыми английской или немецкой постройки. Поскольку в подобных судах на Дальнем Востоке был острейший дефицит, их не раздумывая погрузили на палубы трофейных транспортов, так же как и еще четыре, имевшие некоторые повреждения от действий японцев, но явно подлежащие ремонту. А остальные, которые смогли найти, но чей ремонт был слишком трудоемким, потопили или сожгли, предварительно поснимав что было можно.

К десяти часам вечера «Жемчуг» уже встретился с отрядом Небогатова с той стороны пролива Китан, о чем сообщил ракетным сигналом на остальные корабли главных сил, спускавшиеся в этот момент с севера. Еще через час весь флот вновь собрался вместе. Пароходы, отправленные Небогатовым в дальние дозоры еще днем, успели к этому времени вернуться. От них было известно, что до наступления темноты со стороны Тихого океана к проливу Кии никто не приближался. Со стороны Харимского моря также никого не видели. Все судоходство в прилегавших к Осакскому заливу водах прекратилось.

Построившись в походный ордер уже после начала общего движения на юг по проливу Кии, развернули завесы из истребителей впереди по курсу и справа от флота. Левый фланг формально прикрывался колонной из семи трофейных судов. В районе полуночи, по мере удаления от японских берегов и ослабления фона помех, стало возможно использование станций беспроволочного телеграфа. Появившаяся, хоть еще и плохая, радиосвязь вернула командующему и его штабу возможность управления всеми имевшимися силами, что позволило развернуть полноценную разведку по маршруту движения.

Шли серединой пролива, держась подальше от его берегов. Готовились к встрече с японским флотом, казавшейся теперь совершенно неизбежной. Но до самого утра противника так и не обнаружили. К трем часам, оставив за кормой пролив Кии, благополучно вышли в Филиппинское море, довернув немного к западу, придерживаясь юго-юго-западного курса. Когда совсем рассвело, справа, примерно в десяти милях, открылись возвышенности восточного побережья острова Сикоку. Берег уходил к западу, поэтому флот постепенно от него удалялся. Погода стояла вполне приличная. Юго-восточный ветер заметно ослаб и дул теперь вообще без порывов, но зыбь с океана шла достаточно чувствительная. Ход держали около восьми узлов, но все незадействованные котлы находились в готовности поднять пары в пределах часа.

Вперед выслали крейсера, неспешно разогнавшиеся до двенадцати узлов и развернувшиеся широким веером в поисках боевых кораблей противника или грузовых судов. «Урал» начал поднимать аэростат, осмотренный и вновь заполненный газом до номинального давления за ночь. Новый командир крейсера с должным вниманием относился к поддержанию высокой боеспособности всех видов вооружения своего корабля.

Японские берега все дальше уходили за корму. Горизонт был пуст. Ни одного дымка или паруса. Все это было совершенно не похоже на обычную загруженность судоходных трасс в этом районе. Впрочем, если подходы к проливу Кии со стороны океана перекрыты многочисленными дозорами, японцы могли предупредить приближавшиеся суда и направить их в другие порты. Со стороны пролива Кии также не наблюдалось никаких попыток преследования. Да это и не требовалось, пока наш дым и висевший еще выше него аэростат были видны с берега. Однако время шло, а коварный враг все не появлялся. Флот уже выходил в открытый океан, а его не видели даже с шара, несмотря на отличную видимость, позволявшую контролировать почти полсотни миль вокруг в любом направлении. Зато наконец начали попадаться потенциальные трофеи.

Первым судном, перехваченным после разорения Осакского залива, оказался большой английский трехмачтовый парусник «Урла» водоизмещением 4340 тонн, шедший встречным курсом. Его обнаружили наблюдатели с шара в 10:15 много западнее эскадры. Наведенный на него по радио «Жемчуг» высадил досмотровую группу, тщательно осмотревшую судно и не обнаружившую никакой контрабанды. Генеральным грузом был чай из Китая, доставляемый в Сан-Франциско. Кроме них только модные шмотки из Франции и специи из Индии. Судно направлялось в Кобе для передачи почты и приемки запасов провизии.

Сведения о транзитном коммерческом, а не контрабандном характере груза на борту «Жемчуга» восприняли даже с некоторым облегчением. Уж очень не хотелось топить этого красавца, а набрать призовую команду для обслуживания такой массы парусов было невозможно. Закончив досмотр и опрос капитана и штурмана, судно отпустили, пожелав счастливого плавания и предупредив о многочисленных новых навигационных опасностях в Осакском заливе. После вернулись на свое место в крейсерской завесе, передав по радио на флагман, что англичане уверяют, будто никого в море не видели. Однако верить им не спешили. Командам разрешили обедать и отдыхать посменно. Вина не давали. На аэростате сменили экипаж, так как наблюдатели совершенно вымотались за утренние часы. Корзину на высоте сильно раскачивало, хотя у воды ветер был не сильным.

Спустя два часа левофланговый во фронте крейсеров «Светлана» обнаружил дым неизвестного судна слева по носу. Почти сразу об этом дыме, замеченном уже с шара, пришла телеграмма с «Урала», а следом и депеша с «Орла» с приказом произвести разведку, но в случае появления японских крейсеров в бой не ввязываться.

Быстро набирая ход, «Светлана» пошел на сближение и вскоре выяснил, что это норвежский пароход «Браск» в 6380 тонн, следовавший в Кобе с Марианских островов, где судно бункеровалось после перехода от Сан-Франциско до Гуама. На нем, кроме прочих грузов, были найдены емкости с пикриновой кислотой американского производства, хлопок и целлюлоза. Под эскортом «Светланы» контрабандист проследовал к эскадре для решения его участи. Поскольку угля на норвежце было мало, а пополнить его запасы на такой зыби, нечего было и думать, решили пароход топить. С большими трудностями свезли его экипаж на «Бетак», оказавшийся рядом, и взорвали пироксилиновые патроны в машинном отделении. Хлопок и целлюлозу подожгли, оставив тонущее и горящее судно дрейфовать по ветру.

В половине первого часа пополудни с «Богатыря», оказавшегося в тот момент единственным в завесе, снова обнаружили впереди по курсу дым судна. Сообщив о нем на эскадру, начали сближение. Дым медленно смещался с правого борта на левый, явно двигаясь поперек курса крейсера. Довольно быстро посланный на площадку верхнего марса на фок-мачте матрос сообщил, что видит большой однотрубный пароход, идущий на северо-восток.

Спустя час выстрелом под нос «Богатырь» уже остановил упорно игнорировавший как флажный сигнал, приказывавший остановиться и не пользоваться радио, так и морзянку ратьера пароход «Мирандо». Характерная окраска и зеленая труба говорили о том, что судно принадлежит так называемой зеленотрубной Англо-Японской пароходной компании. При его осмотре быстро стало ясно, что капитану было что скрывать.

Следуя в Йокосуку из Сингапура, он вез тридцать 37-миллиметровых автоматических пушек системы Максима, двадцать шесть 76-миллиметровых скорострельных пушек, двенадцать шестидюймовок производства фирмы «Армстронга», боеприпасы к этим, а также восьмидюймовым орудиям, паровые электрические машины, взрывчатку, стальной прокат и броневые плиты различной толщины, в том числе сложной конфигурации.

Осмотр угольных ям и механизмов парохода показал, что судно может следовать с эскадрой как минимум еще пять или шесть дней. Поскольку погода продолжала улучшаться, были шансы, что уголь удастся принять прямо в море, если до этого не успеют достигнуть подходящей бухты. Столь ценный приз поставили в середину колонны трофейных пароходов, полностью заменив английский экипаж своим.

Тем временем спокойная обстановка и надежно контролируемая флотом зона радиусом более сорока миль, просматриваемая с шара, еще до полудня позволили организовать совещание флагманов на борту «Орла». План дальнейших действий, в случае успешного нападения на Осакский залив, был в общих чертах продуман еще во Владивостоке, потом доработан на Цусиме и снова дополнен после стоянки у пролива Хойо и у Кобе. Но требовалось окончательно уточнить некоторые моменты с учетом последних идей по организации отвлекающей операции, а также технического состояния кораблей и расхода угля, воды и боезапаса после всех боев трех последних дней.

Ключевая идея дальнейших действий, как обычно, заключалась в том, чтобы обеспечивать для флота оперирование исключительно в обход крупных сил японцев, уходя от серьезного боя. Для этого первоначальными планами предусматривалось отвлечение противника только уходящими к Курильским островам захваченными пароходами, охраняемыми пароходом-крейсером. Этим предполагалось вынудить противника начать активные крупномасштабные мероприятия для перехвата наших эскадр в северных водах. Обозу рекомендовалось только обозначить свое продвижение к Курильским островам, а потом переждать их в океане и лишь потом прорываться во Владивосток.

Однако появились сомнения, что Главная Квартира в Токио клюнет на этот повторяющийся фокус. Для правдоподобности необходимо было совершить обманный выпад в направлении очень чувствительной для японцев точки значительными силами. Причем очень убедительный выпад, способный привести в немедленное движение все боеспособные отряды противника и увести их в ложном направлении. Никакими изначальными планами это не предусматривалось, поскольку предполагало разделение флота, что при условии значительного снижения боеспособности превращало обе получающиеся эскадры в заведомо слабые, обреченные на поражение в случае столкновения с японцами. Но теперь необходимость именно таких действий диктовалась не только желанием не допустить тяжелых повреждений наиболее современной и боеспособной части кораблей, с исправлением которых были очень серьезные трудности, но и резким снижением ходовых качеств только одного из эскадренных броненосцев.

Старичок «Николай I» хотя и не пострадал от огня береговых батарей, но от подрыва парохода под своим бортом и последовавшей посадки на мель до сих пор не оправился. Он не мог держать предписанный эскадренный ход в одиннадцать узлов и плохо слушался руля. В результате касания грунта была смята и сорвана медная обшивка подводной части в носу, а от удара о борт взорвавшегося парохода еще и по левому борту. Часть забортной арматуры, как показал осмотр водолазами у Вакаямы, оказалась забита илом и песком, что серьезно осложняло работу машинной команды и в итоге существенно снизило максимальную скорость, одновременно повысив расход угля и воды для котлов.

Работы по креплению медных листов и очистке отверстий, наспех проведенные на рейде японского порта, не могли решить проблемы полностью. Окончательно устранить все это можно было только в сухом доке, во Владивостоке, так же, как и исправить повреждения в главных механизмах.

Теоретически, на пределе технических возможностей, японцы могли уже успеть встретить нас. Однако ни передовых дозоров, ни радиообмена, ни других признаков их скорого появления до сих пор обнаружено не было. Где сейчас находится японский флот, никто не знал. В том, что действия «Авроры» имели только отвлекающий характер, они уже наверняка убедились. Что теперь будут «землю носом рыть», чтобы поквитаться сразу и за Симоносеки, и за Осаку с Кобе, тоже сомнений не было. Но где попытаются перехватить, просчитать было невозможно.

В то, что пошли за нами в Тихий океан, оставив в покое Цусиму, уже не верилось. К тому же этот остров для самураев тоже как кость в горле. А океан большой. Где там нас искать? Гораздо проще отловить на подходе к базам, оставаясь в Японском море и раскинув дозорные сети.

В свете всего этого шальная идея капитана второго ранга Левицкого идеально вписывалась в оптимальный план дальнейших действий. Поскольку теперь разделить флот на две группы было необходимо, появлялась возможность провести полноценную отвлекающую операцию. Кандидаты в отвлекающий отряд уже были предварительно подобраны.

Так как отправлять один броненосец с ненадежными машинами через Курильские проливы попахивало авантюрой, ему в прикрытие решили выделить «Наварин», также нуждавшийся в заводском ремонте по механической части. Все-таки постоянное нахождение в составе дозорного отряда, пока весь остальной флот чинился после перехода, даром для него не прошло. Попутно оба устаревших броненосца должны были эскортировать трофейные пароходы.

Таким образом, отправляемая северным маршрутом «делегация» уже изначально набиралась весьма представительная. Именно это и натолкнуло командира «Жемчуга» на мысль использовать «эрзац-флот» для обмана японцев. Эту идею он высказал Небогатову, сразу ее одобрившему и вместе со своим штабом доработавшему до первичного плана операции.

Поскольку после окончания первой фазы штурма Осакского залива у второго броненосного отряда было несколько сравнительно спокойных часов, удалось прикинуть в общих чертах маршруты и скорости движения, предполагаемый расход угля и некоторые резервные варианты, а также определить минимально необходимые силы для успешного проведения демонстрации без серьезного ослабления действующего флота.

Почти семичасовой внеплановый угольный аврал, проведенный старыми броненосцами в Вакаяме, расширял возможности для маневра и делал все мероприятие реализуемым, по крайней мере с технической точки зрения. Если обойдется без неожиданностей, имелся даже запас угля на три дня для ожидания подходящей погоды у Курильских проливов. Сначала было мнение отрядить вместе с броненосцами еще и «Светлану», пострадавшую в бою с батареями у пролива Китан. Но поскольку серьезных подводных пробоин у крейсера не было, а остальное удалось надежно заделать, его оставили при главных силах. По окончательному плану, отдельная штурмовая группа, сопровождавшая «Николая I» и возглавляемая контр-адмиралом Небогатовым, называлась вторым боевым отрядом. Еще до заката она должна была повернуть на восток и следовать вдоль японского побережья, держась мористее основных судоходных путей, проходящих в этом районе.

На первом этапе предписывалось скрытно совершить переход в район острова Миякесима, лежащего южнее входа в Токийский залив. Обогнув его с юга, к рассвету 10 июля, Небогатов должен был разделиться и большей частью своих сил атаковать дозорные суда непосредственно у залива, после чего произвести бомбардировку укреплений пролива Урага, ведущего в Токийский залив. Для осуществления этой операции дополнительно к двум старым эскадренным броненосцам выделялись еще крейсера «Урал», «Жемчуг» и отряд истребителей капитана второго ранга Андржиевского, успевшие принять больше угля. Крейсера имели задачу, кроме охраны трофейных пароходов, перехватывать все встречные суда, обеспечивая максимальную скрытность выдвижения. При этом им предписывалось действовать решительно, но аккуратно. Чтобы не вызвать дипломатических осложнений.

В ходе набега на укрепления Ураги оба броненосца, «Жемчуг» и миноносцы, действуя в непосредственной близости от берега, должны были спровоцировать японские форты на открытие огня. После чего немедленно выходить из-под обстрела и далее бить по уже выявленным позициям с больших дистанций, не ввязываясь в артиллерийские дуэли с батареями, имеющими превосходство в дальнобойности орудий.

Тем временем обоз, охраняемый крейсером-аэростатоносцем, усердно дымя за горизонтом вне зоны видимости, вместе с аэростатом «Урала» должен был убедить японцев в том, что главные силы русского флота тоже здесь и готовятся к штурму. Перехват возможно большего числа судов, как у самого Токийского залива, так и севернее его, на основных судоходных путях, идущих из Америки по дуге большого круга, считался попутной задачей. Главной целью группы было заставить противника поверить в присутствие в этом районе всего флота. В случае успеха действия Небогатова могли оттянуть все японские быстроходные корабли на север и обеспечить Рожественскому с остальными силами спокойный прорыв обратно на Цусиму южнее Кюсю, с возможностью нанести мощный удар по главным коммуникациям между портами западного побережья Японии и оккупированной частью Китая и Кореи.

Пока досматривали «Мирандо», главные силы почти догнали свою разведку. Флот миновал большую судоходную дорогу, шедшую от южной оконечности Кюсю к портам Токийского и Осакского заливов. Совещание флагманов к этому времени закончилось, и старшие командиры вернулись на свои корабли. По сигналу с «Орла» начали перестроение из единой походной колонны в два отдельных отряда.

Хотя японские берега уже пропали из вида за кормой, никакой погони не было. В это время с шара обнаружили еще два дыма на горизонте: один на юго-востоке, а второй почти строго на юге. Наведенные на них «Светлана» и «Жемчуг» через три часа вернулись, сообщив о потоплении двух японских пароходов. Причем на одном из них, перехваченном «Светланой» и называвшемся «Меюси-Мару», обнаружили наконец новый морской телеграфный код, а также сигнальную книгу. Правда, узнали об этом уже ночью, когда добычу изучили штабные специалисты. На самой «Светлане» переводчиков с японского нужной квалификации не имелось. Оба парохода быстро потопили, сняв экипажи.

Когда в 17:40 крейсера вернулись, флот уже закончил перестроение и обе группы начали расходиться в разные стороны. До наступления темноты Небогатов успел перехватить еще один японский пароход, шедший из Хакотдате в Модзи и ничего не знавший о событиях последних дней.

Вскоре после разделения сил встретили французское судно «Де-Грасс» с грузом шерсти, направлявшееся из Сиднея в Осаку. Пароход остановился по первому же требованию, и досмотровая партия со «Светланы» спокойно поднялась на его палубу. В трюмах были также ткацкие станки и немного растительного масла.

Контрабандным груз не являлся, но француз застал эскадру в неподходящий момент. Еще не совсем стемнело, и дымы с верхушками мачт уходящего на восток отряда Небогатова были хорошо видны. Отпускать его было нельзя. Извинившись перед капитаном и сославшись на военную необходимость, «Де-Грасс» поставили в хвост эскадры, обещав отпустить через пару дней, компенсировав перерасход угля и прочие издержки.

Глава 15

Из показаний японских моряков и офицеров, попавших в плен в ходе боев у Симоносеки и Осаки, а также во время тихоокеанского рейда русской эскадры

Командование крепости Юра, отвечавшее за оборону Осакского залива и подходов к Внутреннему Японскому морю со стороны Тихого океана, было поднято по тревоге к полудню 5 июля 1905 года. В связи с прорывом русского флота в Тихий океан через пролив Канмон и разорением портов Симоносеки и Модзи в этом проливе оно усиленно готовилось к отражению возможного нападения.

Ночная навигация в проливе Кии была запрещена полностью. Не успевшие войти в него суда отправлялись на стоянку Гобо, плохо защищенную от шедших с океана волн, или в бухту Юра. Все крупные пароходы с рейда Вакаяма, а также только что пришедшие с моря и изменившие маршрут из-за тревоги суда были без досмотра срочно переведены в Кобе или Осаку еще до темноты. Однако полученные затем известия, что русские уходят к югу, несколько сбили общий накал страстей, и почти все вернулось в обычное русло. Хотя у входа в пролив Кии все еще соблюдались все меры светомаскировки и усиленного несения наблюдательной береговой службы, чиновники начали думать, как минимизировать ущерб от временного простоя портов и судов.

Уже к вечеру 6 июля несколько иностранных пароходов, направлявшихся как во внутреннее море, так и в Осакский залив, были по всем правилам поставлены в таможенный отстойник до утра следующего дня, пока не возобновиться навигация в проливах Китан и Наруто, являвшихся входными воротами Осакского залива и Харимского моря.

Несмотря на постоянно передаваемый по радио приказ о прекращении судоходства и принятые меры, с океана продолжали прибывать пароходы, не имевшие радио и не знавшие об объявлении тревоги. Чтобы дать им безопасное укрытие до прояснения обстановки, всех пропускали до Вакаямы, а после таможенных формальностей и в залив.

Порты перешли на работу в авральном режиме. В Вакаяме начали освещать пристани для круглосуточной обработки грузов, чего уже давно не делалось. До этого все ночные работы сводились лишь к необходимому минимуму и проводились только при свете керосиновых фонарей и небольших костров, прикрытых со стороны моря.

Вся береговая оборона по-прежнему держалась в состоянии повышенной готовности. Правда, сил для развертывания достаточно плотных дозорных линий на дальних подступах не было. Пришлось ограничиться катерными дозорами непосредственно у проливов Китан и Наруто, усиленными брандвахтенным пароходом с рейда Вакаямы.

Очень активное участие в приготовлениях к отражению возможной атаки принимал командир брандвахты пролива Китан капитан-лейтенант Ямасита. За годы службы на этом месте он хорошо познакомился со многими артиллерийскими офицерами с батарей как с острова Токушима, под скалистым берегом которого стоял его пароход, так и с укрепленного района Юра. После объявления тревоги он передал по инстанциям свой план взаимодействия морских и армейских сил в обороне пролива Кии и Осакского залива. Но этот план даже не рассматривался в штабе крепости Юра, где были уверены в несокрушимости фортов или, возможно, в том, что русские после штурма Канмона просто не решатся напасть на столь мощную крепость без ремонта своих кораблей в базе.

Но неугомонный Ямасита навестил командиров батарей и других офицеров обоих укрепленных районов, а также начальника рейда Вакаяма и всех командиров миноносцев, пригласив их на свой пароход. Там они долго совещались, обсуждая последние секретные директивы, полученные из Морского Генерального Штаба, учитывавшие недостатки береговой обороны, проявившиеся в ходе обороны Майдзуру. Ничего подобного у артиллеристов с фортов, подчинявшихся армейскому командованию, еще не было, поэтому совещание оказалось весьма полезным для них, а авторитет командира брандвахты заметно вырос.

Все единодушно сошлись во мнении о необходимости тщательной маскировки позиций, чтобы иметь возможность заманить более «длиннорукого» врага в уже пристрелянные секторы под свои снаряды. Также решили соорудить над орудийными двориками навесы из жердей и толстых досок для защиты от шрапнели. Гаубичные батареи защитить таким способом не представлялось возможным, а для всех остальных еще предстояло заготовить материал, причем это нужно было сделать срочно. С этим согласились все, решив для ускорения дела нанять людей и купить все необходимое на свои личные средства.

Далее на этом совещании, явившемся, по сути, первым в истории общим собранием командования сил сухопутного и морского ведомств, участвующих в обеспечении безопасности важного промышленно-портового района, удалось разработать несколько схем взаимодействия батарей районов Юра, Тамагошима и Када между собой и имевшимися небольшими миноносными силами, чего раньше вообще не было. Было организовано патрулирование прилегавших к проливам вод портовыми катерами и реквизированными в Вакаяме небольшими пароходами.

Гражданские экипажи мобилизованных каботажников, только что оснащенных станциями беспроволочного телеграфа, заменили новыми из моряков, готовившихся принять новые истребители, достраивавшиеся в Кобе и Осаке.

Их планировалось выслать в дальние дозоры к югу сразу после освоения экипажами, то есть дня через два-три. Но сделать этого не успели. Когда начался штурм, они рассредоточились вдоль побережья залива, ведя постоянное наблюдение за всеми передвижениями противника и готовясь к ночной атаке. В течение всего дня активно препятствовали радиообмену, но из-за этого и сами не смогли согласовать своих действий.

Совместную атаку попытались предпринять только «Ушура-Мару» и «Сацуи-Мару», связавшиеся друг с другом при помощи нарочных, отправленных берегом. Но когда они вышли в район, где весь день наблюдался русский аэростат, там никого уже не было. Еще три дозорных судна появились там с разными промежутками времени в течение ночи.

Причем одно из них, «Орегон-Мару», даже выстрелило торпедой державшиеся в виду друг друга и обменивавшихся световыми сигналами «Ушиура-Мару» и «Кору-Мару». Эту торпеду, прошедшую между судами, хорошо видели с них обоих, но к этому времени уже опознали приближавшееся судно как свое, поэтому огня не открывали.

Для организации надежной связи с берегом и миноносцами на дозорных пароходах и катерах, так же как и на всех батареях, были организованы усиленные сигнальные вахты, для укомплектования которых окончательно раздергали формирующиеся экипажи строившихся в Кобе миноносцев. Кроме того, были согласованы основные и резервные опознавательные сигналы для ночи и плохой видимости и несколько запасных способов связи при помощи сигнальных фонарей, прожекторов и ракет различного цвета. Все запасы осветительных ракет выгребли из арсеналов и развезли по сигнальным постам и дозорным судам.

Всем корабельным и береговым станциям беспроволочного телеграфа предписывалось для передачи сведений о противнике использовать новую телеграфную азбуку, только что введенную в употребление. Согласно распространенной уже после нападения на Цусиму инструкции главного специалиста Морского Генерального Штаба по радиосвязи капитана первого ранга Тонами, разработавшего ее, считалось, что старую, используемую с самого начала войны, русские уже могут разбирать. Ее рекомендовалось применять только для дезинформации противника.

Но низкая квалификация личного состава, обслуживающего аппаратуру, не позволяла это осуществить. Мобилизованные буквально неделю назад гражданские телеграфисты еще путались в собственных позывных. К тому же без предварительной детальной проработки это могло вызвать путаницу в донесениях.

В бухте под северным берегом Токушимы оборудовали запасную якорную стоянку и соединили ее телефонной линией с укрепленным районом Тамагошима. Оттуда планировалось проложить телефонные линии на запад через пролив Китан и на восток до мыса Арида, для упрощения связи между штабами районов Юра, Тамагошима и Када. Но сделать этого уже не успели.

Около двух часов ночи 7 июля сигнальным постом на острове Исима у западного берега входа в пролив Кии был обнаружен большой пароход, потерпевший аварию на отмели у его северной оконечности. Почти сразу появился еще один. Сообщение об этом по телеграфу быстро пришло в штаб в Осаке и на все укрепленные районы, стерегущие вход в залив и во внутреннее море.

На Исиму отправили приказ: «Немедленно осмотреть аварийное судно и принять меры по контролю за передвижениями второго парохода». Но состояние моря и запрет на включение ночных навигационных огней не позволили сделать это. Вскоре на аварийном пароходе взорвался котел, и он окончательно затонул, а его экипаж перебрался на большой двухтрубный транспорт, державшийся рядом. Этот пароход в ответ на запрос с сигнального поста передал, что будет ждать шлюпку с лоцманом в проливе утром, после чего погасил огни. Где он сейчас, никто сказать не мог.

Хотя возле Исимы кроме этих двух вполне обычных судов больше не было обнаружено никого, в штабе крепости Юра решили действовать, исходя из самых худших вариантов дальнейшего развития ситуации. Расчеты береговых орудий заняли свои места по боевой тревоге, а экипажи миноносцев и патрульных судов были дополнительно проинструктированы на предмет ответственности лично перед императором.

Скоро пришло известие, что потерпевшее аварию судно было обычным американским коммерческим пароходом, назвавшимся «Лизкомбей», а второе – английским «Нефертити». Оба шли в Осаку. В портовой конторе, хотя и с большой задержкой из-за позднего времени, подтвердили, что прибытие парохода «Нефертити» ожидается. А про «Лизком-бей» ничего не знали. Но вполне возможно, этот пароход хотел только временно укрыться в заливе и имел другой порт назначения.

В штабе крепости Юра собирались уже объявить отбой тревоги, но неугомонный Ямасита, несмотря на глубокую ночь, снова связался с портовой конторой и выяснил, что «Нефертити» действительно ждали в Осаке. Но по справочнику Ллойда это однотрубный четырехмачтовый пароход с прямым форштевнем и возвышенным баком и ютом и небольшой надстройкой, а тот, что снял людей с затонувшего судна, имел две трубы и три мачты, развитую надстройку в средней части корпуса и клиперский форштевень. По описанию он походил на один из русских вспомогательных крейсеров.

Сразу после получения этого сообщения в дозоры дополнительно отправили все, что только удалось найти. Одновременно было начато сосредоточение миноносцев под северным берегом Токушимы, в непосредственной близости от входного канала в Осакский залив. Кроме дежуривших у брандвахты трех кораблей третьего отряда миноносцев, туда же перешли и четыре давно устаревших и списанных, но вынужденно восстановленных, небольших прибрежных миноносца с номерами от единицы, до четверки на бортах, до получения приказа на сбор охранявших рейд Вакаямы.

Миноносцы, по плану обороны, действуя совместно с брандвахтенным пароходом «Тада-Мару», имевшим минный аппарат в корме, должны были своими атаками поддержать батареи, не позволяя русским спокойно расстреливать их. Командование миноносцами взял на себя Ямасита, как старший на рейде, объявив свой «Тада-Мару» флагманским кораблем сводной минной флотилии.

Хотя избежать накладок и путаницы все же не удалось, усиление дозоров успели провести достаточно быстро, несмотря на предрассветную темноту и запрет на световую сигнализацию и использование радио. Это позволило своевременно обнаружить приближавшиеся в начинавшем редеть утреннем тумане к входному каналу русские корабли и сразу открыть по ним огонь, хотя они появились совсем не с той стороны, откуда их ждали.

Поначалу казалось, что отбиться все же удастся, особенно когда рвущиеся в залив отряды истребителей и крейсеров под Андреевским флагом были вынуждены развернуться, рассыпав строй и начав разбегаться в разные стороны, не выдержав интенсивного обстрела. Часть из них скоро вообще потеряли из вида с берега. Возможно, они затонули от полученных повреждений, так как огонь фортов был очень точным.

Однако довольно быстро начало сказываться подавляющее превосходство русских кораблей, вооруженных современной скорострельной артиллерией, над устаревшими, медлительными береговыми орудиями, кучно стоявшими на открытых позициях. Японские пушки стреляли все хуже и реже, а русские – наоборот, все точнее. Сравнительно небольшие дистанции позволяли противнику в полной мере использовать высокую скорострельность своих орудий, без ущерба для прицельности. К тому же ужасающие потери в людях на открытых позициях наносила постоянно сыпавшаяся на форты шрапнель. Это было вдвойне обидно, учитывая, что материал для навесов уже был завезен и для завершения работ не хватило всего двух-трех дней.

В критический момент боя Ямасита двинулся в атаку на русские броненосцы, которые, как он знал по сообщениям с батарей, только что развернулись на очередной боевой галс и двигались на запад. Он рассчитывал перехватить их прямо напротив пролива Китан и, воспользовавшись резко ухудшившейся из-за дыма и тумана видимостью, успеть сблизиться на дистанцию минного выстрела. Однако, едва дав ход, вся миноносная колонна чуть не выкатилась прямо под форштевни трех русских истребителей, а сразу за ними еще и двух крейсеров, большим ходом неожиданно форсировавших пролив, несмотря на огонь батарей. Головной крейсер сильно горел, но шел быстро и все время стрелял.

О них никаких сообщений с уже разбитых укреплений западной оконечности Токушимы не поступало, поэтому атаковать не успели. Истребители русских в дыму быстро пропали из вида, и куда они направились, никто не знал. А крейсера, пройдя пролив, начали ворочать вправо, обходя Токушиму с севера, стремясь, вероятно, выйти в тыл к батареям.

С них, похоже, не видели отряда Ямаситы, укрывавшийся под самым берегом, продолжая бить по острову. «Тада-Мару» выпустил торпеду по второму в колонне крейсеру, но промахнулся. Шедший следом миноносец № 15 также выпустил торпеду по второму крейсеру, но тоже не попал. Эти минные выстрелы, скорее всего, как и сами торпеды, также остались незамеченными, поскольку русские по-прежнему не меняли ни курса, ни целей, уже начав удаляться.

Стремительно разминувшись с истребителями и крейсерами под прикрытием дыма пожаров на укреплениях Токушимы, Ямасита продолжил атаку на русские броненосцы, укрываясь уже в их дыму, загоняемом ветром в пролив. Все вышло, как он и рассчитывал. Брошенные вперед старые миноносцы отвлекли на себя внимание головного русского крейсера, сумев сблизиться на дистанцию торпедного залпа, потеряв всего один корабль. Хотя все их торпеды прошли мимо, по вспышкам ответного огня в серой клубящейся мути удалось точнее определить место и численность остальных кораблей атакуемой колонны, скоро ставших видимыми во мгле и дыму.

Воспользовавшись этим, Ямасита еще успел отдать все необходимые распоряжения для максимально эффективного боевого развертывания третьего отряда миноносцев. Расчет минного аппарата тем временем спешно готовил запасную торпеду к зарядке, надеясь успеть израсходовать и ее, но увы. Вся мощь русских броненосных колонн обрушилась на старый «Тадо-Мару», возглавлявший вторую волну миноносцев. Он был быстро разбит и горел. Потом взорвалась так и не заряженная торпеда, вызвав детонацию еще одной запасной, и пароход затонул на мелководье, под самым берегом. Остатки экипажа перебрались на Токушиму, укрывшись у небольшого болота, занимавшего почти всю низину между центральным плато и пологой возвышенностью на западной оконечности, где была одна из батарей, охранявших проход, теперь полностью разбитая.

Однако гибель корабля капитан-лейтенанта Ямасита вместе со своим командиром позволила шедшим следом за ним миноносцам № 55, 54 и 15 беспрепятственно выпустить мины, затем благополучно развернуться и уйти обратно в пролив, снова избежав встречи с маневрировавшими северо-восточнее него крейсерами.

По наблюдениям с берега было отмечено торпедное попадание в середину корпуса третьего в ближайшей русской колонне броненосца. Кроме того, эта атака вызвала большое замешательство в рядах противника, вынужденного уклоняться от торпед и от залпов с фортов. Русские окончательно сломали строй и в беспорядке начали отступление к югу. Их огонь сразу утратил свою убойную силу.

Получив передышку от невероятно губительного обстрела с моря, береговые батареи ожили и активно бомбардировали откатывающиеся броненосцы, добившись попаданий во многие из них. В ходе дальнейших перестрелок удалось нанести еще несколько повреждений, но это уже не могло изменить общую ситуацию.

Уйдя к югу и выйдя из секторов обстрела японских пушек, довольно быстро русские смогли навести порядок в своих колоннах и приступили к методичному расстрелу батарей с недосягаемых для японцев дистанций. Точность огня теперь обеспечивалась корректировкой с аэростата. Он был поднят над одним из больших пароходов, державшихся все время рядом с броненосными отрядами. Противопоставить этому расстрелу японцам было уже нечего. В самом заливе никакой обороны не было. Слишком быстро прорвавшиеся туда русские истребители не позволили приступить к минированию фарватеров, ведущих к портам, или блокировать их затоплением подходящих судов. Единственное, что успели сделать, это частично снять или уничтожить обвеховку на фарватерах Наико и Адзигава, осложнив навигацию в довольно мелководном районе, примыкающем непосредственно к Осаке.

Вызванные еще накануне из Химедзи для усиления гарнизонов Осаки и Кобе войска так и не успели добраться до мест назначения из-за повреждения железнодорожного полотна огнем с русского миноносца, сразу блокировавшего пролив Акаси, где железная дорога проходила по самому берегу. Брошенный на прорыв воинский эшелон был разбит огнем еще трех миноносцев, форсировавших пролив и углубившихся в Харимское море. Понесшая потери пехота только с легким вооружением была вынуждена проделать весь оставшийся путь пешком, естественно, не успев к началу высадки.

В последующих атаках удалось отбить уже полностью сожженную и разрушенную железнодорожную станцию Кобе и судостроительный завод, также объятый пламенем, но до Осаки подкрепления из Химедзи так и не добрались. Командиры пехотных полков действовали по своему усмотрению, не имея возможности координировать атаки с другими частями гарнизонов и ополченцами из-за неработающего телеграфа в Кобе и многочисленных пожаров. Плотный огонь корабельных орудий с прямой наводки буквально выкашивал пытавшиеся атаковать части, а своей артиллерии не имелось вовсе. Значительная часть старого города в ходе боев быстро сгорела.

Кобе русские покинули довольно быстро. Трофеями японцев стали только брошенные вышедшие из строя и взорванные пулеметы. Перед уходом пехота и моряки с русских кораблей успели уничтожить почти все оборудование верфи «Кавасаки» и строившиеся там корабли. Достраивавшиеся на плаву суда также были уничтожены, включая почти готовые истребители и обе подводные лодки. От начавшихся неконтролируемых пожаров, охвативших большую часть портового района, сильно пострадали мастерские и склады.

В огне сгорели или пришли в негодность почти все запасенные для работ материалы и огромное количество грузов. Акватория порта, фарватеры и внешний рейд оказались перегорожены затонувшими и горящими судами. Использование порта по прямому назначению на неопределенное время стало совершенно невозможно.

В Осаке русские высадились, в первую очередь, на угольной пристани и набережной Дайроку, откуда начали быстро продвигаться в сторону арсенала и верфи «Осака Айрон Уоркс». Судостроительный завод был захвачен ими очень быстро, после чего там сразу же загремели взрывы и начался сильный пожар, уничтоживший в итоге все деревянные строения и леса вокруг строившихся кораблей, приведя в негодность уже собранные на стапелях конструкции. Все, что было в достройке на плаву, было подорвано и утоплено прямо у стенок.

Немногочисленные части территориальных войск в порту не смогли его отстоять и были быстро оттеснены в город, почти потеряв боеспособность. Ополченцы просто не успели отмобилизоваться и также не смогли воспрепятствовать дальнейшему продвижению русской пехоты. Возникшая сильная паника среди населения практически парализовала передвижения по улицам, но телеграфная и телефонная связь в пределах города действовала.

Благодаря этому удалось выяснить, что противник крупными силами с тяжелым вооружением продвигается к арсеналу. Там имелись охранные части из состава территориальных войск. Но, учитывая численность нападавших, их было явно недостаточно. Поэтому именно туда и направили вступившие вскоре в город первые пехотные колонны.

Но гарнизон арсенала, вопреки ожиданиям, смог сдержать наступление до тех пор, пока в порт не пришел второй русский бронепалубный крейсер. К этому времени с большого русского парохода, ошвартовавшегося у набережной, на берег сошло не менее полнокровного полка пехоты с пушками и пулеметами. Получив подавляющее превосходство, русские смяли все заслоны и были остановлены только контратакой подошедших от Амагасаки армейских частей, сумевших на время отрезать противника от порта.

Расквартированные в районах Амагасаки и Сакаи два полка резервных войск и дивизион гаубичной артиллерии успели почти вовремя. Хотя предотвратить захват порта и его мастерских они не смогли, их передовые роты очень своевременно усилили почти полностью полегшую непосредственную охрану осакского арсенала. Будучи расквартированной в казармах старого замка, буквально за оградой заводских корпусов, эта охрана смогла занять оборону и отразить первый натиск. Но после того как русские развернули полевую артиллерию и ввели в бой пулеметы, шансов удержаться у них не было. Только подошедшие форсированным маршем войска не позволили противнику овладеть всей территорией арсенала и закрепиться в цехах.

Несмотря на большие потери от огня с кораблей еще на этапе выдвижения к району боя, эти полки постоянными атаками почти выбили русских за реку О. Но, поскольку противник имел в своем распоряжении полевую артиллерию и пулеметы, а японские гаубицы сильно отстали от пехоты, потери в атаках были просто огромными. Это вынудило взять передышку и начать перегруппировку с подтягиванием отставших колонн.

Воспользовавшись этим, русские взорвали часть строений на территории арсенала, что спровоцировало спонтанную атаку остатков передовых рот и охранного батальона, тут же поддержанную вторыми эшелонами. Русские дрогнули и отступили, но сбросить неожиданно многочисленный и хорошо вооруженный десант в море сил все же не хватило.

Ожесточенные бои в Осаке продолжались до самого вечера. Прибывавшие также и от Сакаи японские войска тут же бросались в бой. При этом от огня японской осадной и гаубичной артиллерии русские лишились почти всех своих пушек, свезенных на берег. Часть их войск бежала, бросая оружие. В развалинах цехов позже нашли более трех десятков исправных и заряженных русских винтовок.

Хотя ценой огромных потерь удалось отбить большую часть арсенала, разрушения были серьезными, а литейный цех вообще сровняли с землей вместе со всем, что там было. К тому же устье реки Ойодо и рейд самого порта были плотно перекрыты уничтоженными пароходами и вспомогательными плавсредствами. Русские полевые пушки расстреливали все, что видели на реке прямо с набережных. Оба фарватера забаррикадированы затопленными на них судами.

Остатки береговой обороны Осакского залива тоже не могли ничего противопоставить натиску противника. Единственное, что удалось организовать, это отправить все брандвахтенные, а также коммерческие пароходы, реквизированные вдоль побережья, расходящимися курсами к югу из пролива Кии, с приказом разворачивать всех, кого встретят, на запад или восток. Такие же инструкции получили и сигнальные посты, располагавшиеся на подходах к заливу со стороны тихоокеанского побережья Японии.

К этому времени капитальные оборонительные сооружения на входе в Осакский залив уже пали и горели. Последним приказом штаба крепости Юра, переданным по все еще действовавшему телеграфу в половине четвертого часа дня всей береговой обороне проливов Китан, Наруто, Акеси и Кии, предписывалось организовать оповещение приближавшихся судов о вторжении русского флота в Осакский залив. Предполагалась возможность дальнейшего продвижения вражеского флота на запад через проливы Акаси и Наруто, поскольку там были замечены не только миноносцы, но и крупные корабли. После этого любая связь со штабом прекратилась. Позже выяснилось, что командный пункт, где он находился, был разрушен взрывом порохового погреба, вызванным непрекращавшимся пожаром. Все офицеры, находившиеся там, погибли.

Поскольку остановить Рожественского было уже нечем, из Главной Квартиры в Токио отдали распоряжение собрать имевшиеся в этих водах японские и иностранные суда и отвести их на безопасные стоянки. Судоходство вдоль тихоокеанского побережья следовало прекратить, включая все Внутреннее Японское море, в восточной части которого были атакованы порт Аиои и бухта Ако, а всем, еще оставшимся на плаву, укрыться под защитой укреплений района Куре и в Токийском заливе.

Но исполнить это распоряжение в районе Осакского залива оказалось уже некому. С падением крепости Юра рухнуло все централизованное управление. Отправленные из Куре и Хиросимы вспомогательные крейсера и другие немногочисленные силы флота смогли добраться до захваченного противником района только к утру следующего дня.

К этому времени волна откатывающихся на запад скрывающихся под берегом и в проливах между островами и островками судов всех размеров, как японских, так и иностранных, неся потери в навигационных авариях уже без участия противника, миновала море Мизушима, разминувшись со своими защитниками.

Сам Осакский залив к утру тоже опустел. В его северо-восточной части в огромном количестве чернели обгоревшие остовы уничтоженных судов. В Кобе и Осаке все еще вставали дымные столбы многочисленных пожаров, а рыбаки и мелкие перевозчики, всегда сновавшие в этих водах с первыми лучами солнца, опасались выходить в море. С сигнальных постов южной части пролива Кии сообщали, что видят многочисленные дымы. Русский флот уходил в океан.

Нормальные герои всегда идут в обход

А в Тихом океане зыбь не та!

Спросите тех, кто там ходил на миноносцах!

Там и без шторма даже «мертвая» волна

Мотает, словно шлюпки броненосцы!

Слова из песни

Глава 1

Тем временем «Аврора» к рассвету шестого июля уже обогнула с юга остров Кюсю. Расставшись с флотом накануне вечером, Егорьев начал свой рейд с набега на залив Саэки. Крупных судов там обнаружено не было, а пароходов вообще было только два, и те не более трехсот тонн водоизмещения, жавшихся к самому берегу в глубине залива. Вяло обстреляв скопление парусников и оба эти судна, крейсер покинул залив. По причине непривлекательности целей использовали только остаток старых, непереснаряженных снарядов, да и то в весьма ограниченном количестве.

Выйдя в Тихий океан, взяли курс на юг-юго-восток, начав удаляться от берега. Ход увеличили до четырнадцати узлов. Вскоре обнаружили большое парусное судно, шедшее встречным курсом с правого борта. Передали фонарем приказ остановиться, но оно повернуло к берегу. Немедленно двинулись на перехват и скоро выстрелом под нос остановили шведский трехмачтовый барк «Гетеборг», направлявшийся в Модзи с грузом угля и машинного масла. Поскольку до берега было не более пяти миль и море позволяло прогулки на веслах, экипаж был высажен в шлюпки, а судно подожжено, после чего «Аврора» повернула на юго-восток, где на горизонте показалась группа дымов.

До наступления темноты выяснить, кому они принадлежали, не удалось, но уже ночью справа по курсу были обнаружены вспышки фонаря, явно передававшего какой-то сигнал. Прочитать морзянку не удалось. Получалось что-то невнятное. Осторожно двинувшись на сближение, вскоре обнаружили огни неизвестного судна. Обойдя его по кругу, никого более не обнаружили и решили повторить виденный недавно сигнал, показав его незнакомцу.

Пароход сразу откликнулся, моргнув тремя короткими вспышками, и пошел к крейсеру. «Аврора» довернула навстречу, держа малый ход и приготовив орудия к бою. Когда корабли разделяло уже менее полукабельтова, с мостика крейсера через мегафон по-английски приказали лечь в дрейф, выключить все огни и не пользоваться радио.

На встречном пароходе все исполнили неукоснительно, почти сразу ответив на ломаном английском, что являются японским армейским транспортом «Кума-Мару» и следуют в Хиросиму. Это сообщение тут же повторили на японском, попросив назвать себя.

С «Авроры» ответили, снова по-английски, что высылают шлюпку с офицером. К этому времени крейсер уже вплотную приблизился к остановленному судну, так что морочить голову было бесполезно. Несмотря на ночь, кириллица в названии на борту читалась невооруженным глазом.

Поднявшиеся на палубу транспорта русские моряки обнаружили множество раненых, больных и инвалидов. Беглый осмотр трюмов, мостика и каюты капитана ничего не дал. Нашли лишь мешки с ячменем и рисом, а в ходовой и штурманской рубках дымились свежие горки пепла. Все секретные документы, карты и сигнальные книги были сожжены или выброшены за борт. Из оставшихся судовых документов выяснилось, что пароход идет обратным рейсом из Чемульпо, не имея генерального груза, и доставляет в госпитали Хиросимы и Куре раненых, тяжело больных и списанных из армии по инвалидности солдат. Даже на первый взгляд было понятно, что пассажиров на борту гораздо больше положенного.

На вопрос об этом шкипер заявил, что из-за нехватки транспортов их пришлось взять почти вдвое против нормы. Перевязочные средства закончились еще вчера, лекарств нет. Оба врача, выделенные в сопровождение, не спят с самого выхода в море, пытаясь, хоть что-то сделать, так что капитан был бы признателен, если бы покончили с формальностями быстрее. Он сказал, что сам в прошлом морской офицер, потому все понимает и ни в чем не винит русских. Просто его пароходу и всем, кто на нем оказался, не повезло. Такова судьба. Ни капитан, ни его помощник не скрывали, что перевозили грузы для японской армии на континенте, держались спокойно, ни о чем не просили. На вопрос о других судах, возможно, находящихся поблизости, просто не ответили.

Результаты досмотра голосом сообщили на державшийся рядом крейсер. Хотя «Кума-Мару» был новым судном в две с лишним тысячи тонн вместимости и полным ходом более двенадцати узлов, а потому мог стать вполне приличным призом, его все же решили отпустить. Из шлюпки на пароход передали все имевшиеся медикаменты и, пожелав счастливого пути и не встречаться более до окончания войны, отвалили от борта. Японский капитан еще долго провожал русский крейсер напряженным взглядом, ожидая мину в борт или залпа из темноты, но ничего так и не произошло.

Отпустив «Кума-Мару», двинулись дальше. Встречных судов более не попадалось. Решили довернуть западнее, но также никого не встретили и повернули на юг. Всю первую половину ночи шли этим курсом большим ходом. Через пролив Осуми прорываться не решились, считая его перекрытым дозорными силами противника. С навигационной точки зрения этот путь был самым оптимальным, а потому не безопасным.

Конечно, крейсер имел все шансы успешно пройти через него с боем, и даже с серьезным ущербом для противника, но тогда главная задача по дезинформации японцев была бы сорвана. Решили попробовать обогнуть Танегасиму с юга, после полуночи снова повернув на юго-запад и уменьшив обороты на винтах.

Так шли, пока не обнаружили огоньки рыбацких флотилий под восточным берегом острова. Осторожно начали приближаться к ним. Исходя из опыта плавания у японских берегов, считалось, раз есть рыбаки, боевых кораблей поблизости нет.

Ориентируясь по тусклым фонарям и ведя постоянный промер глубин, удалось подобраться вплотную к острову. Вскоре смогли точно определиться по береговым ориентирам. Это позволило скрытно обогнуть его с юга и подняться к северу проливом Танегасима. Сокращая расстояние, этот маршрут позволял одновременно избежать пересечения вероятных японских дозорных линий, возможно, уже развернутых южнее Кюсю.

К рассвету крейсер миновал проход между островами Мисима и Такесима, лежащими примерно в двадцати милях к юго-западу от залива Кагосима. Здесь рыбаков было гораздо больше. Они спешили в море на рассветный лов. Их многочисленные флотилии, формировавшиеся под берегами островов с обоих бортов и выдававшие себя огнями керосиновых фонарей, имевшихся на каждой шхуне или джонке, позволяли ориентироваться в проливе, где имелась одинокая скала, Шова, вокруг которой тоже были лодки.

К этому времени на «Авроре» уже почти полсуток продолжался угольный аврал. Начиная с трех часов дня, постоянно перегружали уголь из кормовых запасных ям в расходные, для чего даже пришлось снять с боевых постов прислугу от орудий средних плутонгов и их подачи, поскольку пушки все равно наглухо зачехлили парусиной. За ночь успели перегрузить около ста тридцати тонн. Это обеспечивало некоторый запас, на случай серьезного боя, когда перегрузочные работы придется остановить, чтобы иметь в действии всю артиллерию.

Выйдя на чистую воду севернее Мисимы, повернули на северо-запад, снова добавив хода. Угля не жалели, и мощность механизмов подняли почти до предела. Нужно было как можно быстрее удалиться от Мисимы, над которым более чем на шестьсот метров возвышался конус вулкана Иодзима. Желательно еще до того, как окончательно развиднеется.

Когда рассвело, удалось уйти на десять миль. Для усиления отвлекающего эффекта уголь в топках начали поливать машинным маслом. Береговая полоса и расположенные там наблюдательные посты скрывались за горизонтом. Над водой держалась дымка, выше которой был виден только смазанный ветром шлейф дыма, так что считалось вероятным введение в заблуждение береговой обороны противника такими простыми методами.

Встречные небольшие парусные суда даже не пытались останавливать, чтобы не терять времени. Они спешили укрыться под берегом. Серьезно повлиять на нарушение секретности это вряд ли могло. Если даже они сообщат, что встретили русский крейсер, он вполне мог быть головным дозором целого флота, скрывающегося в дымке за его кормой. Все котлы держались под парами, а механизмы, и без того работавшие почти на полную мощность, в готовности дать самый полный ход по первому требованию.

Небо было ясным. Ветер почти совершенно стих, но зыбь оставалась еще весьма чувствительной. На «Авроре», определившись по открывшемуся вдали слева острову Куросима и все еще торчащей за кормой над горизонтом вершине вулкана Иодзима, довернули к западу, по-прежнему не сбавляя хода и держа в готовности к бою только носовые и кормовые плутонги. Перегрузку угля решили продолжать, сколько позволит обстановка.

Видимость улучшалась. Куросима едва возвышался над океаном слева, а справа на пределе видимости уже просматривался возвышенный берег полуострова Сацума, на котором заметно выделялась гора Набехираяма, и вулкан Камондаке на западном берегу входа в залив Кагосима. Вокруг по-прежнему не было видно ни одного дымка. Только рыбацкая мелочь.

Спустя примерно полтора часа правее курса показались острова Удзи. Не став к ним приближаться, повернули на северо-запад, с таким расчетом, чтобы пройти между ними и островами Косики, примерно посередине пролива, для максимального затруднения обнаружения и идентификации с берега.

Вскоре подготовили три «имитатора» крупных кораблей, наполнив грузовые баркасы старой ветошью, шлаком и угольной крошкой, пролитой машинным маслом. Как только приблизились к проливу между островами Удзи и Косики, эти шлюпки спустили, подожгли и тянули на трех тросах разной длины. Из-за этого со стороны казалось, что идет не один крейсер, а колонна кораблей. Та дрянь, которой заполнялись «имитаторы», дымила за целый флот и не гасла, даже когда шлюпки захлестывало волной. Спустя полтора часа баркасы сгорели полностью и затонули, но узость к этому времени уже форсировали. Воды вокруг опустели. Ход сбавили до четырнадцати узлов.

Продолжая движение на северо-запад, в половине третьего часа дня достигли островов Данджо, лежащих к югу-юго-западу от Фукуэ, крайнего из Готских островов. Северный из архипелага Данджо остров Онсима был хорошо виден с мостика в пяти милях к западу, а расположенный дальше к юго-западу Месима почти не угадывался из-за большого расстояния.

Однако внимание почти всех, кто был на мостике и палубах, оказалось обращено вовсе не на крохотные клочки скалистой суши. Много севернее небо буквально закрыло стеной дымов. Они поднимались над наплывавшей с запада мглой, ограничивавшей видимость пятью-семью милями, группами и поодиночке, на разном удалении. А за ближайшими из них просматривался сплошной серый фон из десятков далеких дымов. Ими были занят сектор от северо-восточных до северо-западных румбов, так что вполне можно было сказать, что они закрывали полгоризонта.

О такой жирной цели любой рейдер мог только мечтать. Жаль только, что день уже перевалил за середину. Поскольку у такого крупного конвоя обязательно должно было быть охранение, перегрузку угля, уже изрядно утомившую большую часть команды, прекратили, готовясь к бою.

В половине третьего повернули на самую середину дымов. Вскоре с «Авроры» увидели чуть впереди правого траверза мачты судна, шедшего большим ходом встречным курсом. С него, похоже, также обнаружили наш крейсер и двинулись на сближение, что было совершенно не похоже на действия обычного транспорта. Судя по всему, «Авроре» «повезло» сразу выскочить на корабль эскорта.

Спустя пятнадцать минут уже разглядели крупный двухтрубный пароход. Хотя на нем тоже наверняка поняли, кто перед ними, бежать даже не пытались. Из радиорубки доложили, что забили вражескую телеграмму и передатчик находится совсем рядом. Это окончательно развеяло все сомнения.

Понимая, что наткнулся на вспомогательный крейсер, Егорьев приказал следить за ним и не давать отправлять депеши, но курса не менять. «Аврора» продолжала рваться к конвою, но теперь «под охраной». «Японец», успев несколько приблизиться, оказался в шести милях справа, начав отставать. Ему явно не хватало скорости, чтобы нагнать «Аврору», шедшую на шестнадцати узлах, поэтому решили, что в случае опасности от него всегда можно будет оторваться.

Впереди уже показались четыре судна, шедшие на запад. За ними, а также правее и левее, виднелись еще дымы, неравномерно разбросанные по горизонту. Новые цели вели себя «правильно», старательно пытаясь избежать встречи, едва разглядев, кто перед ними. Артиллерия готовилась к бою. Между тем справа показался еще один вспомогательный крейсер, также постепенно смещавшийся за корму.

В 15:22 «Аврора» открыла огонь правым бортом по пароходу, пытавшемуся развернуться и уйти на восток, а носовыми плутонгами по трем судам, уходившим на север. Чтобы сократить дистанцию до того, что был справа, как наиболее крупной цели, начали ворочать к востоку. Это приблизило крейсер к висевшим на хвосте японцам. Дистанция стала сокращаться, и они начали пристрелку.

Не обращая на это никакого внимания, Егорьев приказал еще довернуть вправо, быстро нагоняя транспорт и продолжая вгонять залп за залпом в уже накрытую цель, начавшую травить пар и сбавлять ход. Удалявшиеся на север пароходы оставили в покое из-за возросшей дистанции. Только когда наконец уже подбитый транспорт окончательно встал и загорелся, «Аврора», по-прежнему под огнем, развернулась и погналась за ускользавшими жертвами.

Пароходов вокруг оказалось много, но атаковать одновременно можно было только одного. Все остальные за это время разбегались в разные стороны. И это под непрекращающимся обстрелом, хотя и безрезультатным. Чтобы не подпускать вспомогательные крейсера слишком близко, Егорьев приказал принять влево на северо-запад, увеличивая дистанцию до преследователей. Нагнав очередной небольшой пароход, дали четыре бортовых залпа с короткой дистанции, наверняка прикончивших его. Из трюма выбросило столб огня, быстро охватившего всю носовую часть. Судно остановилось, и экипаж начал поспешно спускать шлюпки. Видя это, а также быстрое усиление пожара, обстрел прекратили.

Слева обнаружили крупный транспорт, уходивший на юг. До него было около пяти миль, но рядом виднелись еще два судна поменьше. Начав преследование, через полчаса уже вели пристрелку по нему и удалявшемуся на восток другому пароходу. Его вскоре удалось удачно накрыть, причем в кормовом трюме что-то взорвалось, и снова начался сильный пожар. Дав еще четыре залпа, «погорельца» оставили в покое, целиком сосредоточившись на том судне, что догоняли.

Вспомогательные крейсера снова появились в зоне видимости и открыли огонь, но это не помешало настигнуть большой транспорт в четыре тысячи тонн и, пройдя всего в полумиле у него за кормой, вогнать в его корпус несколько полных бортовых залпов. На этот раз ничего не горело и не взрывалось. Дрогнув, пустив пар и чуть накренившись в самом начале, пароход словно застыл в таком положении, глотая снаряд за снарядом без видимого эффекта. Результатов обстрела дожидаться не стали, снова устремившись в погоню.

Повернули на запад, а потом на северо-запад, где дымы казались ближе. Спустя сорок минут всем левым бортом обстреляли два небольших парохода, к которым удалось приблизиться на дистанцию менее двадцати кабельтовых, а через четверть часа еще один транспорт, справа по носу. Эти тоже не взрывались, несмотря на постоянные накрытия и попадания. Лишь один из них начал слегка дымить в корме. Но сразу после этого пришлось отходить на восток, не дождавшись гибели или хотя бы разрастания пожара на настигнутых жертвах. Пришлось поспешить, так как угодили под очень точный огонь с трех военных кораблей, один из которых опознали как старый броненосец «Фусо».

Пара вспомогательных крейсеров, гонявшихся за «Авророй» уже несколько часов, тут же бросилась наперерез, быстро сблизившись на дистанцию эффективного огня. Но, попав под бортовые залпы полноценного крейсера первого ранга, они быстро отвернули к югу, выйдя из боя.

Прорвавшись через них, Егорьев снова довернул к северу, где опять показались дымы, и вскоре обстрелял еще одно судно, а затем наткнулся на очередной вспомогательный крейсер, спускавшийся с севера, и опять отвернул на юго-восток, в поисках транспортов. Но дымы теперь были видны только на западе, где был «Фусо», поэтому его попытались обойти с юга.

Русский крейсер постоянно сопровождали уже три японских вспомогательных крейсера, державшиеся восточнее и севернее и постоянно обстреливавшие «Аврору» с больших дистанций. Попаданий не было, хотя некоторые залпы ложились довольно близко. Им отвечали, но не часто, скорее чтобы показать, что приближаться не стоит.

Уже перед закатом увидели дымы слева по носу. Но, скорее всего, они принадлежали не транспортам, а боевым кораблям, так как решительно пошли на сближение. Вскоре появились дымы и на севере. Имея рядом три вражеских вспомогательных крейсера и дымы еще нескольких приближающихся, скорее всего, военных судов, Егорьев приказал увеличить скорость и уходить на юго-восток.

С наступлением темноты контакт с противником был потерян, и крейсер развернулся на запад, рассчитывая ночью проскочить мимо эскорта и забраться в самую середину этого гигантского конвоя или хотя бы перехватить его утром у Квельпарта.

Всю ночь вели поиск на предполагаемом пути следования каравана, но никого не нашли. К рассвету вышли к южному берегу Квельпарта. Освещенная с востока первыми лучами солнца гора Халласан, возвышавшаяся в середине острова, торчала из предрассветного тумана. Но пароходов не нашли. Полдня поиска западнее и северо-западнее, вплоть до границы корейских шхер и острова Росс, не принесли никаких результатов. В опустевшем море попадались только корейские рыбаки.

Угля оставалось не много. Сказывались гонки на больших ходах последние двое суток. Боезапас был израсходован более чем на пятьдесят процентов, хотя серьезного боя и удалось избежать. В этих условиях Егорьев принял решение возвращаться на Цусиму. Достичь Озаки планировалось к рассвету, чтобы форсировать линии дозоров в темноте. Однако, едва начав движение к Цусиме, уже у восточной оконечности Квельпарта столкнулись с быстроходным пароходом, тут же отвернувшим к корейскому берегу и начавшим радиотелеграфирование. Солнце еще не село, и крейсер был хорошо заметен на фоне вечерней зари, в то время как пароход оказался в уже затемненной восточной части горизонта и смог хорошо рассмотреть «Аврору» до того, как был обнаружен сам. Работу его радиостанции также обнаружили не сразу, так что о нашем появлении японцы теперь знали.

Продолжавшееся более получаса преследование не дало результата. Хотя и удалось сблизиться на дальность уверенного огня, но после первых трех пристрелочных залпов цель потеряли в быстро сгущавшихся сумерках. Стрельбу сразу прекратили, чтобы не выдать своего места другим возможным наблюдателям.

Повернув снова на восток, наткнулись на еще один пароход, шедший встречным курсом на большой скорости. Он немедленно выпустил пачку сигнальных и осветительных ракет и отвернул к югу, быстро скрывшись из вида. Стрелять не стали, чтобы не поднимать шума и не показывать направления своего отхода вспышками дульного пламени. Очень быстро выяснилось, что это было верным решением.

Буквально через четверть часа с носовых углов правого борта выскочили два миноносца, шедших почти встречным курсом. Их выдавали большие буруны под форштевнями. Поскольку «Аврора» также имела высокую скорость хода, наш бурун тоже бросался в глаза. Явно обнаружив крейсер, японцы сразу довернули на него, но не успели и оттянулись за корму.

Однако миноносцы начали преследование, собираясь атаковать с кормовых углов, заходя с обоих бортов. Вспененная их корпусами вода, так же как и искры из труб, были прекрасно видны в темноте. Кроме того, периодически они пускали ракеты.

Исходя из того, что японцы уверенно маневрировали, начав брать крейсер в клещи, его они тоже видели. Нужно было рвать контакт, пока еще кто-нибудь не заглянул «на огонек». Поскольку смысла «отмалчиваться» уже не было, Егорьев приказал дать самый полный ход и открыть огонь.

Отстреливаясь кормовыми плутонгами, «Аврора» неслась на восток. На верхний марс фок-мачты отправили наблюдателя. Он сразу сообщил о еще нескольких факелах миноносцев на северо-востоке, смещающихся в нашу сторону. В этот момент прямо по курсу, не очень далеко, мелькнул луч прожектора, а чуть правее взлетела сигнальная ракета. Словно в ответ на это, слева по борту взлетели еще три ракеты, причем явно с разных судов, расположенных в одну линию.

Стало ясно, что путь на север, к Корее, и на северо-восток, к Цусиме, перекрыт. Оставалось попытаться проскочить к Цусима-зунду с юга или юго-востока, но для этого сначала нужно было оторваться от висевших на хвосте миноносцев.

Огонь прекратили, чтобы не привлечь остальных, крутившихся уже совсем рядом, японцев, приняв немного вправо. Преследователи были все еще видны за кормой. Несмотря на довольно свежую погоду, они держали высокую скорость. Но на зыби, бившей в правую скулу, все же отставали.

После того, как пушки «Авроры» замолчали, начали стрелять японцы, очевидно, давая таким образом сигнал другим своим кораблям и выводя их на цель. Судя по тому, что их снаряды падали в стороне и с большим разбросом, «Аврору» они уже не видели. Сами миноносцы, что держались за кормой, угадывались уже только по проблескам орудийных выстрелов. Зато с левого борта сигнальщики углядели несколько низких теней, промелькнувших совсем рядом на встречном курсе и сразу растаявших во мраке.

В 23:20 Егорьев приказал ворочать еще правее, не сбавляя хода. Теперь все снаряды японских малокалиберных пушек уходили левее, из чего сделали вывод, что наш маневр остался незамеченным. Скоро всплески были уже не видны. Даже вспышки выстрелов почти совсем пропали из вида, быстро смещаясь на левый борт по корме. Чуть позже в той стороне взлетела в небо сигнальная ракета. Возможно, ее выпустили с одного из потерявших «Аврору» миноносцев.

Когда все уже считали, что удалось оторваться, сигнальщик с левого крыла мостика закричал о торпеде, идущей прямо в борт. Немедленно положили лево руля и в этот момент обнаружили еще одну торпеду, чертившую свою белую дорожку уже вдоль правого борта встречным курсом, всего в нескольких десятках метров. Руль поставили прямо, остановив начатый левый разворот, но инерцией корму продолжало выносить ей навстречу.

К этому времени первая торпеда уже проскочила позади крейсера и закувыркалась в кильватерной струе, мелькнув на несколько секунд бронзовой боевой частью над поверхностью. Почти сразу прогремел мощный взрыв. Вероятно, от бултыханий и переворотов сработал взрыватель боевого отделения.

Корабль заметно встряхнуло. В воду с палубы сбросило несколько пустых угольных мешков и парусиновых чехлов с пушек, сушившихся на рострах и в суматохе не убранных вниз с началом боя. Но повреждений не было. Вибраций на валах винтов или течей в кормовых отсеках не наблюдалось. Зато ударом вздыбленной воды предательское скольжение прекратило, и встречная мина прошла стороной.

Кто выпустил эти две торпеды, так и не разглядели и продолжили полным ходом удаляться на юго-восток. Чтобы избежать все еще возможных внезапных атак, Егорьев вел крейсер зигзагом, резко меняя курс каждые две-три минуты, держа примерное направление на юг. Однако вскоре, при очередной перекладке руля, его заклинило в положении семь градусов вправо. Восстановить работу привода сразу, используя резервные системы, не удалось.

Описав широкую циркуляцию на полном ходу и убедившись, что руль не действует, начали корректировать курс, меняя обороты на правой и левой машинах, чтобы держаться прямо. Поначалу получалось плохо. Рыская на курсе, сбавив ход, продолжали отползать на юг. Вокруг постоянно обнаруживали силуэты миноносцев, правда, минных атак больше не было. Вскоре за кормой вспыхнула короткая яростная перестрелка из малокалиберных орудий, а затем взвились одна за другой три сигнальные ракеты красного цвета. Стрельба тут же стихла.

Спустя полчаса с большим трудом руль удалось поставить прямо, но управляться теперь крейсер мог только машинами. В таком состоянии о прорыве на Цусиму не могло быть и речи. Оставаться здесь, среди снующих вражеских миноносцев, было слишком опасно, поэтому пошли к островам Бородино, где должны были ждать наши угольщики. Когда по счислению вышли за широту Готских островов, вывели из действия часть котлов, чтобы экономить уголь, и разобщили вал среднего винта. С рассветом оказались уже в стороне от основных судоходных путей. Погода была достаточно ясной. Видимость достигала десяти – двенадцати миль. Волнение не более трех баллов.

Поскольку дымов на горизонте не просматривалось, приступили к ремонту рулевого привода, возобновив перегрузку угля из запасных ям. Руководил работами старший судовой механик Гербих. Жестко закрепив румпель, полностью разобрали привод, заменив поврежденные детали. Это заняло более полутора суток, и уже к вечеру восьмого июля, когда на горизонте показались возвышенности северной оконечности Токиносимы, руль снова работал.

Ночью форсировали пролив между Токиносимой и Окиноэрабудзимой и повернули на восток-юго-восток. Уже к сумеркам достигли района маневрирования угольщиков. Поскольку они не имели станций беспроволочного телеграфа, связаться с ними по радио не могли. На малом ходу дождались рассвета и начали их поиск. Лишь после полудня обнаружили дымы, вскоре оказавшиеся нашими пароходами «Китай» и «Метеор».

Встретившись, отсалютовали флагами друг другу и легли в дрейф. С «Авроры» сообщили последние новости о симоносекском деле и атаке конвоя, а также о неудавшемся прорыве на Цусиму. После чего Егорьев пригласил к себе капитанов и старших специалистов с транспортов для праздничного обеда, а командам был объявлен банно-прачечный день, поскольку рядом с пароходом-водолеем ограничения в расходовании пресной воды снимались. После помывки всем выдали двойные винные порции к праздничному ужину в честь симоносекской победы.

За ужином обсудили сложившуюся ситуацию. От шкиперов Егорьев узнал, что четыре судна из числа первых трофеев крейсеров два дня назад расстались с транспортами-снабженцами и ушли к Курильским островам. Угольный «Олаф» и «Корея», принявшая на борт гаубицы и снаряды для них с «Малазиен», а также заполнившая машинным маслом, бензином и керосином все привезенные с собой пустые емкости из недр танкера-водолея «Метеор», держатся отдельной группой несколько западнее.

После боя «Олега» с японскими крейсерами, о чем стало известно еще на Окинаве из принятых станцией «Днепра» телеграмм, от обратного прорыва «гонца» на Цусиму пришлось отказаться, и теперь «Корея» с ценным грузом на борту, который ждут в Озаки, бродила по океану вместе с сайгонским конвоем.

Разделение транспортов предприняли из соображений безопасности, чтобы в случае обнаружения не попасть под раздачу сразу всем скопом. Если случайный пароход или парусник обнаружит два судна недалеко друг от друга, это будет вполне обычным явлением, хотя, учитывая обычно пустынный район моря, все же несколько странным. А вот если в этом, необитаемом, районе будут толпиться сразу четыре крупных парохода, это наверняка вызовет подозрения у кого угодно. Егорьев оценил и одобрил это решение, полностью согласившись с его необходимостью.

Также ему сообщили, что стоянка на Окинаве после ухода крейсеров обошлась без происшествий. «Днепр» спокойно догрузили до почти полных запасов и отправили в море. «Ливония» с почтой ушла в Сайгон еще пятого июля. Никаких судов рядом с Окинавой или островами Бородино ни с «Китая», ни с «Метеора» до появления «Авроры» не видели.

Хотя обстановка была спокойной, имелся серьезный повод для волнений. Угля на «Авроре» оставалось совсем мало. Поскольку немедленная бункеровка была невозможна из-за состояния моря, а того, что имелось в ямах на крейсере, могло хватить только на переход до островов Рюкю, да и то с натяжкой, следовало немедленно выдвигаться в направлении уже знакомой Окинавы. Там либо где-нибудь в ее окрестностях предполагалось пополнить запасы. В целях экономии на «Авроре» оставили в работе только пародинамо, для обеспечения беспроволочного телеграфа. «Метеор» взял крейсер на буксир, что позволяло передвигаться со скоростью до пяти узлов, если погода не испортится. Эта сцепка двинулась в сторону второй пары пароходов, к которой для связи отправили «Китай».

При этом на «Авроре» немедленно приступали к профилактическому послепоходовому ремонту котлов, паропроводов и холодильников с заменой или заглушкой вышедших из строя трубок. Переходы на больших ходах в течение почти трех суток не прошли для силовой установки даром. Так что не воспользоваться моментом было бы глупо. Однако на всякий случай одновременно разбирали только агрегаты одного машинного и одного котельного отделения, чтобы иметь возможность дать ход при появлении опасности.

Учитывая, что ожидалось появление всей нашей эскадры в течение одного, максимум двух, дней, объединение конвоя под защитой пушек крейсера позволит быстрее встретиться, используя радиостанцию «Авроры». Однако все из тех же соображений безопасности решили, что если в условленное время Рожественский не появится, придется отправить «Китай» и «Аврору» для разведки и бункеровки к островам Рюкю. А «Метеор», «Корея», имеющая ценный груз для гарнизона Цусимы, и трофейный «Олаф» еще смогут остаться в районе ожидания до истечения контрольного времени. Заранее обусловливалось, что при появлении главных сил уже после ухода разведки будет дана телеграмма для «Авроры».

«Китай» после полноценной бункеровки крейсера должен был также отправиться в Сайгон, так как его трюмы опустеют. Егорьев считал, что «Аврора», проведя профилактику механизмов и пополнив запасы, получит возможность спокойно осмотреть рейд Наха, куда уже могли заглянуть японцы с проверкой своей телеграфной линии. Вкусив добычи, он снова рвался в бой, хотя и понимал, что это большой риск для его не слишком резвого, хотя теперь и хорошо вооруженного крейсера. Но встреча с полноценными боевыми кораблями в столь удаленных водах казалась все же маловероятной, а бой даже с несколькими вспомогательными крейсерами, в виду явного огневого превосходства, был для бронепалубного крейсера не слишком опасен. Зато имелся шанс застать за работой какой-нибудь корабль-кабелеукладчик. Такой трофей Тихоокеанскому флоту точно пригодился бы.

После осмотра рейда Наха можно было начать крейсерство у Шанхая и Квельпарта, до получения дальнейших распоряжений. О предполагаемом районе поиска и ближайших планах Егорьев намеревался сообщить на Цусиму по радио, а в штаб флота во Владивостоке телеграммой, отправляемой с «Китаем». Получить дальнейшие инструкции вполне было возможно, используя станцию находящегося теперь в Озаки «Олега», обладавшую большим радиусом действия. Все эти соображения он изложил в рапорте, который отправлял в Сайгон вместе с другими бумагами.

Пока офицеры просчитывали все возможные варианты дальнейших действий, добрели до второй пары пароходов. Смеркалось. Горизонт был пуст. Встретиться в этом районе с кем-либо ночью казалось маловероятным. Егорьев распорядился не начинать никаких работ до утра, дав людям заслуженный отдых.

Ночь прошла спокойно. Пароходы и крейсер тихо качались на океанской зыби, неторопливо пробираясь на запад. Уже утром следующего дня, на всякий случай, не полной мощностью передатчика передали позывной «Авроры». Он был принят на флагманском «Орле» сразу после поднятия флага, о чем немедленно получили квитанцию и ответный позывной с просьбой обозначить свое место.

Видимость была не ограниченной, до самого горизонта. Передав телеграмму с указанием своих координат, с «Авроры» подняли сигнальный змей с вымпелом для облегчения поиска главным силам. Его, вероятно, вскоре и обнаружили с эскадры, так как уже через два часа с севера показались ее дымы.

Сразу после получения телеграммы начали поднимать пары в дежурной кормовой кочегарке, где ввели в действие четыре отремонтированных котла, так что через сорок минут «Аврора» имела под парами среднюю машину и могла самостоятельно держать место в строю. Ремонт остальных механизмов можно было спокойно продолжить под опекой флота. По докладу старшего механика Гербиха, силовая установка находилась в относительном порядке и для завершения работ много времени не потребуется. Это подтверждало ее репутацию как самой надежной из всех крейсеров серии[72], но нужно было еще не менее 20–22 часов.

Вскоре по сигналу с мостика «Китай» подошел к «Авроре». Держась впритирку к борту, он начал передавать грузовыми стрелами на палубу связки мешков с углем. Погода совершенно этому не способствовала. Многократно меняя курс, пароход и крейсер никак не могли найти оптимального взаимного положения. Всякий раз, когда «Аврору» поднимало на волне, «Китай», наоборот, проваливался в ложбину между ними, и наоборот. Так и скакали, как мячики, а если вдруг задевали друг друга, лязг и грохот стоял ужасный. Но выбора не было. Предстоял океанский переход, а без срочного пополнения запасов топлива это было невозможно. Предстать перед всем флотом несамоходной плавучей батареей, ведомой на буксире каким-то транспортом, не желал даже самый разгильдяистый матрос.

За четыре часа адской работы, сваливая мешки прямо на палубе там, куда они попадали из-за качки, смогли передать только 64 тонны. При этом свешенные вдоль бортов обоих участников «авантюры» основательные пеньковые кранцы размочалило почти сразу. Однако работу продолжали. В итоге свернули стволы двум трехдюймовкам, сломали шлюпбалку, оборвали несколько тросов рангоута, покалечили троих из экипажа крейсера, а на пароходе погнули одну из грузовых стрел, изрядно проредили рабочий такелаж, помяли борт, порвав обшивку на юте, «запороли» одну из лебедок, а не менее двух десятков мешков все же утопили[73].

Принятого угля, вместе с тем, что еще оставался в ямах, теперь должно было хватить для перехода и возможного боя. Но наведаться к Окинаве и на судоходные трассы, как планировалось, все же не довелось. Как оказалось, у начальства на это имелось свое мнение, впрочем, вполне обоснованное.

С приходом заметно поредевшей эскадры застопорили машины и легли в дрейф. Егорьева и командиров транспортов сразу после обмена приветствиями вызвали на флагман для доклада и участия в последующем совещании. При этом все, остававшиеся на крейсере и пароходах, довольно долго пребывали в неприятном тревожном ожидании плохих новостей, поскольку о результатах рейда на Осакский залив и об отделении отряда Небогатова их уведомить никто не удосужился. Никаких сигналов фонарем и флажных семафоров после вызова командиров к начальству больше не было.

Только когда вернулись шлюпки с офицерами, все разрешилось, и над лениво, хотя и довольно ощутимо, качавшими корабли водами Тихого океана прокатились раскаты громового «ура!!!», с облегчением вырвавшегося из сотен матросских глоток авроровского экипажа одновременно. Это «ура» сразу подхватили на пароходах, а потом и на остальных кораблях эскадры.

Ощущение восторга от добытой в тяжелом бою победы только теперь дошло до каждого на палубах и в жарких недрах миноносцев, крейсеров, броненосцев и угольщиков. В воздух летели бескозырки, шапки, кепки. Все работы невольно остановились. Офицеры даже не пытались их возобновить, сами пребывая в таких же чувствах. Рожественский приказал отменить все до завтрашнего утра, назначить дежурные суда повахтенно, а всем остальным праздновать.

Несмотря на явное переутомление, даже с началом всеобщего фуршета, сопровождавшегося постоянным курсированием шлюпок между кораблями, обеспечивавших обмен визитами групп офицеров и матросов, сторожевая служба неслась строго. Урок первой ночи в Такесики явно пошел впрок. К наступлению темноты все вернулись по домам, быстро угомонившись. Лишь кое-где еще продолжались небольшие застолья.

Механики «Авроры» по собственной инициативе вскоре после заката продолжили ремонт, успешно уложившись в самими себе поставленные сроки. После восстановления боеспособности «Аврора» оказалась в роли единственного эскадренного ближнего разведчика, что исключало самостоятельные рейды на вражеские коммуникации.

Глава 2

Оперативная группа Небогатова, преодолевая разыгравшийся к ночи восьмого числа шторм, достигший вскоре силы семи баллов, при порывистом встречном ветре, скрытно совершила переход в триста миль на восток-северо-восток. Достигнув к двум часам ночи десятого июля исходных позиций, приступили к развертыванию сил. Рулевой привод на флагмане к этому времени исправили.

Ведомые большую часть пути на буксирах (как только волнение улеглось), истребители мало-мальски устранили повреждения в машинах и откачали воду. Штормом их изрядно потрепало, смыв за борт мешки с углем, уложенные вдоль кожухов котельных отделений, и закоротив от постоянных заливаний почти всю электрику, но обошлось без серьезных аварий. Мореходность «невок» для океанских плаваний была явно недостаточной. Тем не менее уже с полуночи они развели пары и приступили к активному поиску на пути движения отряда.

Когда начало светать, оказалось, что за ночь броненосцы и транспорты сильно разошлись и уже не видели друг друга. Радио пользоваться было нельзя, времени на поиски тоже не было. Несмотря на довольно скверную погоду, «Урал» получил приказ попробовать поднять шар и держаться между броненосцами. Едва начав подъем, пришлось снова выбирать тросы.

Аэростат слишком сильно раскачивался, грозя сорваться с привязи. Вести наблюдение в таких условиях было невозможно. Тем не менее из болтавшейся несколько минут как вымпел на ветру всего в тридцати метрах над палубой корзины «колбасы» успели разглядеть неровную колонну своих транспортов всего в четырех милях справа по корме.

Едва получив эти сведения, «Урал» перевели за корму броненосцев, что позволило восстановить через него визуальную связь между отрядами. К этому времени очень кстати вернулись с разведки миноносцы. Имея все свои силы под рукой, Небогатов приказал ворочать по ветру, надеясь все же в ближайшее время использовать аэроразведку.

Утро было пасмурное. Над водой держалась дымка, ограничивавшая видимость тремя милями, а небо закрывали тяжелые тучи. Уточнить координаты никакой возможности не было, что сильно беспокоило флагманского штурмана подполковника Федотьева. По его рекомендации ход снизили до семи узлов, начав промер глубин, но дна не доставали.

Шторм стихал, уйдя к югу, а ветер, после поворота став попутным, донимал уже больше порывами, так что появилась возможность снова начать подготовку аэростата к работе. Огромный корпус лайнера-крейсера, державшегося теперь на свободной воде за главными силами, почти не качало на волнах, а заштопанные парусиновые стены ангара гасили напор воздушных масс и сильно уменьшали риск повреждений при старте. Полученное с флагмана «добро» на самостоятельный выбор курса и скорости хода еще больше упрощало задачу, так что на этот раз все получилось.

Уже к половине пятого шар был поднят на четыреста метров, откуда видимость поверх дымки была почти до горизонта, достигая сорока – сорока пяти миль. На высоте «колбасу» еще мотало, но вполне терпимо. Сразу выяснилось, что отряд находится совсем не там, где должен был быть по плану и штурманским прокладкам. Причем отклонение от расчетной точки оказалось неприятно большим.

Выходило, что с рассветом оказались не южнее, а северо-западнее Миякесимы, чей конусообразный профиль четко просматривался теперь справа чуть позади траверза. Причем берег острова был всего в четырех милях. При этом отряд уже благополучно разминулся с островом Кодзусима, возвышавшимся над мглой чуть впереди траверза слева по борту вдвое дальше. Причиной столь серьезной невязки стало, скорее всего, сильное океанское течение, в полосе которого шли более суток, не имея обсервации.

Чтобы не выдать своего присутствия противнику раньше времени, почти пропавшему из вида «Уралу» приказали убрать шар и вернуться к эскадре. Ход уменьшили до малого, снова повернув на восток и объявив общий сбор. Как только броненосцы, крейсера, миноносцы и все восемь пароходов оказались в зоне прямой видимости, вызвали на «Николая I» начальников отрядов транспортов и миноносцев и командиров «Жемчуга», «Урала» и «Наварина» для совещания.

Пока штурмана окончательно определялись с местом и проводили перерасчеты времени выдвижения на точки начала боевого развертывания, штаб и старшие офицеры эскадры согласовывали дальнейшие действия. Исходя из опыта плавания в этих водах Владивостокского отряда крейсеров и вояжа пароходов-крейсеров, было известно, что корабельных дозоров на таком удалении от Токийского залива нет. Однако на всякий случай эсминцы снова отправили в разведку по периметру.

На следующем этапе самым важным было не допустить вскрытия противником состава нашего соединения. Для этого считалось вполне достаточным ведение воздушной разведки с поддержанием постоянной связи с атакующим авангардом, в чьи задачи входило также отсечение всех подозрительных судов от района маневрирования пароходов.

Погода пока это вполне допускала. Однако при усилении ветра или начале дождя станет невозможно использовать шар, в этом случае придется ограничиться общей демонстрацией, держась поотрядно на расстоянии уверенного чтения сигналов через репетичные суда, с последующим отходом. Спустя примерно сорок минут совещание закончилось. Офицеры разъехались по своим кораблям, и движение возобновилось.

Шар снова начали поднимать, чтобы иметь максимальный обзор вокруг. Скоро с полукилометровой высоты уже достаточно хорошо просматривалась цепочка вулканических островов, уходящих на север к входу в Токийский залив. Впереди, на самом горизонте, чуть правее них, даже едва угадывались возвышавшиеся над белесой дымкой, державшейся у поверхности моря, невысокие горы полуострова Босо.

Их было видно только благодаря контрастному освещению едва показавшегося над горизонтом солнца. Расстояние оценивалось примерно в пятьдесят миль. Взятые пеленги на ближайшие острова, хорошо видимые с воздуха, позволили окончательно определиться с координатами. Первоначальный план атаки быстро откорректировали и приступили к развертыванию сил.

Хотя к берегу старались не приближаться, судя по всему, шар был обнаружен. Из радиорубки сообщили о начавшей работу японской станции беспроволочного телеграфа. Вскоре к ней присоединились еще несколько передатчиков. Им не мешали, надеясь на взаимность. Было важно сохранить возможность управления своими отрядами, которым предстояло вскоре разделиться.

Активно обмениваясь флажными семафорами и другими сигналами, уже без опаски закончили боевое развертывание. Радио не пользовались, но «Урал», имевший лучших радиотелеграфистов на всем флоте, воспользовавшись вновь предоставленной свободой маневра, пытался определить пеленги на некоторые самые мощные японские станции[74]. Трофейные суда, охраняемые эсминцами, продолжали медленно смещаться к восток-северо-востоку, уходя на чистую воду подальше от островов, в то время как боевое ядро группы двинулось на север к Токийскому заливу.

Уже в начале седьмого утра «Жемчуг», «Николай I» и «Наварин» находились в тридцати пяти милях юго-западнее мыса Нодзимасаки, южной оконечности полуострова Босо, и направлялись в пролив Урага. С них хорошо видели возвышенности острова Осима левее своего курса, а также Тосиму всего в десяти милях на левом траверзе. Двугорбый Ниидзима и торчавший из дымки еще дальше на юго-западных румбах какой-то корявый Кодзусима уже уходили за корму.

«Урал» держался примерно в четырех милях к юго-востоку от них, а еще на четыре мили юго-восточнее начинался широкий уступ, развернутый с запада на восток на десять миль, в котором шли средним ходом трофейные пароходы. Истребители держались пока рядом с «Миранодо», назначенным старшим над всеми транспортами. Но как только дымка начала редеть и с шара сообщили, что к востоку от броненосцев горизонт чист, они были призваны сигналом к эскадренным броненосцам, а обоз начал снижать ход, чтобы остаться неопознанным с берега.

Небогатов на броненосцах и крейсере наоборот добавил оборотов на винтах. С воздуха было видно, что несколько судов направляются к устью Токийского залива, продвигаясь вдоль островов, примерно в двенадцати – пятнадцати милях впереди и левее русских кораблей. Идя за ними, ударные корабли разогнались до двенадцати узлов. Шедший замыкающим «Николай I» с трудом мог держать такую скорость и вскоре начал отставать, что вынудило весь отряд снизить ход.

В половине восьмого часа утра наблюдателям в корзине аэростата открылся мыс Нодзимазаки и множество дымов рядом, уходивших к востоку. Из-за большой дальности и легкой дымки, все еще держащейся у побережья, определить, кому принадлежат эти дымы, было невозможно. Небогатов взял немного влево, чтобы обогнуть полуостров Босо и подозрительное скопление судов, выслав вперед «Жемчуг» с миноносцами для разведки.

В это время был отмечен резкий всплеск активности японских передатчиков, и почти сразу радиосвязь перестала действовать из-за большого количества помех, создаваемых запеленгованными еще после рассвета станциями, находившимися западнее и севернее эскадры. Затем появились такие же сигналы и с юго-запада. Складывалось впечатление, что ударные силы окружают, отрезая от океана.

Но с шара никого вокруг не видели. Возможно, флот противника скрывался за островами, имевшимися на западных румбах, возле которых все еще держалась мгла. На аэростат передали ратьером приказ: «Сообщать обо всем подозрительном немедленно и вызвать пароход для связи от конвоя. А „Уралу” приблизиться к броненосцам».

Вскоре от разведочной завесы прибыл «Громкий» с сообщением, что дымы под берегом принадлежат множеству паровых и парусных судов, явно покидающих залив и удирающих на восток. Боевых кораблей среди них не видно. Получив это известие, Небогатов отправил «Громкого» к «Уралу», чтобы через шар передать приказ для конвоя и миноносцев организовать перехват хотя бы той части транспортов, что уходила к востоку, а сам продолжил движение к проливу Урага.

Флагманский механик подполковник Орехов, руководивший ремонтными работами в машинном отделении «Николая I», доложил на мостик, что броненосец может кратковременно дать около двенадцати узлов, но потом скорость придется снова снижать, и десять узлов будет пределом.

Погода опять начала портиться. Ветер быстро крепчал, видимость ухудшалась. Тучи сгущались, превращаясь в дождевые. Сколько еще удастся использовать аэростат, никто сказать не мог. Между тем русские отряды все больше отдалялись друг от друга.

Спустя полтора часа «Жемчуг» с сорока кабельтовых открыл нечастый беспокоящий огонь из бакового и ютового орудий по мысу Кен, повернув на восток. А истребители атаковали два парохода, замыкавших группу спасавшихся судов. Обнаружив настигающую их погоню, оба они выбросились на отмель под мысом Нодзимасаки, а экипажи перебрались в шлюпки, проворно двинувшиеся к берегу. Приблизившиеся истребители обстреляли из пушек брошенные суда, судя по флагам, оказавшиеся французским и немецким пароходами. Дав всего несколько выстрелов, огонь прекратили, поскольку сильно накренившиеся транспорты явно плотно сидели на камнях и были неспособны продолжить плавание в ближайшее время.

К тому же из пролива Урага показались несколько сторожевых судов, открывших точный огонь. Отвечать на него миноносцы не могли, поскольку из-за качки поразить даже такую крупную и неподвижную цель, как сидящий на камнях большой пароход, оказалось невозможно. Убедившись в этом, миноносцы быстро отбежали обратно к броненосцам. Все это происходило на виду у японских сигнальных постов, но берег молчал.

Спустя четверть часа «Жемчуг» прекратил огонь по все так же не отвечавшему берегу, так как его сменили оба броненосца. В то время как явно обнаглевший русский крейсер второго ранга, продолжая движение прежним курсом, уже почти достиг западного берега полуострова Босо и, так и не обстрелянный никем, повернул на мыс Канон, занявшись судами, стоявшими у таможни «личной ванны японского императора».

Батареи на северном берегу бухты Курихама были вынуждены отвечать ему, поскольку с тридцати пяти кабельтовых он накрыл уже открывшиеся для его сигнальщиков и артиллерийских наблюдателей, пароходы, стоявшие на якорях под мысом Сенда и еще не успевшие развести пары. Судя по всему, они надеялись на защиту со стороны японской береговой обороны, так как экипажи все еще были на борту.

Едва угодив под ответный огонь крупнокалиберных батарей, «Жемчуг» добавил хода и отвернул на юго-запад, начав резко маневрировать, не прекращая стрелять. А броненосцы, уже подошедшие на три с половиной мили, перешли на прицельный огонь.

Получая поправки с шара, быстро пристрелялись по таможенной стоянке и батареям. Снаряды плотно ложились среди транспортов и в расположении укреплений, но попаданий или взрывов отмечено не было. С судов к берегу потянулись шлюпки.

Тем временем державшиеся в стороне трофейные пароходы продолжали накатываться с юга, все еще держась вне видимости с берега и островов. Как только до них добрался связной транспорт, повернули к востоку. Их дымы, смещавшиеся в сторону уходящих из залива судов, были отчетливо видны с русских кораблей, действовавших у пролива Урага, и с береговых укреплений противника наверняка тоже.

«Урал» с поднятым шаром держался в двух милях за броненосцами, но усиливающийся ветер вскоре вынудил начать экстренный спуск аэростата, что сразу сказалось на качестве стрельбы. В довершение ко всему с юго-востока быстро приближались дождевые тучи. Струи лившейся из них воды вскоре полностью скрыли из вида все в южной части горизонта. Спустя какое-то время дождь добрался и до пролива Урага. Ухудшение видимости вынудило прекратить бомбардировку. Оставалось только попытаться перехватить уходившие на восток суда. Но из-за плотных дождевых шквалов отказались и от этого, опасаясь аварий. С трудом передали на эсминцы приказ: «Отходить на юго-восток для поиска транспортов и аэростатоносца». Радиосвязь по-прежнему не действовала.

Быстро встретившись с «Уралом» в заранее условленной точке, продолжали блуждать среди дождевых шквалов весь остаток дня, ведя поиск остальных, постепенно продвигаясь на северо-восток. Семь своих пароходов, шедших в плотном строю так же северо-восточным курсом, как и было предписано боевым приказом, нашли вскоре после полудня, а восьмого искали до вечера. Только перед самым закатом, когда «Жемчуг» наконец-то нашел и привел к эскадре потерявшийся «Бетак», удалось собрать всех вместе. Дождь несколько ослаб, но волнение наоборот усилилось. Тяжелая океанская зыбь шла с юга.

Продолжая движение прежним курсом, с большим трудом подали буксиры с истребителей на пароходы. Волнами кренило до двенадцати градусов даже броненосцы, а миноносцы вообще временами пропадали из вида между горами воды. Это вынудило Небогатова после заката, находясь по счислению в пятнадцати милях восточнее устья реки Тоне, повернуть на север, чтобы уменьшить бортовую качку, вконец измотавшую команды истребителей. Но после поворота легче им не стало. Резкими размахами килевой качкой начало рвать буксиры, которые приходилось часто менять. Так продолжалось до тех пор, пока их не заменили якорными цепями, вытравленными на всю длину, что позволяло хоть в какой-то мере гасить рывки.

За ночь дозорным «Жемчугом» были встречены две большие японские шхуны, шедшие из Мурорана с грузом угля. Их быстро потопили, с большим трудом сняв экипажи. При этом минимум три шлюпки с японцами ушли по неспокойному морю к берегу, вместо того чтобы перебраться на борт крейсера.

К рассвету погода начала улучшаться. Но остававшийся порывистым, ветер не позволял использовать аэростат. Далекие грозовые разряды забивали радио. Для разведки вперед был выслан «Жемчуг». А чтобы обеспечить надежную связь с эскадрой, в пяти милях за ним и в зоне видимости сигналов ратьера с броненосцев держался проштрафившийся накануне «Бетак».

Заметно ослабшая зыбь уже позволяла держаться север-северо-восточного курса, что обеспечивало соблюдение скрытности при движении эскадры экономическим ходом вдали от японских берегов. Встречные небольшие японские парусные суда топили без досмотра, а те, что проходили в стороне, не преследовали, экономя уголь.

К полудню ход пришлось сначала сбавить до пяти узлов, а скоро и вовсе лечь в дрейф на полчаса. Затем, почти до самого заката, шли всего на четырех узлах. Да и то с двумя остановками, так как из-за неполадок в холодильниках главных машин «Николай I» был вынужден подать буксир на «Урал». Но трос быстро лопнул, и его пришлось менять. Через час с четвертью лопнул и второй буксир. Тогда, так же как и на истребителях, на «Урал» завели якорную цепь, за которую аэростатоносец тянул флагмана отряда в течение пяти часов, пока повреждение не было исправлено и броненосец не смог идти своим ходом. За это время цепью помяло палубу юта, просадило фундамент кормового 120-миллиметрового орудия, намертво его заклинив, и срезало почти весь фальшборт на корме «Урала», свисавший теперь рваными клочьями.

* * *

Главная Квартира и МГШ в столице Японской империи в течение всего дня седьмого июля получали сообщения обо всем, что происходило в районе Осаки и Вакаямы, так как осакский телеграф действовал, хотя связь с Кобе и крепостью Юра пропала еще утром. По этой причине полные сведения о том, что натворили там русские десанты, поступили только к следующему утру, когда туда добрались передовые отряды и смогли отправить свои доклады. К этому времени к Ураге начали прибывать первые пароходы, развернутые с маршрутов, пролегавших мимо Осакского залива и вдоль тихоокеанского побережья.

На рассвете восьмого июля была получена информация, что русские покинули залив и уходят на юг. Их флот был хорошо виден с восточного побережья острова Сикоку. Вскоре эта информация подтвердилась капитаном английского корабля «Урла», встретившегося с крейсером «Жемчуг», но отпущенного им, так как на борту имелись только транзитные грузы невоенного назначения.

Однако считалось вероятным выдвижение русских крейсеров вдоль побережья, вплоть до Токио. В этой ситуации командующий морским округом Йокосука адмирал Иноуэ Йосика получил приказ срочно выслать в море все имевшиеся в его распоряжении дозорные корабли, как от самого Токийского залива, так и от лагуны Хамано, для предупреждения судов об опасности, исходившей от русского флота.

Всем рекомендовалось срочно укрыться в безопасных бухтах. Наличных сил флота на тихоокеанском побережье для охраны судоходства было явно не достаточно, а действующая эскадра из Мозампо не имела никаких шансов успеть хоть что-то изменить. Только для ее перехода в атакованный район после нарушения судоходства в проливе Симоносеки требовалось более полутора суток.

Одновременно к Хамано из Йокосуки были отправлены суда береговой обороны «Мусаси» и «Хией» с запасом мин, для усиления обороны лагуны, основанной на трех дежуривших там старых трофейных канонерских лодках и двух вспомогательных крейсерах. От Нагои выдвигались войска с артиллерией, готовившиеся к обороне вдоль всего побережья, где железная дорога была доступна с моря.

Оборону самого Токийского залива подняли по тревоге. Все расквартированные поблизости войска начали подтягивать к береговым батареям, разворачивая лагеря в непосредственной близости от них, а гарнизоны дежурных фортов покинули казармы и посменно находились на позициях, водя стволами своих пушек по горизонту.

Начиная с полудня восьмого июля, очень быстро рос поток спешащих скрыться за укреплениями Ураги иностранных и японских судов. Таможенный отстойник в бухте Курихама оказался переполнен, и пароходы вставали на якорь просто под берегом у входа в бухту вдоль северного склона мыса Сенда, в надежде переждать опасность. На судоходных путях в Тихом океане началась настоящая паника.

Чтобы избежать подобного в своих портах, японцы старались скрыть результаты набега на Осакский залив как можно дольше. Но как только до Йокагамы добрались по железной дороге экипажи потопленных и захваченных в проливе Симоносеки пароходов, это стало совершенно бесполезным. Если японцев еще удавалось изолировать, размещая в казармах гарнизона для опроса и составления общей картины произошедшего, то с подданными других стран все было гораздо сложнее.

Многочисленные иностранцы, прибывшие поездами из Симоносеки и Модзи, где они лишились своих судов, стремились скорее покинуть японские воды. Понимая, что выходы из Внутреннего Японского моря сейчас перекрыты, они добирались сразу до Токио и других ближайших к японской столице портов, минуя Хиросиму и Куре.

Толпы возбужденных иностранцев осаждали портовые конторы в поисках возможности покинуть страну. Они охотно давали интервью, которые пытались печатать в некоторых местных газетах, но тиражи с этими статьями изымались полностью еще в типографиях, а сами типографии опечатывались, что все же несколько сдерживало информационную волну, не давая всколыхнуть удаленные от Токио районы. Да и в самой столице все плохие новости еще какое-то время оставались на уровне слухов.

Дело осложнялось тем, что японская береговая оборона, по распоряжению департамента военно-морской разведки МГШ, не выпускала в море никакие суда, даже те, что уже разгрузились и приняли обратный груз или шли транзитом. Невероятный успех русских в проливе Канмон пытались объяснить хорошей работой разведки, доставившей необходимую информацию одним из пароходов, покинувших порты Симоносеки или Модзи незадолго до атаки. Шли усиленные проверки, до окончания которых все передвижения запрещались.

Запрет на выход в море мотивировался все еще близким присутствием русского флота и заботой о безопасности. Одновременно были повторно опубликованы статьи о прошлогоднем нападении русских крейсеров на японские пароходы в Цусимском проливе, с осуждением их варварского поведения по отношению к пассажирам и командам потопленных судов. Это заставило некоторых добровольно задержаться в портах, но еще больше усилило общее волнение.

Наслушавшись и начитавшись страшных историй, капитаны только что пришедших в Йокосуку иностранных судов теперь круглые сутки донимали японские власти требованиями немедленно принять у них груз, пусть даже с потерей части прибыли. А если он изначально направлялся во внутреннее море или куда-то еще, то предоставления японских пароходов для перегрузки. Никто не хотел больше рисковать в условиях безраздельного господства русских в японских водах, когда даже в сильно защищенных гаванях оказывалось не безопасно.

Унять начинавшуюся панику немного удалось седьмого июля, когда японский МГШ предоставил к печати сведения, поступавшие с береговых сигнальных постов восточного берега Кюсю об отходе Рожественского на юг после атаки пролива Канмон. В информационных бюллетенях подробно расписывалось, как русские с трудом смогли утащить на буксире от Модзи два своих подбитых броненосца и несколько миноносцев и крейсеров, серьезно пострадавших от огня береговых батарей.

Этому нашлись свидетели из числа матросов и капитанов нескольких нейтральных пароходов, уничтоженных в этом порту. Их самих, конечно, никто не видел, но японцы напечатали их красочные и подробные рассказы с подписями. Так как многие шкиперы лично знали друг друга, в том числе и тех, чьи имена упоминались в газетах, это подействовало.

Но когда рано утром 9 июля прибыли первые «лишенцы» из Осакского залива, последние статьи сразу стали считать фальшивкой. Едва схлынула первая волна паники, накатила вторая, а к толпам первых «беженцев» присоединились те, чье плавучее имущество было потеряно в Кобе, Осаке и Вакаяме, где так же побывал русский флот.

Никто уже не верил японцам. Еще бы! Ведь против жалких бумажек стояли живые свидетели, рассказывавшие, что все якобы подбитые броненосцы, крейсера и миноносцы активно участвовали в разрушении фортов пролива Китан и вблизи Вакаямы, совершенно не получая повреждений от ответного огня с берега. Более того, они спокойно стреляли по японским батареям стоя на якорях, а под конец осмотрели бухты, взяв трофеями все, что им понравилось, и пленив не успевших скрыться на берегу.

Панические настроения росли до самого утра 10 июля, пока не появились слухи о приближении русских уже к самому Токио. А когда на горизонте показался воздушный шар, висевший над океаном, начался неуправляемый массовый исход иностранцев из портов и бухт Токийского залива. Всего за два с половиной часа залив покинуло более трех с половиной десятков нейтральных судов, большая часть из которых так и не успела разгрузиться. Приближающийся аэростат, висящий над горизонтом, уже надежно ассоциировался в головах нейтралов, да и японцев тоже, с последующей сокрушительной атакой русских, противостоять которой еще не удавалось никому.

Сведения о появлении русского флота к югу от Токийского залива поступили в штаб морского округа Йокосука с рассветом 10 июля, когда был обнаружен воздушный шар и множество дымов северо-западнее острова Миякесима, лежащего в семидесяти милях южнее входа в Токийский залив. Из самого залива к тому времени еще ни дымов, ни шара видно не было.

Эта информация держалась в строжайшем секрете, но не долго, поскольку шар и дымы шли на север и вскоре были обнаружены с одного из входивших в залив пароходов. Сам этот пароход, являвшийся американским транспортом с грузом хлопка и нефти, никуда далее идти уже не мог, из-за нехватки угля. Да в принципе и не собирался, считая себя уже в полной безопасности. Но привезенные им на японскую таможню новости произвели эффект разорвавшейся бомбы среди взбудораженных последними событиями судовладельцев и капитанов трампов.

Выдвинутые японцами навстречу противнику корабли береговой обороны «Каймон» и «Цукуба» из Ураги и «Тенрю» с только что вернувшимся «Мусаси» из Йокосуки только еще больше усилили панику. Никто не верил, что эти древние корветы с композитными или даже вообще деревянными корпусами и чисто символическим вооружением способны хоть как-то отсрочить падение фортов пролива Урага.

Все, кто был под парами, двинулись в океан. Сначала из Йокосукии, потом из Иокагамы и других стоянок в заливе. Следом за иностранцами потянулись и японские суда, надеясь успеть ускользнуть вдоль берега по отмелям или укрыться за островами.

Никакие сигналы, ни с берега, ни с брандвахтенных пароходов, призывавшие вернуться, не действовали. Самый крупный транспортный узел Японской империи стремительно пустел. В конце концов, выдвинутые для обороны ветераны японского флота просто проводили всех спасавшихся, героически маневрируя между ними и атакующими русскими броненосцами.

Но они не смогли предотвратить бомбардировки таможенной стоянки у бухты Курихама, а также атаки русских миноносцев на отставшие от общей толпы пароходы «Прованс» и «Эльбинг», вынужденные выброситься на мель под мысом Нодзимасаки.

К счастью, до полного разгрома ни на берегу, ни у выхода из залива дело так и не дошло. Но это было отнюдь не заслугой японского флота или береговых батарей. Когда уже казалось, что спасения нет, вмешалась погода. Укрывшись за стеной дождя, караван быстро рассредоточился и растворился в безбрежном океане.

* * *

К вечеру корабли Небогатова находились на параллели Сендай в двадцати пяти милях от берега. Где-то слева, за мглистым горизонтом возвышались горы северного Хонсю. Море, сколько доставал взгляд, было пустым. Однако расслабляться никто не спешил. Отряд наверняка искали всеми возможными способами.

«Жемчугу» приказали увеличить ход и до наступления полной темноты произвести разведку на тридцать миль вперед, на пути движения эскадры. Ветер стих настолько, что стало возможно без риска использовать аэростат. Его как раз закончили латать после экстремальных подъемов у Токийского залива.

Быстро укомплектовав наблюдательный расчет, «колбасу» подняли на триста метров, сразу обнаружив дым примерно в семнадцати милях северо-западнее отряда. Немедленно наведенный на него «Жемчуг» успел только рассмотреть показавшиеся над горизонтом мачты да верхушки двух труб парохода, довольно резво развернувшегося на север и давшего ход не меньше восемнадцати узлов.

Имевший не все котлы под парами из-за неисправности донной помпы во второй кочегарке русский крейсер быстро отстал и вернулся к эскадре. При этом его минеры пытались своей искрой забить японский передатчик, работу которого засекли сразу же после обнаружения подозрительного парохода.

К этому времени с шара обнаружили еще одно паровое судно, но уже справа по курсу. А к обнаруженному ранее передатчику добавился еще один, судя по характерному сигналу, явно японский. Пеленг на него взять пока не удавалось, но, судя по мощности сигнала, он был где-то поблизости.

В течение следующего получаса засекли работу еще не менее трех или даже пяти станций, чьи сигналы пробивались сквозь фон атмосферных помех далее к северу или северо-западу. Все они передавали кодированные телеграммы, разобрать которые не было возможности, хотя удалось определить два часто повторявшихся в начале депеш сигнала, похожих на позывные. Телеграфированию не мешали, рассыпав строй и пытаясь точнее определить направления на японские станции, чтобы понять, как их обойти, воспользовавшись приближавшейся ночью.

По всему выходило, что мы наткнулись на дозорную линию, состоящую из быстроходных вспомогательных крейсеров, а далее, на подходах к проливу Цугару отряд могут ждать и боевые корабли. Позволить русскому флоту второй раз за только начавшийся месяц успешно форсировать свои проливы японцы явно не собирались.

До входа в Цугару было еще более двухсот миль. В сложившихся обстоятельствах вероятность добраться до крепости Хакотдате, значившейся в списках целей с самого начала войны сводилась к бесконечно малой величине. Даже приближаться к западному устью пролива в таких условиях в планы Небогатова не входило.

Постоянные проблемы с главными механизмами своего флагмана вынуждали его искать максимально безопасные маршруты, ведущие домой. Да и без этого устаревшие броненосцы с израсходованным более чем на две трети боезапасом никак не годились для эскадренного сражения с новейшими броненосными крейсерами, скорее всего, поджидавшими отряд там.

До заката оставалось меньше двух часов. Луну, судя по погоде, ночью должны были надежно закрыть тучи, плотным куполом затянувшие все небо, так что шансы оторваться в темноте от противника, явно активизировавшегося с нашим появлением, были достаточно велики. А далее предстоял «рывок» на северо-восток. Как это удастся осуществить на двух «хромых» броненосцах с разношерстным караваном пароходов, никто не мог сказать заранее.

Судя по интенсивности непрекращавшихся радиопереговоров и резвости встреченных разведчиков, в районе Цугару японцами собраны едва ли не лучшие силы их флота. Следовательно, основную свою задачу по имитации прорыва всей эскадрой на север Небогатов выполнил. Теперь оставалась самая малость: пройти во Владивосток и непременно избежать серьезного боя. Капризная погода у Курильских островов могла в этом помочь.

К общему списку неприятностей добавилась еще одна. Только что поднятый шар начал быстро терять высоту, вероятно, травя водород через поврежденную ветром обшивку. Чтобы избежать аварийного снижения, его срочно опустили на палубу и откачали весь оставшийся газ. Осмотр выявил два новых серьезных разрыва оболочки, полученных, скорее всего, еще у Токио и усугубившихся при следующем подъеме. Ремонт мог быть произведен прямо в ангаре «Урала», и через сутки его снова можно будет поднять в воздух. Аэроразведка оставалась последним козырем второго боевого отряда Тихоокеанского флота, правда, весьма сомнительным, учитывая преобладающую в здешних местах погоду в это время года.

Японцы, судя по всему, с обнаружением эскадры начали стягивать к ней все имевшиеся в этом районе дозорные суда. Уже через полтора часа после первого контакта в закатных лучах солнца был обнаружен силуэт большого парохода, шедшего наперерез с носовых углов левого борта. Отправленный к нему «Жемчуг» вынудил судно отвернуть и скрыться на западе, после чего был отмечен новый всплеск активности японских передатчиков.

Почти сразу было обнаружено еще одно неизвестное судно, шедшее с востока к проливу Цугару. Но, видимо, с него нашу эскадру обнаружили много раньше, так как при первом же движении броненосца «Наварин» на пересечку курса этого парохода он отвернул вправо и скрылся в быстро темневшей восточной части горизонта. А спустя всего двенадцать минут минеры «Урала» и «Николая I» перехватили и успели забить своей искрой телеграммы, передававшиеся японской станцией. Этот передатчик продолжал работать еще в течение двух с половиной часов, но поскольку между ним и проливом Цугару все это время находились корабли Небогатова, активно ему мешавшие, вряд ли депеши достигли адресата.

Высланный в поиск «Жемчуг» никого не нашел и вернулся уже в темноте. Между тем поток японских шифрованных телеграмм, исходивших из пересекаемого отрядом района, не прекращался до полуночи. Но постепенно сигналы слабели, что говорило об увеличении дальности.

С заходом солнца тучи неожиданно начали редеть, вскоре разойдясь почти полностью. Светлая звездная ночь с луной, перевалившей за первую четверть, намного упрощала слежение за эскадрой. Это вынудило отказаться от запланированного сразу после заката поворота к проливу Екатерины, расположенному между островами Итуруп и Кунашир.

Все надеялись, что тучи скоро вернутся. В крайнем случае придется ползти семиузловым ходом прежним курсом до полуночи, ожидая захода луны. Тогда снова станет темно, и резкое изменение направления движения может остаться незамеченным противником. Это, в сочетании с увеличением скорости, собьет японскую разведку со следа. За оставшуюся часть ночи отряд должен будет уже изрядно сместиться к востоку от своего изначального курса, без сомнения, хорошо известного теперь неприятелю.

Возвращавшийся к эскадре с восточных румбов «Жемчуг» в половине одиннадцатого наткнулся на большую шхуну, осветившую его прожектором. В ответ на приказ погасить все огни, убрать паруса и назваться шхуна подняла канадский флаг и продолжила следование курсом на пролив, лишь выключив прожектор. Крейсер повернул за ней, но прежде чем успел нагнать, она достигла броненосной колонны, все так же нагло идя наперерез.

Только когда с «Наварина», едва не насадившего ее на свой таранный шпирон, выстрелили ей под форштевень из трехдюймовки, она остановилась, снова включив прожектор, направленный прямо на мостик броненосца. Когда требование выключить прожектор, переданное через мегафон по-английски, а затем и по-французски, осталось без внимания, уже три противоминных орудия дали залп по парусам, после чего освещение все же выключили. Но сразу же вслед за этим было отмечено световое пятно в четырех-пяти милях к западу от эскадры. Вероятно, в той стороне открылся боевой прожектор, чей луч рассеивался стелившейся над водой дымкой. Чуть позже в той же стороне взлетело несколько сигнальных ракет, на которые откликнулся кто-то прямо по курсу русского отряда, подняв вертикально вверх луч боевого прожектора, погасший менее чем через минуту.

В ответ на этот сигнал встал такой же вертикальный луч в той стороне, где видели ракеты. Судя по примерно определенному с верхних марсов расстоянию до источников этих сигналов, от них видеть наши корабли, соблюдавшие все меры светомаскировки, никто еще не мог, даже несмотря на белый лунный свет, заливавший все вокруг. Все отмеченные источники световых сигналов находились либо прямо перед эскадрой, либо довольно близко от ее предполагаемого маршрута и вполне могли принадлежать поджидавшим в засаде миноносцам или даже крейсерам. Время для развертывания ударных сил у противника было.

Шхуну арестовали, высадив на нее абордажную команду с «Наварина», а чтобы избежать обнаружения с открывших себя японских дозорных судов, резко повернули на восток, дав самый полный ход, на который был способен «Николай I». Только пройдя в этом направлении около часа, ход снизили до десяти узлов и начали постепенно ворочать к норду, вскоре придя на курс, ведущий к проливу Екатерины. Луна уже почти касалась океана на западе.

Продолжавшийся все это время осмотр остановленной шхуны показал, что это действительно канадский парусно-винтовой корабль, по бумагам направлявшийся с грузом китобойных снастей в Отару. Правда, этих снастей было подозрительно мало. Оснований для ареста или даже потопления было вполне достаточно, учитывая агрессивное поведение, создававшее явную угрозу кораблям Российского флота и вполне подходящее под определение ведения разведки в интересах противника.

Хотя никакой контрабанды на судне не было обнаружено, ее капитану объявили об аресте до решения призового суда. В ответ канадцы отказались работать с парусами. Поскольку высаженных на борт людей для этого не хватало, а котел был не под парами, подали буксир на «Урал», а экипаж заперли в кубрике.

Несмотря на резкое изменение курса, контакты с японскими дозорными судами не прекращались. Уже в начале двенадцатого отряд нагнал с кормовых румбов большой пароход, резко отвернувший на запад сразу после переданного ему сигнальным фонарем приказа застопорить ход и назваться. Пропав в темноте, он, вероятно, оставался где-то поблизости, никак не проявляя сначала своего присутствия.

Уже начавшая погружаться в океан луна давала еще достаточно света, чтобы колонну русских кораблей можно было разглядеть с приличного расстояния. Поскольку обеспечить надежное прикрытие броненосцев и транспортов в таких условиях один только крейсер второго ранга был не в состоянии, всем трем истребителям было приказано развести пары для экономического хода и вступить в охранение эскадры. Состояние моря вполне позволяло самостоятельное маневрирование и даже использование части артиллерии эсминцев.

В половине первого державшийся впереди «Жемчуг» остановил сразу два небольших японских парусных судна. Хотя их не стали даже осматривать, сразу приказав экипажам перебираться в шлюпки и грести к борту крейсера, вся эта операция, сопровождавшаяся недолгим использованием слабых керосиновых фонарей на палубах парусников, видимо, не осталась незамеченной. Луна уже ушла за горизонт, и даже такой свет в темноте буквально резал глаз.

В начале второго часа ночи минный квартирмейстер из радиорубки «Николая I» доложил, что слышит сигналы передатчика, явно японского типа, работающего совсем рядом. Эту передачу немедленно начали глушить, что не позволило взять хотя бы примерный пеленг на противника.

Обошедший эскадру по кругу эсминец «Грозный» никого не обнаружил, а работа вражеского передатчика периодически возобновлялась еще в течение трех часов, хотя сигнал и становился заметно слабее. Ответных телеграмм обнаружено не было, но это все же не давало полной уверенности в том, что впереди у отряда нет сильного отряда противника.

В начале третьего с возглавлявшего колонну «Наварина» углядели по корме справа по борту низкий силуэт однотрубного двухмачтового судна. Поскольку впереди нес охрану «Жемчуг», а истребители прикрывали фланги и тыл, держась в виду эскадры все время, обнаружение неизвестного судна без огней в удобной для торпедной атаки позиции внутри походного ордера вызвало настоящую панику.

Кормовые плутонги скорострелок броненосца без какой-либо команды с мостика открыли огонь. Почти сразу начали стрельбу и противоминные орудия правого борта «Николая I», шедшего следом. Два головных парохода, только с началом обстрела разглядевшие подозрительное судно, немедленно шарахнулись влево. Шедшие за ними корабли конвоя, не видя и не понимая, что происходит, начали также покидать строй, но мешали друг другу, сбиваясь в бестолковую кучу. В этой суматохе «Летингтон» наскочил на корму «Мидзухо-Мару», вспоров себе борт на полубаке позади левого клюза о высокий ют японца, на котором от столкновения заклинило руль и тоже порвало обшивку. Хорошо еще, что удар был скользящий и все повреждения оказались выше ватерлинии, а работу руля удалось быстро восстановить. К счастью, никого не потеряли в темноте.

Тем временем обстрелянный корабль на огонь не отвечал, воспользоваться паникой в рядах русского отряда не пытался. Даже не предпринимал никаких резких маневров, просто отвернув в сторону от нашей колонны, и, против всякой логики, включил слабые ходовые огни. Скорость его передвижений была невысокой. Он качался на волнах бортом к броненосцам всего в пяти кабельтовых восточнее «Наварина» и «Николая I», не выказывая агрессивных намерений. После включения огней удалось разглядеть характерный силуэт каботажника тонн в пятьсот водоизмещением. Стрельбу прекратили. Приказ стравить пар и не пользоваться радио был выполнен судном с максимальной поспешностью.

Начав заново выстраивать походные колонны, продолжили движение на северо-восток, передав ратьером на остановившееся судно распоряжение: «Не использовать никаких фонарей». Подошедший к его борту «Бодрый» снял экипаж и все судовые документы, сразу переправив их на борт «Николая I».

Выяснилось, что это был японский каботажный пароход «Ибури-Мару», направлявшийся из бухты Шикотанван на северном побережье острова Шикотан в Сендай с грузом вяленой и соленой рыбы. Он регулярно ходил этим маршрутом уже в течение семи лет, а сейчас совершенно случайно оказался в самой середине русского походного ордера, избежав встреч со всеми судами завесы. От нашего огня он пострадал не сильно и вполне мог бы самостоятельно передвигаться, будь в котле пар. Но поскольку его стравили полностью, к тому же это было уже старое судно с полным ходом всего около девяти узлов, после эвакуации экипажа и беглого осмотра мостика и капитанской каюты его потопили, открыв кингстоны.

От шкипера и матросов, а также из судовых документов узнали, что у Курильских островов совсем недавно развернуты дозорные линии из мобилизованных рыбацких шхун и небольших пароходов с частично военной командой, базирующихся на Шикотан-ван. Некоторые паровые суда оснащены радио.

В самой бухте стоит угольщик и большой вооруженный брандвахтенный пароход, имеющий сильную станцию беспроволочного телеграфа. Он выходит на перехват всех подозрительных судов, обнаруженных дозорами. Сведения, полученные от патрульных судов, передают дальше на остров Хоккайдо при помощи его станции.

Никаких военных кораблей в бухте не было с зимы. Два дня назад часть дозорных сил была вызвана к проливу Цугару, так что в Шикотанван теперь остались лишь парусные корабли охраны, брандвахта и угольщик. Их опознавательные сигналы нашли среди бумаг на мостике «Ибури-Мару», хотя сигнальную книгу японцы успели выбросить.

Поскольку пароход не имел радиостанции, ничего о радиопозывных или системе радиосвязи на островах капитан не знал. Навигационных знаков, кроме уже известных, также не показал. Ни о каких береговых укреплениях в бухте или где-то еще на Курильских островах шкипер никогда не слышал. Военных, кроме тех моряков и гардемаринов, которыми были доукомплектованы мобилизованные суда, тоже никогда не видел.

Опасаясь, что стрельба может привлечь внимание японских дозоров, Небогатов приказал снова ворочать к востоку и увеличить ход до одиннадцати узлов. Так шли около часа, затем снова повернув к проливу Екатерины. В восемь часов утра ход сбавили до экономического, но свободные котлы из действия пока не выводили.

За ночь «колбасу» удалось залатать и заново наполнить газом. Погода вполне позволяла провести аэроразведку, чем немедленно и воспользовались. Однако шар в поднятом положении держали не более двадцати минут, из соображений скрытности. За это время поднявшемуся в корзине лейтенанту Алексееву удалось достаточно хорошо осмотреться. С достигнутых четырехсот метров было видно на пятнадцать миль. Далее все тонуло в сплошной мгле, предвестнице почти постоянных туманов, скрывающих Курилы летом. Это было все же больше, чем с мостиков, и даже с марсов на мачтах, откуда видимость ограничивалась шестью, а в периоды прояснений десятью милями. Никаких дымов или других тревожных признаков обнаружено не было.

Это заметно успокоило командование. Из-за накопившейся общей усталости экипажей и беспокойной ночи нервы у людей уже сдавали. Пробили «отбой боевой тревоги». Приказом адмирала свободные от вахты отправлялись обедать, с выдачей винной порции, и отдыхать. Остальные свою чарку и обед должны были получить позднее. Одновременно сигнальные вахты, в том числе и на пароходах, приказали удвоить.

В десять часов утра 12 июля шар снова подняли. Но, едва оглядевшись, опустили обратно. Горизонт все так же был пуст. Ни дымка, ни паруса. Возможно, за ночь удалось миновать японские дозорные линии, и теперь до самых Курильских проливов путь свободен. Учитывая предпринятое японцами ослабление дозоров на этом направлении (если верить пленным), это казалось вполне реальным.

Отряд находился примерно в 120 милях к востоку от мыса Сириязаки, южного мыса восточного устья пролива Цугару. Погода снова начала портиться. К обеду засвежело настолько, что поднимать шар стало опасно. Его приказали разоружить, а истребителям занять позиции впереди отряда и на флангах с выставлением репетичных кораблей из числа трофейных пароходов между ними и броненосцами.

Видимость быстро ухудшалась. Хлынул дождь. Потом ветер быстро стих, и навалился туман. Уже к четырем часам дня пришлось выбросить туманные буи и снизить ход до семи узлов. Но и при такой скорости риск столкновений не исключался, поскольку корабли временами не видели друг друга. Даже светлые шлейфы белой парусины в темной воде пропадали в туманном мареве, а с мостика едва различалась фигура впередсмотрящего на баке.

В эти моменты окликали голосом впереди идущего, где на юте тоже выставили по человеку для этих целей. Однако голоса при промозглой сырой погоде хватало ненадолго, и перекличку вскоре, по инициативе сигнальщика Седова с «Наварина», заменили перестуком деревянными колотушками, на манер тех, что используют ночные сторожа. Стук деревяшки по деревяшке разносился не так далеко, как зычные выкрики, в то же время позволяя определять направление на этот короткий резкий звук. Кроме того, этот сигнал был отчетливо слышен, что позволило убрать лишних людей с постоянно обдаваемой брызгами палубы.

Отряд шел прежним курсом в одной длинной колонне разомкнутым строем с пароходами в середине. Вести бой в таких условиях все равно было невозможно, так что в ущерб боеспособности обеспечивали безопасность плавания. До пролива Екатерины оставалось еще более 150 миль. В штабе рассчитывали, что к моменту достижения самих Курильских островов ветер переменится и туман разойдется.

Однако он становился только гуще, и вскоре стало ясно, что даже до пролива не добраться. Такие плотные туманы летом являются вполне обычным явлением для этих мест. Согласно английской лоции, в июле месяце здесь было не более четырех дней без туманов. Но по опыту было также известно, что иногда случаются и совершенно неожиданные кратковременные прояснения, открывающие проливы.

До самого рассвета 13 июля Небогатов вел эскадру курсом на остров Шикотан. На этом острове имелись приметные горы, высотой от трехсот пятидесяти до четырехсот метров. Теоретически они должны были возвышаться над туманом. Если это так, выйдя в светлое время суток к ним с юга, с шара можно будет надежно определиться и, двигаясь далее на север-северо-запад по счислению, достигнуть пролива Екатерины и форсировать его, даже не видя берегов.

Надеясь на это, ни курса, ни скорости не меняли. Но видимость не улучшалась. К тому же и возможности сориентироваться при помощи аэростата из-за начавшегося дождя уже не было. Сам шар, изрядно потрепанный за последние дни, травил газ через оболочку. Пришлось заняться его ремонтом.

Таким образом, возможности определиться с координатами, если туман не уйдет, теперь не было. Зато, находясь в районе с сильными течениями и почти штормовым ветром, без обсервации, имелся большой риск вылезти на камни у какого-либо из островов малой Курильской гряды. Поэтому, как только стало ясно, что улучшения погоды в течение ближайшего времени ждать не стоит, Небогатов приказал развернуться на юго-восток и снизить ход.

Для экономии разрешили вывести из действия часть котлов. Истребителям после смены курса приказали: «осмотреть воды вокруг эскадры, гасить топки и подать буксиры». Учтя свежий опыт буксировки в океане, сразу готовились заводить якорные цепи, чтобы потом не маяться. Предполагалось ждать смены ветра здесь.

Поскольку скорость продвижения диктовалась теперь только способностью кораблей слушаться руля, действующих котлов в кочегарках оставляли как можно меньше. Это должно было продлить возможное время ожидания, держась к югу от Шикотана. Появления противника особо не опасались. Обнаружить нас в этой мгле, густой как молоко, можно было только случайно, при совершенно невероятном везении.

Глава 3

В начале девятого часа утра, едва успели развернуться на юго-восточный курс, с «Урала» передали ратьером, что начали получать сигналы с японской станции, работающей где-то поблизости. Аппараты других кораблей принимали только какие-то незначительные помехи. Державшийся на правом траверзе «Николая I» аэростатоносец был почти неразличим во мгле, окутывавшей все корабли. Все еще шнырявшие вокруг истребители никого не видели. Но их заслон, учитывая растянутость походной колонны и условия видимости, был явно недостаточно плотным.

Понимая все это, держали расчеты не менее чем у половины орудий в готовности к немедленному открытию огня. Тем не менее частые двухорудийные залпы, прозвучавшие откуда-то с правого борта «Урала», стали для всех полной неожиданностью. Первые же снаряды легли в опасной близости от парохода-крейсера, а следующие три залпа пришлись вообще под самый борт, осыпав палубы и надстройки градом осколков. К счастью, прямых попаданий не было.

Несмотря на то что противник явно хорошо видел свою цель, его самого обнаружить никак не удавалось. Даже вспышки дульного пламени полностью гасились туманом. Отвернувший резко влево «Урал» смог избежать повреждений. Теперь японские снаряды ритмично вспенивали воду на старом курсе аэростатоносца. Осколками снова разорвало тент для «колбасы» на корме, повредив лебедку. Но шар, к счастью, уже успели убрать в трюм, и он совершенно не пострадал.

Немедленно отправленный в направлении вражеских залпов «Жемчуг», ограниченный в действиях категорическим приказом не уходить из зоны видимости, никого не нашел. С него удалось лишь примерно, по звукам выстрелов, определить пеленг на противника. Туда послали ближайший «Громкий». Но он явно опоздал. Обстрел прекратился, а наш эсминец, имевший только два котла под парами и тяжело преодолевавший океанскую зыбь, снова никого не обнаружил.

Почти сразу была перехвачена японская шифрованная телеграмма. Следом за ней прошли еще не менее трех коротких кодовых депеш, передаваемых явно разными станциями, в течение всего восьми минут. Сигнал был сильным, значит, все эти передатчики находились недалеко. Это никак не вязалось со словами пленных о только двух имевшихся в этих водах станциях беспроволочного телеграфа. Или они врали, или ситуация изменилась быстрее, чем рассчитывали в штабе Небогатова.

Опасаясь, что японцы успели перебросить к Шикотану вспомогательные или бронепалубные крейсера с несколькими отрядами миноносцев, для надежного блокирования проливов, от прорыва через Курилы пришлось отказаться. Ввиду почти полного отсутствия в своем распоряжении легких сил, необходимых для разведки и способных прикрыть тяжелые корабли и транспорты от минных атак в условиях ограниченной видимости, не оставалось ничего другого, как спасаться бегством из оказавшегося опасным района ожидания.

По сигналу с «Николая I», отрепетованному всеми судами, в 09:10 резко повернули влево и двинулись на юго-запад. Приступили к ревизии угольных запасов, весьма подрастраченных за последние полтора дня. Кроме угля серьезную тревогу вызывали запасы питательной воды для котлов на флагмане. Но после проведенных перерасчетов и ее и угля все же должно было хватить, по крайней мере до Сахалина.

Поскольку японское телеграфирование удалялось, пары в незадействованных котлах не разводили, а вскоре истребителям было приказано опять выводить из действия свои главные механизмы. Начиная с полудня, их уже вели на буксирах, а остальные корабли держали под парами самый минимум котлов, пережигая в топках шлак и мусор, пролитый машинным маслом. Для маневров в таком густом тумане хода в шесть-семь узлов было вполне достаточно, а уголь нужно было всячески экономить.

Продвигаясь вдоль тихоокеанского побережья Хоккайдо, постоянно слушали радиоэфир. Между собой переговаривались не менее четырех японских судов. Но их непрекращавшееся телеграфирование становилось все слабее, а вскоре сигналы и вовсе перестали принимать. Исходя из этого, а также по отсутствию новых контактов, предположили, что удалось оторваться.

Проведенный перерасчет запасов не радовал. Броненосцы Небогатова оказались гораздо сильнее ограничены в топливе, чем это считали ранее. Несмотря на наличие некоторого резерва угля на «Урале», возможности для пополнения угольных ям из-за состояния моря не предвиделось, так что «ждать у моря погоды» становилось непозволительной роскошью. В этой ситуации приняли решение отправить трофейные пароходы, в подавляющем большинстве способные держаться в море еще больше недели, в самостоятельное плавание. Менее всех обеспеченный топливом «Бетак» в случае крайней нужды через два-три дня можно будет взять на буксир.

Предполагалось, что за ночь, рассыпав строй и отойдя приличным ходом несколько южнее точки встречи с обстрелявшим отряд судном, воспользовавшись туманом, поодиночке, они смогут благополучно обойти с юга, а затем и с востока район обнаруженных японских дозоров у острова Шикотан и достигнуть пролива Фриза или расположенного еще восточнее пролива Буссоль.

При определенном везении трофеи могли провести бункеровку с «Летингтона» и продолжать плавание еще довольно долго. Начавшаяся перемена ветра на юго-западный давала надежду на скорое улучшение видимости в районе проливов, а их полный ход значительно превышал эскадренную скорость эскадры, стреноженной «Николаем». Так что проскочить во Владивосток без охраны, дождавшись подходящего момента и форсировав один из проливов Курильских островов, у них было гораздо больше шансов, чем идти с броненосцами мимо крепости Хакотдате самым коротким путем домой, куда теперь были вынуждены двинуться боевые корабли.

Находясь примерно на меридиане бухты Акеси, расстались со всеми восемью пароходами, двинувшимися на северо-восток. С ними отправили пленных и большую часть штабной корреспонденции. При этом в ходе перевозки людей и бумаг потеряли баркас, перевернутый волной у борта «Бетака». Бывшие в шлюпке японцы, хотя и искупались, все же попали на борт парохода, а вот запечатанный мешок с бумагами утонул.

В нем были все отчеты о плавании и набеге на Токийский залив, а также метеорологические и прочие наблюдения и аналитическая записка штаба Небогатова. Снабженный балластом, чтобы в случае угрозы захвата противником быстро утопить его в море, мешок камнем ушел на дно. О случившемся сообщили семафором, но из-за тумана на флагмане его разобрали не полностью, уяснив только, что людей удалось спасти.

После ухода пароходов перестроились в более компактный ордер. Миноносцы теперь буксировались «Навариным» и «Уралом». Причем пароход-крейсер тянул сразу двоих. «Николай» с трудом мог передвигаться самостоятельно под одной машиной, держась правее всего отряда, так как периодически рыскал на курсе. На нем все время шел ремонт. Готовились к прорыву.

К рассвету 14 июля, все так же в тумане, не имея более контактов с японскими дозорами, достигли мыса Эримасаки, неожиданно открывшегося на несколько минут в девяти милях справа по носу для головного «Наварина». С остальных кораблей за туманом его не видели. Это позволило наконец точно определить свое место. Последние несколько дней эскадра шла по счислению, лишь примерно зная, где находится, порой ориентируясь по глубинам, что было весьма неточно.

Поскольку прибиваемый почти все время моросящим дождем и туманом дым стелился по поверхности воды, совершенно растворяясь в густой мгле, с берега отряд, скорее всего, не был виден. Это позволяло надеяться на сохранение скрытности при дальнейшем выдвижении на исходные позиции для прорыва, что было чрезвычайно важно, учитывая медлительность всего соединения.

Выяснив свои координаты по береговым ориентирам, штурманы головного броненосца смогли проложить курс до самого пролива Цугару. Туман впереди явно начинал редеть. Порывистый юго-западный ветер не позволял использовать воздушную разведку, хотя поврежденную лебедку успели починить и даже опробовать. Правда, без нагрузки.

Сомкнув строй, отряд повернул на запад, снизив ход. Миновав мыс Эримасаки, вскоре легли на северо-западный курс, следуя примерно в пятнадцати милях от берега. Туман пропал совсем, но горизонт оставался мглистым, и видимость не превышала пяти-шести миль, так что туманные буи не убирали, на всякий случай.

Истребители развели пары во всех котлах и прогревали механизмы, готовясь вступить в ближнее охранение и вести разведку. Небогатов приказал Андржиевскому по мере готовности подойти для получения боевого приказа. На всех кораблях набирали пар для боевого хода. Пролив Цугару был в восьмидесяти пяти милях к юго-западу.

В начале девятого часа утра «Грозный» подошел к борту «Николая», и на него передали пакеты с приказами и инструкциями для миноносцев и всех остальных командиров эскадры. Андржиевский незамедлительно доставил их по месту назначения, после чего началось формирование походного ордера. Эсминцы заняли позиции впереди и на флангах, держась в тридцати пяти – сорока пяти кабельтовых, то есть на пределе видимости, от выдвинувшихся на три мили вперед от броненосцев «Урала» и «Жемчуга».

Курс проложили таким образом, чтобы обогнуть возможные японские дозоры и выйти к мысу Есамазаки, северному входному мысу восточного устья пролива Цугару, с севера, со стороны залива Уциура, откуда нас ждать никак не должны. Рассчитывали достичь мыса к закату, чтобы, определившись по нему, миновать узкую часть Цугару еще затемно.

Несмотря на порывистый ветер, к полудню волнение заметно ослабло. Истребители и «Жемчуг» заняли позиции впереди отряда. Между ними и броненосцами держался «Урал», как корабль-ретранслятор. Временами находил дождь, полностью скрывавший корабли завесы и «Урал», хотя и ненадолго. К вечеру небо прояснилось, но условия видимости оставались плохими.

Машинная команда «Николая I», под руководством флагманского механика подполковника Орехова и старшего механика броненосца капитана Хватова делала все, чтобы наладить работу холодильников, «капризничавших» после посадки на мель. Из-за их неисправности отмечался «недобор» по мощности машин и большой перерасход котельной воды. Воспользовавшись уменьшением качки, провели также ремонт механизмов, не задействованных на десятиузловом ходу, и перегрузили часть угля из запасных ям в расходные, изрядно опустевшие.

В шестом часу вечера повернули на юго-запад, начав приближаться к судоходным путям, ведущим в залив Уциура. В 18:10 с замыкавшего колонну «Николая» видели небольшой двухмачтовый парусник, прошедший за кормой в восточном направлении, более никаких контактов не было до самой точки развертывания сил.

К половине девятого были в шести милях восточнее мыса Есамазаки, хорошо видимого с крайнего правого в завесе «Грозного». Как только открылся мыс, «Урал» и «Жемчуг» отозвали сигналом к броненосцам, в то время как истребители, увеличив ход до пятнадцати узлов, двинулись в пролив, намереваясь еще до наступления полной темноты укрыться в тени его северного берега.

На них в дело пошел самый лучший уголь, так что из их труб на таком ходу почти не было дыма. Только жаркое марево, как испарения пота со спин кочегаров, шуровавших в дышащих огнем топках. Но тут начала работать японская станция беспроволочного телеграфа, и в ту же минуту с мыса взлетела красная ракета. Отряд был обнаружен.

К первой японской станции присоединились одна за другой еще не менее трех, расположенных неподалеку, хотя сигналы некоторых и были заметно слабее. Поскольку наше присутствие уже явно было открыто противником, запрет на пользование беспроволочным телеграфом сняли, и Андржиевскому приказали по радио провести разведку на пути следования эскадры, не заботясь более о скрытности.

Броненосцы тоже начали набирать ход, давая на винты все, что могли выжать из машин. Впереди них маневрировали оба крейсера. Вот только с дымом у главных сил было все наоборот. Густые клубы вываливали из труб, их тут же подхватывало ветром и сносило влево за корму. Эти темно-бурые, почти черные шлейфы, даже в совсем темной восточной части горизонта явно выделялись среди остатков серого полотна туманного покрывала. Они наверняка были заметны издалека с окружавших пролив возвышенностей. Но ждать ночи и лишь потом приближаться к проливу в полной темноте, не имея возможности точно определиться с местом, было слишком рискованно.

Постоянно ведя переговоры по радио со своей разведкой, уже скрывшейся из вида на юго-западе, Небогатов с главными силами, подтянув крейсера, начал втягиваться в восточное устье пролива. С ушедших вперед эсминцев докладывали, что контактов с противником не имеют, но его переговоры хорошо слышат. Нашему телеграфированию пока никто не мешал. На всех кораблях экипажи стояли по боевому расписанию. Прорыв начался.

В этот момент доложили, что во второй кочегарке «Николая» резко подскочила соленость питательной воды. Причину установить сразу не удалось. Подачу воды к котлам аварийного котельного отделения немедленно перекрыли, приняв все положенные меры, чтобы избежать их прогара. Пустить в котлы морскую соленую воду значило быстро и наверняка их угробить, а до российских берегов было еще более пятисот миль, которые, вполне вероятно, придется идти с боем.

Одновременно сильно потек холодильник левой машины и начал греться ее мотылевый вал. Устранить неисправности не удавалось. Вал грелся все сильнее. Его охлаждали, поливая маслом, но это не помогало, только в отсеке стало тяжело дышать от масляных паров. Вентиляция не успевала их вытягивать. По докладу флагмеха, машину неизбежно придется остановить в ближайшее время.

Носовое котельное отделение было исправно. Его котлы запитывались в данный момент от правого холодильника и из междудонных отсеков. Но имевшейся там воды не хватало даже на прорыв через пролив, а один только правый, едва живой, холодильник не перекрывал и половинной потребности котлов.

В такой ситуации о продолжении прорыва не могло быть речи. Нужно было срочно заниматься ремонтом. Уже почти стемнело, так что шансы оторваться от противника после резкой смены курса имелись. На максимальном, теперь всего лишь одиннадцатиузловом ходу, используя и остатки пара второго котельного отделения и еще не выведенную из действия аварийную левую машину, флагман начал разворот влево, ведя за собой эскадру.

Еще до начала маневра, в 20:58 Небогатов приказал дать радио на истребители с приказом вернуться. Но отправить эту телеграмму уже не успели. Японцы начали забивать все наши передачи сразу с нескольких станций.

Не желая показать своего места, давать сигнал на общий отход ракетами не стали. А чтобы вернуть ушедшие в пролив миноносцы, семафором передали на «Жемчуг» приказ увеличить ход и догнать их. Но только крейсер начал набирать обороты, с него углядели чуть впереди правого траверза, всего в двадцати трех кабельтовых, силуэты трех истребителей, один из которых был двухтрубным, а значит, однозначно японским. Они шли короткой колонной, наперерез, большим ходом.

Судя по тому, что обнаруженные корабли постепенно забирали к западу, явно стремясь охватить голову нашего отряда, оставаясь в тени берега, чтобы занять удобную для атаки позицию, с них русскую эскадру тоже видели. О появлении вражеских миноносцев немедленно сообщили на флагман, резко положив право руля. Орудия готовились открыть огонь, ловя в прицелы низкие силуэты, уже едва различимые в сумерках.

Но японцы разглядели этот маневр и боя не приняли, резко добавив хода, а потом повернув на юг и быстро разминувшись на контркурсах. Огня открыть ни один из противников так и не успел. Серые тени быстро пропали из вида. А «Жемчуг», описав почти полную циркуляцию через правый борт, лег на восточный курс, проверяя, не идет ли кто за первым отрядом японских миноносцев. Уже закончившая разворот на восток эскадра с него была еле видна справа по курсу.

Все так же идя на полном ходу и никого более не обнаружив, крейсер второго ранга быстро обогнал ее, заняв позицию впереди флагмана. Теперь он был головным. За ним шли «Наварин» с «Николаем», а потом «Урал». Когда замыкавший колонну «Урал» еще только проходил точку разворот, его сигнальщики в «вороньем гнезде» фок-мачты видели на фоне остатков вечерней зари неясную тень, прошедшую немного западнее отряда курсом на северо-запад. Разглядеть, кто это был, не удалось, но что не миноносец, а что-то гораздо большее, это точно.

Спустя всего восемь минут после возвращения «Жемчуга» где-то за кормой отходившего отряда вспыхнула короткая, но ожесточенная перестрелка из скорострельных орудий, в том числе и средних калибров. Были видны лучи боевых прожекторов и осветительные ракеты. Затем все стихло. Потом еще неоднократно начиналась стрельба в проливе, вероятно, это наши истребители пытались прорваться обратно, но помочь им с востока никто теперь не мог. Рисковать в ночном бою, будучи едва способными самостоятельно передвигаться, тяжелыми кораблями и единственным аэростатоносцем было неразумно, а единственный быстроходный крейсер был связан их охраной.

Довольно скоро все стихло. Чем кончился бой, никто не знал. Среди множества взлетавших еще недавно во входе в пролив сигнальных и осветительных ракет разобрать какие-либо сигналы возможности не было. Радио использовать также не получалось.

Вскоре совсем стемнело, и Небогатов довернул к северу, где из-за тумана мрак был гуще и, как казалось, безопаснее. В течение часа шли максимально возможным ходом. «Жемчуг» все так же держал позицию впереди головного «Наварина», идя широким зигзагом на шестнадцати узлах и ведя разведку. Следом, тоже периодически резко меняя курс, шли броненосцы и «Урал».

В 22:30, когда по счислению находились в четырнадцати милях северо-восточнее мыса Есамазаки, ход пришлось резко сбавить. На «Николае» все же остановили левую машину. Чтобы сохранить хорошую скорость продвижения, «Урал» сразу взял аварийный броненосец на буксир. Так шли до рассвета.

После остановки машины механики вскрыли холодильник, обнаружив там массу водорослей, ила и песка, а также несколько лопнувших трубок. Все лишнее убрали, а лопнувшие трубки заглушили. Циркуляционные насосы и запорную арматуру перебрали, исправив также, воспользовавшись случаем, выявленные ранее дефекты системы смазки мотылевого вала самой машины. Ремонт был закончен к девяти часам утра. Но, несмотря на то что в действие ввели обе машины, резвости броненосцу это прибавило немного. Максимальный ход пока не превышал девяти узлов.

К этому времени уже обогнули мыс Эримасаки, пройдя всего в трех милях от него. С «Жемчуга» его даже видели какое-то время, что позволило уточнить координаты. С «Урала» начали вызывать истребители, с указанием района ожидания западнее Шикотана. Хотя его станция гарантированно доставала до самого пролива Цугару и даже много дальше, ответа не было.

Сначала считали, что просто не хватает дальности действия гораздо более слабых станций наших эсминцев. Но ни они сами, ни сигналы их передатчиков так и не появились до самого вечера, хотя, по прикидкам штаба, они уже должны были нагнать отряд, «срезав пару углов». Оставалось надеяться, что, не сумев прорваться обратно к эскадре, Андржиевский все же смог уйти на запад, воспользовавшись своей быстроходностью.

Но даже успешный прорыв через пролив вовсе не гарантировал ему достижения родных берегов. Еще до начала боевого развертывания отряда было известно, что угля на эсминцах осталось мало. С учетом расхода на бой не более чем на сорок часов хорошего хода. Этого едва хватало до бухты Владимира, и то без гарантии.

Предполагалось после форсирования пролива всем отрядом либо пополнить запасы с «Урала», либо взять их на буксир, при первой же возможности. Вариантов разделения сил не предусматривалось никакими планами. Никто не ожидал, что они так быстро окажутся отрезаны от эскадры, поэтому точек рандеву и резервных вариантов бункеровки не оговаривалось.

Видимость с мостиков броненосцев была вполне приличной, но порывистый ветер не позволял поднять шар. Вскоре полосами снова пошел туман, становившийся все гуще и гуще. К вечеру повернули на восточный курс, чтобы обогнуть по широкой дуге Кунашир, возле которого все еще ожидалось присутствие японских миноносцев.

Ночь выдалась темной и безлунной. Тяжелые тучи висели над самыми клотиками мачт, сливаясь с ползущим над водой туманом. Ветер стих, но осталась тяжелая океанская зыбь, шедшая с юга. К рассвету эскадра была примерно в шестидесяти милях южнее Шикотана. Минеры у станций беспроволочного телеграфа принимали только мощные атмосферные помехи.

О присутствии японских дозорных судов поблизости ничего не говорило, но вероятность их появления в любой момент была все же очень высокой. Предугадать действия противника после контакта с нашим отрядом у западного входа в Цугару было практически невозможно, из-за полного отсутствия информации о его силах. Но в том, что там нас ждали не только миноносцы и вспомогательные крейсера, никто не сомневался.

Хотя на эскадре располагали сведениями о контактах только с тремя истребителями и еще одним кораблем, предположительно бронепалубным крейсером, да слышали стрельбу среднекалиберных скорострелок и работу нескольких радиостанций, было вполне логично предположить, что, зная о движении в северные воды русских броненосцев, японцы выделят для их перехвата соответствующие силы.

Все принятые японские депеши аккуратно записывались, но ни одну из них разобрать не удалось. Похоже, противник был осведомлен о том, что мы читаем его телеграфирование, и уже принял меры. Даже позывные в начале и конце телеграмм были незнакомыми.

А между тем требовалось срочно принимать решение. «Жемчуг», маневрировавший на больших ходах в течение прошедших двух суток, имел остаток угля всего в семьдесят тонн, этого однозначно не хватало для достижения своих берегов. А «Николай» остро нуждался в котельной воде, которой тоже не хватало даже до Сахалина. Теперь задачей номер один был поиск подходящего места для бункеровки. Исходя из этого, Небогатов приказал незамедлительно поворачивать к северу и форсировать пролив Екатерины, если позволит погода, пусть даже с боем.

До него по прямой было не более ста миль, что позволяло еще засветло пройти узости и встать на якорь в какой-либо бухте на северном побережье Курильских островов. Рассчитывая на недостаточную освоенность этой местности, надеялись успеть пополнить запасы топлива на своем единственном разведчике и запас котельной воды на флагмане еще до того, как появятся преследователи. Поскольку с помощью «Урала» даже инвалид «Николай I» был способен держать ход в одиннадцать узлов, с такой скоростью отряд и двинулся на север.

Вскоре снова наткнулись на туман, правда, не стоявший стеной, а шедший полосами над морем. Ветер слабел, все больше уходя в западную четверть, что позволяло надеяться на улучшение видимости. Но аэростат поднимать не стали, из соображений скрытности. Когда по счислению уже обогнули восточную оконечность Шикотана, закрытого плотной мглой где-то левее, далеко впереди, совершенно неожиданно, ненадолго открылись острые пики, возвышавшиеся на обоих берегах пролива Екатерины. По характерным профилям опознали вулканы Тятя на Кунашире и Берутарубе на западной оконечности Итурупа. Это была большая удача!

Вскоре отряд вышел из тумана полностью. Море вокруг просматривалось почти до горизонта, только на юго-западе в Южно-Курильском проливе все еще держалось туманное марево, ограничивавшее видимость в тех секторах до тридцати – сорока кабельтовых. В нем полностью тонула береговая черта Кунашира, чей берег далеко вдавался в пролив полуостровом Ловцова, хоть и скалистым, но довольно низменным.

Зато полуостров Часовой на западной оконечности Итурупа был виден вполне прилично. И над водой под мысами Рикорда и Гневный никакой мглы не было. Хорошая видимость на пути движения отряда и отсутствие судоходства в обозримых водах позволили благополучно миновать пролив. Ожидавшейся японской сигнализации так и не увидели. Берег выглядел совершенно пустым.

Оказавшись в Охотском море, продолжали следовать северо-западным курсом, ведущим к порту Корсаков на юге Сахалина. К вечерним сумеркам успели удалиться на двенадцать миль. Хотя и вулкан Тятя, и гора Руруй на северной оконечности Кунашира были еще хорошо видны слева по борту, в начале девятого начали разворот почти строго на восток, двинувшись после заката к северо-западному берегу Итурупа. Разглядеть этот маневр за дымом из наших труб с острова было невозможно.

Высланный для разведки «Жемчуг», ориентируясь по освещавшейся остатками заката еще какое-то время вершине вулкана Атсонупури, на одноименном полуострове, ограничивавшем залив Доброе начало с севера, спустя полтора часа после захода солнца уже обследовал его южный берег. Никого там не обнаружив, крейсер на малой мощности станции передал короткую телеграмму, состоявшую всего из трех повторявшихся троек, и встал на якорь за мысом Кабара. На берег свезли десант, быстро осмотревший побережье и убедившийся в том, что эти малонаселенные земли все так же пусты.

После этого вывели из действия котлы, не используемые при экономическом ходе, так как угля оставались буквально последние лопаты. В топки пошел весь, еще остававшийся на борту шлак, содранный с палуб линолеум и машинное масло. На берегу тем временем организовали забор пресной воды из двух ближайших к месту высадки речушек, а высланные к мысу шлюпки, после условного сигнала ратьером с подошедших больших кораблей, зажгли фонари, ориентируясь по которым в залив вошли «Николай» и «Урал».

«Урал» немедленно ошвартовался к борту «Жемчуга», и начался аврал. Все, имевшиеся на аэростатоносце угольные мешки были уже давно заполнены, так что работы продвигались довольно быстро. То, что не успевали ссыпать в ямы сразу, пока просто оставляли в мешках и россыпью на палубах, стремясь перегрузить за ночь на единственного скорохода, оставшегося у эскадры, как можно больше. «Наварин», имевший еще более чем достаточно топлива для перехода к Сахалину, держался мористее и нес дозорную службу у входа в гавань.

На «Николае», сразу после того как он встал к другому борту «Урала», также началась погрузка угля. Кроме того, с парохода-крейсера передали около двадцати тонн пресной воды. Уже совсем освоившиеся на берегу моряки с «Жемчуга» быстро организовали доставку речной воды во всех емкостях, какие только были найдены в боцманских запасах вставших на якоря кораблей.

Механики флагмана Небогатова снова занялись машинами, котлами и холодильниками, а водолазы начали более тщательный ремонт и очистку забортной арматуры. Все эти работы сопровождались изрядным шумом, разносившимся над водой довольно далеко. Кроме того, освещение палуб и электрические фонари для работы водолазов также не способствовали скрытности стоянки, но выбора не было. Ползти и дальше черепашьим ходом, в любой момент ожидая отказа машин или котлов и имея обозленных и жаждущих реванша японцев где-то на хвосте или впереди, казалось более опасным.

Зато после окончания работ, запланированных на четыре, максимум пять часов утра, старший механик Хватов ручался, что броненосец сможет самостоятельно дать не менее десяти с половиной узлов в течение суток. С этим уже можно было и в бой идти.

Потом, правда, даже если боя не случится, придется его сбавить до восьми, а то и шести с половиной узлов, но к этому времени отряд уже должен будет достичь Корсакова, где под прикрытием береговых батарей и минных заграждений можно провести более основательный ремонт и пополнить все запасы.

Тем временем расчет «колбасы» начал подготовку к заправке шара газом. За ночь оболочку еще раз тщательно осмотрели и проверили все обнаруженные и уже залатанные повреждения. Перебрали подвесную систему корзины, заменили потрепанные привязные тросы и кабели связи. Запасов газа и кислоты для его производства на борту аэростатоносца оставалось всего на один день работы шара, если все пройдет нормально. Подкачать оболочку в случае ее повреждения было уже нечем.

В общей суматохе этой ночью поспать удалось немногим. Да и у этих счастливчиков такой сон никак не мог считаться полноценным среди грохота ссыпаемого угля, визга лебедок, топота каблуков по палубам и трапам. Но, несмотря на запредельную усталость, никто не жаловался. Родные берега были уже совсем близко. Оставался еще один последний рывок, и уже тогда можно будет расслабиться по-настоящему. Нужно только чуть-чуть потерпеть.

Несмотря на спешку, выйти с рассветом, как планировалось, не удалось. Только в семь часов утра Небогатов вывел отряд из бухты и экономическим девятиузловым ходом двинулся на залив Анива по прямой без затей. Море вокруг все так же было пустым. Спустя три часа с «Урала» наконец доложили о готовности аэростата к работе.

Немедленно приказали поднять шар. Над водой держалась дымка, ограничившая видимость максимум четырьмя милями, даже с самых верхних марсов. Это заметно нервировало всех. Хотя Небогатов и выбрал точку для бункеровки подальше от пролива, считая, что лишний час перехода до нее вполне компенсируется незаметностью стоянки с кораблей, возможно, идущих по нашим следам, и дозорный «Наварин» за всю ночь не заметил никаких признаков близкого присутствия неприятеля, опасения насчет возможного преследования имелись. В здешних, еще почти не освоенных, водах не так уж много возможных маршрутов следования, так что организовать перехват довольно тихоходного соединения, не имеющего легких сил для собственной защиты и ведения разведки, – плевое дело.

Была надежда, что с воздуха обзор будет гораздо лучше, что позволит избежать нежелательных встреч. Но слой мглы оказался довольно толстым. До высоты ста метров ничего не менялось, и только выше начало светлеть. А когда поднялись на шестьсот метров, горизонт отодвинулся сразу на тридцать миль в каждую сторону. Слева очень далеко едва угадывались контуры горы Руруй и конуса Тяти, а за кормой торчал правильный треугольный профиль Атсонупури, тоже почти сливавшийся с горизонтом там, где небо постепенно переходило во мглу, висевшую над морем.

Правда, из корзины было невозможно разглядеть ничего далее сорока кабельтовых на поверхности воды, так как дымка ее закрывала надежно и просветов в ней не было, зато дымы, поднимавшиеся вверх и не спеша сносимые ветром, в случае их появления, от взора наблюдателей скрыть было невозможно. Но горизонт был чист.

Осмотревшись с такой высоты, потом поднявшись чуть выше и снова не обнаружив ничего подозрительного, приспустили шар до пятисот метров, продолжая движение тем же курсом. «Жемчуг» снова вел поиск впереди отряда, а в трех милях за ним шли в одной колонне «Николай», «Урал» и «Наварин». Дымка быстро редела и вскоре рассеялась, но видимость с мостиков и марсов не превышала семи, а временами и всего пяти миль.

Около полудня «Наварин» обнаружил у себя за кормой два небольших парусных судна, шедших на юг. С шара их не видели. Получив «добро» на перехват с флагмана, развернувшись через левый борт, броненосец довольно скоро нагнал их и потопил, приняв команды на борт. Военных среди них не оказалось. Из опроса выяснилось, что это японские браконьеры, возвращавшиеся с промысла у сахалинских берегов.

Пока занимались спасательными работами, немного восточнее, в полосе редкого тумана, прошло еще несколько парусных судов, которые также пытались остановить, открыв огонь из трехдюймовок и стодвадцаток. Однако мглистость горизонта в том направлении делала довольно затруднительной корректировку огня. К тому же комендоры, да и наблюдатели на мостиках и марсах, быстро потеряли противника из вида. Вероятно, это были остальные шхуны из браконьерской флотилии.

Поскольку отряд к этому времени уже совсем пропал из вида, преследовать их не стали, снова развернувшись на северо-запад. Догнав колонну к половине третьего, броненосец занял свое место в строю, доложив семафором о результатах погони. Контактов с противником более не было, но перед закатом с шара заметили большое дымное облако прямо по курсу. До наступления темноты разглядеть, кто это, так и не удалось.

Вполне возможно, что это были японцы, поджидающие отряд у залива Анива. Но в таком случае было бы слышно радиотелеграфирование их передовых дозоров, чего не наблюдалось. В течение дня зафиксировали только сигналы русской станции, которой никто не мешал. Передаваемые с равными промежутками позывные были неизвестны никому на кораблях отряда, поэтому не исключали возможности хитроумной ловушки со стороны японцев.

Однако выбора не было. Запасы угля и воды снова подходили к концу. Да и люди уже давно нуждались в отдыхе. Убегать и дальше ни возможности, ни сил больше не было. Объявили боевую тревогу. Курса и скорости приказали не менять и ввести в действие все котлы, чтобы в случае боя иметь возможность маневрировать на предельных скоростях. Радио на передачу не пользоваться, но внимательно слушать эфир, записывая все, что зацепится за антенны.

С началом стрельбы «Уралу» предписывалось уходить полным ходом на север или северо-восток, с возможным последующим переходом вокруг Сахалина Татарским проливом. Имевшиеся на его борту запасы вполне позволяли это осуществить. Броненосцам и крейсеру, не связанным заботой об огромном незащищенном рейдере, будет проще отбиваться. На всех кораблях оделись по первому сроку, готовясь к последнему бою.

Когда стемнело, шар спустили на палубу. Из корзины все равно уже ничего не было видно. «Жемчуг» усердно «обнюхивал» море впереди броненосцев, держа все котлы под парами, чтобы иметь возможность для стремительного рывка в случае появления опасности. Всю ночь расчеты дежурили у заряженных орудий, отдыхая посменно прямо на палубе между приготовленными для боя снарядами. Из офицеров спать вообще никто не ложился.

В шесть часов утра, когда туман начал подниматься вверх, в семи милях справа по борту открылся сахалинский берег. К этому времени отряд уже вошел в залив Анива и, по счислению, находился всего в двадцати трех милях от порта Корсаков. Вскоре был обнаружен яркий источник света, мигавший на берегу.

Сигнальщики разобрали какой-то незнакомый позывной и требование остановиться, передаваемое морзянкой, вероятно, при помощи боевого прожектора. После того, как в ответ передали личный позывной Небогатова, позывной и приказ о немедленной остановке повторился, а следом отмигали, что имеют важные сведения.

К обнаруженному сигнальному посту выслали «Жемчуг», для выяснения обстановки, а остальные корабли легли в дрейф в виду берега. Тем временем сигнальщики, порывшись в старых сигнальных книгах, в том числе прихваченных с «Громобоя», выяснили, что это позывной «Новика». Начальство, воодушевленное этим открытием, приказало рыть дальше, надеясь выяснить, что означают полученные вчера вечером по радио сигналы. Но эту загадку разгадать пока не удалось.

Вернувшийся через полчаса крейсер сообщил семафором, что впереди новые минные поля, о наличии которых на таком удалении от Корсакова на отряде не знали. На имевшейся карте заграждений залива Анива двухмесячной давности их еще не было. Из порта катером уже выслали лоцмана, которого броненосцы должны были дожидаться у сигнального поста. Он проведет корабли безопасным фарватером.

В порту Корсаков вчера с вечера принимали наши трофейные пароходы, которые также едва не вылезли на оборонительные заграждения. Вероятно, это их дым был виден с шара на закате. Все восемь судов и канадский парусник благополучно встали на якорь в гавани порта и теперь бункеруются. Японцев поблизости не видели.

С поста сообщили также, что вчера из залива Ольги была получена телеграмма от Андржиевского. Три его истребителя вместе с двумя трофейными шхунами ремонтируются в заливе Опричник. Подробностей их прорыва через пролив Цугару никто на Сахалине не знал, но было известно, что они видели у Хакотдате несколько бронепалубных и три броненосных крейсера, а также не менее двух отрядов истребителей или больших миноносцев. Эта новость была воспринята с огромным облегчением. Тут же принялись обсуждать, как изворотлив оказался начальник минного отряда. Ладно бы сам каким-то чудом прорвался узким проливом сквозь весь японский флот, дотянув до берега без угля. Так ведь, шельма, еще и призы умудрился у япошек из-под носа умыкнуть!

Спустя два часа пришел катер, от экипажа которого удалось узнать некоторые подробности прорыва эсминцев. Но они вообще были из разряда матросских баек, вроде того, что миноносцы подорвали минами один или два японских крейсера, а остальных загнали в залив Хакотдате и на виду у всего флота захватили призы.

Зато доставленный катером пакет от начальника береговой обороны Корсакова «свежеиспеченного» лейтенанта Максимова, произведенного в очередной чин буквально несколько дней назад, содержал объективный, хотя и краткий, доклад. В нем говорилось, что от прорвавшихся миноносников в штабе флота во Владивостоке, а потом и в Корсакове стало известно, что Небогатов с остальными кораблями не смог пройти пролив, перекрытый японскими броненосными крейсерами и миноносцами.

Андржиевский в своей телеграмме высказывал предположение, что в сложившихся обстоятельствах второй боевой отряд пойдет через Курилы. Но при этом будет необходима бункеровка на Сахалине. В этой связи морским силам порта Корсаков Штабом Тихоокеанского флота приказывалось обеспечить безопасную проводку кораблей фарватером и снабдить эскадру всем необходимым. Так что отряд ждали, держа постоянный дозор у нового минного поля. Он-то и притормозил шедшие прямо на мины трофейные пароходы, правда, теперь уйдя вместе с ними на бункеровку. А это дело в Корсакове до сих пор довольно волокитное. Причем времени уходит больше не на погрузку угля и получение воды, а на подписание бумаг да обивание порогов при этом.

Но еще до получения этого распоряжения из штаба, уже на следующий день после боя миноносцев в проливе Цугару, когда они еще даже не добрались до нашего побережья, в Корсакове через радиостанцию разгружавшегося там транспорта «Эльдорадо» было получено несколько телеграмм одинакового содержания с позывными «Урала».

Используемый Небогатовым резервный код, к большому удивлению офицеров, не был известен никому на пароходе, да и на всем Сахалине тоже, поэтому прочитать их не удалось. Так что о судьбе второго отдельного отряда Тихоокеанского флота до самого его появления у российских берегов ничего известно не было. Попытки «Эльдорадо» установить радиосвязь, повторявшиеся вчера несколько раз, были безуспешными.

Скорее всего, работу именно его станции слышали с эскадры накануне вечером. Сверив полученные по радио буквенно-цифровые тексты с позывными «Урала» и «Эльдорадо», обнаружили, что в ураловском позывном при каждой передаче отсутствовал либо первый, либо последний знак, а у «Эльдорадо» каждый раз два знака в самой середине были просто переставлены местами, поэтому их и не распознали. Но слово «Вызывает» в середине каждой телеграммы получалось неизменно безошибочно.

Присутствовавший при этом разбирательстве прибывший на катере начальник Корсаковского порта, бывший инженер-механик с «Новика» Пото, с улыбкой сказал, что в этом нет ничего удивительного. Передававший депешу минер тогда был пьян до изумления. Он из новых, мобилизованных по почтовому ведомству. На переходе его укачало, а в порту, чуть отлежавшись, он сразу и запил. Ему передавать, а он лыка не вяжет. Не пойду, говорит, в море, хоть режьте меня! Кое-как водой отлили да чаем отпоили. А потом он и вовсе слег. Смотревший его местный фельдшер выписал капли, велел заваривать кипрей да боярышник с валерианой и не давать вставать хотя бы пару дней. Сердчишко у бедолаги прихватило с перепою. Вероятно, стервецу-телеграфисту передавать тексты по пьяному делу не впервой. Рука набита. А вот в кодированной абракадабре путается. Ну что с него взять. Непутевый, конечно, да другого-то нет.

Пока начальник порта общался с начальником отряда и его штабом, вводя их в курс дел на Родине, отряд медленно, но верно продвигался по фарватеру. К обеду 18 июля два броненосца, пароход-крейсер и крейсер второго ранга наконец добрались до порта Корсаков на юге Сахалина.

Однако даже в своей защищенной гавани совсем расслабляться было еще нельзя. Все ожидали скорого появления крупных сил японского флота в заливе и даже непосредственно вблизи рейда и всемерно готовились к обороне. С мыса Крильон еще вчера к полудню сообщили о японских бронепалубных крейсерах, державшихся в проливе Лаперуза, но крупных сил японцев поблизости пока не видели.

Предположив, что это разведка главных сил японского флота, решили как можно скорее убрать из открытой гавани порта всех, кого только можно. Транспорты, уже пополнившие запасы, от греха подальше немедленно выслали в Николаевск-на-Амуре. Хотя из-за большой осадки они не могли войти в порт, там даже на внешнем рейде было безопаснее. По сообщениям от дозорных судов и береговых постов, в тех водах японцев еще не видели. «Эльдорадо» вместе со своим непутевым минером ушел с ними.

Сразу после их ухода было получено из крепости Владивосток предписание командующего флотом вице-адмирала Бирилева отряду Небогатова как можно скорее выдвигаться к главной базе флота. В телеграмме сообщалось также, что, по достоверным сведениям, японский флот покинул северные воды либо покинет в самое ближайшее время. Но на переходе следовало опасаться возможных атак миноносцев и подводных лодок.

Что японцы ушли от залива Анива, косвенно подтверждалось и Сахалинской службой наблюдения. После появления их крейсеров у южных берегов острова 16 июля они вели себя очень осторожно. Большие крейсера видели южнее и юго-западнее мыса Крильон, но попыток приблизиться к порту они не предпринимали. Лишь в ночь с 18 на 19 июля вдоль западного побережья залива Анива в направлении порта Корсаков пытались пробраться несколько небольших паровых судов.

Их обнаружили с сигнального поста севернее Крильонского маяка и запросили позывной прожектором. Те осветили берег своими боевыми прожекторами, открыли частый огонь и отвернули на юго-восток, быстро скрывшись из вида. После чего в проливе Лаперуза еще неоднократно наблюдали отсветы прожекторов с нескольких кораблей.

А на следующее утро местные рыбаки, айны, ходившие на промысел, видели недалеко от этого мыса дымы и мачты нескольких больших кораблей, державшихся южнее. Эти дымы также видели на рассвете с маяка, но после полудня они начали быстро удаляться и вскоре пропали из вида.

Вероятно, это был японский флот, блокировавший западный выход из залива Анива. Приближаться к побережью японцы опасались из-за возможных минных заграждений, но предприняли ночью попытку разведки миноносцами. Повторения этой попытки или даже ночной минной атаки рейда ждали и следующей ночью, но японцы так и не появились.

Уже утром 20 июля отправленный в разведку к островам Рисири и Ониваки у западного побережья северного Хоккайдо «Жемчуг» никого там не обнаружил и к вечеру благополучно вернулся в Корсаков, осмотрев попутно побережье вплоть до селения Ваканай. Обо всем этом немедленно доложили во Владивосток.

На следующий день «Жемчугом» и оставленной в Корсакове трофейной канадской шхуной была проведена более основательная разведка рейдов у островов Ониваки и Рисири, а также у поселка Ваканай на северной оконечности острова Хоккайдо, где был обстрелян сигнальный пост, выдавший себя работой гелиографа. В этих пунктах предполагалось наличие кораблей снабжения минных отрядов или подводных лодок, но никого кроме рыбаков обнаружить не удалось.

Несмотря на это, по распоряжению контр-адмирала Небогатова в море, ведя разведку южнее мыса Крильон, теперь каждый день дежурил «Урал», на ночь уходя в залив. Он ходил без прикрытия, так как считалось, что пароход-крейсер сможет уйти от возможного преследования и укрыться в Корсакове. Хотя его механизмы и были уже изрядно расшатаны, девятнадцатиузловой ход почти полностью разгруженный пароход-крейсер еще давал уверенно. В угле он пока не нуждался, но использовать аэростат уже не мог. Химикалии для производства газа кончились. Остатка не хватало даже на половину заправки оболочки.

Все остальные корабли все это время занимались ремонтом и бункеровкой. Но из-за недостатка портовых средств, даже несмотря на мобилизацию всех найденных барж тюремного ведомства и части войск гарнизона, оказалось изнурительной и нудной процедурой. В основном потому, что местная гражданская администрация явно не горела желанием оказывать содействие флоту, так сказать, безвозмездно.

Уже довольно давно обитавшие здесь офицеры с «Новика» говорили, что поборы у местных чиновников введены в ранг вполне обычных вещей. Без этого ничего и нигде не делается. Начальник порта инженер-механик Пото все еще не принял дела, поскольку до сих пор не получил официально следующий чин, соответствующий должности, и по факту не имел никаких полномочий, так как администрация в селе Владимировка оказалась выше рангом и все делалось только через нее.

В конце концов, жестко ограниченный по срокам, уставший до предела после опасного и утомительного плавания и от всего этого явно пребывавший далеко не в самом благожелательном настроении, Небогатов пришел в ярость. В один из дней с броненосцев свезли на берег по роте десанта.

Одна рота сразу занялась осмотром казенных складов, амбаров и инвентаризацией их содержимого непосредственно в Корсакове. Одновременно были изъяты все бухгалтерские бумаги, а служащие интендантского управления и гражданской администрации арестованы и помещены в тюрьму. Вторая рота сразу двинулась в село Владимировка, попутно проведя ревизию в Соловьевке и выслав отряд в Петропавловское, имевший такую же задачу.

Уже к вечеру были выявлены крупные недостачи, а ночью прибыл «этап» с «жульем» из Владимировки и все, явно виновные, но категорически не согласные с этим, переехали в карцер на «Николае». Там они, опасаясь скорой и лютой расправы моряков, на которых по причине военного времени не было никакой управы, поведали еще очень много интересного. Их откровения подробно записывались, после чего телеграфом генерал-губернатору Сахалина Ляпунову были отправлены списки еще не арестованных казнокрадов для принятия срочных и действенных мер незамедлительно, не дожидаясь отправленных с усиленным казачьим разъездом обличительных документов.

После того как была получена ответная телеграмма из канцелярии генерал-губернатора, подписанная им самим, в которой сообщалось, что все, от него зависящее, будет сделано, отбили вторую депешу о неожиданно освободившихся вакансиях в порту Корсаков и интендантском управлении села Владимировка, ввиду вынужденного и отнюдь не добровольного срочного отъезда служащих, занимавших там весьма ответственные должности. Всех арестованных чиновников Небогатов приказал вывести во Владивосток для показательного суда.

Уже на следующий день работа закипела. Оказалось, что немало нужного и полезного нашлось даже в таком захолустье. Начальник порта Пото не успевал радоваться постоянно появлявшимся новым спискам материалов и даже некоторых механизмов, так необходимых в его еще только формирующемся хозяйстве. Барж у тюремного ведомства было столько, сколько нужно, просто стояли они немного в другом месте. А среди каторжан и поселенцев выискалось даже несколько толковых мастеровых, сумевших за пару часов сформировать ремонтную бригаду, заметно ускорившую восстановление механизмов флагмана второго боевого отряда.

Кроме того, у Максимова удалось выпросить пару 120-миллиметровых пушек с «Новика» взамен вышедших из строя на «Жемчуге». Хоть Небогатова и мучила совесть за явное разграбление и без того не особо мощной береговой обороны Корсакова, но он, впрочем, как и сам Максимов, прекрасно понимал, что быстро получить такие же для их замены во Владивостоке сейчас просто не реально. А эти пушки на воюющем крейсере могли принести гораздо больше пользы, чем на береговой батарее в богом забытом уголке.

В качестве компенсации Небогатов распорядился передать на берег восемь 47-миллиметровых пушек Гочкиса и боеприпасы к ним, а также поделиться патронами для пулеметов. Командир местного воинского формирования полковник Арцишевский был за это весьма признателен. Для нужд порта с «Наварина» передали две водолазные рубашки взамен уже до предела изношенных с «Новика» и около полусотни переснаряженных 120-миллиметровых снарядов, также два полузаряда дымного пороха для 305-миллиметровых орудий, хранившихся в герметичных кокорах на броненосце еще со времен перехода на Дальний Восток. Его предполагалось израсходовать для переснаряжения старых снарядов из боекомплекта батарей, часть из которых была извлечена из погребов уже затонувшего «Новика» и потому особого доверия не внушала.

С «Урала» передали четыре 57-миллиметровые пушки для вооружения дозорного судна, в которое переклассифицировали бывшую канадскую парусно-винтовую шхуну, и для организации противоминоносной батареи, – её можно будет использовать и в качестве пристрелочной, – а также запасную якорную цепь для устройства бонового заграждения. Поделились и пустой тарой из-под керосина и машинного масла для поплавков этого самого заграждения, а также стальным тросом и прочими приспособлениями для сооружения дополнительных комплектов тралов. Двух имевшихся в Корсакове было явно недостаточно.

В том, что все это будет использовано наилучшим образом, никто не сомневался. После полученной встряски Корсаков стал наконец полноценным портом, в котором можно не только отстояться после похода, но и получить помощь с берега. Кстати, отыскались и телеграфные книги со всеми новыми радио-кодами, высланные из Владивостока еще в июне. Они хранились в телеграфной конторе села Петропавловского в опечатанном парусиновом мешке, в котором и были доставлены нарочным, о чем имелись все соответствующие записи. Местные чиновники просто не удосужились их передать военным. А может быть, отомстили таким образом за неполученную мзду.

Об этом, с соблюдением всех юридических тонкостей, был составлен соответствующий акт, как о саботаже в военное время, приобщенный к общему перечню обвинительных документов. Как только это стало известно в Николаевске-на-Амуре и Владивостоке, покровителей у арестованных Небогатовым чиновников резко убавилось. Одно дело заступиться за несправедливо обиженного развоевавшимися морячками хорошего человека, который умеет помнить добро, и совсем другое, за возможного японского шпиона или тайного пособника вероломного врага.

Как только были закончены минимально необходимый ремонт по механической части и пополнены запасы, два броненосца и два крейсера второго отряда Тихоокеанского флота двинулись домой. Выход из залива обеспечивался тральным караваном Корсаковского порта, но мин не обнаружили. Благополучно выйдя на глубокую воду, дали восемь узлов, снова отправив «Жемчуг» вперед для разведки. На протяжении всего перехода никого не встретили и достигли входа в залив Петра Великого к закату 25 июля. Там, отстоявшись на якорях у острова Аскольд до рассвета, переждали туман и утром 26-го вошли в базу.

Глава 4

Капитан второго ранга Андржиевский к моменту, когда второй отряд Тихоокеанского флота приближался с севера к входу в пролив Цугару, не спал уже третьи сутки. Да и вообще, после выхода с Цусимы он отдыхал лишь урывками. Впрочем, так можно было сказать обо всех офицерах отряда. Но последние дни выдались особенно тяжелыми.

Неспокойное море, неважная видимость, временами становившаяся вообще отвратительной, враждебные воды вокруг, частые тревоги, порой заканчивавшиеся перестрелками, измотали вконец всех и каждого. Это не могло не сказаться на скорости реакции и способности адекватно оценивать ситуацию.

Начав углубляться в пролив Цугару, ведя разведку впереди по курсу отряда Небогатова, на трех своих эсминцах, он быстро потерял из вида колонну главных сил, оставшуюся где-то за кормой. Вопреки уже сложившейся традиции репетичного корабля между миноносцами и броненосцами в этот раз не имелось, но на это как-то не обратили внимания.

От первоначального намерения укрыться под северным берегом пролива сразу пришлось отказаться. Юго-западным ветром, тянущим из него, образовало полосу хорошей видимости, как раз там, в то время как всего в двух милях далее к югу стояла довольно плотная мгла. В ней и поспешили скрыться три низких силуэта, составлявшие авангард второго боевого отряда российского Тихоокеанского флота.

Быстро миновав участок чистой воды в просматриваемой с берега зоне и нырнув под спасительное туманное покрывало, миноносники не вызвали никаких резких реакций со стороны противника, что позволяло надеяться на сохранение скрытности. О неожиданном осложняющем факторе сразу сообщили по радио, рекомендовав главным силам дождаться сгущения сумерек подальше от берега, чтобы не открыть раньше времени своего присутствия, но квитанции не получили.

В уже привычной промозглой дымке эсминцы шли на пятнадцати узлах на юго-запад, постоянно борясь с переменным течением. Сначала оно было встречным, потом оказалось бьющим в правую скулу, норовящим вынести миноносцы в океан. Держать предписанный курс в таких условиях оказалось трудно, а вести точную прокладку вообще немыслимо. После того, как все береговые ориентиры пропали из вида, определиться с местом удавалось лишь приблизительно, а где сейчас могут находиться главные силы, вообще оставалось только гадать, поскольку эти течения так же легко мотали и гораздо более медлительные броненосцы.

Но навигационные трудности все были согласны терпеть безропотно, лишь бы не встревожить хозяев этих вод, чье телеграфирование, весьма некстати, начали принимать станции миноносцев. Вскоре на кормовых румбах правого борта, где должен был быть мыс Есамазаки, в небо поднялась красная ракета.

Не прекращавшиеся и до этого японские кодированные телеграммы хлынули сплошным потоком сразу с нескольких передатчиков. Такая активность, в сочетании ракетами, окончательно подтвердила, что отряд обнаружен. Но с эсминцев до сих пор не видели противника. Вероятность своего обнаружения по дымам Андржиевский исключал, поскольку еще час назад распорядился использовать только отборный уголь, сберегаемый как раз на такой случай. Идя на нем, миноносцы почти не дымили. Скорее всего, с горы на мысу разглядели дымы не успевшей отступить основной части отряда, которые скрыть было невозможно.

Вскоре по радио получили приказ Небогатова: «Максимально расширить просматриваемый сектор!» Немедленно увеличили ход и рассыпались в широкую цепь, уже не скрываясь ни от возможных дозорных судов, ни от береговых наблюдателей. Но так же никого не видели.

Несмотря на поднявшуюся тревогу, установить визуальную связь с главными силами никто так и не озаботился. Считалось, что разрыв ориентировочно всего в пять-шесть миль гарантирует быструю взаимную помощь. Обстановку докладывали каждые четверть часа, пока была возможность пользоваться радио.

Поскольку других приказов не было, Андржиевский продолжал вести разведку, скоро достигнув самой узкой части пролива между мысами Омо и Шануби. К этому времени уже почти совсем стемнело, но за мысом Омо тумана вовсе не было, что облегчало ориентирование. Это позволило разглядеть на фоне догоравшего заката три силуэта больших кораблей, пересекавших пролив с севера на юг примерно в двух с половиной милях впереди по курсу шедшего в середине разведочной завесы «Грозного». По характерному силуэту с отставленной назад третьей трубой в концевом почти сразу безошибочно опознали «Адзуму», а два других, с двумя и тремя трубами могли быть только «Токивой» и «Якумо». Следом за ними шло еще несколько небольших паровых судов, но разглядеть и опознать их уже не удалось. Быстро стемнело.

Не имея связи со своими главными силами, Андржиевский приказал «Бодрому» развернуться и идти полным ходом к броненосцам с сообщением об обнаруженных крупных силах неприятеля, его курсе и скорости. А сам на двух оставшихся истребителях начал сближаться с японцами, надеясь выйти на дистанцию торпедного залпа, скрываясь в темной части горизонта. Даже в случае провала атаки открывшаяся стрельба должна будет показать Небогатову точное место нахождения главных сил противника, что позволит уклониться от встречи с ними.

Однако, едва начав сближение, «Грозный» и «Громкий» услышали частую стрельбу из скорострельных орудий у себя за кормой, там, куда ушел «Бодрый». Почти сразу в той стороне открылось сразу три боевых прожектора и начали взлетать осветительные ракеты. Одновременно атакующую пару осветил прожектор с мыса Омо, с которого полетели в небо сигнальные ракеты. На фоне этой иллюминации наши эсминцы были обнаружены и с броненосных крейсеров, также открывших прожекторы и начавших часто стрелять всем левым бортом.

Понимая, что атака сорвалась, Андржиевский приказал дать сигнал ракетами об обнаружении больших сил противника, развернуться и идти на выручку к «Бодрому», чтобы попытаться всем вместе прорваться к своим броненосцам, доложить о том, что видел, и постараться прикрыть тяжелые корабли от возможных японских минных атак. Но сразу же после разворота наткнулся на три японских истребителя, выскочивших на его миноносцы из темноты и обстрелявших их. Быстро разминувшись с ними разворотом вправо, оказались восточнее мыса Омо, хорошо выделявшегося на фоне всполохов света от японских прожекторов и ракет. Здесь чисто случайно встретились с «Бодрым», оттесненным противником в этот район. Миноносцы снизили ход до самого малого и держались рядом. Их командиры переговаривались между собой, решая, как быть дальше.

От командира «Бодрого» капитана второго ранга Дурново узнали, что тот, едва развернувшись к броненосцам, наскочил в темноте на крупный корабль, обстрелявший его из среднекалиберных скорострелок. Кто это был, разглядеть не удалось, так как пришлось быстро убегать из-под огня. Резкий маневр, похоже, позволил выйти из его поля зрения, так как накрытия прекратились, и японцы начали поиск прожекторами.

По высоте расположения прожекторов и интенсивности все еще продолжавшегося какое-то время обстрела с использованием среднекалиберных скорострелок Дурново предположил, что путь на восток перекрывало не менее двух крупных быстроходных кораблей, скорее всего бронепалубных крейсеров. К тому же рядом с ними держались еще и истребители, замеченные немного восточнее.

Исходя из полученных сведений и собственных наблюдений, складывалось впечатление, что в проливе собрался весь или почти весь японский боеспособный флот. Радио все так же не действовало. В такой ситуации решили еще раз попытаться прорваться к своим, чтобы предупредить о присутствии крупных сил неприятеля.

Встав в колонну с минимальной дистанцией между кораблями, двинулись на девяти узлах на северо-восток. Шли максимально осторожно, следя за тем, чтобы не было искр из труб и бурунов у форштевней. Почти сразу справа по борту были замечены три низких силуэта, спускавшихся к югу-юго-западу и постепенно смещавшихся в кормовые секторы. На них навели все орудия. Но ни освещения, ни огня не открывали, и они скоро остались за кормой.

Считая, что с вражеским отрядом удалось благополучно разминуться, русские истребители продолжали движение, рассчитывая вскоре выйти в более спокойные воды и встретиться с главными силами, вместе с которыми отойти к востоку, пополнить припасы и искать другой, более подходящий, путь домой.

Но спустя всего четверть часа замыкавший колонну «Громкий» угодил под внезапный обстрел с нескольких японских миноносцев, державшихся за кормой русского отряда. Противник тут же выпустил ракету красного цвета, после чего с мыса Омо, бывшего всего в восьми кабельтовых западнее, в небо взвились целые гирлянды осветительных и сигнальных ракет, а по поверхности воды зашарили два прожектора.

Немедленно приняв вправо, Андржиевский всей колонной угодили под еще более жесткий обстрел с одного или двух крупных кораблей, державшихся восточнее. Уходя из-под него, эсминцы были вынуждены отвернуть сначала к северу, а затем и к северо-западу.

Это позволило уклониться от града среднекалиберных снарядов. Но, едва снова двинулись к выходу в Тихий океан, начались частые наскоки миноносцев и истребителей, появлявшихся группами по два или три корабля с разных румбов, дававших пару залпов и сразу исчезавших. От них пытались уходить, часто меняя курс, но не преуспели в этом. Так продолжалось до тех пор, пока не развернулись на запад и рывком на полном ходу не обогнули наконец злополучный мыс Омо с его прожекторами. За ним сразу стало тихо.

В этих стычках получили повреждения все три истребителя, но хода ни один из них не потерял. Все так же держа плотный строй, короткой колонной, они уходили в глубь пролива. Исходя из того, что в течение последнего часа, пока шли почти не прекращавшиеся перестрелки миноносцев и крейсеров, не было отмечено ни одного выстрела из более крупных калибров, не слышали взрывов и не началась стрельба восточнее или северо-восточнее места боя, Андржиевский решил, что Небогатов отказался от прорыва, благополучно уйдя из контролируемой противником зоны.

После всех перестрелок радиосвязь осталась в исправности только на «Бодром», но отправить или получить телеграмму возможности по прежнему не было из-за помех. Все так же не получавшие никаких других приказов ракетными или световыми сигналами, истребители не стали повторять рискованных попыток вернуться, решив далее продвигаться в западном направлении. Прекратившееся преследование и техническое состояние кораблей, не имевших подводных повреждений и неисправностей в машинах, позволяло надеяться достигнуть западного устья пролива к рассвету или даже чуть ранее.

Пропустив русских за рубеж мыса Омо, японцы, видимо, совершенно потеряли их из вида. Помехи в эфире становились все слабее. Эсминцы беспрепятственно шли против течения на юго-запад до трех часов утра, когда первые рассветные лучи осветили слева по борту двойную вершину горы Ивакияма, дав надежную точку для ориентирования.

Определившись по ней, еще до того, как стало светать, Андржиевский резко отвернул вправо, направляясь в пролив между островком Косима и северным берегом западного устья пролива Цугару. Почти сразу после этого поворота все на мостике и палубе почувствовали запах угольного дыма, а вскоре и разглядели в темноте слева по курсу силуэт довольно большого однотрубного судна с развитой надстройкой в средней части корпуса, возвышенным баком и ютом и клиперским форштевнем. Оно медленно шло почти параллельным курсом.

Сразу положив лево руля, метнулись ему под корму. «Японец» на это никак не отреагировал. Сопровождавшаяся негромкими командами и механическими звуками возня на его палубе продолжалась. Обнаруженные чуть погодя немного впереди с обоих бортов две низкие тени, возможно, миноносцы, тоже продолжали рыскать на переменных курсах на прежних позициях, не проявляя интереса к тем, кто оказался у них за кормой. Радио молчало. Было похоже, что в этот раз удалось остаться незамеченными.

Но неприятности явно не кончились. Сигнальщики «Бодрого» сообщили, что видят плавающую мину. Ее обошли стороной, хотя в это верилось с трудом, учитывая, что глубины исключали установку стационарного заграждения, а плавающее течением сносило бы в пролив, где оперировали крупные японские корабли. Но непонятное поведение, странный состав и, главное, непонятные звуки с палубы встреченного судна вызывали подозрения. На всякий случай еще дважды резко меняли курс, в конце концов, двинувшись к северному берегу западного устья Цугару. Начинало светать.

С восходом солнца курс не меняли, держась сначала в тени берега, а затем пытаясь скрываться в утренней дымке от наблюдателей с Косимы и Хоккайдо. На этом маршруте дозоров не оказалось, и удалось благополучно проскочить считавшиеся наиболее охраняемыми воды у выхода из пролива, начав удаляться от него на северо-запад.

Поскольку угля оставалось катастрофически мало, скорость пришлось снизить до экономических десяти узлов, выведя из действия все «лишние» котлы. И это в виду неприятельского берега! Однако выхода не было. Даже в режиме максимальной экономии, с оставшимися запасами топлива достигнуть не то что Владивостока или корсаковского поста, а даже залива Ольги или Владимира после всех маневров на полных ходах за прошедшую ночь было проблематично.

К тому же повреждения дымовых труб и некоторого котельного оборудования вызывали некоторый незапланированный перерасход. Оставалось надеяться на единственную, уцелевшую в отряде радиостанцию, по которой можно будет вызвать помощь из недавно организованного опорного пункта в заливе Ольги, когда машины уже совсем встанут. Там должен был дежурить угольный пароход, как раз на такой вот случай.

Огибая с севера остров Осима, под его берегом обнаружили небольшой транспорт, стоявший на якоре. С нашим появлением он начал разводить пары. Отправленный в разведку «Громкий» вскоре передал фонарем, что видит кроме парохода еще две шхуны рядом с ним и идет на сближение. Весь отряд повернул следом, надеясь перехватить хотя бы несколько тонн, пусть даже местного японского угля на брата.

Пока «Грозный» и «Бодрый» приближались к рейду, с «Громкого» уже высадили по нескольку матросов на каждое обнаруженное судно, с целью предотвращения их самозатопления, а на берег съехала десантная партия, нашедшая и уничтожившая японскую сигнальную станцию, обнаруженную по работе гелиографа.

Гарнизон сопротивления не оказал и просто разбежался. Однако свою задачу они выполнили, о чем свидетельствовали хорошо видимые проблески световой сигнализации и появившийся столб дыма, вероятно, от сигнального костра на соседнем острове Косима. Это, видимо, было ответом на сообщение. Можно было не сомневаться, что о появлении русских миноносцев здесь скоро станет известно в крепости Хакотдате.

Захваченные суда оказались совсем новыми с чисто гражданскими командами. Поскольку на миноносцах все так же никто не мог ни говорить, ни понимать по-японски, экипажи новых трофеев взяли в плен без допроса, рассчитывая опросить их позднее в базе, а трофеи начали спешно осваивать.

Как позже выяснилось, шхуны, шедшие с грузом вяленой рыбы из Отару в Хакотдате, были остановлены только вчера вечером приказом из штаба военно-морского района в Оминато, запретившим судоходство в проливе до окончания боев с появившимся русским флотом. А пароход вообще являлся флотским угольщиком, уже не первую неделю курсировавшим в этих водах, обеспечивая действия западного патрульного отряда пролива Цугару.

Оказалось, что неспешные переходы отряда на глазах у противника ввели японцев в заблуждение. Считая, что они уже давно видят свои миноносцы, те не поднимали тревоги, готовясь снабдить их углем и всем необходимым, как уже было в предыдущие дни. Для ввода в действие грузовых лебедок и возможного маневрирования при обеспечении бункеровки на угольщике и развели пары, как раз к нашему приходу.

Быстро пересадив на все захваченные суда своих людей и приведя их в движение, эсминцы вновь пошли на северо-запад, в направлении залива Ольги. Ускорению всей процедуры весьма способствовало то, что пароход был под парами и смог незамедлительно дать ход даже с минимальным экипажем.

В этом направлении продвигались до тех пор, пока вершины возвышенностей Осимы не скрылись из вида. Поскольку провести бункеровку в море возможности не было, а угля до наших берегов не хватало однозначно, дальше шхуны продолжили движение прежним курсом самостоятельно, а все паровые суда ушли севернее в поисках укромного места, для решения своих проблем.

Миновав остров Окусири и повернув на северо-восток, Андржиевский планировал принять уголь в бухте Сутсу, но приблизиться к берегу не удалось из-за интенсивного судоходства. Хотя и видели только паруса небольших шхун, пройти мимо них незамеченными было невозможно.

Решили забраться севернее, где населения гораздо меньше и движение не такое интенсивное. К началу вечерней зари хорошо видели справа по курсу вершину горы Юбецу. Определившись по ней, проложили курс на мыс Ришизаки, который благополучно обогнули уже в полной темноте.

Еще до полуночи небольшой отряд встал на якоря в стороне от судоходных трасс и рыбацких деревушек под пустынным лесистым берегом в заливе Ишикари между городком Отару и устьем реки Ишикари, недалеко от низменного и плоского берега в ее долине. Крюк получился гораздо больше, чем планировали, поэтому угля на миноносцах оставалось совсем мало. Буквально на три часа хорошего хода.

Наконец, укрывшись от ветра и волн, до самого рассвета грузили уголь с трофейного японца. К работам привлекли и пленных, поскольку времени катастрофически не хватало. Транспорт оказался почти пустым, так что, взяв с него все, даже, вычистив ямы и трюмы под метелку, далеко не добрали до полных запасов. Затем пароход тихо утопили и двинулись на север, стараясь не дымить и спеша скорее удалиться от Отару.

Светало. Гавань порта и сам городок у подножия невысоких сопок, уходивших за корму слева по борту, быстро скрылся за горизонтом. Только зеленые горы с обоих бортов и за кормой еще долго были видны. Идти в Корсаков не решились, предполагая, что у пролива Лаперуза могут быть крупные японские силы, поджидающие Небогатова, поэтому, удалившись от берега, сразу повернули к заливу Ольги, перейдя на трофейный уголь.

Он оказался довольно дрянным и при горении давал много дыма и шлака, а жары совсем мало. По оценкам механиков истребителей, разогнаться на таком топливе более чем до пятнадцати узлов нечего было и мечтать. При этом колосники постоянно закоксовывались, что вынуждало часто чистить котлы, сбивая и без того не высокий пар. Поэтому весь оставшийся боевой уголь пока не трогали, как неприкосновенный запас на случай боя.

Нещадно дымя, три истребителя весь день тащились на восьми узлах. Море вокруг было пустым. Небольшое волнение вполне нормально переносилось кораблями и экипажами. После сурового Тихого океана это было уже ерундой. К ночи стало ясно, что на «Бодром» угля до залива Ольги не хватит, даже если израсходовать весь боевой запас.

Тут, как нельзя кстати, встретили трофейные шхуны, пробиравшиеся примерно в том же направлении. От их экипажей узнали, что вчера после полудня на юге с них видели дымы нескольких кораблей, шедших от японских берегов в сторону бухты Владимира большим ходом. Избегая встречи с ними, шхуны склонились немного севернее. Командиры трофейных команд решили не рисковать, предположив, что это японская погоня.

Теперь приближаться к заливу Владимира и Ольги становилось слишком опасно, поэтому, недолго посовещавшись, решили следовать всем вместе в залив Опричник[75], где имелся телеграф и сигнальный пост с небольшим гарнизоном. Эта бухта располагалась примерно в тридцати милях севернее по побережью и была нормально освоена русскими еще совсем недавно, уже после прихода флота, так что об этой охраняемой стоянке шпионы могли и не знать. Там можно было переждать набег, вызвав помощь из залива Ольги, и, возможно, разжиться углем.

Всю ночь прямо на ходу со шхун перегружали дерево и рыбу на «Бодрого», где это все тут же отправлялось в топки. Принятые меры позволили к рассвету своим ходом достичь берега. Приметная гора на мысе Сигнальном, северном мысе залива Опричник, была опознана в половине седьмого часа утра. Она оказалась слева по курсу.

На ней находился сигнальный пост, куда передали ратьером позывной, сразу получив положенный отзыв. Далее быстро добрались до стоянки и встали на якорь рядом с гарнизонным лагерем в устье реки Опричинка, впадающей в залив в его северо-восточном углу. Выяснилось, что уголь здесь был, но сейчас он на дне.

Поскольку гавань открыта для южных ветров, берегового склада не организовывали, ввиду отсутствия средств доставки угля сначала на берег, а потом с берега на зашедшие корабли. Вместо этого использовали баржу, купленную у «Амурского общества пароходства и торговли», после погрузки введенную в устье реки. Но баржа, оказавшись гнилой, затонула в грозу, буквально пару дней назад.

Выяснив это, связались с опорным пунктом в бухте Ольги, сообщили о своем приходе, неприятности с угольной баржей и все последние сведения о противнике в районе пролива Цугару. Андржиевский также изложил свое предположение о том, что Небогатов пойдет через Курилы, но ему может не хватить угля. Из ответной телеграммы узнали обстановку в окрестных водах.

Выяснилось, что вчера вечером крейсер «Касаги» и три истребителя японцев появлялись в виду бухты Ольги, а потом у залива Владимира, о чем немедленно было сообщено в крепость Владивосток. К берегу противник не приближался, а с темнотой вовсе пропал из вида. Выходило, что не зря отряд ушел севернее.

Стрельбы не было, но из соображений безопасности все судоходство в окрестных водах прекращено. Разведка, предпринятая рано утром вдоль побережья конными разъездами и местными рыбаками на баркасах, а также посыльной шхуной, установила, что японцы ушли. На берегу следов высадки не обнаружили. Проводная связь с Владивостоком не прерывалась и действует исправно.

Получив телеграмму Андржиевского и благоприятный итог разведки, из залива к истребителям хотели немедленно отправить дежурный пароход с углем. Но опасались, возможно, выставленных японцами мин. Попытка траления катерами не удалась. С тралом их слабые машины не вытягивали против волны и ветра.

Поскольку получалось, что проверить фарватеры до прихода эсминцев из залива Опричник было нечем, решили все же рискнуть. Угольщик, пробираясь вдоль самых отмелей вслед за рыбацкими баркасами, показывавшими путь, благополучно покинул гавань и вышел в море. Спустя три часа он уже добрался до места, о чем сразу отбили телеграмму.

По введенным с приходом Рожественского правилам, уголь в его трюмах был уже частично в готовых к перегрузке мешках, а экипаж усилен чинами из пограничной стражи с отрядом пограничников и, самое главное, грузчиками. В залив Опричник он пришел перед полуднем, когда эсминцы уже погасили все котлы и занимались их чисткой.

К вечеру, приняв по двадцать пять тонн топлива, масло по двойной норме и доставив с берега воду, истребители вышли к заливу Ольги, куда и прибыли незадолго до рассвета 18 июля. Но из-за тумана, закрывшего берег, входить в гавань не рискнули. Только когда развиднелось, завели доставленные катерами тралы и двинулись в бухту, но мин не обнаружили. Введя следом и угольщик, Андржиевский сошел на берег для доклада, а эсминцы занялись проверкой остальных фарватеров, также не обнаружив следов их минирования.

Прибыв в штаб опорного пункта, командир отряда миноносцев узнал, что Небогатов сегодня утром благополучно пришел в порт Корсаков. Потерь в его отряде нет. Эту хорошую новость тут же передали семафором на курсировавшие поблизости миноносцы, а Андржиевский отправил телеграфом во Владивосток более подробный рапорт о своем прорыве и виденных в проливе кораблях противника.

Но на этот раз связи уже не было. Местное начальство по этому поводу не переживало. Временная телеграфная линия, прокинутая в спешке вдоль берега моря как попало, все время обрывалась даже без участия японцев. Так что депешу отбили повторно по радио, но квитанции не получили. Так тоже бывало часто. Горы мешали или атмосферные помехи. Все же расстояние между постом Ольгинским и Владивостоком не малое. Только к вечеру, когда восстановили проводной телеграф, сообщение ушло адресатам.

Простояв в заливе Ольги еще трое суток, пока держался густой туман, дали долгожданный отдых экипажам, подлатали корабли и снова догрузились углем до полных запасов. А с рассветом 22 июля, когда немного прояснилось, подошли и трофейные пароходы из Николаевска-на-Амуре. С ними эсминцы и ушли во Владивосток, уже на следующее утро войдя в пролив Босфор-Восточный. Обе шхуны было приказано оставить в распоряжении командования опорного пункта для обслуживания телеграфа.

Глава 5

Отправив Небогатова на восток, к Токийскому заливу, с остальными силами Рожественский продолжал спускаться к югу на семи-восьми узлах. Маршрут был проложен в стороне от основных судоходных путей и вел в открытый «необитаемый» океан. К тому же начался шторм, изрядно затруднявший противнику организацию широкомасштабных поисков и сводивший вероятность обнаружения нашей эскадры практически к нулю. Поэтому, даже несмотря на отсутствие аэроразведки после ухода «Урала», считалось, что «Богатырь» и «Светлана» достаточно надежно обеспечат безопасность и скрытность.

Исходя из этого, уже к полуночи 8 июля приказом наместника по главным силам было приказано вывести из действия все «лишние» котлы и приступить к неотложному ремонту вспомогательного оборудования. Чуть позже поступил приказ начать ремонт главных паропроводов и их запорной арматуры, не задействованных на экономическом ходу, либо тех, которые можно было временно вывести из действия при необходимости.

В этой ситуации проще всего было эсминцам Матусевича. Получив приказ на выведение из действия собственных котлов, они остановили машины, подали буксиры, после чего спокойно стравили из котлов и магистралей остатки пара и занялись уже привычным походным ремонтом. Привычка тем не менее не делала эту работу легче. Все передвижения по облизываемым океаном палубам были весьма рискованными, а работы с механизмами требовали немалой сноровки, при такой качке еще и выматывая неимоверно.

Истребители теперь вели за собой вспомогательные крейсера. При этом «Днепру» достались сразу два «иждивенца» – «Безупречный» и «Быстрый», а «Терек» тянул только «Блестящего». Несмотря на остановку своих машин, ни одному человеку из экипажей миноносцев покоя не было.

Большой проблемой для маленьких кораблей снова была свежая погода. Механики ковырялись в низах, а все остальные постоянно откачивали воду и были заняты на палубе. Низкие корпуса скакали на волнах как поплавки, порой натягивая буксирные канаты до «выжимания слезы». Хотя использовали только самый толстый и свежий десятидюймовый манильский трос, концы все время рвались, и их приходилось заводить заново.

Намаявшись с частыми остановками и получив внушение с флагмана за задержки эскадры, подали якорные цепи, вытравленные на всю длину. Ими сразу поломало фальшборт и повредило деревянные настилы палуб на буксировщиках, зато обрывы прекратились. Цепи высекали искру из обшивки, когда волнами миноносец закидывало в сторону, или звенели от напряжения как струны, когда он всходил на очередную волну, но нагрузку держали.

Следующий день прошел совершенно спокойно. К полудню ветер ослаб и волнение стихло, хотя эсминцам и от зыби доставалось крепко. Их экипажи совершенно выбились из сил, но ремонт продолжали, работая теперь в кочегарках, а по возможности и в машинных отделениях, вахтами. Исправляли также боевые и штормовые повреждения. Правда, из-за волн делали только то, что можно было достать изнутри.

Но переборки на ходу оказалось недостаточно. К ночи флагманский механик Политовский добился трехчасовой полной остановки эскадры для необходимого профилактического осмотра и ремонта главных механизмов. Уложиться в отведенные три часа не удалось никому, и стояли до самого рассвета.

С восходом солнца вновь дали ход. Море вокруг было совершенно пустынным. Так шли весь день, к вечеру достигнув района, назначенного для ожидания нашим угольщикам, но до наступления темноты их так и не нашли. Ночью встали во фронт, держась на расстоянии видимости соседних кораблей, и двинулись на юг. После полуночи развернулись на обратный курс. Луна давала достаточно света всю первую половину ночи, но после ее заката стало слишком темно для поисков, и строй сомкнули.

Утром 11 июля, совершенно неожиданно, получили короткую телеграмму, состоявшую только из буквенно-цифрового позывного «Авроры». Передача велась явно со станции «русского» типа. Это наводило на размышления, так как крейсер капитана первого ранга Егорьева, согласно плану, должен был быть не здесь, а на Цусиме. Сигнал был слабым, вероятно приглушенным расстоянием.

Вступать в длительные радиопереговоры Рожественский запретил, опасаясь выдать свое присутствие противнику. Приказал передать только запрос о координатах крейсера и пароходов, если они держатся вместе. На всякий случай, эту кодированную телеграмму, с позывными командующего, отправили со станции «Терека», имевшей небольшую дальность.

Ответ был получен незамедлительно. Оказалось, что «Аврора» совсем рядом. Зная теперь местонахождение пароходов, повернули к западу, очень скоро обнаружив слева по борту дым над горизонтом. Двинувшись на него, разглядели в той стороне еще и сигнального змея с вымпелом. Это мог быть только наш крейсер. Уже к обеду встретились с «Авророй» и обозом.

Соединившись, легли в дрейф, созвав совещание командиров на борту «Орла». Заслушали доклад Егорьева о его действиях вдоль восточного побережья Кюсю, об обнаруженном и атакованном огромном конвое у Готских островов, а также безуспешном его поиске позже у южной оконечности Кореи и Квельпарта и провалившейся попытке прорыва на Цусиму, затем предложения о развитии крейсерской войны в виде рейда к Окинаве и далее к Шанхаю.

Все решения, принятые командиром «Авроры», одобрили, попеняв за пострадавших при слишком рискованной бункеровке матросов и испорченные трехдюймовки, но решение принимать уголь безотлагательно при сложившихся обстоятельствах все же признали верным. Только вот задачи Егорьеву поставили другие, так что от рейда ему пришлось отказаться.

Сам план движения всем скопом к островам Рюкю для пополнения запасов, с отправкой вперед разведки, предложенный капитанами угольщиков и командиром «Авроры», был одобрен. С той лишь разницей, что целью разведки теперь однозначно становился рейд Наха, единственное подходящее место на всем архипелаге для бункеровки целого флота. Учитывая, что телеграфное сообщение Окинавы с Японией или с любой другой «большой землей» после предыдущего нашего посещения еще вряд ли налажено, скрыть появление у этих берегов нашей эскадры можно было просто, предварительно перехватив суда, уже находящиеся там или поблизости.

Исходя из этого, решили вовсе не отправлять тихоходный пароход. А «Аврору» – далеко не лучшего ходока, к тому же имевшую крайне ограниченный запас угля и не закончившую работы по механической части, – заменили «Богатырем», способным без переборки машин провести полноценную разведку, догнать и утопить любого соглядатая или оторваться от преследования в случае возникновения такой необходимости.

Угля на этом крейсере, единственном из всех, гарантированно хватало даже для последующего возвращения на Цусиму без промежуточной бункеровки. Превосходство германского качества в постройке судов в сравнении с отечественным было просто обидно вопиющим. Впрочем, у него в недавнем прошлом был долгий ремонт в доке, а у всех остальных переход через полмира с последующим поспешным восстановлением боеспособности, так что сравнение было не совсем объективным.

Определившись с ближайшими планами, штаб Рожественского затребовал точных данных о техническом состоянии кораблей и имеющихся запасах. Времени для этого дали до утра, распустив командиров по домам. Спустя всего полчаса после начала совещания было приказано идти на запад, к Окинаве. Шлюпки с офицерами расходились по своим кораблям. С флагмана постоянно шли семафоры, подчиняясь которым флот перестраивался в новый ордер, готовясь к продолжению плавания.

Едва Егорьев и его старший офицер вернулись на свой крейсер, по всем его палубам прокатилось многоголосое «Ура». Его было слышно со всех кораблей. Сразу с нескольких мест на палубе и мостиках «Авроры» замелькали сигнальные флаги и просто бескозырки, разносящие семафором радостную весть об успехе осакского дела по всему флотскому обозу. Чуть позже, словно опомнившись, от имени наместника с «Орла» передали подтверждение матросского семафора, а также, что отряд Небогатова отправлен в рейд вдоль тихоокеанского побережья Японии громить судоходство. Потерь в корабельном составе нет. Адмирал изъявляет свое удовольствие и поздравляет экипажи с новой победой русского оружия.

Семафоры читали на всех судах и кораблях, где тоже далеко не каждый знал, куда и зачем ушли старые броненосцы с транспортами и двумя самыми слабыми крейсерами. Так что скоро это «ура» гремело уже на всех кораблях. Силясь перекрыть его, вызванный наверх корабельный оркестр «Авроры» ударил торжественный марш, а пароходы сигналили гудками и сиренами. В общем, финал встречи получился очень эмоциональным и естественным образом перешел в праздничный фуршет, правда, короткий, без размаха. Ибо не время еще! Все работы отменили до утра.

С рассветом, воспользовавшись сравнительно тихой для этих мест погодой, организовали перевозку экипажей трофейных и потопленных судов на готовящийся покинуть эскадру почти пустой «Китай», чтобы высадить их всех в Сайгоне и не засветить угольную стоянку на островах Рюкю. Шлюпки с людьми подходили к пароходу с подветренного борта и высаживали пассажиров под прикрытием корпусов других кораблей и транспорта, так что их било о корпус не слишком сильно, и обошлось без происшествий.

Решив вопрос с нейтралами, окончательно оформили боевым приказом разведывательный рейд «Богатыря», незамедлительно покинувшего флот. Отправив его к Окинаве, Рожественский остался с тремя крейсерами. Но по-настоящему боеспособным из них был только один. После ухода разведки получалось, что с окончанием послепоходового обслуживания машин, то есть уже через несколько часов, «Аврора» становилась единственным крейсером при эскадре, пригодным к несению дозорной службы и ближней разведки, снабженным всем необходимым для этого.

Старичок «Донской» остро нуждался в обслуживании машин и не мог дать более девяти узлов хода. «Светлана» имела отказавшую донку во второй кочегарке, неисправные котельные вентиляторы в первой и угля только на переход до Окинавы на экономическом ходу. Исходя из этого, крейсеру капитана первого ранга Егорьева предстояло взять на себя обязанности по несению дозора вокруг всего временно ограниченно боеспособного соединения.

Другим важным пунктом, который обсуждался на возобновившемся собрании, был вопрос восстановления боеспособности флота после напряженного плавания и боев последних дней. Поскольку всем кораблям требовался ремонт машин и котлов, на броненосцах и оставшихся крейсерах было решено держать в рабочем состоянии по одной кочегарке и одному машинному отделению, пока механики перебирали все остальное.

Малые броненосцы вообще готовились тянуть на буксирах за пароходами с полностью холодными и временами частично разобранными механизмами. В действии на них оставалось только вспомогательное оборудование и необходимые для их работы котлы, сменяемые по мере необходимости. Ремонт предстояло вести круглые сутки вахтами по двенадцать часов.

Но, как вскоре стало ясно, только переборкой, притиркой и заменой прокладок между ослабшими фланцами решить все технические проблемы было невозможно. Только что мало-мальски восстановленные во Владивостоке главные механизмы броненосцев береговой обороны начинали явно сдавать. Срочно нужен был базовый ремонт. Хотя бы для этой части эскадры. Минимум на несколько суток.

Третьим вопросом был «Де-Грасс». Несчастный француз уже третьи сутки шел с эскадрой в противоположном от порта своего назначения направлении. Но отпускать его все еще было нельзя. Решили выкупить у капитана, являвшегося одновременно и владельцем судна, его пароход, вместе с грузом, а французскую команду также отправить на «Китае» в Сайгон.

Однако столь крупной суммы на эскадре, естественно, не было, и окончательный расчет должен был произойти уже в Сайгоне по гарантийному письму с векселем, подписанному Рожественским. С письмом отправлялась и пояснительная записка для русского посланника в Сайгоне Х. П. Кристи и его непосредственного начальника действительного статского советника Клейменова, нашего генерального консула в Шанхае. В ней обосновывалась необходимость приобретения этого судна из соображений соблюдения секретности и международного права, вытекающая из сложившейся тактической обстановки.

Ни сам пароход, ни его груз не являлись значительной ценностью в военное время («Де-Грасс» был уже не новым, хотя все еще добротным и крепким судном), но дальнейшее удержание его с эскадрой грозило дипломатическими осложнениями и в перспективе гораздо большими убытками для казны, а особенно для международного престижа страны.

В пакете содержались также инструкции по формированию следующих угольных конвоев, с учетом полученного опыта. Категорически предписывалось и в дальнейшем использовать пароходы только российских пароходных компаний, с обязательным назначением шкипера, знакомого с местными условиями плавания. Отмечалось, что успех миссии первого угольного каравана явился, в большой мере, заслугой помощника начальника конвоя шкипера Воронцова, бывшего до войны капитаном парохода «Амур» общества «КВЖД».

Для расширения возможностей угольной станции на Окинаве или у любого другого из островов архипелага Нампо или Рюкю, или островов Бородино Ливену предписывалось озаботиться подбором и срочной отправкой в этот район нескольких неприметных пароходов под нейтральными флагами, приняв все меры для сохранения секретности[76]. Их можно будет использовать в дальнейшем в качестве разведывательных или посыльных судов для связи эскадры со следующими угольными караванами через несколько назначаемых точек рандеву с контрольными датами в пустынных районах архипелага.

Поскольку пригодность архипелага Рюкю для снабжения наших эскадр, в случае сохранения секретности относительно места и времени рандеву, была уже подтверждена, признавалось возможным обеспечение через стоянку в Наха или любую другую в этом районе не только углем и продовольствием, но и прочими видами снабжения, вплоть до боезапаса. Для этого предписывалось немедленно заняться перегрузкой боевых и прочих припасов со стоявших также в Сайгоне и зафрахтованных еще в 1904 году во Владивостоке английских пароходов «Карляйл» и «Бантанг» на любое из подходящих судов[77].

Особо отмечалось, что для надежного базирования на «кочующую» угольную станцию необходимо обязательное предварительное согласование по телеграфу или другим способом связи и непременная доразведка как самой стоянки, так и окрестностей непосредственно перед приходом конвоя, с последующей охраной или выносом дальних дозоров.

Как только в Сайгоне стало известно о захвате Рожественским Цусимы, по инициативе капитана первого ранга Ливена была произведена инвентаризация и проверка технического состояния груза боеприпасов «Карляйла» и «Бантанга». Все отчеты по ее итогам отправили с нарочными в штаб Тихоокеанского флота во Владивостоке, а также в Петербург.

Не дожидаясь ответа из столицы, сразу после получения распоряжения наместника в Сайгоне не далеко от территории нашего угольного склада уже во второй половине июня была организована артиллерийская мастерская. В ней с соблюдением мер конспирации полным ходом шло переснаряжение груза снарядов этих судов по инструкциям, полученным из Владивостока, с использованием доставленных в глубочайшей тайне взрывателей старых типов и пороха.

Далее на совещании было решено продолжить активные крейсерские операции в Тихом океане, что заметно повисит эффективность морской блокады, особенно после последнего рейда флота. О результатах действий Небогатова до сих пор сведений не имелось, но в том, что это также негативным образом скажется на японских морских перевозках, сомнений не было. Сейчас было важно сохранить давление на коммуникации, хотя бы даже простой демонстрацией флага у вражеского, а также китайского и корейского побережья. Конечно, подвоза всего необходимого морем это не прекратит, но гарантированно поднимет еще выше цену этих перевозок, что, учитывая и без того тяжелое финансовое положение Японской империи, явно будет нам на руку.

Для этого к проливам Кии и Бунго было решено отправить вспомогательный крейсер «Терек», а к Токийскому заливу – «Днепр». Им обоим, несмотря на ставшее вполне адекватным вооружение и обученные расчеты пушек, предписывалось не приближаться к районам, хорошо охраняемым японским флотом, и в бой без необходимости не вступать, чтобы как можно дольше сохранять в тайне свое перевооружение. А после тридцатого числа, объединившись, идти на Цусиму. В случае невозможности достижения Цусимы по каким-либо причинам предусматривался резервный маршрут отхода уже во Владивосток через пролив Цугару. Прорыв этим проливом в темное время суток двух больших быстроходных хорошо вооруженных кораблей единодушно признавался достаточно безопасным, учитывая предстоящее смещение центра оперативной активности обоих флотов к югу в ближайшее время.

От перевозки войск с отправляемых рейдеров были вынуждены отказаться, причем не столько из-за свежей погоды, сколько из-за невозможности разместить пехоту на уходящих на Цусиму кораблях. Места на «Корее» уже не было, а подселять пехоту в жилые палубы на броненосцах и крейсерах, стесняя их экипажи, было неразумно. Людям там и так доставалось, и лишать их нормального отдыха никто не решился.

Оба рейдера так и ушли в новый поход с заполненными «махрой» палубами первого и второго класса. В эмигрантских помещениях складировали оставшееся тяжелое вооружение и амуницию. Этот неуклюжий экспромт, тем не менее, решили использовать для пользы дела.

Кто-то из штаба предложил продемонстрировать забитый войсками вспомогательный крейсер любому нейтралу, направлявшемуся в Японию. Пусть потом в Токио гадают, где эти войска будут высаживать, и какими силами флота эту высадку прикроют. Ведь никому в голову не придет, что в военное время простая солдатня без определенной цели путешествует по океану в каютах первого и второго класса просто потому, что у флотского начальства изменились планы и не подвернулось оказии доставить их туда, откуда взяли.

С пароходов-крейсеров свезли только тралы для эсминцев, передав их на «Корею». При этом один комплект потеряли. Из-за волнения моря катер, буксировавший его, не смог вытянуть против зыби и ветра, и тросы с поплавками начало сносить под корму транспорта, прямо к работающему винту. К счастью, верхняя вахта на пароходе не спала и машину застопорили. Но с катера уже дали длинную очередь, сразу на пол-ленты по поплавкам, утопив снасть в океане. Сделав выводы из происшествия, остальные комплекты таскали уже парами катеров.

После окончания совещания капитаны второго ранга Скальский и Панферов получили боевые приказы и специальные инструкции, после чего отбыли на свои корабли. Сразу после этого оба вспомогательных крейсера развернулись на север и северо-восток и, дав четырнадцатиузловой ход, скрылись за горизонтом, а командующий отправился на «Де-Грасс» для переговоров.

Уже к вечеру удалось соблюсти все политесы и договориться, причем наш переход в западном направлении, до отделения «Китая», французу преподнесли как обеспечивающий безопасность возвращающегося угольного парохода. Все остальные суда якобы далее пойдут прямо на Цусиму, где будет бой, потому от иностранных моряков и спешат избавиться, чтобы не подвергать их гораздо большему риску, чем короткая прогулка на шлюпке до отходящего в безопасные воды парохода. Цену изначально французы, конечно, загнули неимоверную, но в конце концов, учитывая «затраты на обеспечение безопасности», ее удалось уменьшить более чем в два раза, приблизив к рыночной.

Союзники переехали на «Китай» этим же вечером, предварительно убедившись, что перевозка остальных призовых экипажей прошла успешно. Сразу после этого так и не разгруженный до конца транспорт поднял сигнал «Желаю счастливого плавания!», дал полный ход и к наступлению темноты далеко обогнал едва ковыляющую эскадру. Как только «Китай» скрылся из вида, выслали в разведку «Богатыря». Остальная эскадра продолжала неспешное продвижение в том же направлении. Океан был совершенно пуст. Ни отправленный в разведку крейсер, ни основная часть эскадры так ни с кем и не встретились.

Достигнув южной оконечности Окинавы вскоре после полуночи, Добротворский осторожно обогнул остров с запада, начав осмотр рейда Наха еще в темноте. Маяк горел, но никаких огней в гавани видно не было. Как и в прошлый раз, спустили катер и осмотрели бухту с него, не обнаружив там никого. Фонарем сообщили об этом на крейсер и получили приказ опросить местных. Крейсер пока держался на чистой воде, чтобы иметь свободу маневра в случае появления опасности.

Из опроса местного населения выяснилось, что японцы у Окинавы после нашего ухода не показывались, сосредоточившись, вероятно, на охране своих коммуникаций. Соответственно, телеграф все так же лежит в руинах, а замок пустует. Как только это все выяснили достоверно, попытались передать новости светограммой на «Богатырь», но из-за утренней дымки сигнал ратьера, а потом и катерного прожектора с крейсера не увидели. Тогда передачу повторили с маяка, сразу получив распоряжение готовиться к приему новых шлюпок. Добротворский немедленно распорядился дать условное радио на «Орел» и, приняв квитанцию, начал подготовку стоянки к приему флота.

На горе недалеко от замка снова организовали сигнальный пост, снабдив его гелиографом, ракетами и фонарями. После того, как ветер разогнал дымку, видимость стала очень хорошей, что обеспечивало обзор более чем на двадцать пять миль вокруг. Никаких дымов или парусов поблизости видно не было. Попытались снова нанять грузчиков для предстоящей масштабной бункеровки в селении, но филиппинцев там уже не было, а аборигены на работу не соглашались. Даже отказались помочь с перевозкой некоторых грузов с крейсера на берег. Хотя никаких враждебных действий не предпринимали. В конце концов, Добротворскому пришлось довольствоваться их лояльностью. В принципе, и этого было уже немало.

К вечеру 13 июля корабли Рожественского вошли на рейд Наха. Силами экипажа «Богатыря» к этому времени на пляже разбили временный лагерь с палатками, охраной и кухней, куда начали свозить всех, свободных от вахты. А на кораблях на ночь все работы прекратили. За двое прошедших суток успели более-менее перебрать машины и котлы, вспомогательные механизмы, паропроводы и запорную арматуру. Так что в случае необходимости все могли дать ход не менее двенадцати узлов.

Чтобы быстрее восполнить запасы, бункеровка началась, едва обосновались в гавани. При этом грузили только пришвартованные к бортам пароходов корабли. Прибывшие с угольщиками малайцы-грузчики под присмотром вахтенных офицеров и минимально необходимых, сменяемых каждые четыре часа, бригад из экипажей сновали тут и там. Всем остальным приказали «ОТДЫХАТЬ!».

Местных привлечь к погрузке так и не удалось, даже обещанием оставить им в качестве вознаграждения несколько трофейных ботов и баркасов. Со слов старосты, опасались репрессий после ухода русских. Явно кто-то провел «разъяснительную работу». Даже рыбу соглашались продавать только из свежего улова и только у дальних островов, чтобы не было видно с берега. Видимо, в селении имелись японские агенты. Прямо об этом не говорил никто, но по некоторым полунамекам было понятно.

Несмотря на несколько напряженную атмосферу, палаточный лагерь на берегу быстро заполнили русские моряки и офицеры, получившие приказом командующего двое суток на отдых. Это было совершенно неожиданно для всех. Получить среди войны два дня на курорте! Правда, абсолютно забыть о службе возможности все же не было. Те, кто оставался на кораблях, сменялись вахтами, так же как и вооруженная охрана лагеря, усиливавшаяся в ночное время. И все же это был курорт!

Боевое дежурство вокруг рейда посменно несли эсминцы и наблюдатели на прибрежных высоких горах. На остальных кораблях пары не разводили, поддерживая в рабочем состоянии только пародинамо и станции беспроволочного телеграфа. Находясь менее чем в пятистах милях от Цусимы, на принадлежащих Японской империи землях, российский Тихоокеанский флот чувствовал себя в относительной безопасности.

Два месяца, прошедшие после Цусимского сражения, за которые была проведена большая аналитическая работа по обобщению боевого опыта, а также наработки, полученные от экипажей интернированных «Дианы», «Аскольда» и «Цесаревича», позволили достаточно хорошо изучить тактические и технические возможности японского флота, и миф о его непобедимости и вездесущности полностью улетучился.

Отпечатанные во Владивостоке в большой спешке брошюры, с разбором всех боевых эпизодов, разошлись среди офицеров молниеносно и были зачитаны до дыр. Теперь все знали, что японца бить можно, и не раз видели, как это бывает, так что излишней подозрительностью никто уже не страдал, что позволяло полноценно отдыхать, когда это позволяла обстановка.

Правда, начала проявляться другая сторона такой информированности. Были отмечены случаи, когда эта уверенность переходила в беспечность, с малейшими проявлениями которой боролись беспощадно. Никакого шапкозакидательства сейчас русский флот себе позволить не мог. Одна ошибка могла свести на нет все последние успехи, поэтому цена каждого принимаемого решения была неимоверно высока.

«Расслабон» у берега японского, хоть и глубоко провинциального, острова беспечностью не был. Экипажам, измотанным до предела за последние три недели, был просто жизненно необходим хотя бы краткий, но полноценный отдых. Элементарные расчеты показывали, что, находясь теоретически в полностью не боеспособном состоянии у Окинавы, с одним только дозорным истребителем в море и наблюдательным постом на горе, времени для разведения паров дежурной сменой кочегаров и возвращения на корабли всех остальных будет достаточно. Правда, при условиях видимости до горизонта, что и имело место быть в данный момент.

В случае появления даже одиночного дымка, которым вполне мог оказаться японский разведчик, до его приближения к рейду на приемлемое для наблюдения расстояние пройдет не менее полутора часов, чего вполне достаточно для введения в действие современных котлов. А уж на ходу японцам нас теперь ни за что не взять.

К тому же от обнаружения разведчика до появления значительных сил флота противника должно было пройти какое-то время, за которое разведчик будет наверняка уничтожен или отогнан, не выполнив своей главной задачи. А наш флот успеет уклониться от боя или примет его в удобной для себя позиции.

Поздно вечером 15 июля к борту «Безупречного», бывшего в дозоре в тот день и державшегося в десяти милях от порта, подошла рыбацкая лодка, с которой передали сумку с бумагами на японском языке. Бумаги и сама сумка сильно пострадали от воды. Передавшие ее рыбаки жестами и прочими средствами объяснили, что нашли это в море у перевернувшейся лодки. Но судя по тому, что двое рыбаков носили свежие повязки на еще кровящих ранах, было похоже, что перевернулась та лодка не от волн.

Раненым оказали помощь, обменяв сумку на три мешка муки, кусок парусины, пенковый трос, гвозди и набор плотницкого инструмента, после чего по радио вызвали из порта связной катер, с которым отправили добычу в штаб. Лодку предлагали отбуксировать до берега, но рыбаки отказались.

Когда бумаги перевели, они оказались рапортом местного милицейского начальника о пребывании русских на Окинаве, измене и соучастии жителей селения Сюри русской временной оккупации. Указывались места для удобной скрытной высадки людей недалеко от порта. К рапорту прилагался список изменников. Этот список передали в совет старейшин, посоветовав тайно увести этих людей и их семьи из города.

К этому времени экипажи уже возвращались на свои корабли. На них шла приборка. Угольные ямы были засыпаны, кладовые заполнены, а эсминцы традиционно имели в перегруз по двадцать три – двадцать пять тонн. Трюмы всех пароходов-снабженцев полностью опустели, и теперь они собирались назад, в Сайгон. Грузчики, получившие солидные премии за расторопность из судовых касс флота, отдыхали и отъедались, в предвкушении скорого возвращения домой и окончательного расчета.

То, что не поместилось в ямах и кладовых боевых кораблей, забрала «Корея», также отправлявшаяся с флотом на Цусиму или дальше – как повезет. На разгруженные снабженцы перевезли мешки с почтой экипажей, а также залитые сургучом и оснащенные балластом мешки штабной корреспонденции и тяжело раненных моряков и солдат, для скорейшей доставки в госпиталь. Поскольку дальнейший путь эскадры никто предсказать сейчас не мог, их было решено отправить в Сайгон, на попечение светлейшего князя Ливена и французских колониальных властей.

Наиболее значимую убыль в людях среди всех кораблей имел крейсер «Светлана». Эти потери были преимущественно результатом безрассудных лобовых атак его десантной ротой японских позиций в осакском арсенале. Экипаж крейсера пополнили за счет остальных экипажей. «Де-Грасс» дальше должны были вести моряки с угольщиков. Тихоходный француз отправлялся во Владивосток вокруг Японии самостоятельно, чтобы не связывать собой эскадру, выход которой назначили на утро 16 июля.

Пароход благополучно добрался до пункта назначения, где и избавился от своего груза. Вскоре после войны во Владивостоке была построена фабрика, оснащенная доставленными им станками. Назвали ее «Рожественской». Спустя много лет она трансформировалась в «Рождественскую», и уже никто не помнил, то ли потому, что открыли перед Рождеством, то ли еще почему.

С рассветом начали вытягиваться из гавани. Волнение не превышало трех баллов при ветре в четыре. Сразу строились в боевой порядок. Все корабли шли своим ходом. Крейсера быстро выдвигались вперед, образуя завесу, развернутую в ширину на шестнадцать миль в пятнадцати милях впереди эскадры. Истребители держались по одному на флангах в пяти милях от броненосцев, а «Безупречный» в качестве репетичного корабля между крейсерами и главными силами. Радио не пользовались.

Несмотря на обширную площадь моря, на которой развернулась теперь эскадра, никаких контактов пока не было. Небольшие парусные джонки местных рыбаков, конечно, встречались, но любопытства не проявляли и обходили колонны больших кораблей стороной. Шли экономическим ходом на север. Планировалось, достигнув путей, идущих от Шанхая вокруг Кореи и южной оконечности Кюсю в порты тихоокеанского побережья Японии, провести активный поиск японских транспортов и иностранных контрабандистов в течение следующего дня.

Это была задача номер один. Имевшихся сил было достаточно для быстрого подавления охраны конвоя, если он попадется на пути, и уничтожения значительного числа транспортов из его состава. После чего, уточнив ситуацию на Цусиме и в проливах вокруг нее, предполагалось прорываться туда или сразу во Владивосток, пройдя восточным проходом безопасными глубинами.

О местонахождении японского флота никаких данных по-прежнему не имелось, так же как и о результатах действий Небогатова, поэтому вероятность серьезного столкновения с противником оставалась очень большой. Эскадра Рожественского имела вполне отдохнувшие экипажи и боеспособные корабли, так что такая перспектива никого не пугала. Несколько напрягал далеко не полный боекомплект, но считалось, что имеющихся снарядов вполне достаточно для решительного боя.

Утром 17 июля главные силы русского Тихоокеанского флота оказались буквально на пороге основных судоходных путей Японской империи. Чуть дальше к северу от русской разведки пролегали маршруты пароходов, шедших из Европы, Азии и Индо-Китая в главные японские порты тихоокеанского побережья. Сразу за ними не менее важная судоходная трасса из Шанхая в те же порты Японии. Причем, по прикидкам штабных аналитиков, обе эти «морские дороги» были сейчас загружены сильнее обычного больше чем в три раза, поскольку после блокирования Симоносекского пролива весь грузопоток должен идти южнее Кюсю. А еще дальше к северу, буквально смыкаясь с путями ввоза всего необходимого для воюющей страны сынов Ямато из Европы, располагались главнейшие маршруты снабжения японских армий в Маньчжурии.

Вполне естественно, что эта важнейшая для островной империи артерия должна была иметь достаточно серьезную защиту. Вероятно, для обеспечения ее безопасности японцы стянули к ней все свои наличные морские силы, даже оставив без ответа наш визит на Окинаву.

Рожественский ожидал активной и быстрой реакции на появление здесь наших кораблей и потому, еще до рассвета, выслал все крейсера вперед на максимальной скорости в широком веере. Так они могли захватить гораздо большую площадь и, ударив одновременно на широком фронте, иметь больше шансов на успех до появления крупных сил противника.

Предполагалось, что параллельно с уничтожением судоходства отдалившиеся друг от друга на пятнадцать миль крейсера все же смогут обеспечить вполне приемлемую разведку для главных сил, хотя нарушение радиосвязи при ожидавшейся высокой плотности японских дозоров на южных направлениях считалось вполне вероятным. Для передачи сообщений планировалось использовать эсминцы.

Все это подтвердилось уже в первой половине дня. Сначала крейсера с ходу и почти без сопротивления форсировали очень плотную линию патрульных судов, располагавшуюся, как позже показали захваченные пленные, от залива Кагосима на запад, вплоть до подходов к Шанхаю. При этом русские бронепалубники были обнаружены сразу четырьмя дозорными пароходами. Прежде чем их потопили, как минимум два из них отправили телеграммы открытым текстом, сообщив курс и численность нашей разведки. Из-за большой дальности обнаружения помешать передаче не удалось. Однако вопреки ожиданиям организовать перехват обнаруженных крейсеров японцы так и не смогли.

Это позволило им, свободно действуя на полосе шириной более пятидесяти миль, беспрепятственно потопить в течение дня пять пароходов от 1500 до 3000 тонн вместимости с армейским снабжением, шедших из японских портов. Еще два «Мару», возвращавшихся в Японию с продовольственными грузами из Кореи и Китая, также пошли ко дну.

Кроме того, «Богатырь», «Аврора» и «Светлана» успели досмотреть четыре иностранных судна, одно из которых также потопили из-за контрабандного груза. Шедшие в балласте одной колонной в юго-западном направлении два датских, три норвежских и один немецкий пароходы даже не останавливали из-за нехватки времени. Слишком много целей было на горизонте.

Причем к началу второй половины дня с находившейся на восточном фланге «Авроры» многократно видели дымы спешно уходивших к японским берегам отдельных судов и даже групп транспортов, в то время как все передвижения в западном направлении прекратились. Остальные наши крейсера в центральной и западной части завесы после полудня никого не встречали. Постоянно принимались японские телеграммы, передававшиеся без кода, с распоряжениями вернуть все ушедшие в море суда в ближайшие порты.

Вторжение крейсеров быстро образовало полосу пустого моря, в которую незамеченными втянулись оба броненосных отряда и охранявшие их истребители. Поскольку крейсера постоянно передавали по радио все о своих передвижениях и судах противника, командующий спокойно мог отслеживать ситуацию, оставаясь с главными силами в «тени».

Когда рейд явно стал превращаться в совершенно безнаказанную охоту за всем, что попадало на глаза, на флагмане начали беспокоиться. Несмотря на вопли о помощи по радио с нескольких судов, японский флот не спешил появляться. На станциях беспроволочного телеграфа дежурили самые опытные минеры, новый японский телеграфный код к этому времени перевели, размножили и спешно изучали. Но никаких признаков переговоров между отрядами боевых кораблей не слышали. Принимались только телеграммы седьмого боевого отряда адмирала Ямада, занятого отловом своих пароходов и загоном их в безопасные гавани.

Это могло означать либо отсутствие в округе крупных сил противника, способных противодействовать всего трем крейсерам первого ранга, либо что нас заманивали в ловушку. В этот момент все в штабе, и не только, очень жалели об отсутствии аэростата.

Продолжая продвигаться на север, отправили далеко на фланги по истребителю, чтобы хоть как-то оградить себя от неожиданностей. А как только к вечеру, судя по радиоперехватам и полностью прекратившимся визуальным контактам, наметилось сворачивание всех судоходных маршрутов под японское побережье, ближе к защищенным стоянкам Сасебо и Нагасаки, Рожественский распорядился передать на крейсера приказ срочно вернуться к эскадре. Точку рандеву назначили уже на пути к западному берегу Кюсю.

Поскольку первоначальное направление нашего прорыва теперь обозначилось для противника достаточно четко, а броненосные отряды до сих пор не были им обнаружены, возможная засада могла быть только на севере. Поэтому резкое изменение курса давало шанс избежать нежелательного большого боя, позволяя в то же время атаковать скопления судов непосредственно в гаванях, где они попытаются укрыться, или на подходах к ним.

Одновременно отправили шифрованную телеграмму на Цусиму, с сообщением о результатах атаки Осакского залива, сохраняющейся неисправности телеграфной линии Формоза – Окинава – Нагасаки и о намерении атаковать западное побережье Кюсю и порт Нагасаки следующим утром. Также наместник запрашивал последние сводки об обстановке на театре боевых действий и отряде Небогатова.

До Цусимы было сравнительно недалеко, условия связи вполне удовлетворительные, несмотря на активное телеграфирование противника, так что отправлять повторно эту депешу не пришлось. Станция «Олега», уже отлаженная до безупречного состояния, позволяла поддерживать устойчивую двустороннюю связь с «Орлом» на таком расстоянии, так что вскоре из Озаки пришел ответ.

В нем сообщалось, что об отряде Небогатова до сих пор нет сведений. Известно только, что в ночь с 14 на 15 июля ему не удалось прорваться проливом Цугару, оказавшимся перекрытым всем японским флотом. Об этом известно от капитана второго ранга Андржиевского, чьи эсминцы в ту ночь смогли проскочить этим проливом и добрались до берегов Приморья сегодня утром. В рапорте Андржиевского сообщалось о трех японских броненосных крейсерах и двух бронепалубных, виденных у Хакотдате во время прорыва, а также о нескольких отрядах миноносцев. После этого японские легкие крейсера и истребители видели у залива Ольги и у мыса Крильон.

Несомненно, они стерегли там именно продвигавшегося на север Небогатова, явно не зная о том, что это только небольшой отвлекающий отряд. Судя по всему, именно этим объясняется неспособность противника остановить наше продвижение на север через японские коммуникации и столь оживленное судоходство на них. Нас просто ждали совсем не здесь! В любом другом случае японцы не оставили бы совсем без прикрытия с юга свои главные транспортные пути южнее Цусимы.

Из Озаки также сообщили, что по крайней мере часть японского флота и сейчас находится в северных водах. Их крейсера видели у Сахалина еще утром, о чем имеются самые свежие сведения из штаба флота, переданные Бирилевым на Цусиму только сегодня после полудня. В других районах Японского моря активности противника не отмечено. Новые набеги на наше побережье не распространились далее бухты Владимира и залива Ольги и не имели успеха.

Кроме того, пока Тихоокеанский флот хозяйничал у вражеских берегов, на Цусиму смог прорваться караван груженых пароходов, охраняемый «Нахимовым» и двумя миноносцами контр-адмирала Энквиста. Правда, один из трех пароходов наскочил на мину и едва дополз до Цусима-зунда, где и приткнулся к отмели, но судно и даже все грузы удалось спасти. Пострадавший транспорт сейчас готовят к обратному переходу, сооружая временную заделку пробоины, оказавшуюся над водой после его разгрузки.

Фраза о новых набегах встревожила всех в штабе, так что немедленно отправили запрос с уточнением. Только получив ответ на эту телеграмму, Рожественский узнал о японском нападении на Владивосток и залив Посьет 30 июня. Подробностей не было. Сообщалось лишь о полностью выгоревшем поселке Посьет и разрушениях в рабочих слободках Владивостока у «гнилого угла». От обстрелов погибло и ранено более полутора сотен человек. Почти все гражданские.

Эти новости укрепили штаб наместника в намерении атаковать западное побережье Кюсю. Правда, вводились жесткие ограничения по времени на всю операцию и лимит по расходу боекомплекта, с учетом возможного боя с Японским флотом на отходе. Зато теперь имелась возможность не только атаковать Нагасаки, но и провести разведку боем самого Сасебо, поскольку крупных сил японцев там сейчас тоже не было, а вот транспорты с грузами наверняка имелись. А еще были довольно свежие навигационные карты этих вод, с отмеченными стоянками судов, фарватерами и закрытыми для плавания районами.

Глава 6

Исходя из опыта действий Егорьева на этих же коммуникациях чуть более недели тому назад, также вызвавших поспешный отход большого числа груженых судов на восток, командующий рассчитывал, оперируя всеми имевшимися у него силами, с рассветом следующего дня накрыть многочисленные японские транспорты прямо в местах их стоянок. Для этого крейсера и истребители должны были совершить быстрый, как удар рапиры, рейд к Сасебо, где наверняка прятались японские и иностранные пароходы с военными грузами. А тем временем оба броненосных отряда атакуют форты и гавань Нагасаки. По данным разведки оборона Нагасаки основывалась на четырех береговых батареях, построенных совсем недавно на островах, лежащих севернее и восточнее входного фарватера, ведущего в бухту порта. Эти укрепления назывались крепостью Татибана.

Точных мест расположения японских фортов, естественно, известно не было, но зато знали наверняка, что тяжелая батарея там только одна, притом гаубичная, вооруженная изделиями осакского арсенала. Остальные могут быть вооружены пушками производства фирмы «Крупп» или «Шнейдер», не скорострельными, устаревших моделей.

Построить новые батареи с серьезным калибром японцы вряд ли успели. По планам усиления береговой обороны, Нагасаки, прикрытый всем флотом, стоящим в Сасебо, значился где-то в конце списка. Минных заграждений значительных площадей в этом районе интенсивного движения нейтральных судов, снабжавших Японскую империю всем жизненно необходимым, также не ставилось.

Вообще, атака этих двух крупных и довольно хорошо укрепленных портов эскадрой, измотанной боями и переходами, да еще и имеющей минимум снарядов в погребах, при взгляде со стороны, казалась чистой авантюрой. В принципе, только отсутствие флота противника в южных водах Японской империи в данный момент делало ее выполнимой, но даже и теперь, в случае получения серьезных повреждений хотя бы одним из атакующих кораблей, шансы избежать встречи с главными силами Японского флота становились исчезающе малыми. Учитывая это, заранее оговаривалось, что при потере возможности держать эскадренный ход пострадавший корабль отделяется от флота и в сопровождении «Кореи» отправляется на юг, к островам Рюкю. Там, по возможности, исправляет повреждения и пытается прорваться на Цусиму или во Владивосток. В самом крайнем случае уходит в Сайгон или любой другой нейтральный порт, но не китайский или английский.

Допускалась даже возможность интернирования, что в любом случае было лучше гибели корабля с экипажем в бою или потери боеспособности всей эскадры в попытке защитить подбитого собрата. Боя с японскими крупными силами нужно было по-прежнему всячески избегать, так как к стандартному списку сдерживающих факторов добавлялось еще и то, что боекомплектов на кораблях оставалось от 25 до 37 процентов, в зависимости от калибра. К тому же имелись повреждения от огня японских береговых батарей и броненосных крейсеров, накапливавшиеся в течение нескольких, крайне насыщенных событиями, недель.

Начало атаки наметили на семь часов утра, если погода не испортится. В последний момент наиболее медлительную, но хорошо вооруженную «Аврору» совместно со всеми боеспособными легкими силами Цусимской базы решено было использовать для прикрытия рискованного рейда «Богатыря» и «Светланы». Уступая этим двоим в скорости, «богиня» сдерживала бы их продвижение.

Крейсеру капитана первого ранга Егорьева ставилась другая задача. Ему предстояло, скрытно пройдя еще ночью западнее Готских островов, выйти к проливу Хирадо со стороны моря Дженкай-нада и держаться у северной оконечности острова Хирадо, ведя разведку подходов к Сасебо со стороны Симоносеки и из Японского моря, чтобы в случае появления противника выше пролива Хирадо своевременно предупредить Добротворского. Одновременно это должно было отвлечь силы обороны Сасебо от направления основной атаки.

Гарнизон Цусимских островов был извещен о предстоящей вылазке и готовился оказать посильную помощь. Одна или две подлодки со всеми номерными миноносцами к рассвету выдвигались на позиции в бухте Миура и у мыса Коозаки.

В возможности успешного дневного прорыва даже сравнительно тихоходного крейсера от пролива Хирадо в район, контролируемый нашими аэростатами, подлодками и миноносцами с Цусимы, сомнений не было. В случае жесткой блокады противником северных и северо-западных маршрутов отхода можно было вернуться к главным силам, просто форсировав пролив Хирадо. Днем перехватить даже одиночный крейсер первого ранга там сейчас просто некому.

После набега всем отрядам планировалось снова объединиться и организованно отойти на запад, не пытаясь прорываться к северу. Только с наступлением темноты предполагалось предпринять резкий бросок вдоль западного побережья Готских островов на северо-восток, к рассвету достигнув Окиносимы, чтобы миновать основные дозорные линии Цусимских проливов еще затемно. Затем двигаться во Владивосток либо мимо острова Дажелет, либо вдоль японского берега.

Промежуточной остановки на Цусиме теперь уже не планировалось, так как считалось слишком опасным приближаться к Цусима-зунду, что наглядно показал опыт конвоя, едва не потерявшего один из пароходов на минах, несмотря на сопровождение тральщиками на заключительном отрезке пути. К тому же там нас могут успеть перехватить все боеспособные силы японского флота.

Но для отвлечения внимания противника было приказано усиленно тралить фарватеры, ведущие к Цусима-зунду с юга и севера, и вести демонстрационную разведку. Распоряжение об этом отправили в Озаки с борта «Орла» поздно вечером.

* * *

Когда ближе к вечеру «Аврора», «Светлана» и «Богатырь» вернулись к своему флоту, медленно двигавшемуся на восток-северо-восток, воды между островами Гото и Квельпартом полностью опустели. Во второй половине дня крейсера видели только старый броненосец «Фусо» да две канонерки из его отряда. Но сближаться ни одна из сторон не стала, и контакт был потерян.

Несмотря на активный радиообмен противника, за весь день так и не было отмечено появления ни миноносцев, ни крупных сил флота. Хотя наши крейсера все это время держались в рамках довольно ограниченного района поиска, явно продвигаясь к Цусиме. Причем со стороны Сасебо, где должны были базироваться большие корабли японцев, никакого движения даже разведочных сил вообще не отмечалось, хотя в том направлении и ушло боле десятка пароходов и парусников. Все обнаруженные боевые корабли приходили с севера, словно они, до появления наших крейсеров, держались где-то у мыса Коозаки. Это косвенно подтверждало сведения, полученные из Озаки, о нахождении всех японских крейсеров в северных водах.

Получив боевой приказ и окончательно согласовав дальнейшие действия, пара крейсеров под флагом Добротворского, сопровождаемая тремя эсминцами Матусевича, принявшими на борт тралы, уложенные на палубах у минных аппаратов, отделилась от броненосцев за полчаса до заката, обогнав их на большом ходу и уйдя вперед на восток-северо-восток.

Миноносцы, укомплектованные как быстроходные тральщики, по сути, лишились своего главного оружия, но выходить в торпедные атаки пока не планировалось, а пробираться сквозь минированные воды отряду крейсеров, вполне возможно, придется.

Рожественский с главными силами двигался следом за ними, намереваясь на рассвете выйти к Нагасаки вдоль берега с северо-запада. Чтобы успеть, ход увеличили. Радио работало только на прием. Огни не включали. Не обученную хождению строем в полной темноте «Корею» еще в сумерках поставили в хвост общей колонны броненосцев.

«Аврора», ушедшая на север немного раньше, с наступлением полной темноты уже миновала японскую дозорную линию между южной оконечностью острова Фукуэ и Квельпартом. Державшийся здесь большой двухтрубный пароход, похоже, не заметил русского крейсера, проскользнувшего у него за кормой, хотя с «Авроры» его видели. Ночь была пасмурная, и луна пряталась за облаками. Справа, на фоне неба, едва угадывались контуры вулканических пиков на острове Фукуэ. Определившись по ним и другим береговым ориентирам, Егорьев двинулся на северо-восток, в назначенный район патрулирования.

Ход держали не более восьми узлов, чтобы не было видно пенной дорожки у носа и за кормой. Предосторожность оказалась не лишней. Через три часа у маяка Сиросе в тумане впереди по курсу обнаружили слабые проблески света. Объявили тревогу, предположив, что это снова японский дозор. Вскоре в более чистой восточной части горизонта удалось разглядеть удалявшийся на северо-запад небольшой пароход. Сам маяк еще не открылся из-за тумана. Судя по штурманским прокладкам, он должен был быть где-то справа на носовых румбах. Вероятно, именно с маяком и обменивался сигналами удаляющийся пароход.

Скоро все вокруг плотно закрыло мглой. Судя по промерам глубин, благополучно миновав так и не обнаруженный маяк на скале, а заодно и вторую дозорную линию, повернули почти строго на восток, к западному побережью острова Укишима. Небо на западе закрыло легкой дымкой и залило тьмой, а вершины гор острова на востоке уже наоборот начинали выделяться на фоне светлеющего горизонта. Это позволило уточнить свои координаты по характерным вершинам.

Почти сразу в том направлении, но дальше за островом, было обнаружено подозрительное мерцание, заметно озарявшее снизу пелену облаков, закрывавших небо, и напоминавшее сигнализацию при помощи азбуки Морзе. Определить расстояние до него было невозможно. Что-либо разобрать также не удалось, но что это было минимум дважды повторившееся одно и то же сообщение, сигнальщики были уверены. Случайные всполохи света так точно не повторяются. Спустя двадцать минут мерцание уже было не видно из-за большой дальности и начинающегося рассвета.

Когда достигли назначенного района патрулирования, совсем развиднелось. Но ввиду густого тумана, стоявшего под берегом, приближаться к входу в пролив не рискнули и начали курсировать недалеко от острова Икацуки, примерно в пяти милях юго-западнее намеченного сектора напротив входа в пролив Хирадо.

Почти сразу остановили два небольших парусных судна, приближавшиеся с северо-востока и державшиеся на чистой от тумана воде. Экипажи перехваченных судов приняли на борт, а их самих потопили артиллерией, громко обозначив свое присутствие. Японцы отреагировали немедленно, выпустив сигнальную ракету откуда-то с северного берега острова Хирадо.

Пленных японцев сразу начали опрашивать при помощи переводчиков. Но многого узнать не удалось. К всеобщему удовольствию, они подтвердили, что пролив Симоносеки стал непроходим для средних и больших судов. Все перевозки через него осуществляются теперь только малыми судами в большую воду с двумя промежуточными перегрузками, что сильно сдерживает грузопоток.

Несмотря на поднятую тревогу, небольшие шхуны продолжали попадаться. Когда в начале девятого получили приказ Добротворского на отход, потопили уже три такие посудины и даже один каботажный пароход. Не став задерживаться во вражеских водах, двинулись в обратный путь. Опрошенных японцев, к их большому удивлению, ссадили в трофейные шлюпки и отпустили. Никаких боевых кораблей, вопреки ожиданиям, не обнаружили.

После разворота на обратный курс снова направились к маяку Си-росе, обстреляв его по пути. Станция беспроволочного телеграфа крейсера в этот момент слышала разговор Добротворского с Цусимой, из которого узнали, что японцев вокруг островов тоже нет. Уходя вдоль островов на юго-запад, потопили еще две небольшие, вероятно рыбацкие шхуны, а уже после полудня благополучно встретились с остальными крейсерами и истребителями. Позже подошли и броненосцы от Нагасаки.

Пока «Аврора» уничтожала прибрежную мелочевку в море Дженкай-нада, Добротворский, за ночь скрытно подошел с юга к проливу Терасима. Еще накануне с наступлением ночи он достиг японского берега севернее Нагасаки. Определившись по открывшемуся мысу Миезаки, ограничивавшему с запада довольно большую бухту Мие, он приказал отправить миноносец для осмотра самой бухты.

Из-за шедшей с юго-запада волны, для которой она была совершенно открыта, вероятность того, что там могли скрываться пароходы, была небольшой. К тому же в самой бухте и на входе в нее имелись каменистые банки и отмели, что делало ее ночной осмотр даже миноносцем весьма рискованным. Об этом немедленно доложили начальнику отряда.

Однако он не был намерен отменять свой приказ. Тогда, со спокойствием фаталиста, вмешался Стемман. Отношения между начальником отряда и командиром крейсера с самого начала не сложились. Властная натура Добротворского пыталась подавить все вокруг. Но Александр Федорович, не пытаясь этому противодействовать, тем не менее, в случае несогласия с распоряжениями непосредственного начальства никогда не отмалчивался. Вызываемые этим вспышки гнева разбивались о спокойный практицизм и немецкую педантичность капитана первого ранга, закаленные недавней аварией. Вот и теперь он высказал сомнения в целесообразности этого осмотра и потери не менее часа времени, из-за чего можно не успеть затемно добраться до Терасимы.

Это снова вызвало явное неудовольствие начальника отряда, но после недолгих раздумий он все же скомандовал немедленно поворачивать на северо-запад. Оставив буруны рифа Миезаки справа по борту, отряд осторожно продвигался в сторону Сасебо, прижимаясь к берегу. Впереди держались эсминцы, постоянно промерявшие глубины. Стычек с противником не было.

С «Богатыря», шедшего сразу за миноносцами, видели слева по борту большой пароход, удалявшийся от крейсеров. Со «Светланы», державшейся всего в двух кабельтовых позади, его не разглядели вообще. Судя по всему, это было дозорное судно, державшееся дальше от берега, благодаря чему с ним и удалось разминуться. Никаких признаков тревоги оно не показало. Ракетами не сигнализировало, радио молчало.

Вскоре с носовых румбов левого борта показался еще один пароход, прошедший встречным курсом примерно в полутора милях левее. Наши крейсера на фоне темного берега, видимо, были незаметны для японских дозоров, оказавшихся неожиданно плотными. Спасало и то, что погода была пасмурная, а отряд шел не быстро, так что форштевни резали воду без пены. Справа у кромки воды иногда удавалось разглядеть слабые огни. Скорее всего – рыбацкие деревни. Берег в этих местах заселен плотно.

Периодически перехватывали японские кодированные телеграммы. Причем сигнал был очень сильный, что говорило о близости передатчиков, их отправлявших. Однако все депеши были короткими и редкими, что никак не походило на объявление тревоги. Постепенно сигналы обнаруживших себя станций начали слабеть, а признаков беспокойства, вызванного пройденными дозорами, все не было. На основании этого решили, что линия патрульных судов благополучно форсирована, и можно продолжать движение.

Но впереди лежали острова Матсусима, Икисима и еще несколько более мелких, которые придется обходить с запада, поскольку в узких проливах между ними отряд мог легко выскочить на камни. К тому же в узостях его сразу заметят с сигнальных постов. Нужно было удаляться от побережья. Это позволяло к тому же увеличить ход, уйдя с малых глубин.

Вскоре справа по борту удалось опознать характерный конус горы Широяма и расколотую белую гору мыса под ней у входа в бухту. По трофейным картам дальше впереди были рифы, отходящие от берега почти на полмили, а следом за ними и острова. Головной «Богатырь» положил лево руля, ложась на западный курс. Следом отвернула и «Светлана». Поскольку сигналов не давали, эсминцы на время пропали из вида где-то в темноте под берегом, но быстро догнали отряд. Сигнальные вахты на них были вышколены безупречно и маневр флагмана не пропустили.

Обогнув Кашикисиму, окруженный белой пеной прибоя отходящий к северо-западу от нее риф и плоский скалистый островок, на котором разглядели не работающий маяк, легли на северо-восточный курс, ведущий в пролив Тера. Все на верхних боевых постах всматривались в темноту вокруг, но ничего не видели. Из радиорубки доложили, что совсем рядом работает японская станция беспроволочного телеграфа, но депеша и, видимо, ответ на нее с другой станции были короткими. Хотя их и разобрали, смысла этого набора слов понять не удалось. Никаких других сигналов не было. Открывшийся на носовых румбах правого борта западный берег Матсусимы, частично скрытый легкой дымкой, тоже не выказывал никаких признаков тревоги.

Вероятно, это снова был обмен позывными. Решили двигаться дальше прежним северо-восточным курсом. Вскоре обнаружили далеко впереди всполохи света, хорошо видимые с марсов поверх слоя появившегося предутреннего тумана, стелившегося над водой. Периодическое перемигивание на нижней кромке облаков имело явно искусственное происхождение и, вероятно, было каким-то сигналом. Почти сразу оно повторилось, но вокруг крейсеров и эсминцев по-прежнему все было тихо.

Уже после войны стало известно, что дозорный вспомогательный крейсер «Дзинсен-Мару» обнаружил русские корабли, направлявшиеся к Сасебо южнее острова Какиноура, о чем тут же сообщил по радио условной фразой. Главнокомандующий морского района вице-адмирал Самадзима ждал появления противника еще со вчерашнего вечера и постоянно находился в штабе. Получив сообщение, он распорядился отправить в ответ только квитанцию о получении и приказ для дозорных судов: «Не пользоваться больше радио!», также условной фразой.

Для русских уже была подготовлена ловушка, в которой задействовали все скудные силы базы Сасебо, оставшиеся после ухода флота сначала в Корею, а затем и на север. Противника планировалось загнать минными атаками на каменистые банки, расположенные как раз в удобных для обстрела батарей местах, которые сейчас совершенно скрыло, благодаря приливу, и расстрелять крепостной артиллерией.

В Сасебо объявили боевую тревогу, начали развертывание дополнительных дозоров, а все сигнальные посты, суда и дозорные силы у островов Куро и Хирадо, севернее и западнее Сасебо предупредили о появлении русских сигнализацией прожектором по облакам. В штабах морского района Сасебо и крепости Сасебо были уверены, что этот порт станет следующей целью русского флота. Но никто не мог предположить, что у русских есть подробные навигационные карты.

Поэтому японцам не пришло в голову, что, решившись атаковать хорошо защищенную базу, русские рискнут залезть в узкий пролив Терасима, лишая себя маневра. Все дополнительные дозоры и заслоны, призванные нащупать приближающегося врага и навести на него ударные силы, разворачивались западнее Какиноуры и не обнаружили противника до тех пор, пока не начался обстрел пароходных стоянок. В результате приготовившиеся атаковать миноносцы оказались не там где надо и опоздали.

Крейсера и истребители Добротворского приближались к южной оконечности острова Какиноура, держась примерно середины южного устья пролива Тера, сужающегося дальше к северу всего до нескольких кабельтовых. Не видя берегов, ориентировались по глубине, постоянно бросая лоты.

Поскольку здесь считалось вероятным наличие минных заграждений, легли в дрейф, чтобы державшиеся в голове колонны эсминцы завели тралы. По всем кораблям передали приказ всемерно усилить наблюдение и двинулись в узость между полуостровом Носисоноги и островами Какиноура и Осима, продолжая промер глубин.

Светало. Туман начал быстро густеть. С рассветом, как и рассчитывали, оказались в самой узкой части пролива, обнаружив слева по борту небольшой остров Тера, а за ним едва проглядывающее во мгле восточное побережье Осимы, уже освещенное солнцем. Все было тихо.

Продолжая движение за тралами, благополучно миновали островок Тера. Тут с горы Шимодаке, на северной оконечности Осимы замигал прожектор, и сразу взлетело несколько сигнальных ракет. Одновременно справа по борту обнаружили три больших парохода, почти полностью скрытых туманом.

Они стояли на якорях под самым берегом и не несли никаких огней. По ним немедленно открыли огонь. Но из-за неважной видимости, являвшейся следствием раннего часа, цели быстро потеряли из вида, фактически не наблюдая результатов своей стрельбы. Обстрел прекратили. Ответного огня не было. Прожектор на горе тоже погас.

На выходе из пролива видимость резко улучшилась. Почти сразу прямо по курсу, у входа в бухту Омодака, была обнаружена большая стоянка паровых и парусных судов, по которой снова начали стрелять. Но с берега восточнее бухты незамедлительно ответило несколько батарей, к которым быстро присоединились пушки на мысе Кого, а с севера показались миноносцы. Они явно поджидали русских здесь и уже выходили в атаку. Сначала обнаружили два, а потом еще три или четыре. Их низкие силуэты были едва различимы в дымке, поэтому опознать противника не удавалось. Они сигнализировали прожектором кому-то не видимому для наших кораблей, на западе. Оттуда им отвечали световыми сигналами.

Угодив под плотный огонь из орудий всех калибров и имея угрозу минной атаки с носовых курсовых углов с охватом флангов, Добротворский приказал рубить тросы тралов и отходить большим ходом на запад. Истребителям держаться правее крейсеров. На эсминцы возлагалась обязанность охраны от возможных внезапных выпадов противника.

Сразу передали кодовую телеграмму «Авроре» с приказом на отход. Однако ответа не было, а отправить повторную депешу не успели из-за начавшихся помех. Отвернув к западу, крейсера начали резко маневрировать, прижимаясь ближе к северному берегу Осимы, чтобы не вылететь на камни банки Араидаси, пока не видимой где-то справа в стелющейся над самой водой дымке.

Курс проложили, ориентируясь по трофейной карте, на которой указывались приличные глубины на этом маршруте отхода. Хорошо видимый берег слева позволял уверенно держать курс, не опасаясь подводных препятствий. Вскоре из-за Осимы показался островок Ката. Крейсера тут же повернули в пролив между ним и западным берегом Осимы. Это окончательно вывело их из-под обстрела пушек с мыса Кого и от бухты Омодака. Вспышки выстрелов с батарей еще были видны какое-то время, но прицельной эту стрельбу в туман назвать было уже никак нельзя. На обстрел не отвечали, но орудия держали в готовности, в любой момент ожидая появления новых групп миноносцев.

Тем временем миноносцы, атаковавшие с северных румбов, из-за огня своих батарей вынужденные огибать каменистую отмель Араидаси с севера, а потом с запада, не смогли приблизиться и вскоре пропали из вида где-то справа по корме. Поскольку явной угрозы атаки в данный момент не было, на отходе попытались возобновить обстрел стоянки транспортов, уже почти невидимой в дымке, заметно уплотнявшейся в сторону берега.

Но резкие уходы от накрытий постоянно сбивали пристрелку. Избежать повреждений считалось гораздо более важным, чем закатать пару снарядов в очередной пароход, и стрельбу быстро задробили. Берег Оси-мы был совсем близко слева по борту. Там, среди изъеденных ветром и эрозией красивых скал, поросших соснами, обнаружили позиции двух новых, еще только строящихся батарей. Они выделялись на северном и северо-западном склонах горы Шимодаке. Их площадки были очищены от леса, и начатые орудийные дворики хорошо просматривались с воды. С мостиков «Богатыря» и «Светланы» даже без биноклей насчитали по шесть почти готовых позиций на каждой из батарей. Причем одно орудие, судя по щиту, длине и профилю ствола, скорострельная шестидюймовка Армстронга, уже стояло на фундаменте.

У самого выхода из пролива разглядели небольшую пристань, уже почти скрывшуюся за скалами, возле которой стояла угловатая баржа, а на самой пристани и возле нее повозки, вероятно обеспечивавшие снабжение строившихся укреплений. По ним дали несколько залпов из трехдюймовок вперемешку с обычными снарядами и шрапнелью с трубкой, выставленной на картечь. Но результатов снова не видели, поскольку цель почти сразу закрыло дымом сгоревшего пороха от сработавших с явным недолетом шрапнелей.

В этот момент со стороны входа в Сасебскую бухту показались дымы нескольких приближавшихся крупных паровых судов, еще скрытых мглой. Кроме того, японские миноносцы, пропавшие было из вида, появились снова и даже начали нагонять крейсера с кормовых углов правого борта.

В таких условиях, несмотря на то что ни одного судна так потопить и не удалось, Добротворский решил не рисковать и отходить полным ходом на юго-запад вдоль самого берега, продолжая разведку побережья Осимы и Какиноуры. Так было меньше шансов выскочить на мины оборонительных японских заграждений, вряд ли начинавшихся у самых скал.

О том, что с началом боевых действий японцами минировались подходы к их главным базам, было известно давно. Но где ставили мины, сведений не было, только карта с «Малазиен». Но она могла уже устареть. К тому же на ней не были отмечены никакие заграждения, только маяки и навигационные знаки у входа в залив да несколько районов, просто запрещенных для плавания без лоцмана.

На западной оконечности Какиноуры вскоре были обнаружены еще две площадки под батареи. Их выдавали хорошо заметные, еще не законченные вырубки на склонах. Обо всем, что видели, хотели отправить телеграмму командующему, но передачу немедленно забили японцы, так что доложить о результатах рейда удалось лишь после восьми утра, когда почти вышли к точке, где расстались с броненосцами, отогнав попутно к северу два дозорных парохода. Вероятно, это были те самые суда, что видели ночью. Причем все это время японские миноносцы висели на хвосте, а за ними прилично дымил еще кто-то, не видимый за горизонтом.

Как только исчезли помехи, связались с «Авророй». Выяснилось, что Егорьев все еще маневрировал у северного устья Хирагского пролива, уничтожая мелкий прибрежный каботаж. Телеграммы с приказом о прекращении поиска на крейсере не получали. Боевых кораблей противника не наблюдали. «Авроре» приказали немедленно отходить, после чего запросили обстановку с Цусимы.

Спустя полчаса был получен ответ, что вокруг Цусимских островов противника не видят, за исключением обычных дозоров у Цусима-зунда. Вероятно, большие японские крейсера все еще не вернулись от Цугару. Однако не исключалась возможность, что они могли пройти восточнее или западнее островов. Видимость не превышала пятнадцати – семнадцати миль, так что контролировать передвижения вдоль Корейского берега аэростаты из Озаки и Окочи сегодня не могли.

Покинув окрестности Сасебо, крейсера и миноносцы почти сразу повернули к Фукуэ, распугивая по пути многочисленные рыбацкие флотилии и загоняя под берег небольшие каботажные парусники с характерной японской оснасткой. Там планировалось встретиться с «Авророй» и, если представится возможность, провести поиск транспортов, возможно, скрывающихся в удобной бухте Томиэ. Главным преимуществом такой позиции было то, что, маневрируя в этом районе, можно было попутно с осмотром рейда своевременно обнаружить японцев, если они всем флотом уже движутся от Мозампо, и предупредить наши броненосные отряды, действующие у Нагасаки.

Справа проплывали один за другим гористые острова архипелага Гото. В многочисленных проливах между ними и укромных бухточках наверняка можно было кого-нибудь найти. Но, скорее всего, это будет обычная прибрежная мелочь, на которую не стоило сейчас тратить время. И все же, когда справа по курсу в полной красе открылся остров Коба, Добротворский дал «добро» Матусевичу на осмотр пролива между ним и островом Нару. Там могли оказаться достойные цели и для торпед.

На траверзе мыса Нараго эсминцы покинули свое место в голове колонны и ушли вправо. Насколько можно было видеть с мостиков и марсов «Богатыря» и «Светланы», пролив был пуст. Но кто-то вполне мог стоять в бухте, образованной южной оконечностью острова Каба и лежащим западнее островком Тсубуро. Резво бежавшие по волнам на запад три эсминца быстро скрылись за мысом Нотокезаки, удалившись к этому времени от крейсеров на пять миль.

Еще до того, как остров Коба оказался на траверзе крейсеров, из-за него вышли сразу несколько небольших парусных судов, рванувших в сторону пролива между островами Хисака и Фукуэ. Скоро оттуда донеслись хлопки выстрелов миноносных скорострелок, но самих миноносцев видно не было. Никаких сигналов тревоги и запросов помощи тоже не видели, но, на всякий случай, решили держаться поближе и повернули на северо-запад.

До парусников было более сорока кабельтовых, так что стрелять даже не пытались, хотя дистанция сокращалась. В этом, как оказалось, необходимости и не было. Так и не добравшись до пролива, суденышки выбросились на отмель под восточным берегом острова Татара. В бинокли было хорошо видно, как с накренившихся у каменистого пляжика шхун в спешке прыгали в воду люди. Почти сразу после этого показались и наши миноносцы, все еще бившие из всех пушек куда-то себе за корму. Видя, что ответного огня нет и им ничего не угрожает, крейсера легли на прежний курс.

С них уже видели впереди конус вулкана Хинодаке и гораздо меньший Мидаке, на плоском полуострове, ограничивающем с востока бухту Томиэ, а также небольшие скалистые вулканические острова у ее входа. Сам остров Фукуэ возвышался бирюзовой громадой правее. Никаких дымов на горизонте видно не было, а вот в бухте торчали мачты нескольких довольно крупных судов.

Получив доклад от подошедших миноносцев о разгроме стоянки небольших парусников, начальник отряда сразу отправил их на осмотр бухты Томиэ, двинувшись на крейсерах в обход островов у ее входа. Миноносцам было явно проще орудовать в не слишком большой гавани с отмелями в ней самой и на восточных подходах. А крейсера, обойдя острова и держась все время на дальности уверенного огня на поражение, могли надежно прикрыть их, заняв позицию к югу.

Не имевший никакой береговой обороны рейд Томиэ был быстро осмотрен истребителями, чувствовавшими себя вполне комфортно, постоянно видя мачты, дымы, а иногда и показывавшиеся между скалами силуэты своих крейсеров всего в двух-трех милях южнее. С ними поддерживалась связь при помощи ратьера, так что все новости Добротворский узнавал незамедлительно.

Убедившись, что никакого сопротивления в бухте нет, он отправил «Светлану» на разведку еще дальше к югу, а подошедшая «Аврора» тем временем удалилась на пятнадцать миль в направлении Квельпарта и маневрировала западнее южной оконечности острова Фукуэ в поисках дозорных или разведывательных судов противника. О ее месте можно было судить по перемещениям дыма на горизонте да по принимаемым, иногда сквозь помехи, докладам по радио.

На рейде Томиэ обнаружили четыре японских парохода, один большой английский и три норвежских, а также восемь парусных судов. Большинство из них уничтожили действиями призовых команд. Два японских суда были загружены предметами снабжения для японской армии в Маньчжурии, англичанин вез целлюлозу, смазочные масла и порох, а потомки викингов – уголь в Сасебо.

Стоявшие немного в стороне два небольших японских угольных парохода, обеспечивавших бункеровку дозорных судов, взяли в качестве призов. Так же как и три совсем новых шхуны тонн под сто водоизмещения с мясными консервами и рисом на борту. Трофеи догрузили изъятым маслом в бочках с англичанина и потом вместе с флотом привели на Цусиму.

Экипажи с норвежцев скрылись на берегу, а с английского парохода все люди были перевезены на «Богатырь», где Добротворский в беседе с капитаном выяснил, что судно шло из Роззайта изначально с контрабандным грузом. В Сингапуре приняли на борт еще и машинное масло в бочках. Последняя бункеровка была в Шанхае, после чего на переходе в Сасебо из-за тревоги, вызванной появлением русского флота, пароход направили на рейд Томиэ до дальнейших распоряжений.

Кроме своего маршрута, англичанин охотно рассказал также и о норвежских судах, посетовав, что скандинавы в последнее время здорово потеснили на европейско-японских линиях всех остальных морских перевозчиков, в том числе и «просвещенных мореплавателей». Также он поведал о перекупке японцами целиком груженных пароходов в Шанхае на английские кредиты. Он сам лично видел там шесть бывших норвежских, английских и немецких судов, ожидавших японские команды для дальнейшего следования в Японию, Китай и Корею. Своих транспортов японцам уже не хватало, поскольку значительная часть торгового тоннажа была мобилизована для несения охранной службы вдоль побережья. Страна восходящего солнца оказалась явно не готова к ведению затяжной войны, да еще и в своих водах.

В ходе разговора англичанин обмолвился и о вновь сложившихся путях следования контрабанды из Америки в японские порты через Марианские острова с южных направлений, что позволяло избежать переходов вдоль японских берегов, считавшихся уже небезопасными. Он сам знал об этом, потому что имел много знакомых в других фирмах. По их рассказам выходило, что некоторые английские пароходные компании начали отправлять свои суда из европейских портов в Японию именно этим маршрутом через Тихий океан, так как это считается безопасней.

Словоохотливость капитана объяснялась, вероятно, тем, что еще до отъезда со своего судна он почти ополовинил большую бутылку виски. А едва добравшись до крейсера, был намерен продолжить начатое со своим помощником и механиком. При этом он совершенно не выглядел расстроенным потерей парохода. Скорее даже наоборот.

На вопрос Добротворского, что за повод у почтенного шкипера для выпивки, последовал ответ, что русские, по сути, сделали его богатым. Из-за роста стоимости страховок грузов, идущих в Страну восходящего солнца, большим компаниям, таким, как «Макинтайр Бразерс Компани», которой принадлежал догорающий сейчас на рейде старый транспорт, стало невыгодно страховать свои суда на этих рейсах от своего имени, и руководство фирмы во время бункеровки в Гонконге фиктивно продало пароход капитану, оформив страховку на него, как на частного перевозчика. Это оказалось намного дешевле.

По условиям контракта, доставка груза оплачивалась японским правительством сразу после достижения японских берегов. Придя в Томиэ, шустрый англичанин успел отметиться в береговой охране, что подтверждало достижение Японии. Одновременно потопление судна русским флотом гарантировало получение солидной страховой премии, причем не фирмой, а именно шкипером. При этом, согласно тайному соглашению, изрядная часть этой суммы оставалась у капитана, как лично рисковавшего своей жизнью. Все вместе это больше чем в десять раз превышало ожидаемый доход для него самого и для его команды от этого рейса, даже со всеми выплатами за риск.

К тому же русские теперь быстро и совершенно бесплатно вывозили его и его людей из осажденной Японии, что в последнее время, как он слышал от знающих людей, тоже стало достаточно волокитным, дорогим и рискованным делом. Конечно, о том, что возвращение из Японии будет бесплатным, он и его команда распространяться не собирались.

Пока шел разговор с капитаном, эсминцы показались из-за острова Куросима. Позади них в небо вставали дымные столбы горевших судов. День клонился к вечеру. Здесь больше делать было нечего, оставалось собрать отряд и найти главные силы. «Аврору» вызвали телеграммой, а к югу пришлось слать гонцов, поскольку вызов остался без ответа.

Зачистив Томиэ и не обнаружив более никого, кроме многочисленной парусной мелочи, забившейся в мелководные бухты и заливчики, имевшиеся в округе, все три эсминца резво побежали к югу, где по поднятому над «Светланой» змею с вымпелом быстро нашли крейсер капитана первого ранга Шеина, не отвечавший на вызовы флагмана, но уже двигавшийся к назначенной точке встречи. Выяснилось, что на нем вышел из строя передатчик. Телеграммы принимались исправно, а вот ответить не могли.

За два часа до заката, связавшись с флагманом флота, Добротворский повел свой разросшийся из-за трофеев отряд и охранявшие его миноносцы навстречу с броненосцами. Тут на палубе под мостиком снова появился английский капитан. Он явно не собирался трезветь, но благосклонности к нашим морякам, видимо, еще не потерял. Заплетающимся языком шкипер потребовал командира, а когда Добротворский вышел из ходовой рубки, поинтересовался: что тот намерен делать с японской радиостанцией в селении Гото?

Не моргнув глазом начальник отряда ответил, что уже послал эсминцы ее уничтожить.

Удовлетворенно кивнув и усмехнувшись чему-то своему, англичанин ушел на удивление твердой походкой, а Матусевичу, получившему семафором новый приказ, пришлось разворачиваться и гнать свои миноносцы обратно к японскому берегу. Никаких возражений всех присутствовавших в этот момент на мостике о слишком большом риске начальство не принимало в расчет.

Судя по всему, лимит удачи на сегодня был уже выбран. Хотя воды у южной оконечности Фукуэ наши миноносцы исходили вдоль и поперек еще засветло, в сумерках подобраться к скалистому берегу оказалось делом, весьма опасным. Когда уже показались поблескивавшие в лунном свете растяжки радиоантенн между мачтами на холмах севернее селения, торчавшие над сосновыми зарослями, «Безупречный», шедший головным, задел левым винтом за подводное препятствие.

Шли самым малым ходом, все время бросая лоты с обоих бортов. Глубины превышали пять саженей, поэтому довольно сильный удар оказался неожиданным. Размышления над тем, как разрушить станцию, находившуюся, как выяснилось, не меньше чем в трех верстах от полосы прибоя, сменились более насущными. Машины на всех эсминцах сразу остановили, спустив шлюпки и начав тщательный промер глубин вокруг. Выяснилось, что задели камень, который был здесь не один. Отряд находился на банке, обмелевшей с отливом. Выход с нее нащупали с трудом. Когда уже начали осторожно выбираться задним ходом, с близкого берега грянул ружейный залп. Потом сразу еще один.

Ответным огнем с миноносцев накрыли позиции стрелков, но обстрел не прекратился. За полчаса, что потребовались для выхода на глубокую воду, на палубах и в шлюпках были убиты четверо матросов, а еще семеро, в том числе один офицер, ранены. К этому времени стало совершенно ясно, что задачу выполнить невозможно. Но неприятности на этом не кончились.

Уже на отходе отряд обстреляли какие-то неизвестные суда, появившиеся из-за острова Янео и быстро снова скрывшиеся за ним. При этом «Блестящий» получил снаряд в третью кочегарку и потерял ход. Его взял на буксир «Быстрый», а «Безупречный» под одной машиной прикрывал отход. Утратившие былую резвость, эсминцы потащились к главным силам, в любой момент ожидая нового нападения.

Радио не действовало из-за усилившихся помех. Ракетами звать на помощь не рискнули, так как японцы были ближе, чем свои, и пришли бы раньше. Так и пробирались до утра, латая дыры в бортах да чиня то, до чего могли дотянуться. После полуночи «Блестящий» смог дать ход сам, но до полной мощности машины заметно не дотягивали.

Тем временем крейсера уже в густых вечерних сумерках встретились с броненосцами. Вспыхнувшую незадолго до этого стрельбу на севере с них слышали, но, не видя сигналов тревоги, чем-то из ряда вон выходящим или опасным не посчитали. Объединившись, отряды перестроились в боевой походный ордер с завесой из крейсеров впереди, после чего, выбросив белые туманные буи, двинулись на Цусиму максимально возможным ходом, поскольку переход до Владивостока к этому времени стал уже невозможен.

* * *

Пока крейсера шумели у Сасебо, главной японской базы на театре боевых действий, Рожественский со своими пятью броненосцами и «Донским» занимался Нагасаки. С японскими дальними дозорами, если они и имелись, удалось разминуться незаметно. По крайней мере, все надеялись на это, так как никаких сигналов по радио или светом отмечено не было.

Достигнув еще в темноте западного берега полуострова Носиноноги у бухты Мие, пройдя след в след за крейсерами, по сути обеспечившими разведку маршрута, повернули на юго-запад, осторожно обойдя банку Харисоне и остров Кагура. Пена с грохотом разбивавшихся о его скалы волн была заметна довольно хорошо, а трофейная карта позволяла держаться максимально близко к берегу, что снова давало шансы миновать дозоры, прикрывавшие северные подходы к Нагасаки. От острова Кагура двинулись на мыс Рюгасаки, а потом на Фукудасаки. На этом пути рифов и отмелей уже не было.

Так, пройдя вдоль самого побережья, на рассвете увидели впереди по курсу вершину горы Хатиро, возвышавшуюся уже южнее Нагасаки. Взяв чуть правее, чтобы обойти с запада скалы Мацусима и Наконосима, внезапно появились у фортов порта с северо-востока, со стороны Сасебо.

Далее Рожественский спокойно и обстоятельно выявил, а затем, рывком сократив дистанцию и введя в дело все калибры, на все сто процентов воспользовавшись подавляющим превосходством в огневой производительности своей артиллерии, подавил одну за другой все японские батареи. Крепость Татибана пала, не нанеся серьезного урона атакующей стороне. При этом русские применили новую тактику. Не имея возможности корректировать огонь с воздуха и ощущая недостаток боеприпасов, броненосцы и старый крейсер решительно сблизились сначала с укреплениями на острове Иосима, а потом на Каминосиме, прикрывавших подходы к проливу, ведущему в бухту Нагасаки. После чего, каждый раз стопоря машины, быстро забросали их заранее подготовленными по дистанции сегментными снарядами из скорострелок и тяжелых орудий и градом шрапнелей. Остававшиеся в погребах немногочисленные фугасы и бронебои берегли на случай боя с японским флотом, поэтому ими дали лишь несколько пристрелочных залпов. При этом от ответного огня незначительно пострадал флагманский «Орел». Но, несмотря на начавшийся на борту пожар, боеспособности он не потерял, сохранив свое ведущее место в строю до окончания перестрелки. Броня пробита не была, артиллерия и механизмы не пострадали.

Малая дистанция позволяла хорошо видеть японские укрепления, а также наблюдать результативность своего огня. Несмотря на некоторые доработки запальных трубок и стрельбу половинными зарядами, что заметно снижало скорость полета снарядов, увеличивая угол падения, разброс по времени срабатывания взрывателей был слишком большим, от чего страдала результативность огня. Заметных разрушений на фортах отмечено не было, но орудия стрелять перестали.

Расход боекомплекта оказался несколько большим, чем при использовании фугасных бомб, несмотря на меньшую дистанцию стрельбы. По итогам этого боя признали воздействие подобных снарядов всех калибров даже по неподвижным береговым целям явно недостаточным, что подтвердилось затем опросом пленных, доставленных десантными партиями.

Стоявший брандвахтой у островка Накано, почти на входе в пролив, старый корвет «Конго» и небольшая канонерка (похоже, из китайских трофеев), в бою не участвовали и поспешно скрылись в глубине бухты, сопровождая уходившие туда из-за острова Кояги тяжело груженные пароходы. Занятые фортами броненосцы и крейсер не смогли уделить им должного внимания, хотя соблазн закатать по таким «жирным» целям пару залпов был большой.

Ожидавшейся сразу вслед за этим атаки миноносцев или других сторожевых судов, как у Осакского залива, не последовало. Это вызвало некоторую скованность в дальнейших действиях, так как на подходах к порту их тоже не встретили, а по данным разведки здесь миноносцев было не менее четырех штук. Только после опроса пленных выяснилось, что все они еще в начале июня были переведены в Мозампо для несения патрульной службы.

Подавив батареи и продолжая утюжить японские укрепления шрапнелью из трехдюймовок вплоть до высадки на берег штурмовых групп, Рожественский, после короткого совещания с Йссеном, отправил в гавань порта все три его броненосца береговой обороны, так как другого способа добраться до укрывшихся там пароходов не было. Довольствоваться оставленными у берегов Окиносимы и Коягисимы к востоку и западу от пролива Онако-Сето несколькими старыми небольшими транспортами и десятком каботажных шхун он не собирался.

Оба больших броненосца остались маневрировать у островов в паре миль от входа в Нагасаки-ван, что позволяло быстро прикрыть малые броненосцы в случае необходимости. Десантные партии с них довольно скоро переключились на осмотр брошенных судов, едва успев взорвать на батареях погреба и уцелевшие пушки, а также маяк на северной оконечности Иосимы. На свои корабли вернулись только те, кто сопровождал пленных.

К шлюпкам отступали уже под ружейным огнем непонятно откуда взявшихся саперных рот. Вытащить всех своих раненых и убитых удалось только благодаря плотному прикрытию с броненосцев и пулеметам, открывшим огонь из шлюпок. Из уцелевших артиллеристов захватили с собой лишь офицеров. Остальных пушкарей связали и оставили на позициях, наспех перевязав своих и японских раненых.

Из-за катастрофической нехватки легких сил для осмотра южных выходов из проливов Кояги-Сето и Онако-Сето с началом боя выслали «Корею». С транспорта обнаружили и потопили там три шхуны, направлявшиеся к порту. Команды приняли на борт вместе со шлюпками. После этого «Корея» двинулся к островку Хасима, скрывавшемуся за зеленым массивом Такашимы на юго-западе.

Приблизившись к этому рифу, всего в 480 метров длиной и 160 шириной, принадлежащему компании «Мицубиси» и заселенному шахтерами, добывающими уголь, открыли огонь по надземным строениям шахты и стоявшим у пристани и на якорях поблизости от нее угольным шхунам, таким же, как и три уничтоженные ранее.

Замызганных, грязных посудин оказалось неожиданно много. Их мачты с убранными, черными от въевшейся угольной пыли парусами загораживали в несколько рядов основательную каменную пристань на южной оконечности рифа, совершенно не вязавшуюся с крохотными размерами островка, так что пострелять довелось изрядно. Покончив с этим, перешли к мысу Махана.

Далее, до окончания дела курсируя в виду дымов эскадры и прикрывая ее от возможных атак с тыла, вооруженный пароход нес дозор на северо-западных подходах к Нагасаки. За время дежурства с него дважды обнаруживали дымы и мачты больших судов, подходивших с запада, но, вероятно, услышав грохот канонады, быстро разворачивавшихся и скрывавшихся на юге. Несколько раз видели паруса, но потопить кого-то еще или взять приза не удалось.

Броненосцы береговой обороны, тем временем медленно втягиваясь в узкий входной канал, хорошо знакомый нашим морякам по многочисленным зимовкам в этом порту и заходам для ремонта в местных доках, угодили под шрапнель с полевых батарей, развернутых где-то на южных склонах горы Томати. Ни обнаружить, ни, тем более, достать их никак не могли. Оставалось только терпеть, убрав людей с открытых постов. Впрочем, вскоре японцы перестали доставать, так и не добившись реальных результатов.

Тут появилась и первая цель для артиллерии. Впереди по курсу обнаружили корабль береговой обороны «Конго», открывший огонь стоя на якоре возле верфи. Его быстро прикончили огнем стодвадцаток и трехдюймовок с «Ушакова» и «Апраксина».

Дальше вся бухта просматривалась насквозь. Никаких боевых кораблей в ней не было, так что ожидавшейся атаки так и не последовало, о чем сообщили ракетным сигналом и немедленно начали действовать. Примерно к полудню в самой гавани Нагасаки были затоплены и сожжены четырнадцать японских пароходов, восемь крупных парусных судов и два нейтральных транспорта.

Итальянский «Торричелли» имел неосторожность привезти в Японию нефтепродукты и химикаты, необходимые для производства взрывчатки, а норвежский «Тор», помимо прочих грузов, был забит под крышки трюмов немецким телеграфным проводом.

Поскольку дело было в японском порту, спасением команд никто не озадачивался, что заметно ускоряло процедуру. После того, как был поднят сигнал всем экипажам покинуть суда, иностранцы, и не только, подняли флаги нейтральных стран, но шлюпок никто не спускал. С «Тора» замахали флажками, высказывая протест против действий русских кораблей в порту с судами нейтральных держав. В ответ с броненосцев дали несколько предупредительных выстрелов из трехдюймовок в воду под его бортом. Это заметно прибавило прыти всем экипажам в паковании чемоданов. Пароходы после беглого осмотра и поиска документов в основном поджигали, реже подрывали пироксилиновыми патронами или трофейным динамитом, найденным на одном из «японцев». Только когда вся взрывчатка кончилась, три оставшихся и уже горевших судна расстреляли в упор из пушек в ватерлинию.

Легко переносимое и ценное, типа артиллерийских прицелов, динамитных шашек и жестянок с керосином или газолином, по возможности переправлялось на броненосцы береговой обороны или же сразу применялось на месте. Больше всего хлопот возникло при перевозке пятидесяти бочек газолина, обнаруженных на «итальянце». Их было приказано обязательно доставить на эскадру. Бензин на Цусиме уже стал дефицитом, а того, что набрали с «Метеора» и перевезли на «Корею» еще на Окинаве, явно надолго не хватит, так что лишними и эти полсотни емкостей точно не будут.

Очаги сопротивления на берегу в виде периодического ружейно-пулеметного огня быстро подавлялись стрельбой скорострелок противоминных калибров броненосцев береговой обороны, а обнаружившаяся у угольной пристани канонерка была сразу разбита, едва успев дать несколько выстрелов из своих малокалиберных пушек.

Одновременно с высадкой групп для осмотров судов малые броненосцы ошвартовались к причалам верфи и прямо под начинавшимся шрапнельным обстрелом с полевых батарей, развернутых на противоположном берегу бухты где-то за городом, высадили свои десантные роты. Такой наглости от нас явно не ждали, и отбиваться оказалось некому. Десантники, разгоняя рабочих стрельбой в воздух, действуя нагло и быстро, разрушили подрывными зарядами шлюзы и механизмы доков, подожгли строения вокруг них, а все, что стояло внутри, тоже подожгли и привели в негодность.

Затем, после подвоза катерами все той же трофейной взрывчатки, взорвали котлы, машины и корпуса достраивавшихся на плаву миноносцев. Слипы со строившимися кораблями, огороженные высокими деревянными лесами, заготовленные пиломатериалы и прочее дерево, так же как и эллинги верфи, облили остававшимся керосином в нескольких местах и подожгли, сразу вернувшись на корабли. Пришлось спешно эвакуироваться, так как охрана верфи, усиленная гардемаринами Военно-морской школы Кайгун Хейгако, пришла в себя и яростно атаковала, укрываясь за строениями, мало доступная для пулеметного и артиллерийского огня с кораблей.

Так как керосина было мало, а японцы тут же бросились тушить, серьезного пожара не возникло. Тогда Йессен обстрелял верфь главным калибром, перейдя затем на беспокоящий огонь шрапнелью. Только после этого наконец-то образовалось несколько быстро разраставшихся очагов горения. А уже «под занавес» «Сенявин» и «Апраксин» вытянули два плавучих дока к входу в бухту и затопили их на фарватере в самом узком месте под горой Томати. Значительная глубина, превышавшая двадцать метров, с лихвой компенсировалась громоздкостью затопленных сооружений, многократно простреленных насквозь бронебоями из стодвадцаток и трехдюймовок в упор.

Портовые строения, железнодорожную станцию и мастерские даже обстреливать не стали, из-за недостатка снарядов в погребах, поэтому разрушений там не было. Многочисленные небольшие вспомогательные портовые суда, деревянную парусную мелочь, скопившуюся в мелководной восточной части бухты, достать уже не смогли, да, в общем, и не пытались. В самом порту десант не высаживали. Не хватало людей, а противодействие со стороны гарнизона уже было серьезное.

Ярким доказательством этого был постоянный обстрел с недоступных для морских пушек полевых батарей и атаки на верфи. От него уклонялись маневром, насколько это было возможно в тесной бухте, но от летевших со всех сторон винтовочных пуль укрыться в узкой гавани было невозможно. В таких условиях в успех повторной высадки уже никто не верил.

В качестве положительной тенденции, являвшейся, безусловно, результатом деятельности русского флота, бросалось в глаза резкое сокращение числа иностранных судов. После визита Рожественского в Кобе, Осаку и демонстрации Небогатова у Токийского залива Нагасаки был одним из немногих оставшихся японских крупных портов, активно посещаемых иностранцами, и при этом там было только два неяпонских судна.

В течение всего одной недели – с 5 по 12 июля 1905 года – количество иностранных судов, шедших с грузами в японские порты, сократилось более чем в десять раз. Теперь весь импорт оседал в Шанхае или на Гавайских островах, откуда его уже вывозили японцы. Но тоннажа грузового флота для этого катастрофически не хватало. И если бы не новые кредиты, позволявшие скупать целиком загруженные пароходы, достигшие этих пунктов, война бы закончилась уже в ближайшее время.

Штаб, закончив предварительный опрос пленных, подводил первые итоги. Рапорты групп зачистки об осмотре подавленных укреплений подтвердили их показания о недостаточной эффективности сегментных боеприпасов. По словам японцев, обстреливаемые таким способом позиции не закрывало дымом от разрывавшихся вблизи орудийных двориков снарядов и поднимаемой ими пылью (как это наблюдалось в редких у Нагасаки случаях применения фугасов). Число поражающих элементов было гораздо меньше, чем в шрапнели, а их солидный размер и вес не имели большого значения. Так что плотность накрытия была несопоставима.

Большей частью трубки, доработанные буквально на коленке уже на Цусиме, срабатывали на недолетах или перелетах, из-за чего рассеивание еще более снижало эффект, или детонация на грунте сводила его на нет. По этой причине огонь с берега до самого конца велся прицельно и прекращался только после выхода из строя орудий или расчетов. Привести японские пушки к молчанию снова помогла шрапнель.

Очень удивили пленные матросы и шкиперы с потопленных «Кореей» шхун. От них узнали, что на Хошиме идут крупномасштабные работы по разработке угольного месторождения в обширных подводных шахтах, выходящих на поверхность среди скал этого рифа. Количеством добываемого угля и объясняется наличие капитальной пристани и такого числа судов. О том, что уголь там добывают, было известно, но что в таких больших объемах, никто не ожидал. Японцы утверждали, что оттуда планируется освоить даже океанский шельф[78].

На отходе к точке рандеву с крейсерами минерам «Орла» вновь удалось установить устойчивую связь с «Олегом». Обменявшись депешами, узнали, что японцы резко активизировали ночные минирования южных подходов к Цусима-зунду. Рожественский передал приказ тральному каравану быть готовым встретить флот утром 19 июля и обеспечить безопасную проводку в базу. Тральные работы и прочие приготовления предполагалось использовать для отвлечения внимания противника.

Но уже около десяти часов вечера, когда у острова Фукуэ встретились с крейсерами, от планировавшегося ложного выпада на запад с последующим прорывом сразу во Владивосток пришлось отказаться. Доклады о неисправностях в главных механизмах, и не только, сыпались один за другим. Причем не все можно было устранить в море. На «Сенявине» вышла из строя гидравлика в носовой башне, «Бородино» требовался срочный ремонт левой машины, а «Апраксину», как выяснилось, не хватало угля и воды на переход до Владивостока, из-за повышенного расхода, вызванного повреждениями еще в бою у Симоно-секи и засорением одного из холодильников во время маневрирования в бухте Нагасаки.

Снова вызвали по радио Озаки. Тыловикам помимо обеспечения бункеровки было приказано подготовить 120-миллиметровые пушки для замены разбитых на броненосцах береговой обороны. Во Владивостоке таких в запасе не было и не ожидалось, так что заход на Цусиму оказался весьма кстати.

Хотели передать также список необходимых материалов для внепланового ремонта и всего остального. Но он оказался не готов, поскольку ревизия аварийных машин еще продолжалась. К тому же дальнейшему радиотелеграфированию начала мешать какая-то мощная японская станция.

Шли на двенадцати узлах, зигзагом с крейсерской завесой впереди главных сил. Но оба «охромевших» броненосца не могли держать такого хода и шли левее эскадры по прямой, возглавляя колонну трофейных пароходов, тянувших шхуны на буксире.

За всю ночь, уже вторую у самых японских берегов, никого не встретили. Если нас и искали, то где-то в другом месте. Это было неожиданно и странно. Даже временный недостаток у противника тяжелых кораблей не мог объяснить бездействие многочисленных миноносцев, базировавшихся в этих водах.

С рассветом заменили сигнальные вахты свежими, отдохнувшими за ночь. Плотная дымка ограничивала видимость тремя милями. В половине восьмого утра встретились со своими эсминцами, также не имевшими контактов после неудавшегося набега на радиостанцию. Их тут же отправили вперед к мысу Коозаки, установить связь с Цусимой. Спустя полчаса уже получили депешу, что они через сигнальный пост связались с командованием цусимской базы.

С маяка на мысе Матусевичу сообщили, что, по сведениям с сигнальных постов юго-западного цусимского побережья, всю ночь японцы со шхун и фуне заваливали минами прибрежный фарватер, проверенный только вчера к вечеру. Он начинался в пяти милях к югу от мыса Гоосаки и шел далее вдоль побережья. Им пользовались для скрытной проводки отдельных судов, а сейчас хотели протащить и всю эскадру мимо японских патрулей. Но оказалось, что он хорошо известен противнику.

Почти на всем протяжении он не простреливался с батарей и не контролировался полностью береговой охраной Озаки. Серьезных береговых укреплений вдоль него не было. Даже селений местных жителей из-за сложного гористого рельефа не имелось, только укрепленные посты наблюдения с навигационными знаками и телефонной связью да две засадные пары минных катеров на защищенных малокалиберными пушками секретных стоянках, если позволяла погода.

Однако в последние дни катеров не было, так как волна, шедшая с моря проливом, захлестывала все непутевые бухточки на западном побережье южного острова. К тому же вопреки обычной практике минировавшие фарватер парусные суда в эту ночь прикрывались со стороны берега Цусимы миноносцами, поэтому японцы действовали довольно свободно. Но имелась и хорошая новость. Небогатов вчера пришел в Корсаков. Потерь нет, есть трофеи. По пути между Курилами и Сахалином разгромили флотилию японских браконьерских шхун.

Полученные сведения Матусевич тут же передал командующему, получив в ответ приказ: «Выдвигаться на запад, чтобы встретиться с флотом, направлявшимся к Цусима-зунду за стометровой изобатой». Предполагалось, что японцы готовятся напасть на эскадру, когда она втянется в протраленную полосу на входе в промежуток между северным и южным кусками Цусимы, раз целенаправленно минировали именно прибрежный фарватер, отжимая нас от берега. Мглистая погода вполне позволяла им это осуществить. Исходя из этих предположений, необходимо было обеспечить максимально сильную разведку впереди по курсу и на левом фланге.

Спустя еще час броненосцы и крейсера встретились с истребителями, продолжая продвигаться к базе. К этому времени все броненосцы, кроме «Орла», уже не могли дать более девяти узлов. На траверзе мыса Гоосаки, так и не найдя противника, обменялись позывными с тральной партией, охраняемой номерными миноносцами, и легли в дрейф, ожидая готовности фарватера. Свежая погода сильно затрудняла дело, но спустя полчаса траление все же закончили.

«Корея», несмотря на волну, спустила все свои катера, для обвеховки проверенной полосы и уничтожения всплывших мин. Миноносцы и крейсера маневрировали на глубокой воде, пока главные силы и трофеи, встав в одну колонну, медленно втягивались в Цусима-зунд. Батареи также привели в готовность к открытию огня. Ожидали массированной торпедной атаки. Момент для нападения был удачный.

Но японцы, видимо, прозевали появление всей эскадры, да еще и с обозом у берегов Цусимы. Только в начале одиннадцатого часа утра четыре их миноносца приблизились на пять миль к дозорным кораблям, но напасть не решились. После полудня, благополучно пройдя по каналу, где уже на протраленной полосе попалась еще одна мина, пятая за этот выход, тут же расстрелянная с катеров, флот встал на якорь в Озаки. Немедленно приступили к пополнению боезапаса.

На малых броненосцах, ошвартовавшихся к «Камчатке» с обоих бортов, параллельно с погрузкой снарядов начали менять разбитые стодвадцатки на снятые с погибших при штурме Цусимы пароходов. Приводы башен главного калибра чинили, как могли, но, по общему мнению артиллерийских офицеров всех «ушаковцев», надежды на них было мало, так что восстановление штатной численности скорострельных батарей давало хоть какую-то защиту.

Котлы и машины пока держали в готовности дать ход в течение получаса. Как только на рейд вошли крейсера и эсминцы, из походного штаба наместника поступило распоряжение созвать большое совещание. Механики, минные и артиллерийские офицеры также были вызваны на борт «Орла».

Там, после короткой торжественной части, с поздравлениями и тостами уложившейся в полчаса, они получили приказ провести полную ревизию своих заведований и максимально быстро доложить о необходимых первоочередных работах, а также о нужных для их выполнения материалах и времени. Доклад должен был быть готов уже к завтрашнему утру.

После фуршета и «накачки» специалистов совещание штаба и флагманов продолжилось. Снова решали, как быть дальше. Несмотря на достигнутые явные успехи, поводов для восторгов не было. Пока шел экспресс-банкет, старшее командование успело ознакомиться с последней секретной почтой из Адмиралтейства. В ней сообщалось, что предложение о начале мирных переговоров, переданное японцам неделю назад, ими проигнорировано. Имеются сведения, что самураи намерены взять реванш, чтобы «спасти лицо», и лишь потом говорить о мире.

Между тем, даже не дожидаясь докладов, всем было ясно, что русскому флоту воевать дальше уже нечем! В свете всего этого после долгих обсуждений к ночи решили в случае появления японского флота в ближайшее время дать ему бой на малом ходу в активно протраливаемой весь день зоне перед фортами в секторах обстрела береговых батарей. По опыту обороны Порт-Артура считалось, что в такой диспозиции японцы его не примут и отступят. При этом наш флот сможет наглядно продемонстрировать свою боеготовность, с большой долей вероятности избежав больших повреждений и не расстреляв из погребов все до последней железки.

Все надеялись, что это может заставить противника ограничить судоходство у южной оконечности Кореи, а также вблизи Шанхая и мыса Шантунг, теоретически легко достижимых нами с Цусимы. О том, что на подобные походы на данный момент оставался способен один «Богатырь», да и тот только после бункеровки и кое-какого ремонта, а все остальные корабли, скопившиеся в Озаки, годились только на роль прибрежного пугала, никто распространяться не собирался.

Из последней телеграммы штаба во Владивостоке узнали, что японцы ушли от Сахалина. Но текст был принят не полностью из-за помех, явно искусственного происхождения, поэтому о ситуации на остальных участках театра боевых действий свежих данных нет.

Вполне вероятно, что вражеский флот мог отправиться и к Владивостоку или Гензану, чтобы, воспользовавшись, как и мы, безнадзорностью в прибрежных водах, попытаться снова провести бомбардировку или даже высадку войск. Но это могли быть только демонстративные, набеговые акции, осуществляемые, так сказать, «по пути». Наиболее вероятным все же признавалось скорейшее выдвижение главных сил японского флота на юг, для защиты своих избиваемых жизненно важных коммуникаций. Поэтому ожидалось появление первых отрядов в цусимских проливах уже завтра к полудню, а возможно и немного ранее.

Наш флот в данный момент был небоеспособен. Но это не было следствием полученных боевых повреждений или истощением артиллерийских запасов. В гораздо большей степени к этому привело интенсивное использование собственной артиллерии, довольно дальние переходы, порой в штормовую погоду, с работой машин на полной мощности в течение продолжительного времени, что просто выбрало ресурс «железа» почти без остатка.

Теперь, даже если удастся благополучно добраться до своей главной базы – Владивостока с его заводом и доком, – в ближайшее время из главных сил в море выйти не сможет никто. Это, несомненно, вызовет бурю негодования в столице, однако подставлять корабли без снарядов с «сыплющимися» машинами и котлами и прочей механикой на убой противнику Рожественский категорически не собирался. Он считал, что все что мог, и даже намного больше, флот уже сделал. Сейчас свое слово должны сказать дипломаты.

На Цусиме наместника дожидался мичман Ростамович, прибывший на угольщике «Неджед», прорвавшем блокаду, воспользовавшись дождливой и штормовой погодой, несколько дней назад с секретной почтой. Этот штабной офицер был командирован в Шанхай с поручениями для генерал-майора Дессино, а потом далее в Сайгон к светлейшему князю Ливену еще в мае, сразу после прихода эскадры. Доставив документы, по распоряжению штаба мичман остался в Шанхае в качестве консультанта по морским делам при консульстве.

Встретившись с наместником, он сообщил, что прибыл по поручению действительного статского советника Павлова для принятия одного важного решения. Оказалось, что еще при приближении эскадры к дальневосточным водам им была задумана операция по разрыву телеграфного сообщения между Формозой и Японией. Для этого рискованного дела даже подыскали исполнителей, одним из которых являлся датский инженер Нильсен, сотрудник телеграфной компании. Он вызвался за вознаграждение в 12 000 фунтов перерезать кабели.

О планируемой акции, по заверениям Павлова – в строжайшем секрете, был проинформирован даже министр иностранных дел Ламсдорф, не высказавший возражений. Для дела приобрели пароход «Эльдорадо», но провернуть акцию до прихода эскадры не успели. Как выразился Ростамович, слишком долго решали, кому за это отвечать. Бывший тогда главнокомандующим, Линевич, одобрявший акцию с начала, узнав, что о ней проинформированы даже на «Певческом мосту», отказался отдать прямое распоряжение, считая этот вопрос больше не в своей компетенции. В ведомстве Ламсдорфа также ушли от ответа[79].

Тем временем этот самый Нильсен начал шантажировать разглашением планов и даже попытался умыкнуть пароход, в качестве залога. Он требовал даже в случае отмены сделки выплаты 10 000 фунтов. Договор был составлен так, что он имел на это право. Пароход с трудом удалось вернуть в Шанхай еще в июне, из соображений секретности сразу перегнав его во Владивосток, а заставить датчанина отказаться от денег или уменьшить сумму – нет.

Штабных офицеров смутил подбор исполнителя для столь щекотливого дела. Но из дальнейшего рассказа Ростамовича стало ясно, что это не единственный авантюрист в окружении нашего бывшего посланника в Корее. По собранным генерал-майором Дессино сведениям, не менее подозрительными личностями являются и поставщики провианта. В частности, некий Циммерман. Вызывают недоумение и некоторые сделки, выгода которых для казны весьма сомнительна[80]. Краткий отчет по этому делу Дессино отправил с Ростамовичем.

Тем не менее, по мнению того же Дессино, благодаря приобретенным связям и определенной известности, Павлов справляется со своими обязанностями, учитывая весьма непростые условия работы в Шанхае, еще более усугубившиеся в последнее время в связи с резко усилившейся антироссийской пропагандой. Рейсы джонок с провизией и припасами и прорыв парохода «Кинг Артур» в осажденный Порт-Артур в последние дни его блокады это подтверждают.

Нелестным образом высказывался о Павлове и светлейший князь Ливен. В своей докладной записке он обращал внимание на подбор судов для ведения разведки в интересах второй эскадры. В частности, отправленный в воды Батавии пароход «Шахзада», специально для этого приобретенный, после восьмидневного плавания был вынужден встать на ремонт в доке Сингапура из-за неисправности котлов. Когда он прибыл в Сайгон еще 5 мая, Ливен, осмотрев его, пришел к выводу об изрядной запущенности всего судна. Имеются также сведения о ремонте еще одного разведчика уже в порту Рангуна, где с конца мая, после двухнедельного мытарства в море чинит котлы едва добравшийся туда пароход «Клив». В Сайгон приходил и зафрахтованный Павловым для разведывательных целей пароход «Леди Митчелл», на который сначала было получено его распоряжение грузить припасы для Николаевска-на-Амуре, потом его отменили, потом снова приказано грузить, а в конце концов, срочно отправить в Шанхай, так как выходил срок фрахта.

В связи с этим Ливен не исключал, что все прочие суда, приобретенные или зафрахтованные Павловым, также плохо подобраны и могут оказаться негодными к выполнению своих задач. Это следует учитывать при планировании, а при статском советнике непременно держать грамотного и решительного офицера.

Поскольку дело с Нильсеном следовало решать как можно быстрее, во избежание ненужной огласки, а отдавать деньги без пользы просто глупо, решили кабель с Формозы все же резать. Подбором другого судна для этой акции должен был заняться Ростамович вместе с представителями Главного управления торгового мореплавания и портов, так же как и всех прочих судов впредь. От непригодных для использования пароходов следовало избавиться. Учитывая срочность вопроса, обратно в Шанхай Ростамовича отправили почти сразу после разговора с наместником. Тем более что барометр падал и погода портилась.

Едва разобравшись с шанхайскими вопросами и приняв рапорты цусимского гарнизона о ситуации на островах и вокруг них, в качестве первоочередных мер для прояснения обстановки и восстановления контроля над морем решили выслать к северу от островов несколько миноносцев для ведения разведки. К сожалению, ничего большего сейчас сделать было нельзя. Поднять шар с аэростанции в Окочи или с любого из двух, имевшихся на Цусиме транспортов-аэростатоносцев для наблюдения за морем не позволял начавшийся дождь и усиливавшийся порывистый ветер. Так что осмотреться с большой высоты, как уже успели привыкнуть, было невозможно.

По прогнозам синоптиков, использовать «колбасу» в море или с берега в ближайшие несколько дней не удастся. Из-за набиравшего силу ветра даже выход подлодок к корейским берегам отменили. Уже было ясно, что проведение тральных работ скоро станет невозможным. Но контролировать воды севернее Цусимы именно сейчас было необходимо.

Еще три дня назад получили сообщение, что из Владивостока в Озаки отправлена специальная экспедиция подводного плавания из двух субмарин – «Дельфин» и «Налим» с судами сопровождения и обеспечения. Прибытия подлодок ожидали в ближайшее время, а их обслуживающий караван, согласно плану операции, должен был отправиться обратно, не доходя сто пятьдесят миль до параллели Фузана, границы опасных вод, контролируемых противником к северу от Цусимских проливов.

В итоге в дозор отправили миноносцы с бортовыми номерами «двести пять», «двести шесть», «двести девять» и «двести одиннадцать». Их предупредили о возможном появлении подлодок и их провожатых. Дозоры непосредственно у Цусима-зунда также были проинструктированы, и наших подводников ждали.

На этом совещание закончили, распустив всех отсыпаться и предоставив сутки для отдыха. Предстояло подвести предварительные итоги и разработать план дальнейших действий. А для этого нужны нормально работающие мозги, а не выжатые без остатка походами и боями.

Ближе к вечеру разгруженный «Неджед», охраняемый миноносцами и тремя эсминцами Матусевича, миновал минированные воды. Хотя набиравшим силу штормом сорвало вехи протраленного фарватера, по береговым створам благополучно вышли на безопасные глубины. Японские дозорные суда, как обычно при появлении многочисленного отряда наших легких сил, отошли к Ару-Сому и уже не контролировали устье Цусима-зунда. Смеркалось. Пароход, гарантированно не видимый ими, подняв английский флаг, двинулся на юг, от южной оконечности Цусимы повернув к корейским шхерам. В то время как эсминцы направились домой в Озаки, расставшись с миноносцами, уходившими на север. Японцев у Цусима-зунда видно не было.

Почти сразу «Двести девятый» отделился и также направился в базу из-за неисправности в машине. Погнуло шатун. Три остальных продолжили движение, обстреляв две встречные шхуны, быстро скрывшиеся в направлении корейского берега. Из-за дождя видимость была плохой.

Уже на параллели Окочи встретили небольшой каботажный пароход, видимо несший дозорную службу в проливе, так как с появлением наших кораблей он начал вопить об этом по радио открытым текстом. Его обстреляли, но не попали из-за качки и утопили миной, отогнав к западу еще одну шхуну, оказавшуюся поблизости и начавшую пускать сигнальные ракеты.

Японскую передачу глушили, но ввиду близости занятого противником корейского берега о нашем появлении здесь наверняка уже стало известно. По горизонту все время мелькали вспышки слабого света. То ли сигнализация переговаривавшихся патрулей, то ли рыбаки.

В пелене дождя, среди волн периодически появлялись неясные тени мелких паровых судов, а иногда и паруса. Но они не пытались скрыться, наткнувшись на миноносцы, а старались обойти их, явно что-то вынюхивая. При этом работа японских радиостанций, все время обменивавшихся непонятными, вероятно, кодовыми фразами, отмечалась постоянно.

Ночью достигли района патрулирования и, разойдясь на три-четыре мили друг от друга, начали курсировать десятимильными галсами. Луны из-за туч видно не было, так что друг друга не видели. Но каждый имел свой район патрулирования, контрольные время и точки для разворота на обратный галс через каждый час, так что примерное место соседа было известно. Правда, учитывая снос от волн и ветра, все это было довольно приблизительно.

Часто обменивались между собой и Окочи телеграммами, не удаляясь от Цусимы дальше границ зоны уверенного радиоприема. Постоянно слышали близкое телеграфирование «чужих» станций, но ни мы, ни японцы попыток прервать передачи друг друга уже не предпринимали.

В течение ночи трижды имели стычки с небольшими японскими дозорными судами, но результатов коротких перестрелок не наблюдали и сами повреждений не получили. Крупных кораблей до самого рассвета обнаружено не было. К исходу ночи шторм начал слабеть. Интенсивность японских переговоров быстро нарастала. Пытались определить по силе сигналов, приближаются они или нет, но не удалось из-за обилия телеграмм.

После очередного обмена сообщениями между собой и станцией в Окочи все три миноносца услышали еще одну станцию, явно русского типа. Но, вероятно, из-за большой дальности ее сигнал был слабым, и сообщение было получено не полностью. Хотя позывные «Монгуая» в начале и конце телеграммы разобрать удалось. После расшифровки поняли только, что речь идет о какой-то очень важной депеше.

Послали повторный запрос, но ответ был принят еще хуже. Только стало понятно, что эта депеша уже отправлена и будет доставлена в течение двух ближайших дней. Больше с «Монгуаем» связаться так и не удалось. Как позже выяснилось, на нем вышла из строя радиостанция, и он, наткнувшись на передовые японские дозоры, был вынужден отойти.

Перед самым рассветом стали слышны не менее двух мощных японских передатчиков, до этого не участвовавших в переговорах и использовавших новый код. При этом направление на один из них определили как северо-западное, и его сигнал становился все сильнее. На цусимских миноносцах еще не было новых японских телеграфных книг, так что эти депеши они разобрать не смогли. О них немедленно сообщили в Окочи, а оттуда телеграфом в Озаки. Там принимали эти же японские телеграммы, но, несмотря на незначительное увеличение дальности, лишь небольшими кусками. Должно быть, мешали горы, окружавшие Цусима-зунд со всех сторон.

Спустя два часа державшийся на западном фланге дозорной цепи миноносец № 205 обнаружил на севере дымы группы кораблей, шедших большим ходом с северо-востока. Приблизившись на шесть миль, из «вороньего гнезда» удалось разглядеть, что это два четырехтрубных и один двухтрубный истребители. За ними показались еще дымы нескольких, явно крупных кораблей, приближавшихся с тех же румбов. Но разглядеть их толком не удалось. Ветер снова крепчал, и из-за качки наблюдателя с мачты пришлось снять, что было выполнено с большим трудом и риском.

Японские истребители тоже обнаружили наш миноносец и повернули на него, вынудив начать отход к Окочи. О появлении противника отправили сообщение открытым текстом, сразу получив квитанцию со станции в Окочи, тут же передавшей ее далее в Озаки. Оттуда вскоре был получен приказ всем миноносцам: «Отходить к северной оконечности Цусимы, где ждут тральщики и катера, и далее, не мешкая, всем вместе к Цусима-зунду».

Преследовавшие «двести пятого» японцы быстро отстали, а «двести шестой» и «двести одиннадцатый», державшиеся юго-восточнее, противника вообще не видели, хотя его телеграфирование слышали отчетливо. Через полчаса уже у Окочи миноносцы встретились со своим собратом. После полудня 20 июля все благополучно вернулись в Озаки. Тут пришло сообщение из Окочи о приближающихся с северо-запада дымах. Затем последовал доклад о звуках артиллерийской стрельбы с той стороны. Спустя полчаса дымы уже были опознаны как броненосные крейсера «Якумо», «Токива» и «Адзума», а западнее них держались еще несколько кораблей. Стрельба на северо-западе к этому времени стихла.

Поскольку никого из наших в проливе не было, становилось совершенно непонятно, в кого стреляли японцы. А они между тем быстро приближались. Поначалу казалось, что противник вознамерился бомбардировать Окочи, но крейсера отвернули на юго-запад, а впереди них появились четыре миноносца. Дальше маячили еще несколько силуэтов, но разглядеть их из-за дыма не удавалось.

Японцы шли большим ходом и часто меняли курс поочередно в разные стороны, взяв общее направление на юг по проливу, держась в семи-восьми милях от берега. Приблизившись к Цусима-зунду, они приняли влево, сокращая дистанцию до устья пролива. Когда броненосные крейсера оказались почти на траверзе мыса Камасусаки, их восьмидюймовки открыли огонь. По дальномеру с северной батареи до них было 64 кабельтовых.

Первый японский залп лег с перелетом, так же как и два других, но постепенно они пристрелялись, и тяжелые фугасы стали ложиться примерно на позициях брошенной японской шестидюймовой батареи и на холме, на самом мысу, где располагалась уже новая наша батарея скорострельных шестидюймовок. Причем было ясно, что бьют по площадям. Из-за молчания наших укреплений их точного места из пролива разглядеть не могли. Так что это было не опасно.

По мере продвижения японского отряда к югу, такому же неэффективному и непродолжительному обстрелу одним только главным калибром подвергся мыс Гоосаки и торчавший на мели недалеко от него «Мономах», после чего канонада прекратилась. Броненосцы даже не успели выйти из Цусима-зунда. Батареи не отвечали. Потерь в людях и повреждений ни укрепления, ни подбитый крейсер не имели.

Обстреляв форты, японцы, не сбавляя хода, проследовали далее, вновь начав отдаляться от побережья и идя ломаным зигзагом. За ними все время следили с сигнальных постов, передавая информацию в Озаки, где под парами стояла эскадра.

Не выказывая более агрессивных намерений, они обогнули по широкой дуге мыс Коозаки и скрылись из вида в восточном направлении. За время обстрела с береговых сигнальных постов кроме броненосных крейсеров удалось разглядеть так же характерные однотрубные силуэты «Нанива» и «Такачихо», проскочившие западнее. Атаковать они даже не пытались, занимаясь, вероятно, исключительно обеспечением безопасности судов, шедших проливом еще дальше к западу и вообще почти не различимых в клубах дыма из многочисленных труб.

Численность миноносцев и истребителей, также державшихся поблизости и обеспечивавших охрану, точно установить не удалось. Они временами скрывались из вида и постоянно резко маневрировали, совершенно не соблюдая никакого строя и часто прорезая колонны больших кораблей во всех направлениях.

Следом за крейсерами и миноносцами мимо Цусимы, огибая острова с севера и юга, до самого заката тянулись пароходы всех размеров: от небольших каботажников до вполне приличных транспортов. Никакой явной охраны, кроме одного или двух отрядов истребителей, маневрировавших напротив Цусима-зунда, у них уже не имелось.

Из-за низкой степени боеготовности первого боевого отряда Тихоокеанского флота атаковать даже эти неохраняемые суда не стали. К тому же складывалось впечатление, что нас выманивают на мины или под торпеды занявших позиции у выхода подводных лодок. По крайней мере, по словам наших подводников, они так и сделали бы.

На всякий случай, на их поиск выслали миноносцы с эсминцами. Но они ничего не обнаружили, хотя нервы японским сородичам, судя по всему, потрепали. Те сбились в отряды и курсировали в отдалении, постоянно пуская сигнальные ракеты.

А мимо по одному и группами, большие и совсем маленькие, нескончаемым потоком шли пароходы, а к вечеру потянулись и парусные суда. Все они шли от корейских берегов. Назад никто не возвращался. Видимость заметно улучшилась и позволяла с прибрежных возвышенностей через хорошую оптику биноклей и зрительных труб следить за неожиданным и странным большим исходом японцев из Южной Кореи. К ночи движение прекратилось.

Схемы

Пролив Симоносеки

Маневрирование легких сил в бою у пролива Кии

Маневрирование главных сил в бою у пролива Кии

Примечания

1

Специально приспособленные для погрузки угля прочные мешки, сшитые из двойной парусины и обшитые по краям тросами. Твердые, кубической формы. Стояли в трюме словно корзины, что позволяло насыпать в них уголь сразу трем грузчикам. Каждый мешок вмещал до семнадцати пудов угля (272 кг).

2

«Угольным помешательством» назвали на эскадре стремление Рожественского максимально загрузить корабли углем. Так, при бункеровке в Танжере углем завалили бани команды, коридоры, часть котельных отделений и жилых палуб. Условия жизни при этом становились просто адскими, учитывая тропическую жару, неизбежную грязь и проникающую всюду угольную пыль.

3

Таким образом были доработаны установки однотипного броненосца «Слава» в ходе его службы.

4

В 1915 году эти работы провели на броненосце «Слава» силами экипажа и судовыми средствами.

5

В ходе службы броненосца «Слава» средняя батарея была все же ликвидирована, а ее орудийные порты заделаны броней.

6

До 1887 года на вооружении состояли так называемые «тяжелые» снаряды, имевшие большую массу при том же калибре. Применение «легких» снарядов теоретически должно было обеспечить более настильную траекторию на считавшихся тогда вероятными дистанциях боя до 25 кабельтовых и соответственно большую точность стрельбы. Фактически выигрыш в точности был небольшим, а бронепробиваемость на расстояниях свыше двух миль быстро падала.

7

Со второй тихоокеанской эскадрой должен был идти крейсер-аэростатоносец «Русь», перестроенный из германского парохода «Лахн». На эти работы граф С. А. Строганов пожертвовал полтора миллиона рублей золотом. На «Русь» установили все самое современное оборудование. Он должен был нести вооружение из четырех змейковых аэростатов системы Персиваль, одного сферического шара для свободных полетов, четыре сигнальных аэростата для радиоантенн и комплект воздушных змеев для подъема наблюдателя. Водород вырабатывали три установки электролиза. Но главным был ангар, где хранились уже готовые к запуску аэростаты. Ремонтировали и перестраивали крейсер в Дании под руководством Инсена. Но когда, уже в Либаве, устанавливали вооружение, выяснилось, что котлы и машины даже не чистили, хотя по бумагам значилось, что они отремонтированы. В результате крейсер не смог отправиться с Рожественским. Его спешно отремонтировали и подготовили к выходу с Небогатовым, но почти сразу потекли холодильники, а в фундаментах главных машин появились трещины. Крейсер так и остался на Балтике, а после войны пошел на слом.

8

В январе 1905 года на вооружение русского флота был принят 75-миллиметровый шрапнельный снаряд, начиненный 184 стальными пулями диаметром 12,7 мм. Дистанционный взрыватель (трубка) обеспечивал задержку до 22 с, что давало максимальную дальность в пределах 6,4 км.

9

Имеется в виду письмо Макарова, написанное им накануне атаки Порт-Артура японцами, в котором он указывал на уязвимость эскадры на внешнем рейде и неготовность к войне.

10

Фактически, в настоящей истории, с Черного моря ничего не доставляли, а пополнения боезапаса и необходимые для ремонта механизмов материалы так и не были получены. Уголь доставляли только пароходы Гамбургско-Американской компании.

11

Добротворский служил старшим помощником на крейсере «Владимир Мономах», когда им командовал Рожественский.

12

За время стоянки у Мадагаскара учений почти не было. Перебрали механизмы, очистили подводные части, но отдыха для экипажей не получилось из-за тяжелых условий жизни на заваленных углем кораблях и изнуряющей жары.

13

При стрельбе торпедами в то время применялась стрельба одной торпедой. Залповых стрельб не было. Прицеливание производилось в середину корпуса корабля неприятеля. Поправки на скорость почти не учитывались, поэтому вероятность попадания была небольшой.

14

Подобный принцип торпедной стрельбы прорабатывался в русском флоте с начала XX века, а практически был применен в годы Первой мировой войны.

15

На броненосце «Наварин» стояли устаревшие нескорострельные орудия, а башни главного калибра не были полностью уравновешены, в результате чего при их развороте образовывался небольшой крен на стреляющий борт.

16

Запрещалась стоянка в трехмильной зоне территориальных вод нейтральных стран.

17

Столь многочисленной среднекалиберной батареи не было ни на одном корабле, до появления дредноутов.

18

Во Владивосток современные дальномеры попали уже после войны, а на крейсерах Иессена стояли угломеры Мякишева, малоэффективные в принципе и почти бесполезные на средних и больших дистанциях.

19

Такие казематы были установлены на «России» и «Громобое» во Владивостоке летом 1905 года. Они обеспечивали защиту только от осколков.

20

На самом деле, за весь поход было проведено только несколько попыток совместных эскадренных маневров и тренировочных стрельб. При этом никакого анализа учений не проводилось. Зато нагоняи сыпались как из рога изобилия.

21

Резервные экипажи миноносцев прибыли с Черного моря, но были плохо подготовлены, не знали кораблей, и потому их использовали для различных работ.

22

Никаких попыток избавиться от перегрузки кораблей предпринято не было. В результате главный броневой пояс полностью ушел в воду. Более того, перед боем на некоторых новейших броненосцах было принято около 500 тонн воды в кормовые отсеки для улучшения управляемости, а все шлюпки заполнены водой для целей пожаротушения. Это дало дополнительную перегрузку, снизив и без того крайне низкую, в подобных условиях, боевую живучесть. Шлюпки были разбиты, и вся вода из них стекла вниз, разлившись по броневой палубе и перетекая от борта к борту при перекладке руля, снизив до критического уровня остойчивость кораблей.

23

При погрузке угля угольная пыль проникала всюду, оседая на прицелах и механизмах орудий, приводя их в негодность. Поэтому их очень тщательно закрывали, что не позволяло быстро открыть огонь при появлении противника. Кроме того, при бункеровке отдраены все водонепроницаемые люки и горловины угольных ям и палуб над ними.

24

Сучанский уголь, добывавшийся недалеко от Владивостока, не уступал по качеству английскому боевому, но разработка месторождения только начиналась, и железной дороги к нему не было.

25

На основании технических характеристик и мореходности японских миноносцев и всех неудобств походной жизни в приказе доказывалось, что для поддержания максимальной боеспособности всех сил своего флота японцы не будут слишком удаляться от своих баз. В реальной истории этого приказа, конечно, не было.

26

Японцы теоретически могли располагать воздухоплавательным парком, так как еще до объявления войны 25 января 1904 года ими был захвачен русский пароход «Маньчжурия», перевозивший воздухоплавательное снаряжение в Порт-Артур и стоявший на бункеровке в Нагасаки. При этом японцы проявили поразительную осведомленность о характере груза судна.

27

На самом деле, накануне провели лишь неудачные учения по эскадренному маневрированию, снова без разбора ошибок. А боевой приказ сводился, по сути, к одной фразе: «Прорываться во Владивосток» и не имел четких инструкций, за исключением той, что предписывала заменять вышедший из строя из-за боевых повреждений головной корабль следующему в строю.

28

До русско-японской войны в русском флоте не учили управлять отрядами кораблей и эскадрами вообще! Каждый флагман учился этому лишь на практике согласно своего разумению и способностям.

29

Когда Рожественский входил в Цусимский пролив, японский вспомогательный крейсер «Синано-Мару» наткнулся в тумане на отставшее госпитальное судно «Орел» и хотел захватить его, для опроса команды, хотя оно несло все знаки, показывавшие его принадлежность к Красному Кресту! Однако при сближении японцы наткнулись на наши броненосцы и в течение сорока минут шли незамеченными параллельными курсами, передавая их координаты, курс и скорость совершенно беспрепятственно. Рожественский приказал не глушить японские передачи, чтобы не выдать противнику нашего местоположения!

30

«Идзуми» пришел по вызову «Садо-Мару» и двигался рядом с нашей эскадрой довольно долго, даже когда был уже обнаружен с наших броненосцев. Однако его передачам также не мешали и его не атаковали.

31

Появившийся следом за «Идзуми» пятый боевой отряд также достаточно долго шел рядом, в виду нашей эскадры. Но затем был обстрелян с приличной дистанции, после чего отвернул и скрылся в тумане. Никаких попыток атаковать устаревшие и тихоходные корабли не было.

32

Шестой боевой отряд держался рядом с пятым, но до начала боя с русских кораблей обнаружен не был.

33

Третий боевой отряд, идя на вызовы «Садо-Мару» и «Идзуми», проскочил позади русской колонны. При этом его видели с концевых кораблей. Но затем он нагнал флот и активно участвовал в бою.

34

При сближении флотов Рожественский позволил противнику узнать о себе все с самого начала, в то же время сам не зная о нем ничего. В результате к бою эскадра оказалась не готова. Все затеянные им в последний момент перестроения привели лишь к тому, что «Ослябя» был вынужден застопорить ход под огнем противника, чтобы впереди идущие броненосцы успели занять свое место в строю. Эта остановка броненосца привела к быстрому росту числа попаданий и его скорой гибели.

35

На самом деле, Рожественский приказал лишь открыть огонь, спокойно позволив обладавшим значительным превосходством в скорости японцам охватить голову своей колонны.

36

Перед боем в погреба «Микасы» и «Сикисимы» загрузили новые двенадцатидюймовые снаряды и заряды, только что привезенные из Англии, а в боекомплекте двух оставшихся броненосцев оказались лишь часть новых снарядов, а все заряды были старыми, хранившимися не один год на флотских арсеналах. По этой причине в их залпах был гораздо больший разброс снарядов, что наглядно продемонстрировали последние учебные стрельбы.

37

Примерно так очевидцы описывали гибель броненосца «Ослябя». Только японцы продолжали закидывать снарядами плавающих в воде людей и пытавшиеся их спасти русские корабли.

38

Барбетные установки главного калибра броненосца «Фудзи» для заряжания необходимо было разворачивать в диаметральную плоскость, поэтому они не могли стрелять чаще, чем один раз в две с половиной минуты.

39

На японских броненосных крейсерах английской постройки почти половина снарядов для шести– и восьмидюймовых пушек хранилась в казематах и башнях, что делало их весьма взрывоопасными. Это в полной мере проявилось в бою с владивостокскими крейсерами, когда 203-миллиметровый снаряд с «Рюрика» пробил крышу верхнего каземата на «Ивате» и взорвался внутри, вызвав детонацию оставшихся в нем снарядов. От этого взрыва детонировали остатки боеукладки в нижнем этаже каземата. В результате взрыва всего лишь около двух десятков остававшихся в казематах снарядов крейсер получил тяжелые повреждения и лишился также и палубной шестидюймовки, выведенной из строя осколками брони.

40

Японские броненосные крейсера имели очень плотную компоновку, в результате динамо-машинам не нашлось места под бронепалубой и они не имели никакой защиты.

41

Построенный в Германии по японскому заказу, «Якумо» имел лучшую защиту из всех броненосных крейсеров, несмотря на меньшую длину главного пояса. Немцы, в отличие от англичан, не стали складировать боеприпасы прямо у орудий, а оборудовали специальные погреба-накопители за 127-миллиметровой бортовой броней, в которые снаряды поступали по боевым коридорам из основных погребов. Правда, платой за это стало меньшее число шестидюймовок и меньший боезапас для всех калибров.

42

Эту пробоину «Касаги» на самом деле получил в цусимском бою, и она вызвала все эти неприятности, несмотря на свои малые размеры. В ходе осмотра в доке было установлено, что ее сделал, скорее всего, крупный осколок или головная часть снаряда, упавшего с недолетом и разорвавшегося в воде.

43

Вице-адмирал Бирилев в реальной истории был назначен командующим Тихоокеанским флотом точно в то же время. Но когда он прибыл на место, командовать было уже нечем. После визита с осмотром на одну из лодок, только что вернувшуюся из похода, он испачкал в масле мундир и перчатки, устроил разнос командиру лодки и объявил в приказе по крепости Владивосток: «…Такие офицеры позорят флот! Им не место в крепости!»

44

Эти опыты были проведены во Владивостоке силами отряда крейсеров летом 1905 года. По их итогам командовавший отрядом контр-адмирал Йессен писал: «Результаты испытаний вполне подтвердили все предположения о совершенной недействительности фугасных снарядов нашего флота в сравнении с японскими». Акт о произведенных опытах он называл «прямо обвинительным и развертывающим ужасающую картину причин последовательных наших неудач и поражений на море в продолжение всей этой войны». В дальнейшем, после серии опытов с различными взрывчатыми веществами, проведенных уже МТК, было признано самым целесообразным и безопасным заменить пироксилин на порох. Такие снаряды оставались на вооружении до принятия в 1907 году новых тротиловых.

45

В конце 1904 – начале 1905 года в крепости Владивосток произошли революционные волнения, ставшие причиной смещения с должности прежнего коменданта генерал-лейтенанта Воронца.

46

Подобным образом были перевооружены некоторые уцелевшие балтийские миноносцы типа «Пернов» перед Первой мировой войной.

47

Вспомогательные крейсера «Кубань» и «Терек» при солидных размерах и водоизмещении около 12 000 тонн (как у броненосцев) были вооружены двумя 120-миллиметровыми пушками, стоявшими побортно и несколькими 75-мм и малокалиберными орудиями. «Рион» и «Днепр» имели примерно то же водоизмещение, но вооружались уже 8-ю и 7-ю стодвадцатками Кане соответственно. Плюс еще семь 75-мм на «Рионе» и несколько мелких пушек на обоих. Из-за отсутствия запасов артиллерии у флота и спешки с вооружением пришлось ставить все что подвернулось под руку. В результате орудия на всех вспомогательных крейсерах были разных моделей: Шнейдера, Гочкиса, Кане, Флинта, Виккерса, Армстронга, что сильно затрудняло снабжение. А полное отсутствие дальномеров и каких-либо средств управления огнем делало все эти вполне приличные пушки малоэффективными. В то время как все японские вспомогательные крейсера, вооруженные современными скорострелками, имели дальномеры.

48

Генерал-лейтенант Воронец Дмитрий Николаевич. В реальной истории 20.10.1852 г. – 26.05.1932 г. С 30.08.1900 г. и.д. коменданта крепости Владивосток, с 04.05.1902 г. комендант крепости Владивосток. Отстранен от командования в связи с беспорядками в крепости. С 15.10.04 до 25.01.05 в распоряжении военного министра. С 25.01.05 начальник 33-й пехотной дивизии. С 24.05.05 генерал для поручений при начальнике Генерального штаба. На этой должности до 19.07.09. Затем начальник штаба Туркестанского военного округа. В годы Первой мировой войны снова генерал для поручений при начальнике Генерального штаба. В гражданскую воевал на юге в Белой гвардии. Потом эмиграция в Югославию и дальше во Францию.

49

Так по терминологии того времени назывались баллоны сжатого воздуха, использовавшиеся при всплытии для продувания части балластных цистерн на подлодках.

50

Симоносекский фарватер имеет выход в Японское море со своего мелководного отрезка только в северном направлении, поэтому в этом месте наблюдается наибольшая концентрация судов.

51

На подводных лодках типа «Касатка» изначально было две рубки, в носу и в середине корпуса. Затем, на оставшихся на Балтике лодках этого типа, была устроена возвышенная рубка в середине вместо прежних двух. На отправленных во Владивосток лодках до окончания боевых действий эти операции не проводились, так как требовали до трех месяцев времени, что считалось неприемлемым в условиях войны.

52

Горизонтально-базисный дальномер Петрушевского создан в конце 1860-х годов. Измерение дальности проводилось на основании математических расчетов треугольника, полученного пеленгами на цель с двух разных точек побережья. Расстояние между этими точками было известно и называлось базой дальномера. Величина базы была довольно большой и достигала 800–1500 метров. Такие дальномеры позволяли вести сосредоточенный огонь по одной цели с нескольких батарей с использованием электрических средств связи. В 1899 году усовершенствован капитаном Лауницем путем совмещения его с индикатором Давыдова, выдававшим упреждение при движении цели по горизонту. Но подобные серьезные усовершенствования проводились только в России.

53

По результатам испытаний скорость японских броненосных крейсеров английской постройки достигала 22–23 узлов, но фактически, в боевых условиях они никогда не могли дать более 18–19 узлов. К сентябрю 1904 года «Адзума» мог ходить не больше 16 узлов, а «Якумо» в бою в Желтом море не смог преодолеть 17-узловой рубеж.

54

Дальность плавания с полным запасом угля в 1400 тонн определялась в 4600 миль 11-узловым ходом для «Асамы» и 3900 для «Адзумы». Но при этом уголь принимался не только в штатные угольные ямы, но и в помещения, расположенные довольно далеко от кочегарок, а также коридоры и другие, мало пригодные для этого и труднодоступные помещения. Его доставка к котлам была делом трудным и требующим большого числа участников процесса. Нормальный запас угля (только в ямах) составлял всего 600 тонн, с соответствующим снижением дальности плавания.

55

Средства навигации и управления подлодками того времени были очень примитивны. Молодые изобретательные лейтенанты, командиры первых субмарин, для упрощения выхода на цель, к перископу, через который командир эту цель видел, крепили стрелку, показывавшую рулевому пеленг. Глядя на нее, рулевой матрос уже выводил лодку на боевой курс, сводя этот пеленг с курсом субмарины или с тем, который требовался для атаки по указанию командира. Это маневрирование называлось «боевой локсондромией». Бортовые аппараты Джевецкого позволяли производить торпедный выстрел под некоторым углом к курсу лодки, так как торпеда отводилась от корпуса и удерживалась в заданном положении специальным узлом, называвшимся «ножницами». Угол отклонения ножниц можно было выставлять изнутри лодки, но стрелять прямо по курсу было нельзя. Кроме того, при такой стрельбе возникало большое рассеивание, выявившееся только в ходе практических опытов, компенсировать которое и решили стрельбой залпами «веером». Этот способ был предложен еще в 1905 году во Владивостоке для лодок типа «Касатка», имевших 4 бортовых наружных торпедных аппарата (по два на борт), но до конца русско-японской войны так и не был доработан из-за экономии средств. Прицеливание производилось в середину корпуса атакуемого судна, максимум в форштевень. Брать упреждение тогда еще не умели, а о торпедном треугольнике не имели понятия. Залповая стрельба торпедами, залп «веером», расчет торпедного треугольника и многие другие новшества были введены именно нашими первыми подводниками.

56

Торпедные аппараты Джевецкого, установленные на субмаринах типа «Касатка», представляли собой раму из двух балок – верхней и нижней, соединенных со стороны борта подлодки двумя полубугелями, выгнутыми по форме торпеды. Торпеда укладывалась на нижнюю балку и с наружной стороны охватывалась откидными полубугелями. Их верхний конец фиксировался с помощью пальца-штифта к верхней балке аппарата и был связан со штоком пневматического привода. Перед стрельбой пневматический привод выводил палец-штифт из бугеля, и он откидывался, освобождая торпеду. Теперь она удерживалась лишь специальными «ножницами» в своей хвостовой части. Эти ножницы могли поворачиваться в горизонтальной плоскости на угол до 20°, осуществляя прицеливание торпеды. Последнее теоретически позволяло выполнять залповую стрельбу веером. После отвода торпеды на заданный угол раскрывались ножницы и открывался курок запирающего клапана торпеды, после чего воздух из воздушного резервуара поступал в машину и торпеда начинала движение к цели. Но при этом торпеды постоянно находились в переменной среде воздуха и морской воды, что приводило к быстрой их коррозии и заклиниванию подвижных узлов самого аппарата. Кроме того, был риск детонации от случайного осколка. По этой причине от них в итоге отказались.

57

Сами японцы при появлении владивостокских крейсеров в Цусимских проливах поступали именно так, укрывая все стоявшие в Озаки суда в глубже расположенном порту Такесики, имевшем узкий входной фарватер. Это косвенно доказывает, что береговая оборона Цусимы в то время была явно недостаточной.

58

Гелиограф – это не нуждающийся в источнике питания свотосигнальный прибор для подачи сигналов (с помощью азбуки Морзе) зеркалом, отражающим световые лучи солнца или любого фонаря, если солнца не видно. Дальность его действия зависит от погоды и может достигать днём от 18 до 40 км, ночью в пределах 3–8 км.

59

В боекомплекте новейших русских полевых трехдюймовок образца 1902 года была только шрапнель. При этом такие снаряды, из-за малого заряда имели недостаточную разрушающую силу, даже в случаях применения их в качестве гранат. Для защиты от шрапнели японцы использовали даже глинобитные стены китайских фанз, которые трехдюймовки не могли разрушить. Отсутствие нормальных боеприпасов делало удачное орудие малоэффективным на поле боя.

60

Подводная лодка «Сом» имела на вооружении один трубчатый минный аппарат, расположенный в носу в диаметральной плоскости. Поэтому прицеливание осуществлялось только поворотом корпуса самой лодки.

61

Средств на развитие береговой обороны Японских островов всегда не хватало, поэтому к началу русско-японской войны она была развита слабо. Скорострельных пушек современных моделей на береговых батареях вообще не было. Только при осаде Порт-Артура применялись 120– и 152-мм орудия Армстронга флотского образца, установленные на берегу преимущественно для обстрела крепости. Документально подтвержден бой броненосца «Севастополь» со 120-мм береговой батареей в конце осады. Японские пушки были быстро подавлены. В самой Японии в то время батареи имелись только на подступах к военно-морским базам и крупным портам, таким как Нагасаки, Симоносеки, Кобе, Осака, Хиросима. Часть орудий изготавливались в Японии, В основном 280-мм гаубицы. Остальные были французского (120, 240, 270-мм пушки фирмы Сен-Шамон) или германского (88, 120, 150 и 210-мм пушки фирмы Крупп) производства. С началом войны строительство фортов прекратилось. Более того, из Токийского залива была снята часть 280-мм гаубиц и отправлена под Порт-Артур. Однако до места они не добрались, так как перевозивший их пароход был потоплен владивостокскими крейсерами. После этого сняли часть орудий с батарей Хакодате и снова отправили их на театр боевых действий. Обратно они не вернулись, оставшись после войны в Корее. После начала боевых действий были выставлены минные заграждения у Сасебо, Хакодате, Майдзуру, в Токийском заливе и у Цусимы. Часть заграждений были крепостными, то есть управляемыми с берега, но все они прикрывали только непосредственно подходы к гаваням.

ТТХ основных орудий японских береговых батарей на начало XX века

62

Из-за своего географического положения Цусима всегда привлекала европейцев. В 1855 г. английское судно «Сарацин» произвело гидрографическую съемку островов Цусима. Японский историк Синтаро Накамура в книге «Японцы и русские» писал: «Английский консул в Хакодате в „Памятной записке” сообщил: „Для нас срочной необходимостью является захват Цусимы и превращение ее в остров Перим”» (английская военно-морская база на юге Красного моря). В это время Россия тоже активно продвигалась на восток. И эти планы ее весьма беспокоили, поскольку обладание Цусимой англичанами могло серьезно осложнить морское сообщение с еще не освоенными дальневосточными землями. А нормальной дороги по суше туда тогда не было. Исходя из этих соображений, в начале 1861 г. на Цусиму был отправлен корвет «Посадник» под командованием капитана первого ранга Бирилева. Прибыв в Озаки, Бирилев обратился к местным властям с просьбой о предоставлении подходящей бухты для ремонта. Было необходимо заменить фок-мачту и осмотреть и починить руль и дейдвудную трубу. Русские и японцы обменялись дарами. Японцы подарили одно то (около 18 литров) саке и двадцать кур, а русские – ружье, бинокль и европейское вино. Вскоре был озвучен и вопрос о возможной аренде части территории для основания морской станции. Но русский корабль пришел на Цусиму уже после англичан. В 1859 г., после «Сарацина», корабль «Уорд» вошел в бухту Имосаки, где его командир потребовал от властей открыть порты для английских судов. Произошли стычки с местным населением, закончившиеся гибелью нескольких чиновников и селян, несколько человек были ранены. После чего англичане, пополнив запасы, ушли. Возможно, по этой причине, когда «Посадник» перешел из Озаки в Имосаки, местное население пыталось препятствовать высадке. При произошедшем столкновении погиб один из крестьян, а еще двое были взяты в плен. В ходе дальнейшего пребывания русских на Цусиме в течение нескольких месяцев конфликтов не было. Вместе с русскими работали японские плотники. Японцы сами показывали лучшие деревья для валки, помогали во всех работах. Их учили пользоваться более совершенным и мощным, чем у них, кузнечным и другим инструментом, а также современным оружием и подарили несколько пушек из вооружения гребных судов. Но под давлением Англии и Франции русские с Цусимы ушли, оставив в бухте Имосаки кузню со всем оборудованием, начатую пристань в 20 футов шириной и другие постройки, а также склады заготовленного леса. Представители правящего на Цусиме клана Со обещали сохранить это все в целости. После ухода русских и англичане отказались от планов на Цусимские острова. Эти события детально описывает историк Накамура в книге «Японцы и русские», в отличие от многих современных трактовок цусимского инцидента в интернете, не упуская из вида «некоторых маленьких деталей». А что касается методов, то именно так тогда и расширялись империи. Только русские, в отличие от европейцев, не изобретали концлагерей для резкого сокращения численности воинственного местного населения и принимали в своей столице японские делегации не как представителей полуколониальной страны.

63

Адмирал Бирилев в реальной истории всемерно способствовал Рожественскому в подготовке к плаванию второй эскадры и вообще проявлял к нему заметную благосклонность.

64

Иносказательное название Министерства иностранных дел России до 1917 г., так как здание МИДа находилось в Санкт-Петербурге у Певческого моста.

65

Этот эпизод действительно произошел в реальной истории в начале 1906 г. в Средиземном море уже при возвращении «Олега» домой после окончания русско-японской войны. Он является первым официально зафиксированным случаем такого рода в истории отечественного флота. Тогда так же начали лопаться трубки во всех котлах, и в итоге все же пришлось оставить крейсер для ремонта в Алжире. Только после этого он смог добраться до родных берегов.

66

Пиронафтовые фонари – фонари, работающие на пиронафте (русский керосин, гораздо менее пожароопасный). Применялись для освещения палуб, когда нужно было уменьшить видимые световые отблески, также вместо электрических ходовых огней, для уменьшения дальности их видимости в случае близкого присутствия противника.

67

Симоносекский фарватер интенсивно использовался японскими и иностранными судами в течение всей войны, поэтому навигационные знаки там не снимали никогда, только выключали береговые огни, и то не всегда. Во время рейдов владивостокских крейсеров к Цусиме отмечались огни крепости Бакан, горевшие даже ночью, когда было достоверно известно о присутствии русских кораблей в Цусимских проливах.

68

После заключения Японией явно неравноправных договоров с европейскими государствами и САСШ в стране быстро набирало силу движение по изгнанию варваров. Это привело к обстрелу в Симоносекском проливе американских торговых кораблей и военных кораблей Франции и Голландии, произошедшему 25.06.1863 г. В ответ 20.07.1863 г. военные корабли Англии, Франции, Голландии и САСШ обстреляли береговые укрепления Симоносеки. Начавшиеся переговоры провалились, и в сентябре следующего года военные действия возобновились. Бои продолжались три дня. Был высажен десант. Японцы не могли противостоять современной артиллерии, и 08.09.1864 г. были вынуждены подписать мирный договор, по которому Симоносекский пролив объявлялся экстерриториальным и иностранные суда могли получать там топливо и провизию, а также следовать в любом направлении и вести торговлю.

69

В снарядах японских береговых батарей, в большинстве своем заготовленных еще до начала строительства большого флота, в качестве начинки применялся порох, а не шимоза. Даже в новых боеприпасах, изготовленных во время войны, содержимое осталось прежним из соображений экономии. Только после взятия Порт-Артура, когда обследованием потопленных там огнем 280-миллиметровых гаубиц русских кораблей было выявлено слабое разрушительное действие таких снарядов, начали производство тяжелых шимозных бомб (весом более 300 килограммов) для крупнокалиберных береговых орудий. К лету 1905 г. их еще было очень мало.

70

Береговые батареи в проливе Хойо были построены уже после Первой мировой войны. Самые первые появились там лишь в 1924–1927 гг.

71

Подобным образом увеличивали дальнобойность пушек броненосца «Слава» во время боев на Касарском плесе в Первую мировую войну. Никаких затруднений при стрельбе шестидюймовых и двенадцатидюймовых башен во время боя это не вызывало.

72

По воспоминаниям современников, «Аврора», являвшаяся последним кораблем в серии, отличалась лучшим качеством постройки по сравнению с «Палладой» и «Дианой». Особенно по главным механизмам.

73

По английской лоции 1904 г. в летние месяцы у тихоокеанского побережья Японии выпадает не более одного-двух дней в месяц, пригодных для перегрузки угля в море. В основном из-за тяжелой океанской зыби. Осенью, зимой и весной к этим факторам добавляются еще и тайфуны, что делает плавание в этих водах с ограниченным запасом топлива весьма рискованным в любое время года.

74

Определить пеленг на источник радиосигнала с помощью аппаратуры того времени было возможно только путем сравнения качества приема чужой передачи в зависимости от положения принимающих антенн относительно направления распространения волн от искомого передатчика. Растяжки радиоантенн были между мачтами вдоль диаметральной плоскости корабля. Меняя курс, меняли курсовой угол на передатчик и соответственно условия приема. Таким образом «нащупывали» только примерное направление. О точном пеленговании даже не было и речи.

75

В реальной истории залив Опричник был нормально исследован только в 1906 г. одним из эсминцев Сибирской флотилии. Хотя, как это ни странно, сначала французские (причем целой эскадрой), а уже потом и отдельные русские корабли бывали там и ранее. Телеграфная связь появилась еще позже.

76

При приближении второй Тихоокеанской эскадры к Цусимским проливам также нанимались нейтральные суда для ведения разведки впереди по ее маршруту. Но при этом часть из них была перехвачена и конфискована японцами, а эффективно воспользоваться другими не удалось по различным причинам. Так, спасательный буксир «Индустрии» был нанят нашим агентом генерал-майором Дессино у владельца судна Юргена Блока для перехода во Владивосток, где его объявили бы военным призом, но с выплатой денег владельцу. 08.02.1905 г. зафрахтован в Шанхае газетой «Чифу Дейли Ньюс» (газета создана в годы войны для защиты интересов России на Дальнем Востоке) нанят корреспондент Адольф Баннер. Пароход был задержан 27.03 по подозрению в сборе информации у Южной Кореи и по решению Сасебского призового суда конфискован за шпионаж. Пароход «Куангам» зафрахтован в Сайгоне, но потом сдан японцам. Пароходы «Матильда», «Неджед», «Мамелюк» и «Клив» были куплены в Шанхае Морским министерством и русским посланником Павловым еще в сентябре 1904 г., в том числе и для разведки в интересах Второй эскадры.

77

Английский пароход «Карлайл» («Карляйл») был зафрахтован для доставки дополнительного комплекта снарядов и прочего снабжения в Порт-Артур. Вышел из Владивостока 25.10.1904 г. под командованием лейтенанта Евгения Сергеевича Гернета. В Тихом океане попал в сильный шторм и 05.11.1904 г. потерял все четыре лопасти винта. Под самодельным парусом (через 82 дня!) пришел в Манилу, где провели ремонт. Поскольку Порт-Артур к этому времени уже пал, пароход отправился в Сайгон, куда прибыл 23.04.1905 г. Транспорт «Бантанг» шел из Владивостока в Порт-Артур, но также не успел и с 02.01.1905 г. стоял в Циндао с грузом среднекалиберных снарядов, муки, медикаментов и теплой одежды. В 1905 г. был переименован в «Лицун», а в 1909-м – в «Уссури». В этой реальности пароход мог перейти в Сайгон после прорыва эскадры во Владивосток.

78

Уголь на острове Хасима нашли в 1810 г. С 1887 г. велись промышленные разработки и основано поселение шахтеров. В 1890 г. остров купила компания «Мицубиси» для разработки месторождения угля в подводных шахтах и в перспективе на океанском шельфе. Завезли рабочих, начали строить жилой комплекс для персонала. В 1916 г. на острове впервые в Японии построили бетонные жилые дома, а весь остров по периметру обнесли бетонной стеной для защиты от бурь и штормов. Остров получил прозвище «Гунканджима» – крейсер (остров-крейсер, остров боевых кораблей). К началу Второй мировой войны шахта Ханджимы была основным угледобывающим предприятием страны. К 1959 г. население острова составило 5259 человек. Имелось все для их проживания без выезда на большую землю. Госпиталь, школы, храмы, магазины. С переходом японской экономики и энергетики на нефть шахта стала убыточной, и ее закрыли 20.04.74 г. Всех людей вывезли.

79

Такая акция на самом деле была спланирована Павловым. Развивалась она точно так же, но закончилась тем, что Нильсену, так ничего и не сделавшему, после долгих тайных препирательств 14.08.1905 г. все же заплатили.

80

В 1908 г. было открыто уголовное дело о расследовании злоупотреблений чрезвычайного посланника в Корее действительного статского советника Павлова и генерал-майора Дессино. Из его материалов известно, что общая сумма, потраченная на заготовки запасов, составила 2 026 940 долларов. При этом по различным объективным причинам было утеряно 32,5 % всех грузов. Но Павлов передал Дессино только 57 %. Где остальные – не известно. По документам и объяснениям самого Павлова, он активно сотрудничал с Циммерманом, обеспечивавшим поставки мясных консервов, и не только, из Америки. В конторе этого же Циммермана либо при ее посредничестве были приобретены некоторые пароходы. При этом старый ветхий буксирный пароход «Клив» был куплен за 135 000 рублей, хотя предыдущий владелец – Циммерман купил его за 40 000! В конторе Циммермана в феврале 1905 г. обменяли пароходы «Леди Митчелл» и «Генри Балкоу» на пароход «Шахзада». При этом убыток казны составил около 25 000 долларов, а содержание этого одного парохода обходилось дороже, чем тех двух, на которых его обменяли, при меньшем водоизмещении и грузоподъемности, чем они, вместе взятые. «Леди Митчелл» потом зафрахтовали для разведки западного побережья Формозы и Пескадорских островов, и он один обошелся без ремонта. Отправленный на разведку 10.05.1905 г. под командой «надежного французского шкипера» «Клив» из-за течи котлов 23.05 едва дошел до Рангуна, где якобы ремонтировался до 23.09. При этом его команду заменили китайской, а проверить качество ремонта не позволяли. По показаниям нового механика, пришедшего на судно за три дня до конца ремонта, «машина и котлы заржавели». При попытке выйти в море на судне сломался шпиль, ход дать не удалось, так как в котлах не оказалось пара, и «Клив» снесло течением на соседнее судно. От удара открылась течь, и он затонул. Хотя из воды торчал тент и мостик и имелись все возможности его быстро поднять, попыток подъема не предпринималось.

Content

Сергей Протасов
Цусимские хроники:
Мы пришли. Новые земли. Чужие берега

Мы пришли

Пролог

Поход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Мы пришли!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Бой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Точка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Самая длинная ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Вызов

Схемы

Новые земли

Часть первая Дома

Дома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая И снова Цусима

Новые земли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

И снова Цусима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Схемы

Чужие берега

Восточный поход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Нормальные герои всегда идут в обход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Схемы

Примечания